Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 1947 году герцог Виндзорский (1894–1972) купил герцогине Виндзорской (1896–1986) лакированной кожи тачку марки «Эрме».

Еще   [X]

 0 

Жизнь графа Дмитрия Милютина (Петелин Виктор)

Книга посвящена личности военного министра при Александре II и генерал-фельдмаршала при Николае II, крупного государственного деятеля Дмитрия Алексеевича Милютина. Граф и его единомышленники боролись за крестьянские реформы, за отмену крепостного права и за военную реформу, в ходе которой была выиграна война с Турцией за освобождение Болгарии в 1877–1878 гг. В произведении ярко показан круговорот психологических конфликтов и столкновений, характеризующий жизнь передового российского общества второй половины XIX века.

Год издания: 2011

Цена: 199.9 руб.



С книгой «Жизнь графа Дмитрия Милютина» также читают:

Предпросмотр книги «Жизнь графа Дмитрия Милютина»

Жизнь графа Дмитрия Милютина

   Книга посвящена личности военного министра при Александре II и генерал-фельдмаршала при Николае II, крупного государственного деятеля Дмитрия Алексеевича Милютина. Граф и его единомышленники боролись за крестьянские реформы, за отмену крепостного права и за военную реформу, в ходе которой была выиграна война с Турцией за освобождение Болгарии в 1877–1878 гг. В произведении ярко показан круговорот психологических конфликтов и столкновений, характеризующий жизнь передового российского общества второй половины XIX века.


Виктор Петелин Жизнь графа Дмитрия Милютина

Пролог

   Дмитрия Алексеевича Милютина, крупнейшего военного деятеля времен императора Александра Второго, знают только историки и редкие биографы и мало знает современная широкая читательская аудитория. Только сейчас его имя называют историческим, блистательным, великим, вспоминают его реформаторскую деятельность в качестве военного министра, участника Кавказской и Восточной войн, профессора, доктора исторических наук, члена-корреспондента Академии наук, ближайшего сподвижника реформаторской деятельности Александра Второго, ближайшего друга многих деятелей литературы, искусства, культуры вообще. Граф Милютин получил все ордена Российской империи вплоть до бриллиантовых знаков ордена Святого Андрея Первозванного, в 1898 году с опозданием на двадцать лет был произведен в генерал-фельдмаршалы.
   Один из биографов Д.А. Милютина к его девяностолетию со дня рождения писал: «И друзья, и враги согласны в том, что в лице графа Д.А. Милютина Россия имела просвещенного военного министра и разностороннего государственного человека выдающегося дарования, эрудиции, опытности, изумительного трудолюбия, редкой чистоты, честности и идеального бескорыстия». Подводя итоги счастливой и долголетней жизни графа Милютина, еще один биограф в 1912 году, выступая на конференции Александровской военно-юридической академии, в заключение сказал: «И теперь можно сказать, что окруженное глубоким почтением имя гр. Милютина записано на скрижалях истории неизгладимыми буквами. Пройдут века, сменятся поколения людей, а история сохранит немеркнущую память о гр. Милютине, как о богатыре мысли и дела, как о непоколебимом рыцаре долга пред отечеством, как об одном из славнейших сынов своего народа».

   В современной России опубликованы обстоятельный биографический очерк П.А. Зайончковского «Д.А. Милютин» и примечания к четырем книгам «Дневник Д.А. Милютина», вышедшие сразу после Великой Отечественной войны в 1947–1950 годах; и серьезная вступительная статья Л.Г. Захаровой «Дмитрий Алексеевич Милютин, его время и его мемуары» к первому тому Милютина «Воспоминания. 1816–1843» (М., 1997). Любопытна и книга М.Н. Осиповой «Великий русский реформатор фельдмаршал Д.А. Милютин» (М., 2005).
   В кругу этих публикаций рассматриваю и свое историческое повествование о жизни и деятельности графа Дмитрия Милютина.
   Центральными фигурами этого исторического повествования являются и Николай Первый, и Александр Второй, и Александр Третий, очень разные по своему характеру и деятельности императоры, внесшие в историю России свой вклад. Но освобождение крестьян от крепостной неволи – это величайшая реформа Александра Второго, важнейший этап в истории России. К пятидесятилетию крестьянской реформы, в 1911 году, знаменитый русский историк В. Ключевский сказал: «Во всем нашем прошлом нет более важного по своему значению события, чем эта реформа Александра Второго… Пройдут века, и трудно будет узреть какое-либо другое общественное событие, которое оказало бы более существенное влияние на столь многочисленные области нашей жизни…» Ключевой фигурой подготовки этой реформы был выдающийся деятель того времени Николай Алексеевич Милютин, как и его соратники по комиссии Юрий Самарин и Владимир Черкасский. И если сравнивать Александра Второго с Александром Третьим, то увидим множество упущений в управлении государством со стороны Александра Третьего и его правительства. Не спорю, Александр Третий был хорошим семьянином, любил свою жену, детей, много уделял им внимания, был вспыльчив и раздражителен, но отходчив, обладал очень средними способностями и средним образованием, он вовсе не готовился быть императором, цесаревичем был его старший брат Николай, мало читал, очень любил Ивана Аксакова, Достоевского, Михаила Каткова за их откровенный патриотизм и литературный талант, но как новый самодержец России ничего не сделал, что диктовало ему Время. Александр Второй был на пути к дальнейшим преобразованиям самодержавия, был на пути к конституции как форме привлечения к управлению всех слоев общества, не сразу, постепенно, но Россия шла к этому законным путем. Но Александр Третий отверг этот путь исторического развития и стал самодержцем. Исполнительный комитет революционной народнической организации «Народная воля» (А.И. Желябов, А.Д. Михайлов, С.Л. Перовская были арестованы и ждали своей печальной участи, но на их место встали другие активные руководители, например Г.А. Лопатин) в начале царствования Александра Третьего писал, призывая его к продолжению реформ: если император не пойдет путем реформ, не соберет Народное собрание, не разрешит свободу слова, печати, сходок и избирательных программ для привлечения к управлению государством земских деятелей, купцов, крестьян, если император не привлечет к управлению всех, кто недоволен управлением, то «страшный взрыв, кровавая перетасовка, судорожное революционное потрясение России» неминуемо произойдет, разрушая самодержавие и императорскую власть. Так оно и произошло… Проиграли Русско-японскую и Первую мировую войны, «судорожное революционное потрясение» произошло в Февральскую и Октябрьскую революции. А все началось с декабристов, Герцена и его «Колокола», Кропоткина, Бакунина, Белинского, Чернышевского, Лаврова, Лопатина, Плеханова, Ульянова-Ленина, Тургенева, Льва Толстого и многих других прекрасных русских имен, которых здесь невозможно перечислить… И среди недовольных преимущественно лица дворянского происхождения. Ничего этого могло бы и не быть, если бы Александр Третий продолжил дело своего отца, довел Россию до конституции, дал широкие права русскому народу. Но он пошел другим путем, лишь ужесточив единовластие.

   В своих воспоминаниях Дмитрий Милютин пытается восстановить истоки своей фамилии, свою родословную, упоминает даже тех, о ком что-либо дельного и не припомнить. Служили Милютины и при царе Михаиле Федоровиче, и при Алексее Михайловиче, и при Петре Великом, выстроили первую фабрику, потом торговые бани на Невском проспекте. Императрица Анна Ивановна пожаловала потомственное дворянство одному из предков Милютиных с гербом: на голубом щите золотое стропило и три серебряные «вьюшки». Долго спорили современные Милютины о значении этих «вьюшек», но так и не пришли к заключению, что же обозначают на гербе эти «вьюшки».
   «Как бы то ни было, но в конце XVIII столетия дед мой, – писал Д.А. Милютин, – Михаил Андреевич Милютин, был уже одним из богатых московских дворян, имел в Москве два каменных дома близ Мясницких ворот в переулке, носившем его имя (переулок этот и до сих пор называется Милютинским), и прекрасное благоприобретенное имение с 1000 душами в Лихвинском уезде Калужской губернии, частью – в Алексинском уезде Тульской губернии. Он был женат на Марии Ивановне Струговщиковой и имел трех сыновей… Третий же сын, Алексей Михайлович, родившийся 29 октября 1780 года, и был моим отцом» (Милютин Д.Л. Воспоминания. 1816–1843. М., 1997. С. 47–48).
   Отец получил домашнее образование, знал европейские языки, историю, вел светский образ жизни в кругу современной аристократии. В 1812 году он был уже надворным советником, награжден орденом. Михаил Андреевич жил на широкую ногу, ни в чем себе не отказывал, по природе своей был эгоистом и деспотом. В 1803 году деда разбил паралич, сыновья узнали, что Милютины в долгах. Сначала хотели отказаться от наследства, но по чисто семейным обстоятельствам от наследства не отказались, Алексей Михайлович взялся за наследственные дела и много хлопотал, чтобы установить отношения с кредиторами и расплатиться с ними. Отцу пришлось отказаться от карьеры, хотя ему покровительствовал президент Кремлевской экспедиции действительный тайный советник Петр Степанович Валуев, предлагавший ему удачную службу. Много неудач было в судьбе Алексея Михайловича. Он был умен, предприимчив, у него было много друзей и родственников, изучал фабричное дело, сельское хозяйство, часто бывал в своем имении в селе Титове.
   Отец женился на красивой девушке, но она оказалась больной и вскоре после свадьбы умерла. Три года он был вдовцом, потом вместе с матерью и сестрами вновь поселился в Милютинском переулке и вновь вошел в светское общество, особенно часто посещал он гостеприимный дом отставного бригадира Дмитрия Ивановича Киселева и Прасковьи Петровны, урожденной княжны Урусовой. В широкий круг друзей и родственников Киселевых входили князья Урусовы и Грузинские, а вместе с ними многочисленные представители московской и петербургской аристократии. Старший сын Киселевых – Павел Дмитриевич – служил в Кавалергардском полку, во время войн с Наполеоном, в 1807 и 1812–1815 годах, отличился, стал флигель-адъютантом императора Александра Первого, а после пожаров в Москве его семья получила место для строительства нового дома у Красных ворот. В семье Киселевых были и младшие сыновья, а главное – три сестры, в одну из них, Елизавету Дмитриевну, влюбился Алексей Михайлович и вскоре попросил у родителей ее руки. Елизавета Дмитриевна согласилась («По свидетельству всех, знавших ее в молодости, это было восхитительное создание: она привлекала к себе своею милой, симпатичной наружностью, обходительностью, веселой любезностью», – вспоминал Д.А. Милютин), а в семье возникли возражения: посчитали партию «неравной». Влюбленные были в отчаянии. Павел Дмитриевич написал сестре, что она должна была покориться воле родителей, Сергей Дмитриевич тотчас же взял отпуск в полку и приехал для разрешения этой драмы. Вскоре он добился согласия родителей, и 15 июня молодые были помолвлены, а 22 августа 1815 года состоялась свадьба. Несколько дней молодые жили в Москве, в Милютинском переулке, а потом надолго поселились в имении Титово, где было все для богатой барской жизни: «Конский завод, псовая охота, всякого рода мастерские, в том числе даже каретная, – все это содержалось на славу, и все это считалось необходимым для приличия, для поддержания достоинства и в особенности – для кредита. Чем хуже шли дела денежные, тем более нужно было прикрывать это наружным блеском обыденной жизни», – писал Милютин.
   28 июня 1816 года в Москве родился Дмитрий Алексеевич Милютин, потом через два года Николай, в 1821 году – Владимир… Через несколько лет Елизавета Дмитриевна писала Павлу Дмитриевичу, что у нее шестеро детей, а содержать их нет средств. Павел Дмитриевич помогал и Алексею Михайловичу в карьере, и Елизавете Дмитриевне в средствах.
   Алексей Михайлович занимался сельским хозяйством в своем имении, внимательно следил за суконной и ситцевой фабрикой, за винокуренным и конским заводами, вел переписку с кредиторами, с торговцами и деловыми людьми. Все время был в долгах, но его бурная деятельность позволяла ему брать кредиты и вести барский образ жизни, принимать гостей, вести псовую охоту, бывать в аристократических домах Москвы и Петербурга.
   Большое внимание родители уделяли образованию детей. Дмитрий говорил на французском гораздо лучше, чем на русском. Родители и гувернер из Швейцарии мистер Валэ давали первые уроки Дмитрию, отец много занимался с ним русским языком и литературой, показывал ему различные опыты в своем физическом кабинете, где собралось много станков токарных, слесарных, он «изучал физику, механику и любил работать собственными руками». Дмитрий любил бывать в отцовском кабинете, где с каждым уроком расширялись его знания, его видение мира.
   Когда Дмитрию исполнилось восемь лет, родители наняли нового гувернера Николая Заржицкого, тридцатилетнего поляка с обширными знаниями и тактичного педагога. Он хорошо знал математику, естественные науки, русский язык и русскую культуру, владел слесарными, токарными и переплетными орудиями труда.
   За два года Дмитрий и Николай прочитали все двенадцать томов Карамзина, не только узнали историю России, но и овладели познаниями в русском языке, «мы незаметно и без тяжелого труда учились русской грамматике и стилистике». На уроках Заржицкого Дмитрий с помощью геометрии научился снимать план всего села Титова так, что вся топография села осталась в его памяти. Уроками французского, немецкого и английского занимались выходцы из этих стран. Были получше учителя, были похуже, вместо неотесанного венгерца начал преподавать немецкий язык «приличный поляк». Шестилетнюю Машу, единственную дочь Милютиных, удалось пристроить в Петербургский Екатерининский институт пансионеркой императрицы. Павел Дмитриевич обеспечивал Дмитрия, когда он поступил в Благородный пансион Московского университета, платил за обучение и содержание.
   Попытки Алексея Михайловича расплатиться с долгами были безуспешными, он обратился к императору, к графу Закревскому, но неудачно. Наконец Алексей Михайлович в отчаянии написал письмо Павлу Дмитриевичу: «Каждому известно, что я ничего не сделал ни черного, ни бесчестного; что я не проиграл, не промотал имения, дошедшего ко мне не даром, не по наследству; но, будучи жертвою, быть может, планов, предпринятых не вовремя и не под силу, я заплатил за это настоящим моим положением, тогда как стоило бы только отклониться на одну черту от пути чести, чтобы сделаться богачом. В сей уверенности я всякому смотрю в глаза прямо, имея достаточно характера, чтобы быть равнодушным к мнению толпы!..» (То же. С. 84–85).
   В Благородном пансионе Московского университета все увлекались литературным творчеством, издавали журналы, сборники, некоторые стихи и статьи преподаватели читали вслух в присутствии начальства. Одно время и Дмитрий Милютин редактировал рукописный журнал «Улей», в котором были опубликованы ранние стихи Лермонтова, только что окончившего пансион. Особенно увлекся литературным творчеством Николай Милютин, принимал участие в театральных постановках, сам пытался писать.
   В пансионе Дмитрий и Николай познакомились и подружились с Сергеем Строевым, Арапетовым, двумя братьями Вырубовыми, Гордеевым, Марковым, Зверевым, Перовским, Константином Булгаковым…
   В это время женился Сергей Дмитриевич Киселев на Елизавете Николаевне Ушаковой, а ее сестрой Екатериной Николаевной увлекся Александр Пушкин, друживший с Сергеем Киселевым, и Дмитрий не раз видел его у дяди.
   В Москве 1830 года разразилась холера. Неожиданно для всех 29 сентября в Москву прибыл Николай Первый, он бывал в больницах, в разных административных заведениях, заехал и в университетский пансион. Его появление в пансионе встревожило и насторожило всех, не только начальство, но и студентов. Но все обошлось.
   В шестом классе пансиона Дмитрий Милютин задумался о своей будущей профессии, открывались возможности получить быстро офицерские эполеты, но отец не посоветовал пока думать о будущей профессии, надо было успешно закончить шестой класс, последний класс в пансионе, целый год у него будет на раздумье, а там что будет. Отец был доволен успехами Дмитрия, а вот Николай беспокоил его, его взрывной, беспокойный характер, неудачные экзамены, наказания со стороны преподавателей вселяли тревогу в сердцах родителей. В одном из писем из Петербурга Алексей Михайлович прямо указывал, что Николая он отдаст в кадетский корпус, «где он, в отчуждении от родителей и родственников, будет готовиться не к жизни общественной, а к казарме».
   Во время каникул пятнадцатилетний Дмитрий Милютин начал публиковать свои сочинения «Опыт литературного словаря», «Руководство к съемке планов» и переведенный им роман «Яка-рей У асу». Но поразило то, что журнал «Северная пчела» (1831. № 198) дал небольшую рецензию о съемке планов, посвященную своему благодетелю Павлу Дмитриевичу Киселеву, оплачивавшему его учебу в пансионе и содержание. Павел Дмитриевич, естественно на французском языке, поблагодарил племянника: «Я был бесконечно рад, мой дорогой племянник, получить Ваше письмо и приложенную к нему книгу. Ваше изложение науки, которую Вы еще не закончили изучать (напечатанное или нет), дает хорошее представление о Ваших способностях к труду. Поэтому я выражаю Вам свою искреннюю похвалу и призываю продолжать Ваши занятия с прежним рвением. От этого зависит Ваше будущее».
   Летом 1831 года Дмитрий Милютин стал бывать у Аксаковых, близко сошелся с Константином Аксаковым. Они подолгу беседовали и нашли много общего в мировоззренческих, философских и литературных вопросах.
   По-прежнему по настоянию отца Дмитрий и Николай много занимались иностранными языками, но немецким языком в это время так и не овладели. Но в последующем всерьез занимались английским, французским, немецким языками.
   Шестой класс Дмитрий закончил блестяще, первым учеником, «удостоен награждения чином Х-го класса и серебряной медалью».
   «Хотя выпускной аттестат из университетского пансиона был мне выдан уже в октябре, однако ж счеты мои с этим заведением не были покончены до того дня, когда назначен был торжественный «акт», на котором выпускные воспитанники должны были в последний раз предстать перед публикой, произносить речи, читать стихи своего сочинения, получать награды и т. д. Это происходило 2 ноября. Мне, как первому по выпуску, выпало на долю произнести речь на русском языке, мной уже сочиненную и просмотренную профессором Коченовским. Тема, на которую она была написана, заключалась в том, что воспитание человека не заканчивается в стенах учебного заведения в лета юности; что умственные и душевные его силы развиваются и укрепляются опытом самой жизни и т. д. Само собой разумеется, что мысль эта была облечена в самые цветистые риторические формы тогдашнего напыщенного витийства с оттенком сентиментальности и завершалась выражением признательности месту воспитания, родителям, наставникам, начальству, восходя до «десницы Великого Монарха-покровителя, осеняющей нас и указывающей путь к служению Престолу и Отечеству!»… Речь эта, конечно, была приветствована сочувственным рукоплесканием снисходительной публики», – писал Милютин о последнем дне его пребывания в университетском пансионе.
   Он много думал о своем будущем, в одно время его увлекла мысль поступить в Корпус железнодорожных инженеров, но однажды Дмитрий вместе с отцом навестили генерала Майкова, который, выслушав Алексея Михайловича о намерении сына, тут же отверг эту идею и предложил Дмитрию продолжать учебу в артиллерийской бригаде, после которой открывалась возможность поступить в академию, а затем – служба в Генеральном штабе. Блестящая перспектива! Дмитрий так и поступил.
   Решилась судьба и Николая: его назначили чиновником Министерства внутренних дел и отправили в Крым в составе комиссии под руководством академика Петра Ивановича Кёппена, «для статистического и камерального описания Таврической губернии».
   В это время Дмитрий Милютин познакомился с еще одним дядей – дипломатом Николаем Дмитриевичем Киселевым, который, приехав из посольства в Париже, через несколько дней отправлялся в Лондон в чине советника посольства. Служба в гвардейском Генеральном штабе открыла возможность Дмитрию Милютину познакомиться с начальником корпусного штаба генерал-адъютантом П.Ф. Веймарном, его братом полковником И.Ф. Веймарном, полковниками бароном Ливеном и Бломом, капитаном Ф.Ф. Голынским, штабс-капитаном Ф.И. Горемыкиным, капитанами Фроловым и Волковым, Хоминским, Россильоном, Адеркасом и Старком, Жуковским и Теслевым… С одними Милютин сблизился, других запомнил на всю свою военную жизнь. Одни делали военную карьеру, другие спивались.
   В это время до Дмитрия Милютина доходили слухи из Москвы о серьезной болезни матери. Сначала известия были утешительные. Елизавета Дмитриевна выходила к ночной заутрене на Светлое воскресение в домовой церкви князя Сергея Михайловича Голицына в нескольких шагах от ее дома, дважды выезжала с дочерью в театр на гастроли петербургского трагика Каратыгина, была на семейном обеде в доме Киселевых, повидалась и поговорила в близком семейном кругу, а в конце апреля занемогла, к ней приходили известные врачи Рихтер, Овер, Эвениус, но не помогли никакие средства. Но Дмитрий Милютин получал успокоительные письма из дома.
   В это время в Москву приехал Николай из годичной командировки из Крыма. И тут мы предоставим слово самому автору воспоминаний: «Продолжавшаяся целый год командировка принесла ему большую пользу во многих отношениях: умственный кругозор его расширился, прежнее поэтическое настроение уступило место стремлению к деятельности на почве реальной жизни; пред ним открылся новый мир народного быта. С этого времени заинтересовался он вопросами экономическими и административными; начал заниматься статистикой, которую прежде находил сухим предметом. Отдых его в Москве был непродолжителен: обязанности служебные требовали возвращения его к чиновничьим занятиям, о которых помышлял он с отвращением. 15 мая он уже был в Петербурге» (С. 186).
   Два месяца продолжались страдания Елизаветы Дмитриевны, приглашали к ней еще и Высоцкого, и Ставровского, и Дядьковского, выписывали ей строгую диету, минеральные воды, но у нее продолжались острые боли, «в левой груди образовалась водяная». 24 июля, испытывая огромные страдания, благословив своих детей, а Дмитрия и Николая – глядя на их портреты, Елизавета Дмитриевна «скончалась так тихо, так божественно, как может расстаться с жизнью одна праведница», – писал Алексей Михайлович Дмитрию, сообщая ему эту печальную весть.
   Елизавету Дмитриевну уже похоронили, когда Дмитрий Милютин узнал о ее смерти. «Как громом поразила» его эта весть, вспоминал он в воспоминаниях. Он приехал и на могиле матери простился с ней.
   Как ни странно, но брат Николай никак не находил себе места, чиновничья жизнь совсем не прельщала его, он постоянно жаловался на пустоту и бесцветность, на одиночество. Согласился Николай поехать в командировку вместе со своим другом Андреем Парфеновичем Заблоцким для исследования жизни крестьянского населения, но министр государственных имуществ граф Павел Дмитриевич Киселев не позволил чиновнику Министерства внутренних дел участвовать в этой командировке. Снова пустота и бесцветность. Обычно в квартире Заблоцкого обедали, а потом долго обсуждали актуальные вопросы. Здесь бывали граф Иван Толстой, Любимов, Загряжский, с ними Николай Милютин откровенно беседовал, что отодвигало пустоту и бесцветность в неопределенную даль. По вечерам он писал статьи для различных журналов, и в этот момент чиновничья жизнь снова уходила в пустоту, она его не интересовала.
   Часто братья писали друг другу и находили полное совпадение во взглядах на жизнь, литературу, политику, на театр. В одном из писем, собираясь в командировку с Заболоцким, Николай писал Дмитрию, что его поддержку он воспринимает как хорошее предзнаменование и кажется ему, что это одно из его суеверий. «Читаешь подьяческие создания, распутываешь мошеннические увертки, борешься с безграмотностью, злонамеренностью, глупостью – и вот встаешь со стула, истратив последние силы ума, убив последнюю живость свою», – писал Николай Дмитрию.
   Он взял отпуск, приехал в Москву, отдохнул здесь душой и телом, и как-то ипохондрия стала постепенно уходить от него. 6 сентября 1839 года Николай писал Дмитрию: «Поездка в Москву возвратит мне здоровье, успокоит морально, освежит тело и душу и даст новые силы на скуку и одиночество. С Москвою я вижусь всегда с таким душевным наслаждением, что минуты эти трудно описать. Вся Москва для меня есть не что иное, как старый школьный друг и товарищ. Если бы ты был здесь и если б наша ужасная потеря не отравила нам радости на всю жизнь, то настоящие дни были бы для меня счастием». 15 января 1840 года Николай писал брату: «Москва все та же, и чем более входишь в лета, тем более оценяешь ее добродушие и сердечность. Непостижимо для меня, как все здесь помнят малейшие подробности юности каждого из нас. Живя здесь, как-то молодеешь и от воспоминаний, и от разговоров, и от образа жизни…»
   И еще одна новость поразила Дмитрия Милютина. Совершенно легкомысленный человек, давний знакомый и друг, Сергей Авдулин давно влюбился в сестру Машу Милютину, а ей было только семнадцать лет, он несколько раз с нею виделся, и вдруг, неожиданно, сделал предложение сестре, через Николая, так иной раз бывало, отец с радостью благословил детей на брак. Авдулины – давние друзья Милютиных, состоятельные, но Сергей был постоянный гуляка, а тут предстал серьезным молодым человеком, чиновником Министерства иностранных дел.
   Об этом счастливом событии Дмитрию Милютину писали отец, Николай, сестра и жених.
   Но все это миновало, стало прошлым, а сегодня Дмитрия Милютина волновала поездка в заграничное путешествие, на год или два, он побывает во всех европейских странах, будет разговаривать только на языке этой страны, отточит свои знания, узнает военное, инженерное, стрелковое дело, познакомится с крепостями, с людьми, с парламентами и политикой.

   28 сентября 1840 года двадцатичетырехлетний офицер Дмитрий Милютин погрузился на пароход и прибыл в Кронштадт, а затем «Наследник» доставил его в Травемюнде, недалеко от Любека. В первый день стояла прекрасная погода, море тихое, но на второй день погода резко изменилась, началась качка, чуть ли не все пассажиры заболели отвратительной морской болезнью, и, страдая, Милютин дал себе зарок отказаться от морских путешествий. Лишь на четвертый день пароход причалил в Травемюнде, и Дмитрий Алексеевич впервые вступил на немецкий берег. Походил по этому небольшому городку, а потом сели в экипаж и через 14 верст прибыли в Любек. И в эти минуты Дмитрий Алексеевич, жадно всматриваясь в чужую жизнь, увидел много нового по сравнению со своим отечеством: «И опрятность в деревнях, и общий вид довольства, и добропорядочность обывателей в их одежде, в их повозках и лошадях, и тщательная обработка полей, и отличные дороги… На каждом шагу бросалось в глаза что-нибудь, возбуждающее во мне грустные сравнения с родиной. С первого шага на германскую почву понял я, насколько наша бедная Россия еще отстала от Западной Европы, и задавал себе вопрос: если подобная мысль возникла при виде такой части Германии, которая считается наименее одаренною от природы, то чего же могу ожидать в других странах Европы, пользующихся наиболее выгодными условиями естественными?» – писал Милютин, перелистывая свои дневниковые записи, которые он вел тщательно во время своего путешествия. Любек сохранил средневековый облик. Осмотрев собор, ратушу, базар и отобедав за общим столом, Милютин снова уселся в экипаж и по плохой дороге двинулся в Гамбург. Вручил рекомендательное письмо Андрею Маттисену, хорошо говорившему по-русски, и отправился вместе с ним по городу. Тот рассказывал об управлении вольного города, о нравах и развлечениях, естественно, Милютин спрашивал и о войсках, и о народной гвардии. Милютин не только осматривал достопримечательности города, но и с помощью своего проводника сделал кое-какие покупки: «В Гамбурге я был удивлен замечательною дешевизной всех предметов».
   В Берлине, Лейпциге, Дрездене, Праге Дмитрий Милютин отыскивал своих знакомых по Петербургу, занимавших почетное служебное место или отдыхавших после трудов праведных в России, – посланника барона Мейендорфа, военного агента генерала Мансурова, первого секретаря Озерова, профессора князя Николая Сергеевича Голицына. А главное – осматривал достопримечательности этих городов, в Дрездене ходил в знаменитую картинную галерею, музей «Зеленые своды», арсенал в Цвингере, осмотрел под Дрезденом поле сражения 1813 года, часто бывал в театрах и слушал знаменитые оперы. И всюду видел довольство обывателей, которые чаще всего за кружкой пива часами сидели и говорили о жизни.
   Девять дней Милютин прожил в Вене, побывал в картинной галерее в Бельведере, с интересом осмотрел анатомический музей Медико-хирургической академии, собор Святого Стефана, Августинскую церковь с памятником Кановы, Капуцинскую со склепом императорской фамилии. Гулял по бульварам, а вечерами бывал в театрах, особенно в опере: «Венская опера была великолепна», – вспоминал Милютин. Он слушал оперы «Гугеноты», «Пуритане», «Оберон»… В воскресенье Милютин пошел посмотреть императорский дворец и выход всей императорской фамилии из покоев дворца в дворцовую церковь. Возглавлял процессию тщедушный старичок – император Фердинанд Четвертый, за ним – вся фамилия с приближенными, среди них – знаменитый европейский политик Меттерних.
   Из Вены – в Зальцбург, где вечером слушал «Норму», а на следующий день – в Мюнхен, где встретился с другом Теслевым, с которым надеялся провести весь дальнейший путь, в Италии. Всю дорогу Милютин сравнивал жизнь немецких поселений с отечественными, и сравнение всегда больно ударяло в патриотическое самолюбие Милютина, уж слишком проигрывала Россия. В Мюнхене прожили девять дней, бродили по улицам, заходили в музеи, галереи, в церкви, «а по вечерам бывали в театре, преимущественно в опере». И повсюду поражали великолепные здания, построенные по проектам знаменитых германских архитекторов Кленца, Гертнера, Ольмюллера. Милютин в детстве и юности увлекался архитектурой, знал различные стили и отделку зданий. Но потом, увидев в Италии и Франции тоже великолепные здания, несколько изменил свое восхищение мюнхенской архитектурой: «Почти все, казавшееся мне прежде новым и оригинальным, было подражание, копировка».
   23 ноября (5 декабря) Милютин и Теслев въехали в Верону, и природа, люди, встречи, исторические достопримечательности решительно изменились: «Как ни убеждает разум в преимуществах рассудительности, аккуратности и трудолюбия германской расы над страстностью, беспорядочностью и беспечностью расы романской, все-таки для нашего славянского чувства симпатичнее живой, одушевленный, добродушный итальянец, чем тяжелый, флегматичный, сдержанный тевтон» (То же. С. 344).
   Затем Милютин-турист побывал в Италии, Франции, Англии, Бельгии и Голландии, повсюду жадно всматривался в достопримечательности каждой страны, всматривался в жизнь каждого народа, оставляя на страницах своего дневника многочисленные впечатления от увиденного и услышанного.
   В Италии все было ново и необыкновенно, в Вероне сохранилось много древних построек, огромный амфитеатр, римские стены и арки, удивительные средневековые церкви с росписями знаменитых художников. Стоило ему посмотреть здания романского стиля, как тут же пропала вся новизна немецких построек, несомненно заимствованных у итальянцев. Посмотрели могилы Ромео и Джульетты, посмотрели в Вероне и военные пункты, постройку фортов, которыми австрийцы, владевшие Северной Италией, надеялись защитить территорию Ломбардии от нападения. Здесь впервые Милютин ощутил ненависть итальянцев к австрийцам, населившим шпионами эту благодатную часть Италии. А кругом был «непрерывный сад фруктовых деревьев и виноградников» от Вероны до Мантуи, «одной из сильнейших европейских крепостей». И здесь путешественники столкнулись с небывалой придирчивостью австрийских полицейских, проверявших документы. Затем последовали Болонья и Флоренция, в которой прожили недели три. Покорила не только дешевизна, но и восхищение высотой художественной культуры, «каждый день неутомимо и добросовестно осматривали все, что заслуживало внимания», «с наслаждением останавливался пред некоторыми знаменитыми произведениями живописи», заходили в знаменитые галереи, посещали церкви, по-прежнему Дмитрия Милютина интересовали архитектурные постройки, долго всматривался в палаццо Ритти и сравнивал его со слабым подражанием в Мюнхене, Праздник Рождества Христова отмечали в церкви Святой Анунциаты; «Зная набожность и ханжество итальянцев, мы были весьма удивлены полным отсутствием в церкви благочиния: оркестр играл пьесы, малоподходящие к божественной службе; в толпе говор, движение, детские крики, даже лай собачий; по сторонам алтаря поставлены часовые с ружьями, в головных своих уборах».
   В Неаполе решили прожить около месяца, так восхитил путешественников «очаровательный залив Неаполитанский, с дышащим Везувием и прелестными силуэтами островов Капри, Исхиа и Прочида». «Этот месяц оставил в моей памяти неизгладимые впечатления». 84 страницы Дмитрий Милютин заполнил в своем дневнике, чтобы передать впечатления об искусстве, о природе и жизни. Милютин и Теслев отыскали в Неаполе своего приятеля Чарыкова, повидались с генералом Иваном Федоровичем Веймарном, который встретил их «с распростертыми объятиями», и виделись почти ежедневно. Вместе побывали в галереях, музеях, познакомились с богатейшим хранилищем драгоценных произведений искусства, по вечерам ходили в театры. «Из всего виденного нами, конечно, самым любопытным был Везувий, с погребенными у подошвы его древними городами – Помпея и Геркуланум, – писал Милютин. – Нам удалось подняться на вершину Везувия в прекрасный, ясный и теплый день, так что мы могли не только видеть самый кратер вулкана, но и насладиться открывающеюся с этой высоты обширною панорамою. День 5/17 января, когда мы совершили это любопытное восхождение, памятен мне и по особому, лично для меня счастливому обстоятельству: на вершине Везувия я в первый раз встретил ту, которая впоследствии сделалась подругой моей жизни. В одно время с нами путешествовала по Италии г-жа Poncet, вдова генерал-лейтенанта, бывшего еще в 1814 году начальником штаба в корпусе графа Воронцова и умершего от чумы в Турецкую войну 1828–1829 годов. Вдову его сопровождала молоденькая дочь ее, которая с первой же встречи произвела на меня небывалое еще в моей жизни впечатление. Елизавета Максимовна Веймарн познакомила меня с новыми нашими спутницами, и с того времени мы виделись часто, иногда вместе странствовали, что доставляло мне случай все более сближаться с будущею моею женой. Таким образом, от случайной встречи на Везувии зависела вся моя счастливая будущность» (С. 355–356). Вечера проводили то у Веймарнов, то у Понсэ, то в опере, то на публичном чтении «Ревизора» Гоголя, который уже тогда начал приобретать известность. Гоголь читал в зале князя Волконского «с благотворительной целью – в пользу одного бедного русского художника».
   В Риме все повторялось вновь: исторические достопримечательности, Ватикан, музей Капитолия, Пантеон, Колизей, окрестности Рима. В Риме Милютин часто встречался с госпожей Понсэ и ее дочерью. И наконец Милютин признался, что он «в первый раз в жизни почувствовал сердечное влечение», и очень мучился, что пора расставаться, пора ехать во Францию. Но его пригласили бывать у них в Петербурге, что несколько его успокоило.
   Франция покорила Милютина, хотя чувствовалось, что люди жили здесь беднее людей Германии и Северной Италии. Наконец 12 (24) марта тяжелый дилижанс въехал в Париж – этот «новый Вавилон». Целых шесть недель прожил Милютин в Париже, повидался со многими родственниками и знакомыми. Вскоре в Париж приехали Теслев и добрые знакомые барон и баронесса Ти-зенгаузен. Все повторялось, как и прежде, – путешествия по Парижу, Тюльерийский сад, Булонский лес, Елисейские Поля, Люксембургский дворец. Но Милютина интересовала и политическая, и общественная жизнь. С каким удовольствием он слушал в палатах депутатов прекрасную речь Ламартина, выступавшего в прениях по законопроекту о литературной собственности; через несколько дней Милютин испытывал большое впечатление от жарких дебатов, в которых принимали участие Гизо, Тьер, Берье, Келлерман. Пусть они были многословны, но они говорили то, что думали. Французское общество добилось такой возможности, свергли Людовика, свергли Наполеона, свергли еще двух королей, а при нынешнем короле Луи-Филиппе, из младшей ветви династии Бурбонов, оказалось, возможности свободы личности расширились.
   А по вечерам Дмитрий Милютин побывал чуть ли не во всех театрах Парижа, видел таких знаменитостей, как Рубини, Лаблаш, Тамбурини, мадам Круси, оперы «Отелло» и «Норма» в исполнении лучшей в Европе итальянской труппы, слушал «Вильгельма Теиля», «Роберта», «Дон Жуана», «Жидовку», бывал на представлениях классических трагедий, а пьеса из русской жизни – обыкновенная карикатура – не столько поразила Милютина невежеством авторов, сколько огорчила отсталостью России от Европы, о которой в пьесе говорилось.
   Милютин со своими спутниками посетили окрестности Парижа, Версаль, Нёрли, Сан-Дени, Севры…
   Далее – Кале, Дувр, Лондон… Совсем другая страна, поражавшая масштабами строительства, прекрасная карета, превосходное шоссе, отлично обработанные поля, расчищенные рощи, великолепный собор в нормандском стиле, «все носит на себе отпечаток довольства, благоустройства и высокой культуры». Побывал Дмитрий Милютин в английском парламенте, депутаты одеты небрежно, входят и выходят, когда захотят, ничего замечательного в парламенте не происходило.
   Англию, «этот совершенно особый уголок мира», Милютин покидал без сожаления; богатая страна, повсюду бесчисленные фабрики и заводы, технические сооружения, капиталы в банках, роскошь состоятельных классов – все это породило в душе Милютина одну очень важную мысль: «При тогдашнем положении Европы угрозой для политического ее равновесия может быть одна Англия… Многому, очень многому приходится нам, русским, озавидовать в Англии; но едва ли в чем-либо могли бы мы подражать англичанам или что-либо заимствовать от них. Характер английского народа, практичного, положительного, расчетливого, составляет слишком резкую противоположность нашей русской и вообще славянской натуре. Существующее в Великобритании поразительное сопоставление колоссальных богатств рядом с крайней нищетой, надменной, эгоистичной аристократии, родовой и финансовой, с бедствующим, униженным пролетариатом претит русскому чувству. Вот почему Лондон не привлекает нас, как Париж, Рим, Неаполь; вот почему мы относимся сочувственнее к французу, итальянцу, чем к британцу или тевтону» (То же. С. 382).
   Дмитрий побывал в Бельгии, Голландии, в Германии, посетил вновь Вену, лечился в водолечебном заведении «Мариенберг», где был подвергнут «всем тяжким испытаниям гидропатии», побывал во Франкфурте, где размещался Федеральный центр Германии и центр «общеевропейской финансовой силы еврейства», в Швейцарии и Северной Италии, в Цюрихе, Женеве, поднимались вместе с Теслевым на горные хребты и перевалы, в Милане, в Венеции, в Белграде, на пароходе прошли мимо Рахова, Никополя, Систова, Рущука, несколько дней прожил в Бухаресте, Рымнике… 15 сентября 1842 года был в Одессе, 30 сентября – в Москве. Везде осматривал исторические достопримечательности, с любопытством бродил по разным городам, сравнивая новизну зданий и отмечая много традиционного, взятого у Франции и Италии. И повсюду отмечал довольство трудового населения, роскошь высшего общества и нужды бедняков. И отсталость России во всех отношениях – в политическом, экономическом, культурном. В Европе нет крепостного права, повсюду отмененного в начале XIX века.
   Все время своего длительного путешествия Дмитрий Милютин получал редкие письма от брата Николая, от отца, от друзей, но с приездом еще отчетливее представилась жизнь всей семьи, и грустная, печальная, и обычная, будничная. Самое грустное, что Николаю отказали в семье Шишмаревых, когда он попросил руки одной из родственниц Авдулиных – Александры Афанасьевны, которая тоже питала благосклонность к Николаю. Отец Александры Афанасьевны не согласился выдать дочь за двадцатидвухлетнего бедного юношу, который с горя за одну неделю постарел на десяток лет. И все семейство Шишмаревых согласилось с этим отказом, более того, стало оскорблять клеветническими измышлениями. Приехавший отец и Владимир пытались отвлечь Николая от хандры, отец выхлопотал ему служебную командировку в Новгород, Тверь и Москву, только после успешной работы в этих городах Николай начал приходить в себя, хотя и писал Дмитрию, что высшее общество опротивело ему, сделался отчаянным курильщиком: «Между окружавшим меня человечеством я нашел столько злонамеренности, клеветы, неблагодарности, что искал или совершенного отчуждения от всех, или, признаться ли тебе, забвения в обществе пустом и веселом, которое заставляло меня топить горе в роме… Не пугайся, пьяницей я не сделаюсь, чему лучшее доказательство, что я нашел в себе довольно силы, чтобы оторваться от этой жизни и искать в перемене места, лиц и занятий побуждения деятельности… В течение последних трех месяцев я доходил до безумия. Если я нашел довольно моральной силы, чтобы противостоять бесчисленным планам своим, то приписывая это воспоминанию о всех вас и о той, которой мы уже лишились, но которая, кажется мне, следит за всеми моими движениями…»
   Два месяца Николай прожил в Москве, и постепенно воспоминания детства вытеснили из сердца любовную неудачу.
   «Москва все та же, как и прежде, – писал Николай Дмитрию в феврале 1841 года, – также любит, болтает, ест и дурачится. Все кряхтят, что денег нет, а между тем балаганы кипят народом; еще более театры, или, лучше сказать, пародии на театр; а еще более балы и маскарады. Теперь идет нестерпимая для желудка масленица; блинами объедается стар и млад. По улицам разъезжают франты с бубенчиками; пьяный народ подбирается пьяными же будочниками. Чиновники Комиссии пропадают без вести на несколько дней и являются домой без плащей и платья. В Английском клубе дуются на тысячи рублей в лото; дамы дуются в преферанс, а все вместе – в палки (тогдашняя модная карточная игра. – Ред.). Рысаки бегают по Москве-реке, а голодные собаки – по улицам. Театры открыты с утра до ночи, а клубы с ночи до утра. А между тем морозы и доктора морят бездну народа; трауры повсюду. Иверскую возят с одного конца города в другой; помещики сидят без денег, мужики – без хлеба, а лабазники, Кузнецкий мост и чиновники набивают карманы. Вот наша Москва, вот наша масленица».
   Отец получил чин действительного статского советника, он был членом Комиссии по постройке храма Христа Спасителя и управляющим делами. А брат постепенно втягивался в работу Министерства внутренних дел; министр Александр Григорьевич Строганов хотел представить его к званию камер-юнкера, но Николай Милютин отказался от этого звания, а министр вскоре уехал сначала в Москву проведать брата, а потом на длительное лечение за границу. Новый министр Лев Алексеевич Перовский хорошо воспринял способности молодого чиночника и назначил его в Городское отделение Хозяйственного департамента Министерства внутренних дел.
   Дмитрию Милютину прежняя его должность не нравилась, друзья за это время получили новые назначения, разъехались кто куда, офицеры гвардейского Генерального штаба были в зимнее время мало заняты службой, и Дмитрий Милютин начал изучать международное право, политическую экономию, изучал общий курс военных наук, курс полевой фортификации, много читал, размышлял над прочитанным. Задумал издавать новый военный журнал, проект журнала был представлен в высшие инстанции, но проект не был утвержден высочайшим соизволением императора. Положение Дмитрия Милютина не радовало, даже часто бывая среди знакомых своих друзей, Милютин скучал: сердце его стремилось к семейству генеральши Понсэ, она принимала по средам, вроде бы он зачастил туда, но потом одумался: а вдруг Наталья Михайловна, которую он любил, не примет его, пойдут насмешки и дурацкие шутки на этот счет. И он какое-то время перестал туда ходить… Но сердце его рвалось к генеральше Понсэ, к Наталье Михайловне. Хандра не отпускала его. А его необеспеченное состояние не позволяло ему впрямую предложить руку и сердце Наталье Михайловне, уж не говоря о генеральше как главе семейства, но он «все больше поддавался непреодолимому влечению».
   В Петербург приехал генерал Грабе и полковник Норденстам с планом борьбы русских войск на Кавказе, с предложением подчинить ему войска не только Кавказской линии и Черномории, но и отряды на Северном Дагестане и Черноморской береговой линии, которые подчинялись генералу Головину. Шамиль по-прежнему властвовал на Кавказе. Генерал Головин тоже представил план действий русских войск на Кавказе на 1842 год. Но торжествовал генерал Грабе, хотя император тут же приказал военному министру князю Чернышеву ознакомиться с положением на Кавказе, лично побывав на месте активных действий против Шамиля. Милютин не раз виделся с генералом Грабе и полковником Норденстамом, они звали его на Кавказ, но конкретного места не предлагали. А летом 1842 года начались неожиданные перемены на Кавказе. Министр Чернышев доложил императору положение на Кавказе «в черных красках». Император приказал сменить генералов Грабе и Головина на генерала Нейдгарта и генерала Гурко. Генерал Гурко, получив от генерала Ивана Федоровича Веймарна записку Милютина о действиях русской армии на Кавказе, почувствовал, что Милютин на Кавказе был бы очень полезен, Норденстам займет место начальника штаба, а на его место обер-квартирмейстера войск Кавказской линии и Черномории нужно назначить Дмитрия Милютина. Гурко прямо предложил Милютину это место.
   Братья Владимир и Борис успешно учились в гимназии. Владимир был первым учеником в гимназии, был замечен министром народного просвещения С.С. Уваровым, присутствовавшим на экзаменах Владимира.
   Вскоре Дмитрию Милютину, давшему согласие служить на Кавказе, пришлось представиться генерал-квартирмейстеру генералу Шуберту, затем военному министру князю Чернышеву, которые потребовали отправляться на Кавказ незамедлительно.
   19 апреля 1843 года Дмитрий Милютин был приглашен на день рождения Натальи Михайловны Понсэ. Собралось многочисленное общество. Милютин был не в духе, Наталью Михайловну тоже не веселила собравшаяся родня, она хорошо знала, что Дмитрий Алексеевич должен уехать служить на Кавказ. Предоставим слово самому Милютину, который в своих воспоминаниях писал: «После чая, когда все гости оставили столовую и снова перебрались в гостиную, сама судьба так распорядилась, что я остался с любимою девицею вдвоем в столовой, без свидетелей, – тут, совсем неожиданно, – произошло между нами сердечное объяснение… Какое чудное мгновение – первое взаимное признание в любви! Какое неизъяснимое чувство испытал я, когда она с одушевлением и твердостью объявила, что готова за мною последовать куда бы ни бросила меня судьба и при какой бы ни было обстановке!.. Несколько минут объяснения совершенно перевернули все мое существо; мысли мои помутились; не сон ли это?.. Нет, это счастье наяву, счастье, какого я не смел надеяться…» В тот же вечер Дмитрий Алексеевич сделал предложение, которое и было принято.
   Отец, братья, сестра и ее муж с радостью благословили этот брак, тут же поехали познакомиться с невестой и ее матерью. И закрутилась предсвадебная суета. Дмитрий Милютин тут же сообщил своему руководству, что в связи со свадьбой просит отсрочку.
   Отец приехал из Москвы 8 мая, тут же поехал познакомиться с невестой и ее матерью.
   Сначала состоялось православное венчание, а затем в квартире генеральши «совершена церемония по реформатскому обряду».
   20 июня 1843 года подполковник Дмитрий Милютин и Наталья Михайловна прибыли в Ставрополь.

Часть первая
КАВКАЗСКИЕ ИСПЫТАНИЯ

Глава 1
СТАВРОПОЛЬ

   Милютины ехали по прямой и пустынной улице, мимо редких одноэтажных домиков с соломенной крышей. Наконец остановились у одноэтажного дома из плитняка. «Пять окон по фасаду, – подумал Милютин. – Это уже не так плохо».
   Милютины обошли весь дом, им отводились две комнаты, гостиная, спальня, передняя, две комнаты для мужской и женской прислуги, кухня во флигеле, где проживал и хозяин дома, штабс-капитан линейного батальона Щепило-Залесский. Несколько столов и стульев – вся обстановка дома.
   – Это, конечно, не наше столичное жилище, – сказала Наталья Михайловна, – но жить можно.
   – Ты помнишь, наш медовый месяц еще не закончился? – Милютин добродушно улыбнулся, нежно посмотрев на свою обаятельную жену.
   – Ты сказал, что Ивану Ивановичу Норденстаму скоро новый дом отстроят, а нам дадут его квартиру? – спросила Наталья, словно бы не услышав слова Дмитрия Алексеевича про медовый месяц.
   – Да, три-четыре месяца придется подождать… Полковник заранее предупреждал меня, что здесь, в Ставрополе, с квартирами бедственное положение, ну, ничего, потерпим, у нас ведь медовый месяц…
   Наталья Михайловна бросилась целовать своего любимого.
   «Хозяйство наше устроилось на самую скромную ногу, – вспоминал Дмитрий Милютин. – Прислуга состояла из денщика Родиона и горничной-немки, привезенной из Петербурга, да повара Евтея, данного мне отцом из числа бывших крепостных. В первое время мы обходились тем имуществом, которое привезли с собой; транспорт же с мебелью и другими предметами домашнего обзаведения, отправленный из Москвы только в конце июня, прибыл в Ставрополь уже в конце лета. Таким образом, первые месяцы мы прожили, можно сказать, на походной ноге».
   На первых порах по обычаю Милютин представился губернатору генералу Ольшевскому и дежурному штаб-офицеру полковнику Кускову и вскоре приступил к исполнению своих обязанностей, а документов накопилось чрезвычайно много, и все неотложные. Положение на Кавказе изменилось. От наступательных действий русские войска перешли к оборонительным, надлежало укреплять оборону городов и местечек на линиях. Горцы подумали, что укрепление оборонительных линий – это от слабости русской армии, вели себя дерзко, нападали, но встречали их сильным упорным огнем. Так что время для укреплений всех линий было предостаточно.
   Милютин со своими помощниками, а среди них было два начальника отделений, у штабс-капитана Мацнева занимались военными действиями и передвижением войск, а у штабс-капитана Ольшевского (будущий автор мемуарной книги «Кавказ с 1841 по 1866 год») – личный состав кадров, сведения о войсках, о крае, о неприятеле, о военных поселениях и казачьих станицах, велась переписка по устройству кордонных линий, занимались разработкой общих соображений относительно образа действий на Кавказе, комплектацией штатного расписания, а для этого нужны были рапорты для генерала Гурко, который отсылал их императору на высочайшее утверждение. Этим и занималась вся команда подполковника Милютина.
   Стояло лето, изнурительная жара, время отпусков и лечения открывшихся ран; многих членов команды не было в штабе, бароны Вревский и Торнау, капитаны Облеухов и Голенищев-Кутузов, штабс-капитан Веревкин были в отпуске или командировках. Несколько топографов, молодых офицеров и нижних чинов – вот и весь штаб в подчинении молодого подполковника.
   В сентябре 1843 года Милютин представил генералу Гурко план разграничения районов местных управлений, штатное комплектование с определенными окладами содержания, все это было отправлено в Петербург, прочитано военным министром Чернышевым и получило высочайшее утверждение в ноябре.
   Четыре года тому назад Милютин получил распоряжение включить магометанское население (туркмен, калмыков, ногайцев) в линейные казачьи войска, прирезать определенную часть земли, но дело так и не было доведено до конца в связи с переменой начальника края. Генерал Гурко вступил в должность 22 декабря 1842 года, и это дело тоже он должен был завершить. А раз назначили Милютина, то дело снова попало к нему. И Милютин вновь, как и в прошлые годы, предложил исключить магометанское население Кавказской области из казачьих войск.
   В рапорте на имя генерала Гурко Милютин писал о том, что крайне невыгодно держать войска, разбитые на малые группы, в слабо укрепленных пунктах; необходимо перестроить всю работу Кавказской армии, а для этого необходимы не малые форты, а крупные укрепленные пункты с сильным резервом, готовым не только обороняться, но и наступать, чтобы «держать окрестное население в постоянном страхе и повиновении». Милютин дал полный расчет того, где и какие пункты можно было укрупнить по всей Кавказской линии.
   Постепенно офицеры возвращались из отпусков, деловая обстановка улучшилась, вернулся из командировки и генерал Гурко, с которым сразу установились добрые отношения; полковник Норденстам, получивший звание генерала, стал более сдержан, даже холоден в личных отношениях, но в деловых отношениях это ничуть не сказалось. «Иван Иванович Норденстам (1802–1882; барон, генерал-адъютант, с 1843 года – генерал-майор), – вспоминал Милентий Ольшевский, – был тонок, строен, высок ростом и красив собою… был расчетлив, серьезен и равнодушен к прекрасному полу».
   Первое время, когда Милютин уходил каждое утро на работу, Наталья Михайловна приводила в порядок их бедное жилище, одно время скучала, но ее стали навещать старый доктор с супругой, да к вечеру, когда муж возвращался, заходили сослуживцы – офицеры Вревский, Мацнев и Ольшевский. «Можно сказать, – вспоминал Милютин, – что все лето мы с женой провели в полном уединении и благословляли судьбу, давшую нам возможность на первых порах нашей супружеской жизни всецело и безраздельно наслаждаться нашим счастием».
   Дмитрий Алексеевич был завален работой, он часами не выходил из-за стола, настолько многое нужно было осветить из-за запущенности штабной работы. Норденстам получил новый дом, и в начале ноября Милютины, сделав ремонт, въехали в свою квартиру обер-квартирмейстера, где был небольшой сад, свой двор, а вдали снова увидели солдатскую слободку. Рядом был дом начальника края генерала Гурко, штабные помещения и казенные квартиры других офицеров Кавказского корпуса.
   Милютин в своих воспоминаниях отметил два события этого времени: самое ценное, что у них было, – хранившиеся в дамской шкатулке в комнате жены серебряные приборы, туалетные украшения и 1500 рублей, – еще в июле было украдено. Дмитрий Алексеевич услышал шорох, проснулся, пока накинул халат, вор успел схватить шкатулку и исчез. Пришлось просить пособие в 1000 рублей, чтобы не бедствовать. А второе событие тоже не из приятных – на Ставрополь налетела густая туча саранчи, принесшая много неприятностей для жителей края.
   Но эти происшествия показались мелочью перед тем, что вскорости надвинулось на весь Кавказский корпус, расположенный по небольшим пунктам Кавказских гор: Шамиль объединил вокруг себя и своих сподвижников большую часть восставших и ударил своей массой 28 августа 1843 года по селению Унцукуль, уничтожил небольшой отряд подполковника Веселицкого, вышедшего на защиту селения, взял через два дня и само селение, два орудия, и шестьдесят нижних чинов вынуждены были сдаться. «Известие это поразило нас как гром среди ясного неба, – писал в воспоминаниях Милютин. – Оно указало, что Шамиль, пользуясь нашим бездействием и раздроблением войск, успел утвердить свою власть над всеми племенами Чечни и нагорного Дагестана и теперь решился сам перейти в наступление. Таким образом, те опасения относительно тогдашней нашей системы действий, которые только что были в составленном мною проекте рапорта от имени командующего войсками, подтвердились фактически».
   Одно известие было печальнее другого… Генерал-майор Франц Клюки фон Клюгенау (1791–1851), командующий войсками в Северном Дагестане, собрав свой отряд, двинулся к Цатаныху, но, увидев огромное войско Шамиля, понял, что лучше отступить к Хунзаху и укрепить свой отряд. А в это время Шамиль захватил все мелкие укрепленные пункты, истребил всех их защитников, подчинил себе всю Аварию и Койсубу, получив все орудия, снаряды, все вооружение, хранившееся на складах.
   Генерал Александр Иванович Нейдгардт (1784–1845), командир Отдельного Кавказского корпуса и главноуправляющий Закавказским краем, направил генерала Гурко руководить всеми войсками Северного Дагестана, выручить генерала Клюки фон Клюгенау, державшего селение Хунзах. В это время пришел месячный у мусульман пост – ураз, все войско Шамиля разошлось по своим аулам. Генерал фон Клюгенау воспользовался этим временем и ушел из Хунзаха, оставив подполковника Диомида Васильевича Пасека (1808–1846) с четырьмя батальонами и орудиями на удержание селения Хунзах. Так что генерал Гурко, прибыв в Северный Дагестан, имел шесть батальонов и десять орудий. А вскоре ураз закончился, и войско Шамиля вновь собралось для атакующих действий. Разгромили малочисленный гарнизон Гергебиля, Гурко был слишком слаб что-либо сделать, он остался защищать селение Шура. Подполковник Пасек ушел из селения Хунзах и оказался в селении Зыраны, в глубоком ущелье Аварской Койсу. Вскоре 30 тысяч горцев под руководством Шамиля утвердили его господство над всем Дагестаном, в его блокаде остались отряды под командованием Гурко и Пасека.
   Много десятков лет, думал Милютин, получая эти печальные известия, мы воевали на Кавказе, добились определенных успехов, а за два месяца Шамиль вернул все, что с таким трудом было завоевано, истреблены русские отряды, потеряны орудия, оружие, военные запасы. Шамиль стал полным владыкой всего Восточного Кавказа. А главное, в местном населении утрачено «прежнее обаяние русского имени», не только потеряли военное превосходство, но и в нравственном смысле изменилось многое.
   27 ноября Норденстам и Милютин выехали из Ставрополя в станицу Екатериноградскую, в которую переместился генерал-адъютант Нейдгарт со своим штабом, чтобы быть ближе к военным действиям.
   Норденстаму приказали быть в Екатериноградской до приезда генерал-адъютанта, а потому он поторопил Милютина со сборами:
   – Да и чего собираться-то? Вы поедете в моем экипаже и с нашей прислугой, ничего не берите с собой, лишний груз обременителен, не берите даже чемодана. И прислуга у нас будет общая…
   Милютин так и сделал, не взял с собой даже предметов домашнего хозяйства. А когда приехали в станицу, генерал-адъютант уже прибыл, поместили их на разных квартирах, чему Милютин был очень рад, но он оказался совершенно без привычных вещей. Но в это же время прибыл из Петербурга подполковник Николай Иванович Вольф с поручением от военного министра Александра Ивановича Чернышева (1785–1857) к генералу Нейдгарту, и его тоже разместили в той же квартире, что и Милютина. И это спасло Милютина от бытовых неудобств: Вольф, привычный к путешествиям и командировкам, был запасливым человеком, очень ценившим свои привычные удобства, у него было все, что нужно было в диком краю, даже его слуга усердно прислуживал и Милютину.
   Но это не так угнетало Милютина, как первое расставание с любимой женой. Только начали съезжаться офицерские семьи в Ставрополь, в Дворянском собрании начались балы, раза два и жена принимала участие в этих балах в гостинице Наитаки, хоть на минутку забыв про однообразную домашнюю жизнь, она познакомилась с женами генерала Сергея Дмитриевича Безобразова (1809–1879), Норденстама, наказного атамана Кавказского линейного казачьего войска Степана Степановича Николаева (1789–1849), подружилась с женой председателя Ставропольской казенной палаты Де-Роберти и обаятельной баронессой Екатериной Александровной Торнау, муж которой барон Федор Федорович Торнау (1812–1882), племянник генерала Нейдгарта, много лет провел в турецком плену и очень интересно рассказывал об этом эпизоде в своей жизни своему приятелю Милютину и собравшимся знакомым. И вот все это в минуту налаженное рухнуло, Наталья Михайловна осталась одна в опустевшем для нее городе, на пустыре, к тому же она была беременна, вести свое хозяйство ей было крайне трудно… Невыразимо тяжела была эта разлука… И Милютин каждый день писал письма любимой, а она каждый день ему отвечала. Норденстам порой, увидев, что Милютин ежедневно отсылал письма в Ставрополь, удивлялся, что можно описывать здесь, в такой глуши, но это нисколько не смущало Милютина. Правда, дороги были плохие, приходилось курьерам добираться до Ставрополя на волах, иногда посылали казака. «Как для меня, так и для жены моей частые и длинные письма составляли единственное утешение в нашей разлуке», – вспоминал Милютин. Вечерами иной раз встречались с Вольфом, разговаривали, делились воспоминаниями о Петербурге. При всей холодности и сухости отношений Милютин все время чувствовал, что его мнения и советы полезны, дружественны и честны.
   – Хочу признаться вам, Николай Иванович, – сказал однажды Дмитрий Алексеевич, – что живу я здесь как узник, много работаю, выхожу из дома только по делам службы к Норденстаму, мало с кем вижусь, дороги грязные, не пролезешь, порой оставляешь калоши в грязи. А денег платят мало, еле хватает с женой на пропитание да на квартиру. Не скрою, что и наши отношения с Норденстамом чересчур невыгодны, а чаще всего и просто неприятны… Платят мало, отношения с начальством оставляют желать лучшего – зачем такая служба? Не лучше ли…
   – Нет, не лучше, Дмитрий Алексеевич… Искать другую службу, может быть, и стоит, но потерпите, видите, что происходит на Кавказе… Какой-то кошмар! Стоит вам заговорить об этом, как сразу подумают: струсил, испугался сложной и противоречивой обстановки на Кавказе… Подождите, потерпите, может, и здесь, на Кавказе, вам найдется удачное место…
   Наконец генерал Роберт Карлович Фрейтаг (1802–1851), собрав большой отряд, двинулся на выручку генерала Гурко и подполковника Пасека, 14 декабря подошел к Шуре и заставил Шамиля снять блокаду. Произошла битва, в ходе которой восставшие потерпели полное поражение. 17 декабря освободили от блокады и подполковника Пасека с его отрядом. 21 декабря было доставлено это радостное событие и в Екатериноград, все лица оживились, повеселели. Но что чувствовали те, которые оказались в западне, особенно генерал Гурко, случайно попавший в эту катастрофу? Ведь найдутся же виноватые в том, что произошло сейчас на Кавказе? Кто не увидел тех диких просчетов, на которых строилась Кавказская война? А пришел подполковник и сразу увидел огромные ошибки в принятой в настоящее время оборонительной системе военных действий, в составе штатного расписания управления Кавказской линией и Черноморией?
   Шамиль сейчас удалился в горы, прибрежная часть Дагестана снова доступна для Кавказской армии. Гурко вернулся к своим обязанностям. Но что может произойти завтра? Никто не знал…
   Перед Рождеством станица Екатеринодарская опустела… Молодой Нейдгарт, привезший известие о победе, уехал в Тифлис, барон Торнау остался в Ставрополе, Вольф тоже отправился в Тифлис.
   Рождество отметили официально, общие поздравления у корпусного начальника, потом обедня, парадный обед у генерала Нейдгарта. Но все повеселели, праздник Рождества всегда отмечали торжественно, а потом – победа, вырвали Гурко и подполковника Пасека из блокады, Гурко скоро вернется. А главное – закончилась работа в Екатеринодаре, пора домой – в Ставрополь, к жене Наталье Михайловне, целый месяц с ней не виделись… Новый год молодожены отметили вместе…
   В Ставрополе Дмитрий Алексеевич с радостью раскрывал письма родных, письма отца, брата Николая, письма сослуживцев… За несколько месяцев столько перемен, больших и малых, радостных, грустных, печальных. Отец мотался с дачи в Петровском парке, где он жил вместе с Владимиром, студентом юридического факультета Московского университета, в Москву, где лежал тяжелобольной младший Борис, ученик гимназии, навещал больного, а потом вновь погружался в служебную деятельность. Отец был членом Комиссии по строительству храма Христа Спасителя, приехавший в Москву Николай Первый ознакомился с работой и был очень доволен строительством храма, наградил членов Комиссии, князь Щербатов среди других весьма лестно отзывался о работе Алексея Милютина, отец получил 2 тысячи рублей серебром взамен ордена Святого Владимира 3-й степени. Но через месяц положение отца пошатнулось: на Комиссии обсуждали вопрос о предоставлении одному крупному подрядчику многомиллионной работы, отец возразил, считая, что этот подряд нанесет государству крупный ущерб. Члены Комиссии и председательствующий граф Строганов поддержали этот проект, после горячих прений отец подал письменный протест министру внутренних дел, взял отпуск и уехал в Петербург. Помощник попечителя Московского учебного округа Дмитрий Павлович Голохвастов (1795–1849) от имени членов Комиссии подал жалобу на Алексея Милютина за его «чрезмерную горячность и неуважительное отношение к присутствию Комиссии». Взаимные жалобы дошли до Николая Первого, который велел Комитету министров разобраться в этом сложном деле.
   Добрые, сердечные письма Дмитрий Алексеевич получал от брата, Николая Алексеевича, который благодарил за частые письма и выражал самые радостные чувства, что у Дмитрия все хорошо складывается, в них он находит «светлую сторону той же медали, от которой вижу только темную сторону». Дела просто изнурили Николая, проект Положения о городском управлении был готов, одобрен министром и отправлен в высшие инстанции.
   «Вокруг меня обыкновенные толки, вранье, глупости, суматоха, без цели и значения, – писал Николай Алексеевич брату 13 октября 1843 года. – У меня самого нескончаемые хлопоты, беспокойства, постоянное напряжение в голове и пустота на сердце… Всякий раз, узнавая из твоих писем, что ты счастлив и весел, я сам делаюсь счастлив и весел». В другом письме Николай Алексеевич, рассказывая о приезде отца и брата Владимира на каникулы в Петербург, высоко оценил характер и нравственные качества Владимира, «радуется, видя в нашем Володе юношу развитого умом и сердцем». «Хотя на стороне отца правда и закон, однако ж ему трудно оставаться на своем месте, чем бы ни кончилось официально дело», – писал Николай Алексеевич 10 января 1844 года. Тем более и высокие родственники, граф Павел Дмитриевич Киселев и Сергей Дмитриевич Киселев, понимая всю тщетность усилий Алексея Михайловича, ничего не могли сделать, тем более полагая, что он затеял дело не по силам и без достаточных оснований. Граф Павел Дмитриевич кое-что сделал для умиротворения сторон, но считает, что Милютин при своем добросовестном намерении избрал не тот ход: «Протестовать против зла должно, но более того – считаю излишним. По крайней мере, мне так кажется». Не та обстановка в обществе, где все подчиняется одной царской воле, а тут какой-то член Комиссии поднимает голос против всех членов и самого попечителя Московского учебного округа графа Строганова, думал Дмитрий Алексеевич, знакомясь с письмами своих родных. А письма лишь подтверждали и его собственные раздумья о своем времени, об обществе, о своем месте в этом мире.
   Комитет министров, не входя в обсуждение взаимных жалоб членов Комиссии, решил уволить действительного статского советника A.M. Милютина от должности без содержания. Отец был крайне огорчен и возмущен. Ведь он только что получил высокую награду в 2 тысячи рублей, князь Щербатов хорошо говорил о нем Николаю Первому, и такая несправедливость…
   Из этих писем Дмитрий Алексеевич узнал, что злая судьба не обделила своими «милостями» всю семью: в декабре 1843 года скончался Алексей Маркович Полторацкий, предводитель дворянства Тверской губернии, оставив свое состояние весьма расстроенным. Тетка Варвара Дмитриевна (Киселева) осталась с двумя дочерьми и тремя сыновьями, двух старших сыновей она определила в Пажеский корпус, а младшего – в Александровский малолетний корпус в Царском Селе. В Московской казенной палате была обнаружена кража на 400 тысяч медных рублей, похищенных казначеем, половина денег была найдена, а вторую половину пришлось выплачивать членам палаты, тем более председателю палаты Киселеву. Помог старший брат Павел Киселев, но и эта доля взыскания серьезно подорвала состояние дяди. И на этом не закончились деяния злой судьбы: у Николая Алексеевича в Хозяйственном департаменте министерства тоже открылась большая недостача денег, украденных казначеем, пала известная доля в 900 рублей и на брата, как начальника отделения для возмещения казенного ущерба. И как-то за этими немилостями казенной службы начали забывать о том, как Николай Алексеевич в Ревельском клубе, известный своей вспыльчивостью, поколотил одного из пьяных немцев, нагрубивших ему. В Ревеле подняли шум вокруг этой драки, но до Петербурга это не дошло.
   Эти письма иной раз Дмитрий Алексеевич читал и Наталье Михайловне, особенно те места из писем, где брат Николай сообщал ему, что иной раз бывал у его тещи…
   Новый год принес и новые заботы. Подходило время родов Натальи Михайловны, беспокойство нарастало, особенно волновался Дмитрий Алексеевич. Предстояла вторая длительная экспедиция против имама Шамиля, оставить жену без родственной помощи было рискованно, а потому Дмитрий Алексеевич написал своей теще письмо с просьбой приехать в Ставрополь к родам жены.
   – Вряд ли она сможет приехать, – робко возражала Наталья, – ведь у младшей моей сестры Доры – конфирмация, это целая эпоха в жизни девушки, таков обычай протестантской церкви, матушка вряд ли согласится…
   – Я и сам сомневаюсь, да разве только конфирмация… А посмотри, какая дальняя и трудная дорога, тем более зимой…
   К великой радости молодых, теща согласилась приехать в Ставрополь, и в конце февраля Дмитрий Алексеевич и Наталья Михайловна встретили отважную «старушку», как шутливо называл ее зять, которая пообещала пожить у них до августа.
   15 марта у Натальи Михайловны родилась дочь, которую назвали Елизаветой, в честь покойной матери Дмитрия Алексеевича. Владимир Осипович Гурко – крестный, а бабушка – крестная.
   Петербург наконец-то понял, что причины печального конца прошлого года в слабости кавказских войск, каждое селение не прикроешь сильным отрядом, а потому на подмогу войскам был направлен 5-й пехотный корпус под командованием генерала Александра Николаевича Лидерса (1790–1874), так что Кавказская армия насчитывала 68 батальонов, 14 донских казачьих полков, соответствующее число орудий и вооружения. Петербург потребовал восстановить господство в крае, добиться прочных результатов.
   Началась обычная после этого переписка, составление планов, расчетов, совещаний: Нейдгарт написал Гурко, чтобы он представил свои соображения, Гурко пригласил Норденстама и Милютина на совещание со своими предложениями и планами.
   – Необходимо сосредоточить большие силы на левом фланге и в Дагестане, – изложил свои предложения Милютин, – нужно действовать двумя большими отрядами, оттеснить Шамиля в горы и начинать устройство больших крепостей и хорошо укрепленных лагерей в Чечне, чтобы можно было круглый год находиться там сильным отрядам, готовым не только к обороне, но и к наступательным действиям. Надо войти в доверие к местному населению, а после этого устраивать казачьи поселения и кордонную линию по Сунже.
   – Вы, подполковник, хорошо, просто идеально изложили наши общие планы, теоретически, так сказать, – возразил Норденстам, – и разве вы не видите препятствий для посылки больших отрядов по этой местности и как мы будем обеспечивать их продовольствием, снарядами и вообще? Да, наконец, кто же будет в состоянии командовать такими большими силами?
   Гурко предложил Милютину письменно изложить свои предложения и через несколько дней отослал письмо генералу Нейдгардту, который тоже провел свое совещание, вспомнив, что генералы из его подчинения уже высказывали свои предложения, что мелкие укрепления не принесут никакой пользы и не повлияют на восставших чеченцев. Генерал Фрейтаг заявил, что крепости с сильным гарнизоном можно построить, но на это понадобится не меньше восемнадцати лет, а пока чеченцев не стоит вообще беспокоить, им скоро надоест сильная власть Шамиля, нашим бездействием можно утомить терпение чеченцев, они сами свергнут имама.
   Гурко не согласился на бездействие и в марте высказал свои предложения генералу Нейдгарту: возвести на Чеченской равнине только три укрепленных пункта, на реке Аргуне, около Маюртуна и у Гехи. Малые укрепления приносят чаще всего неудачи, тем более у горцев появились орудия, значит, нужно учитывать и это обстоятельство при строительстве укреплений. При составлении планов борьбы с горцами необходимо обратить внимание на левый фланг и Дагестан и пока не планировать действия русских войск на правом фланге, то есть за Кубанью.
   В конце марта генерал Нейдгарт получил из Петербурга высочайше одобренное разрешение собрать два сильных отряда: Чеченский под командованием генерала Гурко и Дагестанский под командованием генерала Лидерса. Оба отряда должны были восстановить господство России в Среднем Дагестане, в Аварии, вступить в Салатау, занять Чиркей, перевезти продовольствие для второго этапа экспедиции.
   Центром операции становилась станица Червленная, куда 20 апреля должен приехать генерал Нейдгарт и руководить всей кампанией.
   14 апреля 1844 года Милютин вновь расстался с женой, но беспокоился об этом гораздо меньше: с Натальей оставалась «старушка», внимательная, чуткая, бережно охранявшая Елизавету и Наталью Михайловну.
   Погода была хорошая, Милютин ехал в тарантасе с генералом Гурко, разговаривали об экспедиции, о Кавказской войне, о Шамиле, который с 1834 года стал имамом и возглавил восстание на Кавказе.
   За генеральским тарантасом следовали барон Торнау с женой, подполковник Муравьев (будущий граф Николай Николаевич Муравьев-Амурский (1809–1881), штабс-капитан Веревкин. В Георгиевске провели вечер у баронессы Торнау. А 16 апреля прибыли в станицу Червленная.
   Работы, как обычно, было много. В обед весь штаб, в том числе и два юнкера, собирались в калмыцкой кибитке, раскинутой во дворе дома, где разместился генерал Гурко, он был учтив и любезен, но все чаще возникали на его лице озабоченность и задумчивость. Оно и понятно: медленно подходили к месту сбора части отряда, еще медленнее поступало продовольствие и снаряжение. Вечером генерал Гурко выезжал верхом в сопровождении большой свиты, а Дмитрий Милютин шел на квартиру и занимался «письменной работой», «вел непрерывную переписку с женой», занимался служебными делами. «Писал ей ежедневно, хотя бы несколько строк, – вспоминал Милютин, – это вошло уже в привычку, и каждое от нее письмо ожидалось с живым нетерпением. Такая переписка не прерывалась во все продолжение экспедиции, даже во дни передвижения отряда». Писал Дмитрий Алексеевич отцу, братьям, своим друзьям, оставшимся в академии. Лишь изредка по вечерам предпринимал одиночные прогулки верхом по берегу Терека, любуясь красотой природы и размышляя о судьбах своих друзей, особенно профессора Николаевской академии Генерального штаба Федора Ивановича Горемыкина (1813–1850), не забывавшего его в своих письмах и рассказывавшего об академии и своей личной судьбе. Горемыкин жаловался на то, что завален работой, он не только был профессором тактики в Военной академии, но и составлял устав внутренней службы, а весь устав просматривал великий князь Михаил Павлович. Умом и своими способностями добился своего отличного служебного положения Федор Иванович, думал Дмитрий Алексеевич, но зачем он с таким упорством добивался руки очень молодой, красивой и богатой невесты? Отсюда хандра и жалобы на свою судьбу… Отец все откладывал, ссылаясь на молодость невесты, а потом получил удар по самолюбию и горькое разочарование, когда отказали вообще… Другое дело подполковник Александр Петрович Теслев, он женился на своей кузине, не рассчитывая долго оставаться на службе в столице, «в своей отчизне можно довольствоваться и малым», вспомнил Милютин одну из строчек письма Теслева.
   В первой половине мая в штабе шла усиленная работа. «Каждый день, – вспоминал Милютин, – уже с 7 часов утра, иногда и ранее я должен был метаться то к начальству, то в канцелярию; целый день проходил в суете и волнении». Милютин должен был изложить подробности исполнения этого сложного плана операции: Чеченскому отряду нужно было пройти Салатаускую землю, перейти в Северный Дагестан, перевезти запасы для Чеченского отряда, а потом для Дагестанского, который должен был вступить в Средний Дагестан, потом в Аварию. Нужно было сделать точный расчет перевозочных средств и времени, а когда Милютин все рассчитал, то получалось, что необходимо для всей операции еще сорок шесть дней. Генерал Лидере заявил, что Чеченский отряд сам должен обеспечить себя продовольствием на все время похода. Это вновь осложняло задачу: несколько складочных пунктов нужно охранять солдатами. А где их взять? А где взять огромное число вьюков? Узнав от Милютина обо всех сложностях экспедиции, Владимир Гурко выразил сомнение в продуманности экспедиции и написал записку генералу Нейдгарту со своими предложениями. Между генералами шло активное обсуждение предстоящей операции.
   26 мая переехали в станицу Щедринскую, Милютин по-прежнему поселился с бароном Торнау. Гурко был в это время мрачен, и Милютин перестал ходить за общий стол в кибитке генерала. «Мне жаль было, – вспоминал Милютин, – доброго Владимира Осиповича, который, по-видимому, сам чувствовал свое бессилие, находясь под влиянием двух бездарных педантов: с одной стороны, Нейдгарт стеснял его своим вмешательством во все подробности, мелочными требованиями и приказаниями; с другой – Норденстам, как ближайший исполнитель, искал во всем одни затруднения и препятствия».
   Милютин во время похода должен ежедневно составлять диспозиции к походу и расставлять войска на привалах и ночлегах. И здесь приходилось следовать педантическим указаниям генерала Нейдгарта. С приближением войска к месту назначения Милютин выезжал вперед и оглядывал всю местность и распределял, кому и куда явиться на привал или ночлег, где поставить дозорные посты. Порой приходилось часами не слезать с лошади, уставал, а однажды так утомился, что, подъезжая к своей палатке, упал в обморок, еле удержавшись на лошади.
   Наблюдательный Милютин обратил внимание, как суетливость и неустойчивость начальника корпуса серьезно влияла на уверенность солдат, – то торопит их по горной дороге, то дает отдых как раз тогда, когда солдаты меньше всего об этом беспокоятся, а то приходилось отдыхать на месте, вовсе не подходящем для дневки. Так что Милютин порой огорчался, что не послушались его предложений; но он предлагал, а командовал генерал. А иногда войска, завидев воинственных горцев, выстраивались для сражения, подтягивались застрявшие на горных тропах, пока подтянутся, выстроятся, наступает вечернее время, когда сражаться просто невозможно. А утром ни одного горца не видно, скрылись в своих ущельях.
   Так бесцветно двигался Чеченский отряд по горам и ущельям, Милютин выезжал с двумя ротами, чтобы выбрать место для лагеря, ставили палатки, при виде горцев палатки разбирали, готовясь к сражению, а горцы уходили в неизвестном направлении. Генерал Лидере не решился перейти на левый берег Аварской Койсу, имея значительные силы. А это меняло планы.
   Генерал Гурко, имея в обозе множество больных, написал записку генералу Нейдгарту, что выполнить задание он не в силах. И Нейдгарт почувствовал, что лучше отказаться от планов этой экспедиции, чтобы не нести ответственности за ее провал. В это время и Милютин почувствовал себя более свободным. Гурко стал помягче, доброжелательнее, даже Норденстам стал человечнее. Милютин сказал и Гурко, и Норденстаму о своем желании искать место в Петербурге, Кавказ выполнил свое предназначение. Однажды за обедом Гурко сказал:
   – Я собираюсь зимой в Петербург. Дмитрий Алексеевич, вы не хотите поехать вместе со мной?
   – Нет, ваше превосходительство, я надеюсь еще до зимы уехать отсюда и поискать своего места в столице.
   «В это время я начинал чувствовать себя не совсем здоровым, – вспоминал Милютин, – у меня делались головокружения, за которыми следовали головные боли и лихорадочное состояние; 17-го же числа я совсем слег в постель. Генерал Гурко навестил меня 19-го числа; я воспользовался случаем, чтобы просить увольнение из отряда, имея в виду последовавшую уже отмену предполагавшегося движения в горы. Не получив опять положительного ответа, я обратился к нему (21-го числа) с письменною просьбой и на другой день получил желанное разрешение, которым и не замедлил воспользоваться… Николай Иванович Вольф предложил мне доехать до Ставрополя в тарантасе, предоставленном в его распоряжение графом Стальбергом».

Глава 2
ПРОЩАНИЕ С КАВКАЗОМ

   Первые дни пребывания в Ставрополе были радостными от встречи с Натальей Михайловной и дочерью Елизаветой, но потом все чаще и чаще приходили тягостные мысли о будущей службе в Петербурге. Все петербургские друзья в один голос говорили в письмах, что он поторопился с рапортом генералу Гурко, надо было, дескать, сначала разузнать о возможностях службы в столице, а уж потом… Полковник Горемыкин перебрал все ведомства в поисках службы, наконец пошел к генералу Ивану Федоровичу Веймарну (1802–1846) и рассказал о сложностях и противоречиях бывшего его сослуживца Милютина, Веймарн со своими благосклонными предложениями обратился к начальнику штаба по военно-учебным заведениям, генералу от инфантерии Якову Ивановичу Ростовцеву (1803–1860), влиятельному другу Николая Первого, и тот тут же согласился предоставить место Милютину, как только освободится для него место профессора в Николаевской академии. Горемыкин на этом не остановился, пошел к новому генерал-квартирмейстеру Главного штаба Федору Федоровичу Бергу (1793–1874) и тоже изложил просьбу подполковника Милютина. Берг с готовностью принял эту просьбу и решил назначить его обер-квартирмейстером кавалерийского корпуса под командованием генерал-адъютанта Александра Львовича Потапова (1818–1886). Поступили из Петербурга и другие предложения, так что Дмитрий Алексеевич, ободренный такими предложениями, 3 сентября смело подал рапорт генералу Норденстаму «формальный рапорт о моем увольнении от должности, приложив медицинское свидетельство о расстроенном моем здоровье».
   30 сентября представление пошло в штаб корпуса, 19 октября командующий корпусом направил военному министру Александру Ивановичу Чернышеву (1785–1857) представление о рапорте Милютина, Чернышев доложил об этом императору Николаю Первому. А пока дело решалось в Петербурге, Дмитрий Милютин получил несколько благодарственных писем за военную службу, хотя в послании генерала Гурко ничего не говорилось об «усердии и полезной службе».
   В конце ноября возвратился в Ставрополь генерал Гурко, он по-прежнему был весьма любезен с Милютиным, у которого работы было не очень много: он, как и прежде, подготовил план действий отряда на следующий, 1845 год, отредактировал его после замечаний начальства; затем была подготовлена обширная записка, в которой были изложены и мысли 1840 года, и мысли недавней записки об укреплении отдельных очень важных пунктов, как только что захваченная крепость Воздвиженская, около Урус-Мартана и Ачхоя в Малой Чечне. Милютина не покидала надежда, что и после его отъезда с Кавказа «останутся прочные следы двукратной моей службы в этом краю».
   Высочайшее соизволение на рапорт Милютина последовало 10 ноября, но нужно было подыскать преемника на должность Милютина, но один офицер отказался, а другого никак не могли отыскать. Горемыкин предупреждал, что необходимо личное присутствие в Петербурге для устройства своих дел, а то можно оказаться обер-квартирмейстером пехотного корпуса в Вильне, о чем уже распорядился Николай Первый. Переписка между военным министром и князем Паскевичем затянулась, а в это время освободилась вакан сия профессора Военной академии по военной географии. Пока обсуждалась такая возможность для Милютина, Горемыкин тут же дал согласие от имени своего друга на эту должность, приостановив оформление его на должность обер-квартирмейстера в пехотный корпус в Вильне. «В этом случае Горемыкин оказал мне существенную, истинно дружескую услугу, – вспоминал Д.А. Милютин. – В тот самый день (28 декабря), когда я только ответил Г.Ф. Стефану, уже последовало высочайшее соизволение на новое мое назначение – профессором в Военную академию».
   Конечно, у Милютина не было особых иллюзий относительно этой новой должности, работы много, при этом совершенно неизведанной, а служебная оплата крайне низкая, вряд ли хватит на обеспечение все растущей семьи. Труда он не боится, привык работать по много часов подряд, не выходя из кабинета, но Горемыкин и профессор Стефан упоминали о возможности совмещать с другими занятиями.
   Дмитрий Алексеевич тут же написал отцу и Николаю, которые в ответ выразили удовольствие от скорой встречи и от назначения на почетную должность. «Надежда соединиться вскоре с тобой есть для меня не только бесконечная радость, но совершенное счастье, – писал Николай Алексеевич. – При теперешнем общем соединении нашего семейства в Петербурге ты необходим и для него, и для меня в особенности. О многом нужно мне с тобою, – и с одним тобой, – поговорить, посоветоваться, погрустить, порадоваться; одним словом – поделиться мыслью, чувством, словом».
   7 января 1845 года поступило официальное распоряжение военного министра о переводе подполковника Д.А. Милютина в Петербург на службу профессором Военной академии. Пора было собираться к отъезду из Ставрополя.
   Последовали высочайшие указы и относительно высшего начальства на Кавказе: генерала Нейдгарта, проявившего нерешительность и боязливость, мелочность и педантизм, освободить от занимаемой должности и назначить наместником и главнокомандующим Отдельным Кавказским корпусом с широкими полномочиями графа Михаила Семеновича Воронцова (1782–1856), новороссийского генерал-губернатора и наместника Бессарабской области, которого тут же вызвали в Петербург для царских указаний.
   Генерал Гурко, получивший орден Святого Александра Невского и должность помощника графа Воронцова, предложил и Милютину перевод в Тифлис на выгодную должность, что подтвердил и граф Воронцов, но Дмитрий Алексеевич отказался от предстоящего переназначения, отказался от блестящей карьеры на Кавказе, куда хлынули целые толпы золотой молодежи из Петербурга, чтобы начать эту карьеру здесь, на Кавказе.
   Петербургские военные друзья упрекали Милютина за то, что он предпочитает «инвалидную службу» блестящей карьере, но Милютина уже ничто не могло удержать в Ставрополе.
   10 февраля 1845 года Милютин распрощался со своим начальством, с друзьями и коллегами, передал свою должность подполковнику Неверовскому и на следующий день «выехал из Ставрополя по хорошей снежной дороге». «Но путешествие предстояло нам нелегкое, с ребенком, только что отнятым от груди, – вспоминал Милютин. – Ехали мы в возке самого простого изделия. Большие затруднения встретились относительно питания ребенка; взятые с собою припасы от сильных морозов привозились на станцию в обледенелом виде; станции же были так плохо устроены, что часто не было возможности ничего достать на месте, ни даже погреться. В проезде через обширные степи донские настигла нас страшная вьюга; были дни, что, проехав одну только станцию, рады были добраться до какого-нибудь пристанища. Раз мы даже сбились с дороги от метели, долго кружили и среди ночи должны были остановиться в какой-то избушке, на которую случайно наткнулись и где выждали рассвета вместе с приютившеюся там кучкой рабочих. Путь избрали мы на этот раз через Ростов (на-Дону), Харьков, Курск, Орел и Тулу; в этих городах останавливались для отдыха; в Москве же провели три дня (в гостинице Шевандышева на Тверской) под гостеприимным кровом наших друзей – барона и баронессы Торнау. В Петербург прибыли только 12 марта, т. е. пробыв в дороге ровно месяц».
   Дмитрий Алексеевич вовсе и не предполагал, сколько деловых встреч, сколько радостных свиданий с друзьями, товарищами, коллегами предстояло ему сделать, сколько раз ему нужно было рассказывать о Кавказе, о размолвках с начальством, об их характерах, о быте кавказцев и о собственном быте в Ставрополе и на линиях атаки наших войск…

Глава 3
«ГОЛОВА ШЛА КРУГОМ»

   На первых порах Милютины разместились у любимой бабушки, у тещи, на Владимирской, недалеко от отца и братьев, живших в доме барона Фредрихса. После радостных встреч и объятий наступило время и подумать о печальной судьбе отца, все время работавшего для детей, для их благополучия, а тут получилось так, что он оказался без места и без средств к существованию, жил на попечении сына, Николая Алексеевича. А ведь был еще Владимир, студент Петербургского университета, гимназист Борис, которые тоже требовали внимания и материальных забот.
   Николай Алексеевич в первые же встречи рассказал, что работа в департаменте подорвала его здоровье, ему нужен был заграничный отпуск и лечение минеральными водами. Собирался выехать, как только наступит потепление. Да и сестра Мария Алексеевна Авдулина тоже мечтала поскорее уехать лечиться за границу, но ее муж Сергей Алексеевич Авдулин, чиновник Министерства иностранных дел, вел слишком широкий образ жизни, вращался в высшем свете и расстроил свое состояние: не было средств для совместной поездки за границу. Все это неожиданно и вдруг обвалилось и на головы Дмитрия Алексеевича и Натальи Михайловны. А тут еще нужно было найти удобное помещение для жилья…
   «Первые дни по приезде в Петербург, – вспоминал Милютин, – были для меня чрезвычайно хлопотливы и утомительны: я должен был представляться начальству, делать визиты знакомым и родным (дяде графу Павлу Дмитриевичу Киселеву и тетке Варваре Дмитриевне Полторацкой), искать квартиру и в то же время приниматься за дело совершенно новое для меня – преподавание в Военной академии. Могу сказать, что голова шла кругом».
   Побывал у военного министра князя Чернышева, у генерал-квартирмейстера Берга, которые оба чуть ли не в один голос упрекнули Милютина за «бегство» с Кавказа, а директор канцелярии Военного министерства генерал-адъютант Анненков «прямо произнес приговор», что в конфликте начальника и подчиненного всегда виноват подчиненный. Добродушно встретили визиты Милютина вице-директор канцелярии барон Вревский, директор академии генерал-адъютант Иван Онуфриевич Сухозанет (1788–1861), вице-директор генерал-лейтенант Карл Павлович Ренненкампф (1788–1848), которые просят подполковника как можно быстрее приступить к лекциям по военной географии. Прочитав лекции своих предшественников и отметив в них много недостатков, Милютин начал заново готовиться к лекциям.
   Представившись начальству, Милютин стал искать жилье. Вскоре он нашел, по его словам, «очень скромное, как раз по нашему тощему карману и, разумеется, в дальней части города». «Крошечный деревянный флигель» располагал тремя комнатами: столовая, гостиная, кабинет; в мезонине с двумя окнами, одна на улицу, другая во двор – спальня и детская. За двором – палисадник. Наталья Михайловна «приискала прислугу и обзавелась всем необходимым».
   В академии почти ничего не изменилось, профессора остались на своих кафедрах. Порядки и дисциплина остались такими же строгими, как и были. В начале апреля 1845 года Милютин прочитал свою первую лекцию о Пруссии.
   Из преподавателей академии Милютин близко сошелся с профессорами князем Николаем Сергеевичем Голицыным (1809–1892), военным историком, преподававшим стратегию и военную историю, с геодезистом Алексеем Павловичем Болотовым (1803–1853) и старым другом Федором Горемыкиным. Милютин охотно бывал у них, находя в их пристанище «радушный прием и приятную серьезную беседу».
   В конце мая Николай и Мария уехали за границу лечиться. Перед отъездом Дмитрий и Николай, уединившись после торжественного прощального обеда, долго беседовали о политике, о литературе и искусстве, о деловых перспективах.
   – Я много слышал о работе вашего департамента, – сказал Дмитрий Алексеевич, – извлек кое-что полезного из вашей работы. Вроде бы вновь приготовлен манифест об освобождении крестьян.
   – Нет, проекты носятся по стране, но ничего дельного не предполагается, лишь полуреформы, старая аристократия против…. Император ничего не может поделать, – с грустью сказал Николай, давно мечтавший, как и Дмитрий, об отмене крепостного права.
   – А Лев Алексеевич Перовский? Ничего не делает для этого раскрепощения? Ведь я слышал, о нем хорошие слова говорят…
   – Этот наш министр внутренних дел – величайшая редкость, он смотрит у нас, чтобы русские купцы не мошенничали, наблюдает за весами, за мерами, без чего купцы не могут торговать, не могут жить, как без воздуха. Он смотрит туда, куда нужно, он как бы соблюдает и отстаивает народные нужды. Наш министр лишь выполняет свой долг, а из этого делают нечто вроде чуда, а ведь еще Пушкин говорил, что наши министры, наши государственные деятели больше думают о великих идеях, глубоких теориях, обширных и бесконечных видах, а меньше всего о пользе народа… Ведь в России есть нечего, воры-чиновники грабят повсюду… А Лев Алексеевич – крепостник, как и многие окружающие императора.
   – А правосудие, как известно, безмолвствует, как не было его, так и нет, – в сердцах сказал Дмитрий Алексеевич, – ведь и в армии число воров все растет и растет. Был я совсем недавно у графа Павла Дмитриевича Киселева, как ты знаешь, министра государственных имуществ с 1837 года, так он рассказывал, как он мучается с еврейским вопросом. Николай Первый то и дело что-то придумывал, он остерегался ловкости евреев втираться в любое дело, назначил рекрутскую повинность для них, трехгодичный срок для их выселения из западных губерний, запретил евреям проживать в корчмах и харчевнях, содержать почтовые станции, но за ними оставалось право содержать само винокурение в великорусских областях, пока не усовершенствуются в оном русские мастера. Но русские мастера почему-то так и не усовершенствовались в оном. Так что все это и продолжалось под еврейским контролем.
   – Беда в том, Дмитрий, что Николай Первый почти не доверяет русским, которые позволили поднять против него оружие 14 декабря 1825 года. Куда ни посмотришь, всюду немец сидит – в армии, в правительстве, в Государственном совете, в Академии наук, чаще всего и по-русски не говорит, все больше на немецком и французском, он понимает, что переборщил с немцами, тем больше опасается и евреев, как самых ловких и угодливых, он ищет им какое-нибудь полезное дело, а не только торговать и обманывать, спаивать русских людей и копить деньги…
   – Ты прав, когда говоришь о том, что император ищет для них какое-нибудь полезное дело. Тот же Павел Дмитриевич чуточку рассказал о том, что происходит с евреями, которых он обязал по приказу императора заниматься земледелием, видимо тоже надеясь, что и здесь они проявят особое искусство, ловкость и энергию. Но получилось все как раз наоборот. Евреи согласились заниматься земледелием, им посулили огромные выгоды, первое время они занимались земледелием, но вскоре случился неурожай, они тут же отказались сеять, сбыли весь скот, продали выданный им хлеб, стали домогаться пособий и отказались платить подати. И, как выразился Павел Дмитриевич, проявили «множество пронырливых изворотов», чтобы избавиться от уплаты налогов.
   – А говорил граф о том, что евреям предложены были пустующие земли Сибири? Отпускали средства на все, питание и на переезд туда, орудия труда и скот за счет государства, крепкие избы на все семейство. Еврейство будто бы зашевелилось, но правительство тут же спохватилось: а если и Сибирь наполнится корчмами, харчевнями, земледелием никто заниматься не будет, снова начнут корчемствовать, склонять людей к пьянству, разврату и безделью. И переселение в Сибирь отменили…
   – Недавно, в 1844 году, Киселев провел через Государственный совет закон, позволяющий евреям заниматься земледелием, в том числе и тем, кто стоит на рекрутской очереди, освобождая от нее. Желающих поехать в Новороссию якобы за свой счет оказалось много, все дали расписки, что они состоятельны, но через какое-то время все оказались без средств, все стали просить помощи, посыпались жалобы… Киселев тут же распорядился помочь им за счет государства. Павел Дмитриевич надеялся создать образцовые еврейские колонии, основывал одну за другой колонии в Екатеринославской губернии – почва, вода, реки и речки, прекрасные условия для земледелия. Но ничего из этого пока не получилось. Десятки инспекторов пишут, что евреи при первой же возможности бросают плуг и вновь занимаются барышничеством.
   – Все это, Дмитрий, пустые хлопоты царской администрации. Император подчинил себе всю государственную власть, без его высочайшего соизволения даже самого незначительного решения не принимается, он все подчинил своей воле, правда, и занимается делами чуть ли не круглосуточно. Он – истинный работник на царском престоле. Но если бы прислушивался…
   – Я это уже не раз чувствовал в своей судьбе, мой перевод в Петербург тоже решался по высочайшему соизволению. Но вот недавно слышал, что появилась у нас книга Астольфа де Кюстина «Николаевская Россия», которая пользуется бешеным успехом в России, говорят, что в России нет ни одного дома, где бы не было мемуаров де Кюстина. И действительно, читаешь ее и чувствуешь страшную правду от прочитанного, как метко, точно, досадно то, что иностранец дотронулся до нашей тайны.
   – Я читал эту книгу, ты прав, столько болезненного сказал он в этой книге, столько правдивого уловил он в характере императора, в его манерах, в его поведении, мыслях, чувствах… Сначала он восхищается императором, а потом он полностью им разочарован, увидел в Петербурге колосса на глиняных ногах, а в императоре гигантского колосса на глиняных ногах, всюду форма, обеды, система, обряды, стройная ходьба солдат и офицеров, чинопочитание, похвальба, а главное – строевая подготовка его гвардейских полков, любование их выправкой, экзерцициями, парадом… Меня прозвали «красным», «либералом» за то, что я с чем-то официальным не согласился и высказал свою точку зрения. А сейчас чуть ли не все либералы, кто не в окружении императора. Чуть кто самостоятельно о чем-то скажет, так сразу и войдет в эту неприютную часть общества. Стоит лишь похвалить книгу де Кюстина за ее частичную правдивость, как сразу окажешься либералом, ведь император слышать о ней не может, частенько обвиняет себя: зачем он говорил с таким негодяем. В свете никак не могут подобрать ему имя: «неблагодарный путешественник», книга де Кюстина «собрание пасквилей и клевет», «лицемерный болтун», «собака»…
   – А меня поразила в книге нелицеприятная характеристика нашего императора, – сказал Дмитрий Алексеевич. – Якобы все говорят о могуществе царского слова, дескать, оно творит чудеса, и все гордятся ими, забывая, каких жертв эти чудеса стоят. Слово царя оживляет камни, но убивает людей. За один год царь восстанавливает величайший дворец в мире, но не обращает внимания на то, что этот дворец стоил жизни нескольким тысячам несчастных рабочих. Этот француз увидел здесь бесчеловечную самовлюбленность. Полностью согласен я и с тем, что ни одного голоса из тех, что славит императора, не раздается с протестом против бесчеловечности его самовластия. Но при этом француз позволяет себе сказать, что весь русский народ от мала до велика опьянен своим рабством до потери сознания. Какая чепуха! И вот европейцы, ссылаясь на его мемуары очевидца, тоже будут утверждать с его слов, что все мы – рабы. Вот глупость так глупость…
   – Да и не только в этом глупость маркиза. А что он говорит о Пушкине, о его гибели и о его значении в России и вообще в мировой литературе. Тоже не меньшая глупость и самонадеянность постороннего человека в нашей стране, прогулявшегося в тарантасе по нашей стране.
   – Согласен с тобой полностью. Дескать, он прочитал несколько переводов его стихов, он все заимствовал у новой европейской школы, поэтому он не может назвать его национальным русским поэтом. А Лермонтова, написавшего прекрасные стихи «На смерть поэта», он даже не упомянул по имени. Да и собеседник ему попался какой-то малограмотный, видимо из высшего света…
   – Любопытно, Дмитрий, только одно – слова императора об абсолютной монархии и почему он против представительного образа правления…
   – Да, согласен с тобой… Помню дословно, что он сказал: «Это – правительство лжи, обмана, подкупа. Я скорее отступил бы до самого Китая, чем согласился бы на подобный образ правления». Согласен с императором, представительный образ правления – это правление адвокатов, это гнусный образ правления. «Подкупать голоса, покупать совесть, завлекать одних, чтобы покупать голоса других, – с презрением отверг все эти средства, столь же позорящие тех, кто подчиняется, сколь и того, кто повелевает. Я никогда более конституционным монархом не буду. Я должен был высказать то, что думаю, дабы еще раз подтвердить, что я никогда не соглашусь управлять каким-либо народом при помощи хитрости и интриг». Согласись, замечательные слова произнес император…
   – И я с этим полностью согласен, правление адвокатов России невыгодно для ее исторического развития…
   Братья посмотрели друг на друга, улыбнулись общим мыслям, но ясно было, что на этом беседа еще не закончилась. И вновь заговорил Николай Алексеевич:
   – Здесь был упомянут Пушкин и его гибель на дуэли… Прошло с тех пор несколько лет, мы все глубже понимаем слово Пушкина, его национальное значение. В последних номерах журнала «Отечественные записки» замечательный критик Виссарион Белинский написал несколько глубоких статей о Пушкине, дал его портрет, разобрал «Евгения Онегина», «Бориса Годунова», подчеркнул его значение для русской литературы, для использования новых средств русского языка, вообще обрати внимание на этот журнал…
   – Ты, кажется, забыл, что в 1839 году я опубликовал в «Отечественных записках» очерк «Суворов как полководец», написал для того же журнала «Русские полководцы XVIII столетия», но она не пошла из-за глупостей цензуры, будто бы я снизил значение некоторых полководцев, я правду о них сказал, как продиктовали документы… И вообще мне бы по-прежнему хотелось заниматься документальным писательством, но вряд ли окажется много свободного времени…
   – А литература как бы заново нарождается, в кружке Белинского много интересных молодых писателей – Герцен, Тургенев, Боткин, готовят хорошую рукопись Достоевского…
   – Эх, Николай, времени нет, лекции надо написать, а потом, сам знаешь, на профессорские деньги не проживешь, придется где-нибудь подрабатывать…
   – Я письма буду тебе писать, Европа тоже интересная по своим впечатлениям, но особенно смотреть-то тоже некогда будет, надо подлечиться, столько проблем нас ожидает в нашей стране…
   – Несколько лет тому назад я путешествовал по Европе, зрелище прелюбопытное, многому, очень многому приходится нам, русским, позавидовать, к примеру в Англии. Едва ли в чем-либо могли бы подражать англичанам, что-нибудь взять у них. Совсем иной народ…
   Братья Милютины долго еще разговаривали о проблемах страны, Николай поведал о своих болезнях, которые, казалось бы, невозможно было вылечить, а Дмитрий Алексеевич о своих «болезнях» – о ничтожестве кавказского начальства, которому чаще всего приходилось подчиняться…

Глава 4
ПЕТЕРБУРГСКИЕ НОВОСТИ

   В конце мая Милютин вздохнул с облегчением: лекции закончились, офицеры занялись практическими учебными делами, брат Николай и сестра Елизавета уехали за границу, отец к сестре в Рязанскую губернию, а теща с младшей дочерью в Бессарабию заниматься своим имением. Он оставался в одиночестве, в своей семье, чтобы провести лето в уединенной творческой работе, по которой так соскучился. Тем более работа в академии ему предстояла совершенно новая, нужно было подготовить лекционный курс не по старым образцам, а внести в него то новое, что уже сразу наметилось у него по первым лекциям.
   Дмитрий Алексеевич спокойно сидел у себя в кабинете, когда ему доложили, что прибыл офицер из штаба военно-учебных заведений и просит принять его. Оказалось, что генерал-адъютант Яков Иванович Ростовцев, начальник этого штаба, просит пожаловать к нему «для некоторых объяснений».
   «Видимо, генерал Веймарн что-то говорил Ростовцеву обо мне, когда решался вопрос о назначении меня профессором, вот и приглашение», – подумал Милютин, собираясь в штаб военно-учебных заведений.
   Генерал Ростовцев принял подполковника Милютина чрезвычайно любезно:
   – Вы, господин профессор, вовремя прибыли в Петербург, у нас недостает таких образованных и дисциплинированных офицеров. Начинаются по ведомству военно-учебных заведений практические занятия, а у нас не хватает их руководителей, у нас есть к вам предложение… Не возьмете ли вы на себя руководство топографическими, тактическими и другими практическими занятиями воспитанников в Петергофском лагере? А потом мы подумаем, как использовать вас, не отрывая от профессорства в академии, по ведомству военно-учебных заведений. А сейчас наступает лето, нам нужны такие руководители, как вы…
   «Вот теперь я могу обеспечить свою семью с двумя окладами», – мелькнуло у Дмитрия Алексеевича, но не спешил сразу соглашаться с таким лестным для него предложением.
   – Спасибо, Яков Иванович, за предложение, но я должен буду узнать у своего начальства, уместно ли мне принять его. На меня свалилось столько работы, надо за лето подготовиться к лекциям…
   – Это мы попробуем решить… Воспитанники семи петербургских военно-учебных заведений: Пажеского корпуса, Инженерного и Артиллерийского училищ, Дворянского полка и трех кадетских корпусов – очень изменились за последнее время, стали много читать иностранной литературы, порой там проповедуются социалистические и коммунистические идеи. Появились тайные кружки… У наших воспитанников еще не обнаружились такие кружки, но ведь мы-то от этого не застрахованы. Наши воспитанники встречаются со студентами вузов, особенно вредны встречи со студентами университета…
   – Там была какая-то суматоха…
   – А суматоха, как вы сказали, действительно была, и все из-за мнительности студентов. Мне подробно рассказывал один из профессоров университета о происшедшем там недавнем переполохе… Во время университетского акта состоялись чтения, профессор Петербургского университета и цензор Петербургского комитета Степан Степанович Куторга, зоолог, читал вместо заболевшего академика-историка Николая Устрялова доклад «О Петре Великом как историке», только коснулся Прутского похода, как треснула колонна, раздался дразнящий шум, студенты, испугавшись, что на них валится потолок, бросились к дверям, другие, увидев толпу у дверей, бурно заволновались, стали ломать окна, кто-то в испуге начал переворачивать стулья, терял перчатки, кто-то поранил руки… А в чем дело – никто не знал… А ведь были министр Уваров, ректор, адмиралы Крузенштерн и Рикорди, попечитель, архиерей Афраний…
   «Господа, остановитесь, ничего не произошло, штукатурка на колонне лопнула…» Наконец все поняли, в каком смешном положении все оказались. О происшедшем, естественно, послали рапорт Николаю Первому.
   Видите, Дмитрий Алексеевич, в каких условиях нам приходится работать. Воспитанники не такие, как студенты университета, но все-таки за ними нужен догляд.
   – В ближайшее время, Яков Иванович, я вам сообщу свой ответ на ваше столь лестное предложение…
   – Учтите, Дмитрий Алексеевич, еще и то, что государь непременно будет утверждать ваше назначение. По каждому поводу обращаются к нему. Вот недавно наш министр народного просвещения Сергей Семенович Уваров рассказывал мне, что Николай Васильевич Гоголь, получив от государя денежное пособие, написал ему благодарственное письмо, которое приведу вам с его слов полностью: «Мне грустно, когда я посмотрю, как мало я написал достойного этой милости. Все, написанное мною до сих пор, и слабо и ничтожно до того, что я не знаю, как мне загладить перед государем невыполнение его ожиданий. Может быть, однако, Бог поможет мне сделать что-нибудь такое, чем он будет доволен». Ручаюсь за смысл этого письма, но не за подлинность его. А ведь Гоголь написал «Мертвые души», «Ревизор», это гениальный художник… С какой силой, с каким тактом, как метко и верно он обличил наши общественные недостатки. Так что смотрите, Дмитрий Алексеевич, рапорт о вашем назначении попадет непременно к Николаю Павловичу. И учтите еще и другое: в интеллектуальных кругах все пропитано философией, все увлекаются Гегелем…
   Вскоре вопрос был решен, и с 5 июня Милютин приступил к исполнению новых обязанностей по ведомству военно-учебных заведений. И вместо спокойной жизни на Васильевском острове ему пришлось все лето пробыть «среди лагерной суеты, в беспрерывных хлопотах, вблизи Двора и на виду самого императора…».
   В середине июля генерал Ростовцев при встрече предложил Милютину должность начальника отделения в штабе военно-учебных заведений. «Такое предложение было, конечно, для меня находкою, ибо я видел совершенную невозможность оставаться на одном профессорском окладе, но возникал вопрос: в какой мере возможно, без ущерба для дела, соединить обязанности начальника отделения с занятиями профессора? Генерал Ростовцев, которому я высказал некоторое сомнение на этот счет, успокоил меня и взялся лично уладить дело с начальником Военной академии…»
   Вернувшись из Петергофа в Петербург, Милютин получил от брата Николая письмо, в котором он описывал путешествие по Европе: были в Берлине, Лейпциге, Франкфурте-на-Майне, Кельн, Брюссель, Париж, объехали всю Испанию, приехали в Италию… «К тебе, мой милый Дмитрий, летят часто мои мысли, – писал он 3 (15) сентября 1845 года. – Твой домашний быт представляется мне маленьким уголком счастья и радости, и эти мысли услаждают меня. Как часто хотелось бы мне очутиться между вами, поделиться своими впечатлениями, быть может, укрепиться в любви и надежде, – и опять возвратиться к кочевой жизни, которая никогда мне не надоедает».
   Авдулин, который все собирался выехать к своей жене, так и не выехал. И Николай Алексеевич, вернувшись в Петербург, оставил свою сестру на попечении совсем в чужой семье.
   11 ноября 1845 года у Милютиных родился сын, которого в честь деда назвали Алексеем.
   В том же ноябре пришло из Палермо высочайшее утверждение о назначении Дмитрия Алексеевича Милютина начальником Третьего отделения военно-учебных заведений по совместительству с должностью профессора Военной академии.
   Это вполне удовлетворяло материальному положению в семье, за обе должности профессор Милютин получал 2700 рублей, и он уже «считал себя обеспеченным в средствах жизни».
   В свободные минуты от подготовки лекций и от работы в академии Милютин жадно листал страницы журналов, выходивших в это время, особенно журнал «Отечественные записки», где всего лишь несколько лет тому назад был опубликован его очерк «Суворов как полководец». Сколько здесь оказалось новостей для него, словно целый мир обрушился на него. По-прежнему печатались Жуковский, Вяземский, Баратынский, Вельтман, Кольцов, а сколько статей и рецензий о Пушкине и Гоголе, как высветилось могучее содержание этих русских гигантов… Дмитрий Алексеевич быстро пролистал страницы всех журналов «Отечественные записки» и обратил внимание на статьи молодого критика Белинского, ярого полемиста, горячего, смелого, правдивого, уж скажет так скажет… А ведь всего лишь несколько лет тому назад господствовал триумвират писателей – Сенковский, Греч и Булгарин, которые вроде бы и полемизировали между собой, но всегда оставались опорой официальной идеологии. Об Андрее Александровиче Краевском никто и не знал, особенно о том, что он возьмет на себя такую великую роль, как противостоять «Северной пчеле» Булгарина и «Библиотеке для чтения» Сенковского. Еще в 1839 году Краевский, взяв журнал в свои руки, объявил, что он решил способствовать «русскому просвещению по всем его отраслям», заявил, что он будет придерживаться «энциклопедизма», воевать против Сенковского и «литературных промышленников», которых поддерживал богач П.П. Свиньин. Все это было всего лишь несколько лет тому назад, а сейчас «Отечественные записки» самый популярный журнал, 8 тысяч тираж, с крупными статьями, острыми, яростными, в которых все еще чувствуется влияние немецкой философии, но сколько уже самостоятельности и полного взгляда на русскую историю и на русскую литературу. От начинающего Белинского 30-х, о котором упоминалось в разговорах студенческих лет и который начинал проповедовать примирение с действительностью, ничего не осталось. Белинский – проповедник борьбы со всеми, кто провозглашает гениями Кукольника и барона Брамбеуса, кто по наставлениям триумвирата возводит в литературные таланты Масальского, Степанова, Тимофеева… Некоторые призраки свободы вроде бы существовали в России, но, когда закрыли журнал «Телескоп» за публикацию в 1836 году «Философического письма» Чаадаева, перестали даже думать о свободе мнений и философических размышлений, вся свобода раскрывалась лишь в тайных обществах, кружках, литературных посиделках. «Диким ругателем» называли в обществе критика Белинского… Ну, посмотрим…
   Учебные лекции продолжались успешно. В процессе изложения материала Милютин вносил существенные дополнения в курс военной географии, которая до него преподавалась в «таком безобразном виде», в каком преподавать эту дисциплину немыслимо. Это только одна сторона информации о воюющей державе. Нужно постичь весь комплекс знаний о воюющей стороне. Он настаивал на изучении материальных средств воюющего государства. Это: 1) территория, народонаселение, государственное устройство и финансы; 2) устройство вооруженных сил и военных его учреждений; 3) условия войны оборонительной и наступательной. «В таком смысле оно будет уже не военной географией, а специальным отделом статистики, которому может быть присвоено наименование «военной статистики», – писал Милютин. Так уже с первых шагов своего профессорства Д.А. Милютин проявил себя как новатор учебного процесса.
   Еженедельно, по субботам, собирался учебный комитет под председательством генерала Ростовцева, на котором обсуждались самые разные вопросы. Рядом со зданием 1-го кадетского корпуса, в казенном доме по Кадетской линии, где жил Ростовцев, собирались преподаватели военно-учебных заведений, генералы, полковники и подполковники, академики, профессора, преподаватель по русскому языку и словесности писатель Николай Иванович Греч (1787–1867). Выступали много, и заседания комитета проходили оживленно, часов до одиннадцати ночи. Особенно часто выступали академик, ректор Петербургского университета Иван Петрович Шульгин (1795–1869), Николай Иванович Греч, Яков Федорович Ортенберг, инспектор классов в Павловском кадетском корпусе статский советник Ржевский. Приглашались и со стороны специалисты по спорным вопросам. Милютин составлял протокол заседаний, подписывал его у председателя и рассылал принятые предложения по инстанциям.
   Наиболее яркой и известной фигурой был, конечно, писатель и учитель Греч. Из разговоров с Ростовцевым и другими участниками старшего поколения Дмитрий Алексеевич вскоре понял, какую гибкую и извилистую карьеру проделал Николай Иванович. Дед – прусский дворянин, выходец из Богемии, стал служить русскому двору еще в середине XVIII века, был полковником у графа Румянцева. Его мать, Катерина Яковлевна, родилась в 1769 году в городе Глухове под пушечную пальбу. Шел бой по приказу графа Румянцева. Говорили, что граф был влюблен в Христину Михайловну, мать Катерины, которая «была необыкновенная красавица», поэтому ничего не было удивительного, что Румянцев влюбился в нее.
   Греч получил хорошее домашнее образование, учился на юридическом факультете Юнкерского училища при Сенате, прошел курс в Петербургском педагогическом институте, преподавал русский язык в частных школах, в Главном немецком училище Святого Петра, в Петербургской гимназии, как талантливый журналист был одним из основателей журнала «Сын отечества», привлек к участию в журнале Батюшкова, Гнедича, Грибоедова, Державина, Вяземского, Жуковского, Крылова, Пушкина… Греч был «отъявленным либералом», входил в масонскую ложу «Избранного Михаила», хорошо был знаком с будущими декабристами Бестужевым и Рылеевым, с 1820 года стал директором полковых училищ Гвардейского корпуса. Александр Первый подозревал Греча в том, что он имел касание к бунту Семеновского полка. А в 1824 году в типографии Греча была опубликована книга немецкого пастора Госнера «Дух жизни и учения Иисус Христова в Новом Завете», которая оказалась «опасной для церкви и государства». А потом вдруг все изменилось в жизни Николая Ивановича: он увлекся учебниками по русской словесности, издал «Практическую русскую грамматику», «Начальные правила русской грамматики», «Пространную русскую грамматику», за которую был избран в члены-корреспонденты Академии наук. После этого о связях с декабристами и думать перестал, полностью признал Николая Первого, писал только верноподданнические статьи и был на виду при дворе. В разговоре о Грече упоминали и его романы, особенно «Черная женщина», пользовавшийся успехом у публики, даже критические отзывы были благопристойны, а влиятельный критик Белинский вообще сказал, что роман «Черная женщина» имеет «большое литературное достоинство»… И вот дослужился до чина тайного советника, а это немало для нынешнего времени.
   Но где же и когда Милютин впервые узнал о писателе Грече? Ну конечно же когда он писал для «Энциклопедического лексикона» А.А. Плюшара, а потом, чуть позднее, для «Военного энциклопедического лексикона» Л.И. Зедлера, он познакомился и с Николаем Ивановичем Гречем, который тоже принимал участие в этих изданиях. В те же времена Дмитрий Алексеевич услышал о знаменитых четвергах Греча, куда приходили Брюллов, Кукольник, Пушкин, Плетнев, все жадно слушали язвительные и насмешливые реплики хозяина, сыпавшего анекдотами и эпиграммами. Высказывал верноподданнические мысли о Николае Первом, но одновременно с этим резко говорил об императорах Павле и Александре.
   Действительно сложный, противоречивый человек, проделавший очень извилистую карьеру и дослужившийся до чина тайного советника. Может, он ошибся, когда подружился с Булгариным? Кто знает…

Глава 5
«И СОВЕСТЬ МОЯ УСПОКОИЛАСЬ»

   В феврале 1846 года Николай Алексеевич Милютин вернулся в Петербург и сразу окунулся в служебные дела Хозяйственного департамента: вместе с коллегами он разработал новое Положение о городском управлении, которое было представлено Николаю Первому еще до отъезда в отпуск. 13 февраля Николай Первый утвердил «Положение об общественном управлении в С.-Петербурге», которое предопределило самостоятельность не только Петербурга, но и других городов Российской империи: впервые на условиях участия всех сословий проводились организация выборных учреждений и выборы гласных, это была своего рода революция, изменившая вековые традиции. А Николай Алексеевич тут же получил неприятное прозвище «Красный», и в некоторых светских домах его перестали принимать.
   Братья часто встречались, несмотря на загруженность работой, разговаривали о текущих событиях; Николай Алексеевич восхищался расположением и доверием своего министра Льва Алексеевича Перовского, а Дмитрий Алексеевич благодушно рассказывал о том, как Яков Иванович Ростовцев, любитель поговорить и пустить пыль в глаза, чрезмерно восхищался своими учениками кадетских корпусов, а ведь было ясно, что в работах учеников многое было исправлено рукою учителя или даже вовсе эти работы заготовлялись по заказу.
   – Как-то раз я попробовал указать Якову Ивановичу на явные подлоги, – улыбаясь, говорил Дмитрий Алексеевич, – но он показал вид, что не расслышал меня, и отошел. Бывали и другие случаи, убедившие меня в наклонности генерала Ростовцева к самообольщению.
   – К сожалению, Дмитрий, этим недостатком страдает не только генерал Ростовцев, этой несимпатичной чертой характера обладают чуть ли не все придворные чины, к тому же они часто впадают в лицемерие, вранье, льстивость, подлость, скажут одно – делают другое…
   – Горяч ты, Николай, поостынь чуточку… Ты прав, в тяжелых условиях приходится править императору Николаю Первому… Вот опять лето придется сидеть в Петергофе, а времени отводится весьма и весьма мало, не успеваю как следует провести практические занятия, особенно плохо обстоит с ружейной стрельбой, а ведь пехотный офицер должен прекрасно стрелять, увы, у нас все плохо стреляют, даже в Кавказском корпусе…

   Осень 1846 года принесла свои огорчения и боли… Сначала заболела Наталья Михайловна, страдала сильными невралгическими болями в голове, а она еще кормила сына и не могла его отнять от груди, у него резались зубы, он сильно исхудал.
   Осенью же слег отец… Несколько месяцев мучили его опухоль ног и одышка, а по диагнозу врачей – водянка стремительно завершила его земной путь: 6 октября он скончался на шестьдесят седьмом году. Похоронили его на Волковом кладбище. А через несколько дней вся семья собралась и начала разбирать оставшиеся после него бумаги, прежде всего посмертную записку детям. Дети хорошо знали своего отца, честного, преданного своей семье, старавшегося сделать для нее все, что только мог, но в записке он жалуется на то, что сделал он не все, невзгоды преследовали его, правдивый характер приводил его к столкновениям с бесчестными людьми, которые подсиживали его, мешали воплотить задуманное.
   Николай Алексеевич взял на себя обязанности попечителя и опекуна: Владимир и Борис достигали совершеннолетия в 1847 и в 1851 годах, о чем и засвидетельствовала 23 октября своим указом петербургская Дворянская опека. Все имущество отца в Москве передали на погашение долгов кредиторам, вести эти дела договорились с родственником князем Грузинским, никто из братьев не мог этими делами заниматься.
   Дмитрия Милютина озадачило то, что по завещанию отца он получил деревню Коробку с 26 ревизскими душами и 116 десятинами земли, которые были ему совсем не нужны, он не мог быть владельцем крепостных, это было против его совести и против принципов. Правительство Николая делало первые шаги по улучшению положения крепостных: «Готовился указ 8 ноября 1847 года о предоставлении крестьянам права приобретать земли в собственность и выкупаться при продаже помещичьих владений. Все эти попытки правительства возбуждали много толков в помещичьей среде, принимались с явным неудовольствием и раздражением. Благие стремления императора и настойчивые усилия графа Павла Дмитриевича Киселева встречали упорное противодействие в самом составе высшего правительства. Однако ж было немало и сочувствующих этим стремлениям, горячо желавших избавления русского народа от позорного рабства. Таков был почти весь кружок образованных, развитых людей, в котором я вращался», – подводил итог своим размышлениям Дмитрий Милютин.
   После долгих и мучительных переговоров Дмитрию Алексеевичу удалось сдать свою деревеньку в ведение тульской Палаты государственных имуществ за 1730 рублей и в своих воспоминаниях написать: «Я перестал быть помещиком, душевладельцем, и совесть моя успокоилась».
   Совесть Дмитрия Милютина успокоилась и тогда, когда он зимой 1847 года в отчетной записке заявил, что нужно изменить курс военной географии на курс военной статистики, в котором можно будет глубже и полнее рассказать о военно-статистическом исследовании того или иного государства. Это предложение было принято конференцией и начальством академии, но только в следующем году курс стал называться «военная статистика».
   Милютин не торопясь осуществлял свои идеи в Военной академии, хуже обстояли дела в военно-учебных заведениях. Генерал Ростовцев задумал составить общее «Наставление по учебной части военно-учебных заведений». Статьи, как правило, были написаны главными наставниками учебных заведений, редактировал их генерал Ростовцев, порой так, что автор не узнавал свой текст, бывали вписаны в текст статьи целые фразы и страницы. Дмитрий Милютин также привлекался к такой редакторской работе, и в текст этих статей Яков Иванович вмешивался, кое-где меняя смысл высказанных мыслей. Дмитрий Алексеевич как-то попытался возражать Ростовцеву, ссылаясь на документы и давно сформулированные положения, но все попытки были напрасными. Переубедить генерала Ростовцева было невозможно: он был всегда уверен в своей правоте. То, что он говорил, точно соответствовало духу времени, тому, что совпадало с идеями и наставлениями Николая Первого. «При тогдашнем режиме и духе времени все, что делалось, писалось, говорилось, должно было более или менее носить на себе отпечаток лицемерия и фальши», – подводил итог споров с генералом Ростовцевым Д.А. Милютин в своих воспоминаниях много лет спустя.
   В связи с пересмотром педагогических программ Дмитрий Алексеевич написал записку со своими мыслями и предложениями. Он написал, что надо решительно изменить подготовку курсантов, совмещая теоретические занятия с практическими, больше заботиться об умственном и нравственном развитии учащихся, о различиях в возрасте, следить, чтобы меньше зубрили, больше упражнялись. Подробно изложил, как надо вести уроки по русскому языку и истории, предлагая на собственном примере показать, как совместить уроки географии и истории…
   Генерал Ростовцев прочитал записку, испещрив ее многими замечаниями и поправками, и пригласил Милютина.
   – Полностью, Дмитрий Алексеевич, одобряю ваш огромный труд, ваши мысли, ваши предложения. То, что вы предлагаете, возникало и у меня, много прекрасного, но лишь теоретического, не приспособленного к средствам. Кафтан щегольской, но сшит не по мерке. А вы подумали, где нам взять деньги? Где время для наблюдения самостоятельного труда шестисот или тысячи мальчиков? Кто будет направлять? А главное, кто будет следить и произносить окончательный приговор? Нет, Дмитрий Алексеевич, не созрели мы для такого труда. Прежде всего создайте людей, – а до того времени ждите. Вы знаете, сколько лет я занимаюсь военно-учебными заведениями? Много-много лет… Я привязался к ним любовно, родственно, лучшие годы отдал я этому одностороннему делу, это дело моей чести. Но при теперешних условиях военно-учебных заведений нет возможности создать индивидуальное, самобытное и самостоятельное образование. Я бы мог пускать пыль в глаза и блистать отчетами, но никогда не унижусь до шарлатанства. Я только сожалею, что многое справедливое и прекрасное, что вы здесь предлагаете, – и Яков Иванович поднял палец вверх, – не может быть выполнено. Вы уж, Дмитрий Алексеевич, извините меня за то, что я тут начеркал…
   Дмитрий Алексеевич взял записку, посмотрел на зачеркнутые и поправленные места и горько улыбнулся. Вышел из кабинета начальника, одного из ближайших сподвижников Николая Первого, и еще раз улыбнулся, вспоминая разговоры об императоре, думающем только о маршах, парадах, о прусской подготовке русской армии. Этот разговор с Ростовцевым удивил его и разочаровал. Он вовсе и не предполагал так расстроить Ростовцева, не думал, что предложенное им окажется таким близким и дорогим Якову Ивановичу идеалом, к которому тот так давно стремился… Нет финансов – вот главная причина всех наших непорядков. «Прежде всего создайте людей, – сказал генерал, – а как их создашь, если не дать им серьезного нравственного образования, не считая военного… Задача не из легких…»
   После этого разговора с начальником штаба Дмитрий Милютин уже не замахивался на перестройку всего военного образования в военно-учебных заведениях. Работы у него было и без того предостаточно.
   Ростовцев – человек благородный и предприимчивый – тут же подал рапорт о пожаловании Дмитрию Милютину чина полковника, хорошо зная порядки императорского двора: раз в прошлом году Милютину дали орден, то в 1847 году ему ничего не полагается. Ростовцев нажал на все пружины, от которых зависело это присуждение, походатайствовал перед графом Чернышевым, подсказал чинам поменьше, как это можно было сделать: два года служил в Кавказском корпусе, образцовый офицер, превосходно вошел в профессорскую группу Военной академии, справляется со своими обязанностями в военно-учебных заведениях… И препоны были преодолены: к Пасхе Д.А. Милютин стал полковником.
   «От всей любящей вас души поздравляю вас, мой добрый и милый Д.А.; поцелуйте за меня ручку у полковницы. Надежно вам преданный Я. Р.».
   С приездом Николая Алексеевича из-за границы участились встречи с товарищами, друзьями и коллегами. Дмитрий Алексеевич старался не пропускать интересных встреч, на которые приходили совершенно разные люди, но все они дышали одним воздухом – любовью к подлинной исторической России. Часто встречались с давним другом семьи Милютиных Иваном Петровичем Арапетовым (1811–1887), с Андреем Парфеновичем Заблоцким-Десятовским (1809–1881), с графом Иваном Петровичем Толстым (1812–1873)… В этот интимный кружок друзей и приятелей, занимавших разные служебные должности в империи, – Толстой был вице-губернатором, Заблоцкий трудился статистом и экономистом, Арапетов служил в императорской канцелярии, постепенно вливались замечательные люди своего времени – Николай Иванович Надеждин (1804–1856), Константин Алексеевич Неволин (1806–1855), Василий Васильевич Григорьев (1816–1881), Павел Степанович Савельев (1814–1859), Владимир Иванович Даль (1801–1872), Валерий Валерьевич Скрипицын (1799–1874), Иван Петрович Сахаров (1807–1863), Петр Иванович Кеппен (1793–1864), Петр Григорьевич Редкий (1808–1891), Григорий Павлович Небольсин (1811–1896), Константин Степанович Веселовский (1819–1901), Яков Владимирович Ханыков (1818–1862), Николай Владимирович Ханыков (1819–1878), Виктор Степанович Порошин (1811–1868)… Здесь собирались статисты, этнографы, экономисты, писатели, географы, военные, политические деятели, чаще всего профессора Петербургского университета и чиновники Министерства внутренних дел, финансов, имперской канцелярии, но всех их беспокоило то, что называлось деспотизмом власти. Все они побывали за границей, увидели, что там происходит, и поняли, что и в России надо что-то делать, чтобы изменить существо власти. Нет, самодержавие пусть остается, это незыблемая черта русской государственности, но ведь и во Франции есть король, и в Пруссии есть король, и в Австрии есть император… Но ведь было и нечто другое, что незыблемо вошло в управление обществом. Это были умные, образованные, интеллигентные слои русского общества, которые, естественно, были знакомы с немецкой философией, изучали Фихте, Канта, Шеллинга, Гегеля, некоторые из их положений пытались приложить к развитию российского общества. Многие из них читали «Речи к немецкой нации», с которыми Фихте обращался с университетской кафедры к своим студентам, к своему народу. Немецкий философ призывал немецкий народ забыть о неудачной борьбе с Наполеоном, возвысить свой дух до полной независимости, почувствовать себя продолжателем великих национальных особенностей и сформировать уже в эти дни чувство национальной гордости и непобедимости своего духа. Крепостное право постыдно жжет души современных ученых и передовых чиновников, надо что-то делать… Постыдно перед Европой за существование рабства на Русской земле.
   Среди друзей и знакомых резко выделялся профессор Московского университета Николай Иванович Надеждин, литературный критик, журналист, писатель… Он родился в семье священников Белоомутских в октябре 1804 года в Рязанской губернии, рано пристрастился к чтению, поражал своими разносторонними познаниями, в одиннадцать лет написал речь в стихах и отправился к архиерею, чем его и поразил: он был принят в уездное духовное училище, а через год поступил в семинарию. Рязанский архиепископ Феофилакт давно обратил внимание на выдающиеся способности семинариста Белоомутского и решил дать ему новую фамилию – Надеждин. Закончив Московскую духовную академию, Николай Иванович получил прекрасное образование, знал английский, французский, немецкий, еврейский, греческий, латинский языки, философию, литературу, богословие. Получив звание магистра, Надеждин переселился в Москву, стал домашним учителем богатых Самариных, начал печататься в журнале Михаила Каченовского «Вестник Европы», стихи и переводы его не обратили особого внимания, а вот первая его критическая статья «Литературные опасения на будущий год» в 1828 году произвела большое впечатление острым анализом всех литературных авторитетов от Шекспира до верноподданнических сочинений Булгарина, что вызвало повсеместный отклик на эту статью, даже Пушкин написал эпиграмму, отвечая критику. Но все это проходило как бы между прочим, как простые факты биографии талантливого человека, а вот публикация «Философического письма» Петра Чаадаева в журнале осталась неизгладимым следом в его биографии.
   В «Дневнике» А.В. Никитенко подробно описан этот эпизод: «25 [октября 1836 года]. Ужасная суматоха в цензуре и в литературе. В 15-м номере «Телескопа» напечатана статья под заглавием «Философские письма». Статья написана прекрасно; автор ее [П.А.] Чаадаев. Но в ней весь наш русский быт выставлен в самом мрачном виде. Политика, нравственность, даже религия представлены как дикое, уродливое исключение из общих законов человечества. Непостижимо, как цензор [А.В.] Болдырев пропустил ее.
   Разумеется, в публике поднялся шум. Журнал запрещен. Болдырев, который одновременно был профессором и ректором Московского университета, отрешен от всех должностей. Теперь его вместе с [Н.И.] Надеждиным, издателем «Телескопа», везут сюда для ответа.
   Я сегодня был у князя; министр крайне встревожен. Подозревают, что статья напечатана с намерением, и именно для того, чтобы журнал был запрещен и чтобы это подняло шум, подобный тому, который был вызван запрещением «Телеграфа». Думают, что это дело тайной партии. А я думаю, что это просто невольный порыв новых идей, которые таятся в умах и только выжидают удобной минуты, чтобы наделать шуму. Это уже не раз случалось, несмотря на неслыханную строгость цензуры и на преследования всякого рода. Наблюдая вещи ближе и без предубеждений, ясно видишь, куда стремится все нынешнее поколение. И надо сказать правду: власти действуют так, что стремление это все более и более усиливается и сосредоточивается в умах. Признана система угнетения, считают ее системою твердости; ошибаются. Угнетение есть угнетение, особенно когда оно является следствием гневных вспышек, а не искусно рассчитанных мер…
   11 [декабря 1836 года]. Участь Надеждина решена: его сослали на житье в Усть-Сысольск, где должен существовать на сорок копеек в день. Впрочем, это последнее смягчено. Когда ему объявили о ссылке, он просил Бенкендорфа исходатайствовать ему вместо того заключение в крепость, потому что там он по крайней мере может не умереть с голоду. Бенкендорф исходатайствовал ему вместо того позволение писать и печатать сочинения под своим именем.
   Говорят, что Надеждин сначала упал духом, но потом оправился и теперь довольно спокоен. Он с благодарностью отзывается о Бенкендорфе и особенно о Дубельте. Болдырева приказано отрешить от всех должностей, то есть ректора, профессора и цензора. Говорят, что наш министр вел себя очень сурово в отношении Надеждина…»
   Через год Надеждина перевели в Вологду, а потом простили, он поселился в Петербурге и, по словам историков, занимался богословием, лингвистикой, этнографией, географией, фольклористикой, историей…
   Конечно, собравшиеся в интимном кружке Милютиных не знали всех биографических подробностей Надеждина, но очень отчетливо знали о происхождении многогранности его таланта, знали об исключительном успехе в Московском университете, когда он читал лекции, привлекало его вдохновение, горячее слово, которым «вводил нас в таинственную даль Древнего мира и один заменял десять профессоров»… Знали также и о том, что Виссарион Белинский учился у него в университете и впервые опубликовал знаменитую свою статью «Литературные мечтания» (Молва. 1834. № 38), с которой и началась его критическая слава. Знали и о том, что Надеждин чуть ли не впервые заговорил в литературе о русской народности, не только с внешними, преимущественно одними наружными формами русского быта, сохранявшимися теперь только в низших классах общества, но русская народность составляет «совокупность всех свойств, наружных и внутренних, физических и духовных, умственных и нравственных, из которых слагается физиономия русского человека». Нет, Надеждин не рассматривал Россию как выпавшую из мировой истории, не говорил о превосходстве католичества над православием, как Чаадаев, но критика российской отсталости ничуть не уступала чаадаевской. «Что наша жизнь, что наша общественность? – не раз говорил он. – Либо глубокий неподвижный сон, либо жалкая игра китайских бездушных теней».
   Чаадаева и Надеждина осудили за то же самое, что и маркиза де Кюстнера, увидевшего императора, императорский двор, Россию непредвзятыми глазами. Чаадаев и Надеждин увидели гораздо больше, глубже оценили и поняли, что у России нет будущего, если она столь же бездумно будет опираться на единовластие императора, каким бы он ни был хорошим, замечательным.
   Надеждин не раз в присутствии единомышленников говорил об этнографическом изучении народности русской, говорил о том, что русские в своем своеобразии вливают в себя и азиатские, и кавказские, и греко-византийские, и латино-польские, и немецко-варяжские, и все это соединялось вместе, «при всем этом русский человек не перестал быть человеком русским…» (Записки РГО. Кн. 2. СПб., 1847) (РГО – Русское географическое общество).
   Николай Иванович в молодости влюбился в юную ученицу свою, Елизавету Васильевну Сухово-Кобылину, дочь генерала, и та ответила ему взаимностью, он сделал предложение руки и сердца, но родители отвергли этот брак с «поповичем», сыном священника. Тогда Надеждин ушел из Московского университета с профессорской кафедры, вызвав изумление коллег, поступил чиновником, стал действительным статским советником, редактором «Журнала Министерства внутренних дел», незаменимым помощником министра внутренних дел Перовского, писал книги по заданиям правительства, добился полного успеха, а Елизавета Васильевна вышла замуж за графа Салиаса де Турнемира, стала писательницей, писала под псевдонимом Евгения Тур. А Надеждин так и не женился, испытав горькую любовь, остался одиноким и отрешенным.
   Дмитрий Милютин, как и все члены кружка, поражался «обширной учености» Надеждина, «начитанности, широкому взгляду на вопросы научные и государственные. Можно было заслушаться его широковещательных разглагольствований по всякому предмету, какой бы ни был затронут…».
   Несколько лет тому назад было создано Русское географическое общество, в которое вошли прежде всего его создатели: академики и ученые-путешественники Бэр, Мидендорф, В.Я. Струве, адмиралы Литке и барон Врангель. Был утвержден временный устав общества, покорнейше просили занять пост председателя общества великого князя Константина Николаевича, восемнадцатилетний князь согласился принять на себя эту должность. Но все знали наперед, что во главе общества станет его воспитатель Федор Петрович Литке (1797–1882), известный мореплаватель, путешественник и ученый, член-корреспондет Петербургской академии наук. Секретарем общества назначили Александра Васильевича Головнина (1821–1886), чиновника Морского министерства и сына-наследника славного русского мореплавателя и путешественника Василия Михайловича Головнина (1776–1831), оставившего богатое литературное наследие. Александр Головнин был молод, энергичен, хорошо работал с учениками своего отца Литке и Врангелем, отчетливо понимая, что в Русском географическом обществе преобладают по преимуществу немецкие фамилии.
   В декабре 1846 года в общество вступили братья Милютины, желая принести пользу отечественной науке.
   На первом же собрании общества в 1847 году выступил с докладом Яков Владимирович Ханыков – «человек живой, увлекающийся, одаренный блестящими способностями и страстно желавший ученой известности». При этом он еще был и лицейским товарищем Головнина.
   «Мы все, конечно, считали себя солидарными с ним, хотя в сущности не познакомились даже предварительно с приготовленной Ханыковым запиской. Поднятый им вопрос относился к научной географической терминологии. Ханыков указывал на недостаточную точность терминов, употребляемых для обозначения видов и свойств местности; приводил пример множества существующих в народном языке слов для обозначения известных видов местностей, тогда как наука довольствуется каким-нибудь одним общим термином для выражения понятий весьма разнообразных. Заключением записки было предложение общества заняться предварительно сбором означенных местных терминов, употребляемых в разных частях России, как материала для установления затем более точной географической терминологии. Прочитанная Ханыковым записка была встречена враждебно присяжными немецкими учеными. В немногих замечаниях, высказанных некоторыми из них, ясно сквозил протест: как смеют соваться в дело специалистов какие-то молодые, неизвестные дилетанты! Самолюбие нашего молодого кружка было затронуто за живое. По окончании заседания, когда заседание раздробилось на известные группы, около Ханыкова стеклось множество членов, возмущенных высокомерным отношением ученых специалистов к попытке не принадлежащих к их касте членов общества служить целям его, работать на обширном поприще географии России. Горячо высказывалось негодование против этой исключительности немецких ученых, и вот образовалась против них многочисленная коалиция с целью низвергнуть их преобладание в делах общества. Война с «немцами» была решена», – вспоминал Милютин.
   Спор на этом не закончился. Группа русских ученых настояла на том, чтобы была составлена «Записка о разработке географической терминологии». Собрали комиссию, куда вошли, кроме Ханыкова, Дмитрий Милютин, Константин Веселовский, Виктор Порошин. Записка была составлена, отредактирована и даже подписана Дмитрием Милютиным, но наступило лето, собрания прекратились…
   «Работа затянулась, и, как обыкновенно бывает у нас, русских, после горячего, страстного приступа первый пыл скоро остыл, мало-помалу дело заглохло и потом совсем позабыто» – так завершил эту историю Милютин.

Глава 6
ЗАПАДНИКИ И СЛАВЯНОФИЛЫ

   Его захватил журнал «Отечественные записки», где он напечатал свои первые статьи-очерки… Сколько новых имен появилось в журнале за эти годы… Белинский, Герцен, Гончаров… А первые номера журнала «Современник» в новой редакции под руководством известного литературного деятеля профессора Александра Васильевича Никитенко, бывшего крепостного, выкупленного из крепости аристократами-благодетелями? Что-то прочитано, что-то пересказано друзьями и коллегами, что-то возникло как дружеский обмен мнениями в интимном кружке, но все это наслаивалось одно на другое, давая общую картину общественной, идеологической, литературной жизни. А цензура по-прежнему властвует над всеми журналами, книгами, сборниками. Недавно Милютину рассказали о некоторых стихотворениях в «Северной пчеле», опубликованных графиней Ростопчиной, особенно поразила собеседника баллада «Насильный брак», о совместной жизни героини баллады с мужем, который якобы насильно овладел ею, поэтому она ничего не видит плохого в том, что не любит его, изменяет ему. Сначала удивлялись графине, что она столь откровенно поведала о своей интимной жизни. Но оказалось все просто: нелюбимый муж Барон – это Россия, а оскорбленная жена – это Польша. И смысл совершенно ясен для читающих: Барон упрекает свою жену: «Ее я призрел сиротою, И разоренной взял ее, И дал державною рукою Ей покровительство мое…» Николай Первый также понял смысл баллады и приказал своему генерал-адъютанту и шефу жандармов графу Алексею Федоровичу Орлову (1788–1861) серьезно наказать Булгарина за публикацию этой баллады. Граф Орлов понял свою миссию слишком прямолинейно: взял Булгарина за ухо и поставил у печки на колени и продержал его так больше часа (Русская старина. 1886. № 10. С. 79–80). Император одобрил эту форму наказания, а графине Ростопчиной «с гневом» отказал в приеме во дворце.
   Привлек внимание Александр Иванович Герцен (1812–1870), который одну за другой печатал в «Отечественных записках» статьи под названием «Дилетантизм в науке», первая из них – «О дилетантизме вообще», затем – «Дилетанты-романтики», «Дилетантизм и цех ученых», «Буддизм в науке»…
   Дмитрию Милютину понравились слова Герцена, в которых он формулирует свою главную задачу: «Мы живем на рубеже двух миров – оттого особая тягость, затруднительность жизни для мыслящих людей. Старые убеждения, все прошедшее миросозерцание потрясены – но они дороги сердцу. Новые убеждения, многообъемлющие и великие, не успели еще принести плода; первые листья, почки пророчат могучие цветы, но этих цветов нет, и они чужды сердцу. Множество людей осталось без прошедших убеждений и без настоящих».
   А «Письма об изучении природы»? Также любопытны и вполне применимы к военной науке… Да, Гегель правильно говорил, что все действительное разумно, но жизнь идет вперед, что-то отмирает, а что-то новое нарождается, сменяя старое, некоторые ученые «не могут привыкнуть к вечному движению истины, не могут раз навсегда признать, что всякое положение отрицается в пользу высшего и что только в преемственной последовательности этих положений… живая истина, что это ее змеиные шкуры, из которых она выходит свободнее и свободнее». Человек призван не только размышлять, но и действовать, «человек не может отказаться от участия в человеческом деянии, совершающемся около него; он должен действовать в своем месте, в своем времени – в этом его всемирное призвание…».
   А то, что лекции по истории профессора Грановского привлекли чуть ли не всю Москву, уж не говоря о студентах Московского университета, – разве это маловажный факт в развитии общественной жизни? Публичные лекции Грановского начались в конце 1843 года, вроде бы курс посвящен истории Средних веков, но по ходу лекций Грановский то и дело возвращался к русской истории, мало того что она была совсем не похожа на европейскую, но она решительно не укладывалась в историческую схему, особенно нынешний порядок. Лекции Грановского оказались настолько популярными, что в университет приезжали светские дамы, иной раз и с рукоделием, иной раз и на свидание, около университета в эти дни собирались экипажи, старинные экипажи и ландо. Почему бы светским дамам не посудачить и на лекциях, и после их окончания? Интереснейшее занятие… Но интересовались, естественно, не только светские дамы… Герцен был покорен лекциями Грановского, писал не только в дневнике и письмах, что лекции имеют успех необычайный и что они превзошли все его ожидания, но тут же написал статью «Публичные чтения г. Грановского» в «Московских ведомостях», в которой передал свое очарование лекциями и отвагой и смелостью лектора, который читал чрезвычайно серьезно, смело и поэтично, его отвага мощно потрясала слушателей, «будила их». «Успех необычайный», «лекции его делают фурор» – к этим словам могли присоединиться только такие люди, как Петр Чаадаев, отметивший, что эти лекции «имеют историческое значение». Но попытка Герцена опубликовать вторую статью о лекциях Грановского в «Московских ведомостях» не увенчалась успехом – ее не напечатали. Профессор русской словесности Степан Петрович Шевырев (1806–1864), ставший в 1847 году академиком, усмотрел в лекциях Грановского некую крамолу и напечатал отзыв о лекциях Грановского в журнале «Москвитянин» (1843. № 12), в которой обвинил Грановского за то, что он пожертвовал всеми славными именами России ради торжества немецкого ученого Гегеля, от которого отказались многие его ученики, поклонявшиеся его философскому учению. Того же мнения придерживался и профессор Московского университета Михаил Петрович Погодин (1800–1875), издатель журнала «Москвитянин», иной раз позволяя в своем журнале печатать материалы своих оппонентов, как и было с Герценом, восторженно отозвавшимся о Грановском. Погодин и Шевырев решили осенью 1844 года прочитать цикл публичных лекций, в которых они попытаются опровергнуть столь лестно принятые лекции Грановского.
   На Западе крепостное право было отменено, говорил Грановский, Запад пошел иным путем, который продиктовали ему реформы Французской революции. России тоже предстоят такие же реформы… Эти и другие намеки в лекциях вызывали опасения, что лекции могут запретить. Но лекции закончились триумфально. «Грановский прямо касался самых волнующих душу вопросов и нигде не явился трибуном, демагогом, – писал Герцен в дневнике, – а везде светлым и чистым представителем всего гуманного… Когда он в заключение начал говорить о славянском мире, какой-то трепет пробежал по аудитории, слезы были на глазах, и лица у всех облагородились. Наконец он встал и начал благодарить слушателей – просто, светлыми, прекрасными словами… Безумный, буйный восторг увлек аудиторию, – крики, рукоплескания, шум, слезы, какой-то торжественный беспорядок, несколько шапок было брошено на воздух. Дамы бросились к доценту, жали его руку, я вышел из аудитории в лихорадке».
   Здесь я привожу подлинные слова Герцена, которых, естественно, не знал Дмитрий Милютин, но шум вокруг этого исторического события, разговоры постоянно возникали в интимном кружке Милютиных. И это неудивительно… Повзрослевший Владимир Милютин начал сотрудничать с журналом «Современник», в кругу близких друзей стал бывать Иван Иванович Панаев, который был в курсе всех событий, старых и новых. Отсюда и постоянные разговоры о разных событиях в общественной жизни.
   А обед в честь Грановского, которого студенты донесли на руках до экипажа? Обед, задуманный как примирительный между западниками и славянофилами, – разве это не интересный факт?
   …На минутку отвлечемся от хроники сиюминутных событий и погрузимся в историю возникновения западников и славянофилов и распри между ними.
   Конфликт между западниками и славянофилами был естественным порождением победы над Францией в 1812–1814 годах и реакцией русского передового общества на события, начавшиеся 14 декабря 1825 года, – следствие, суд и казнь декабристов.
   Алексей Степанович Хомяков (1804–1860), поэт и публицист, помнил еще то время, когда он на собраниях у Мухановых спорил с Рылеевым и Оболенским и выступал против военного переворота с привлечением войска, ибо военный переворот «сам по себе безнравствен», приведет «к тиранству вооруженного меньшинства», а когда началось следствие и суд над декабристами, высказал порицание восстанию на Сенатской площади.
   Александр Иванович Кошелев (1806–1883), публицист и общественный деятель, тоже застал заговорщиков перед восстанием, тоже полемизировал с Рылеевым, Оболенским, Пущиным, тоже говорил о «перемене в образе правления», ему казалось, что пришла та пора, когда началась Французская революция, им оставалось только ждать новых Мининых и Пожарских. Но позорной смерти декабристов никто не ждал: «Описать или словами передать ужас и уныние, которые овладели нами, – нет возможности: словно каждый лишался своего отца или брата», – вспоминал эти годы Кошелев (Кошелев А.И. Записки. Берлин. 1884. С.18).
   Уже в те годы у передовой образованной молодежи возник протест против самодержавной власти, но о революционном пути, как во Франции, никто из них и не помышлял. Крепостное право крестьян тяготило всех. Но как от этого сложившегося исторического состояния уйти – никто не знал.
   Иван Васильевич Киреевский (1806–1856), философ, критик, публицист, и Петр Васильевич Киреевский (1808–1856), фольклорист, археограф, публицист, получили широкое образование в Европе: Иван слушал лекции Гегеля в Берлине, по приглашению философа был у него дома, был знаком с Шеллингом и Океном, Петр учился в Мюнхене, братья были увлечены немецкой философией, но думали о реформах в России, которая явно отставала от Европы по многим формам общественной жизни. Но не только немецкая философия привлекала будущих славянофилов. Широкий круг вопросов привлекал их воображение. Кошелев в Берлинском университете, как утверждают историки и биографы, слушал лекции Фридриха Шлейермахера (1768–1834), философа и протестантского богослова, который определял религию «как внутреннее переживание, чувство «зависимости» от бесконечного», превосходного знатока греческой древней культуры, переводчика Платона; слушал лекции историка и юриста Фридриха Савиньи (1779–1861), который утверждал, что право – «органический продукт развития «народного духа»; в Веймаре познакомился и беседовал с Гете (1749–1832); в Женеве слушал лекции Росси, в Париже общался с историками Франсуа Гизо (1787–1874) и Адольфом Тьером (1797–1877), автором книги «История Французской революции»; в Англии познакомился с Генри Пальмерстоном (1784–1865), известным государственным деятелем. В то же время учились на Западе Грановский, Боткин, Анненков, стоявшие на платформе западной культуры…
   На вечерах у образованной части населения давно происходили споры и разногласия по коренным вопросам общественной жизни. Впервые осознал эти противоречия А.С. Хомяков и написал в 1839 году статью «О старом и новом», на которую тут же откликнулся Иван Киреевский и написал статью «В ответ А.С. Хомякову» (Хомяков А.С. Полн. собр. соч. Т. 3. М., 1900. С. 11; Киреевский И.В. Соч. Т. 1. М., 1861. С. 188). По мнению биографов и историков, здесь, в этих статьях сформулированы основные положения славянофильства как направления общественной мысли.
   В «Былом и думах» Герцен, вернувшись из Новгорода, из ссылки в 1840 году, вспоминал, что он «застал оба стана на барьере». Он принял сторону западников и подробно описал свои раздоры со славянофилами: «Беспрерывные споры и разговоры с славянофилами много способствовали с прошлого года к уяснению вопроса, и добросовестность с обеих сторон сделала большие уступки, образовавшие мнение более основательное, нежели чистая мечтательность славян и гордое презрение ультраоксидентных».
   «На вечерах у Елагиной, Свербеевых и у нас, – вспоминал Кошелев, – бывали Чаадаев, Герцен, Грановский и другие сторонники противных мнений… Эти вечера много принесли пользы как лицам, в них участвовавшим, развивая и уясняя их убеждения, так и самому делу, т. е. выработке тех двух направлений, так называемых славянофильского и западного, которые ярко выказались в нашей литературе сороковых и пятидесятых годов».
   В спорах высказывались различные точки зрения, вплоть до личных выпадов по тому или иному поводу. В работах славянофилов и западников можно найти немало и оскорбительных суждений, но потом в ходе полемики эти оскорбления стирались, находили общие формулы, которые способствовали уточнению этих разногласий. Но спор продолжался.
   Иван Иванович Панаев, вспоминая эти годы, часто рассказывал о Москве, прибежище всех ярых славянофилов, особенно о доме Сергея Тимофеевича Аксакова, обычного чиновника департамента, любившего карты, рыбалку, особенно любил он декламировать стихотворения: высокий ростом, крепкого сложения, он производил впечатление преуспевающего стентора, беспечно читавшего стихи. И действительно, его большой деревянный дом на Смоленском рынке, похожий на богатую деревенскую усадьбу, с обширным двором, людскими, садом и даже баней, набитый многочисленной прислугой, был очень популярен в Москве и славился большим хлебосольством.
   «Дом Аксаковых с утра до вечера был полон гостями. В столовой ежедневно накрывался длинный и широкий семейный стол по крайней мере на 20 кувертов. Хозяева были так просты в обращении со всеми посещавшими их, так бесцеремонны и радушны, что к ним нельзя было не привязаться». Самые теплые воспоминания сохранились у Панаева о Константине Аксакове, страстно влюбленном в Москву, во все русское, в своем увлечении Константин Аксаков считал только русскими тех, кто жил в Москве и в ближайшем окружении от Москвы. Но иногда находил исключения – привязался и к Ивану Панаеву, родившемуся на берегу Финского залива.
   Славянофильство только зарождалось, не было еще таких обострений в этой борьбе двух идеологий. Но признаки уже были… Как-то однажды Иван Панаев и Константин Аксаков удалились на окраину Москвы, сбросили сюртуки и расположились прямо на траве, близ Драгомиловского моста, а восторженный Константин Аксаков прочитал целую лекцию о любимой Москве:
   – Есть ли на свете другой город, в котором бы можно было расположиться так просто и свободно, как мы теперь?.. Далеко ли мы от центра города, а между тем мы здесь как будто в деревне. Посмотрите, как красиво разбросаны эти домики в зелени на горе… В Москве вы найдете множество таких уединенных и живописных уголков, даже в нескольких шагах от центра города… Вот ведь чем хороша Москва! Я не понимаю, как можно жить в вашем холодном гранитном Петербурге, вытянутом в струнку?.. Нет, оставайтесь у нас; у вас русское сердце, а русское сердце легко может биться только здесь, среди этого простора, среди этих исторических памятников на каждом шагу… Как не любить Москву!.. Сколько жертв принесла она для России…
   Аксаков постепенно одушевлялся и, заговоря об этих жертвах, вскочил с земли; глаза его сверкали, рука сжималась в кулак, голос его делался все звучнее…
   – Пора нам осознать свою национальность, а осознать ее можно только здесь; пора сблизиться нам с нашим народом, а для этого надо сначала сбросить с себя эти глупые кургузые немецкие платья, которые разделяют нас с народом. – При этом Аксаков наклонился к земле, поднял свой сюртук и презрительно отбросил его от себя. – Петр, отрывая нас от нашей национальности, заставлял брить бороды, мы должны теперь отпустить их, возвращаясь к ней… Бросьте Петербург, переселитесь к нам… Мы славно заживем здесь. Не шутя подумайте об этом.
   Лет через пять Константин Аксаков действительно появился в светских салонах в смазных сапогах, красной рубахе и ермолке и, подойдя к известной своей красотой и очарованием Авроре Демидовой, предложил ей сбросить немецкое платье и надеть сарафан, этому последуют все русские женщины, дескать, подайте пример… К озадаченной красавице подошел Чаадаев, московский военный губернатор князь Щербатов, а Аксаков продолжал:
   – Скоро наступит время, когда все мы наденем кафтаны!
   Кто-то из любопытствующих спросил у Чаадаева, что говорил Аксаков губернатору.
   – Право, я не знаю хорошенько, – отвечал Чаадаев, слегка улыбаясь, – кажется, Константин Сергеевич уговаривал военного губернатора надеть сарафан… что-то вроде этого…
   Но это была всего лишь форма борьбы с западничеством, которым так увлеклась часть образованного общества, учившегося в западных университетах и познакомившегося с немецкой философией.
   Панаев близко познакомился и с Михаилом Николаевичем Загоскиным (1789–1852), автором известных исторических романов «Юрий Милославский, или Русские в 1612 году», «Рославлев, или Русские в 1812 году», «Аскольдова могила», о которых хорошо отзывались Пушкин, Жуковский, Сергей Аксаков, в награду автору император пожаловал свой перстень за роман «Юрий Милославский». В это же время вышли романы «Иван Выжигин» и «Димитрий Самозванец» Фаддея (Тадеуша) Венедиктовича Булгарина (1789–1859), которые, как пишут биографы, образованное общество не приняло всей душой, как романы Загоскина: в легкой форме плутовского жанра Булгарин доказывает, что «все дурное происходит от недостатков нравственного воспитания», к тому же в романе слишком много нравоучительных скучных сцен.
   Загоскин был одним из близких друзей дома Аксаковых, часто бывал в нем. Панаев быстро сошелся с этим интересным человеком, очень часто высказывавшим то, что потом часто повторяли все славянофилы. «Я редко встречал таких простосердечных и добродушных людей. Загоскин весь и всегда постоянно был нараспашку. Его бесхитростный патриотизм часто доходил до комизма. Когда он бывал в расположении духа, он говорил без умолку и рассыпал в своем разговоре цинические пословицы, поговорки и выражения, сам восхищаясь ими и смеясь от всей души. Его круглое румяное лицо, вся его фигура – маленькая, толстенькая, но хлопотливая и подвижная – как-то невольно располагали к нему… Все в нем было искренне до наивности. Он имел взгляд на жизнь нехитрый, основанный на преданиях, на рутине, и вполне удовлетворялся им, отстаивая его с презабавною горячностью. Если кто-нибудь не соглашался с его убеждением и оспоривал его, он выходил из себя: черные глаза его сверкали из-под очков и наливались кровью, он топал ножками, размахивал руками и отпускал такие словца, которые можно только слышать на улице… Новых идей, проповедываемых молодежью, он терпеть не мог. «Поверь мне, милый, все это чепуха, – говорил он К. Аксакову, – завиральные идеи, взятые из вашей немецкой философии, которая, по-моему, и выеденного яйца не стоит… Русский человек и без немцев обойдется. То, что русскому человеку здорово, – немцу смерть. Черт с ним, с этим европеизмом, чтоб ему провалиться сквозь землю! Тебя, Константин, я люблю за то, что ты привязан к матушке святой Руси. Эта привязанность вкоренилась в тебя потому, что ты воспитывался в честном, хорошем дворянском семействе, – ну а уж твои приятели… Этих бы господ я…» Загоскин останавливался, сжимал руку в кулак и принимал энергическое выражение…
   Загоскин разумел под приятелями Аксакова в особенности Белинского, которого он сильно недолюбливал». А Белинского Загоскин не любил за то, что тот критически отзывался о его произведениях, особенно за их проповедь националистических идей и отстаивание устаревших государственных форм правления.
   Загоскину хотелось показать Москву во всем ее блеске, повез Панаева смотреть Москву с Воробьевых гор, легли под одинокое дерево и вглядывались в постройки города. «Действительно, картина была великолепная, – вспоминал Панаев. – Вся разметавшаяся Москва, с своими бесчисленными колокольнями и садами, представлялась отсюда – озаренная вечерним солнцем. Загоскин лег около меня, протер свои очки и долго смотрел на свой родной город с умилением, доходившим до слез…
   – Ну что… что скажете, милый, – произнес он взволнованным голосом. – Какова наша Белокаменная-то с золотыми маковками? Ведь нигде в свете нет такого вида. Шевырев говорит, что Рим походит немного на Москву, – может быть, но это все не то!.. Смотри, смотри!.. Ну, бога ради, как же настоящему русскому человеку не любить Москвы?.. Иван-то Великий как высится… господи!.. Вон вправо-то Симонов монастырь, вон глава Донского монастыря влево…
   Загоскин снял очки, вытер слезы, навернувшиеся у него на глаза, схватил меня за руку и сказал:
   – Ну что, бьется ли твое русское сердце при этой картине?.. Ты настоящий русский, ты наш, – только ты, пожалуйста, не увлекайся этими завиральными идеями, которые начинают быть в ходу. Белинский ваш – малый умный, да сердца у него нет, русского-то сердца…»
   Много говорили в интимном кружке Милютиных о «Мертвых душах» Гоголя, некоторые читатели успели послушать первые главы в исполнении самого автора и высоко отзывались о несравненном чтении писателя. А слушавшие Гоголя у Сергея Тимофеевича Аксакова знали, как восторженно отзывался хозяин дома о чтении Гоголем своей поэмы: «Гениально, гениально!» А Константин Аксаков постоянно твердил: «Гомерическая сила! Гомерическая!»
   И когда Белинский написал о «Мертвых душах», что это сатирическое разоблачение существующих общественных порядков, «царства призрачной действительности», многие тогдашние читатели просто недоумевали такому толкованию, а Гоголь в ужасе сказал, что не может понять, «что в прежних его сочинениях некоторые люди находят какую-то оппозицию, что-то такое, чему он изменил впоследствии; он всегда придерживался одних и тех же религиозных и охранительных начал» (Гоголь Н.В. Соч. Т. 11. 1934. С. 435).
   Но эти «мелочи», подробности литературного быта как-то уплывали перед мощными противоречиями между западниками и славянофилами, которые одинаково произрастали из одного дворянского корня и сословия, все одинаково владели иностранными языками, постигли базовые данные немецкой философии, были патриотами своего отечества; но одни, западники, отказались от религии, перестали верить в Бога, стали материалистами и социалистами, другие, славянофилы, мучились над религиозными вопросами, по-прежнему оставались идеалистами, искали свой неповторимый путь общественного развития… А были и среди западников те, которые оставались идеалистами и верили в Бога.
   «На учении Христовом основывали мы весь наш быт, – писал Кошелев, – все наше любомудрие и убеждены были, что только на этом основании мы должны и будем развиваться, совершенствоваться и занять подобающее место в мировом ходе человечества» (Кошелев A.M. Записки. С. 76). Шеллинг утверждал, что Священное Писание создано в древние времена; у Гегеля была своя теория происхождения божественного: триединство Бога он рассматривал как движение триады, движение от низшей ступени к высшей. И это породило мучительное раздумье у славянофилов, не переставших верить в Бога: Юрий Самарин признавался в одном из писем Константину Аксакову, что «много ночей провел в деревне без сна, в горьких слезах и без молитвы», не зная, как «примирить науку с религией» (Самарин Ю.Ф. Соч. Т. 12. С. 46).
   Вступали в конфликты с официальной церковью, но поиски продолжались…
   А теперь вновь вернемся к «примирительному» обеду в честь окончания лекций Грановского. Размолвка в Московском университете началась гораздо раньше лекций и обеда. Шевырев и Погодин начали обвинять Грановского в западничестве в журнале «Москвитянин», а это почти означало: враг отечества. Грановский в лекциях отметил эти нападки со стороны славянофилов как пристрастные: «Если я читаю лекции по Средневековой истории Франции и Англии, то почему я должен питать ненависть к Западу? Это было бы недобросовестно с моей стороны». За несколько дней до начала лекций Грановский писал одному из друзей: «Я надеюсь не ударить лицом в грязь и высказать моим слушателям en masse такие вещи, которые я не решился бы сказать слушателям каждому поодиночке. Вообще, хочу полемизировать, ругаться и оскорблять. Елагина сказала мне недавно, что у меня много врагов. Не знаю, откуда они взялись; лично я едва ли кого оскорбил, следовательно, источник вражды в противоположности мнений. Постараюсь оправдать и заслужить вражду моих врагов» (Т.Н. Грановский и его переписка. Т. 2. М., 1897. С. 459).
   Устроителями «примирительного» обеда были Александр Герцен, Юрий Самарин и хозяин дома С.Т. Аксаков. А теперь вновь предоставим слово очевидцу этого события И.И. Панаеву:
   «Стол был накрыт покоем. На почетном месте, в середине стола, сидел Грановский, возле него Шевырев. Мне досталось место против них. За обед сели в три часа.
   В половине обеда начались тосты. Первый тост был за Грановского, сопровождавшийся громкими единодушными криками западников и славянофилов. Грановский благодарил и предложил тост за Шевырева. Третий тост был за университет. После этого поднялся Константин Аксаков. С энергически сжатым кулаком и сверкающими глазками, громким, торжественным голосом, ударив кулаком по столу, он произнес:
   – Милостивые государи! Я предлагаю вам тост за Москву!
   Тост этот был принят всеми с энтузиазмом… и в эту самую минуту раздался звон колоколов, призывавших к вечерне.
   Шевырев, воспользовавшись этим, произнес своим певучим и тоненьким голосом:
   – Слышите ли, господа, московские колокола ответствуют на этот тост!..
   Эта эффектная выходка, с одной стороны, возбудила улыбку, с другой – восторг. Константин Аксаков подошел к Шевыреву, и они бросились в объятия друг друга…
   Когда шум и славянофильские восторги смолкли, кто-то из западников сказал:
   – Милостивые государи! Я предлагаю тост за всю Русь, не исключая и Петербурга…
   Г. Шевырев вдруг изменился в лице при этих словах…
   – Позвольте, я прошу слова! – воскликнул он, вскакивая с своего стула…
   Все смолкли и обратились к нему. Он начал:
   – Милостивые государи! Позвольте заметить, что тост, предложенный нам сейчас, бесполезен, ибо уже в тосте за Москву, который был принят всеми без исключения с таким единодушным энтузиазмом, заключался тост всей России. Москва – ее сердце, милостивые государи, ее представительница. Москва, как справедливо заметил Константин Сергеевич Аксаков в превосходной статье своей, помещенной в номере «Московских ведомостей» (номер я забыл), поминал ежедневно на перекличке все русские города. – И пошел, и пошел…
   Западники обнаружили сильное желание развернуться, но Грановский смягчил их своим кротким и умоляющим взглядом, да и сами они поняли, что Грановскому было бы крайне неприятно, если бы они пиршество, данное в честь его, превратили в два враждебных лагеря.
   Обед кончался. Уже многие встали со своих мест. Тосты, впрочем, продолжались. Славянофилы обнимались с западниками…
   Примирение на этом обеде славянофилов с западниками со стороны большинства было, может, искренно, но непродолжительно. Полемика между двумя этими партиями сделалась еще ожесточеннее прежнего».
   И действительно, не прошло и нескольких лет, как события обострились, а у западников произошел серьезный раскол: Герцен, Белинский, Огарев и другие заняли материалистическую позицию, а Грановский попросил своих друзей-материалистов больше не упоминать о своем отречении от религии.
   По своему обыкновению, Александр Герцен снял недалеко от Москвы дом, в котором работал и куда могли приезжать его друзья для отдыха и дружеских бесед. Весною 1846 года Грановский прочитал последний раз курс публичных лекций, как всегда уверенно, и успешный прием был обеспечен. В эти дни узнали, что после длительной поездки по Европе возвратился Огарев. Встреча была радостной, и разговорам не было конца. В конце беседы договорились почаще встречаться в Соколове, где работал Герцен, который за эти годы не раз расходился со славянофилами в трактовке разных вопросов. Не раз упрекали Грановского в том, что он не защитил даже магистерской диссертации, а славянофилы даже упрекают его в том, что он не имеет право на публичные лекции, он не имеет кафедры. Герцен уговорил Грановского защитить хотя бы магистерскую диссертацию. В феврале 1845 года Грановский защитил диссертацию на тему «Волин, Иомсбург и Винета». Славянофилы, узнав о том, что Винета, город венедов, находится в Южной Богемии, решили сорвать защиту. Но защита прошла с блеском.
   Герцен, подводя итоги своим разногласиям со славянофилами, написал статью «Москвитянин» и вселенная», напечатанную в журнале «Отечественные записки» за 1845 год, в третьем номере. Статья была написана под псевдонимом Ярополк Водянский, но все, конечно, тут же узнали, кто автор этой статьи, и резко возразили против мнения западника: журнал «Москвитянин» только что перешел от Погодина к Ивану Киреевскому, но мало чем отличался от прежнего: в первых же номерах журнала Иван Киреевский опубликовал свою статью «Обозрение современного состояния словесности» и целый ряд рецензий, против которых выступил не только Герцен, но и Чаадаев, Самарин, Гоголь…
   В это же время Александр Герцен тщательно изучает труды Фихте и Шиллера, перечитывает Фейербаха и Гегеля, написал несколько «Писем об изучении природы», начатых в 1844 году и отосланных в «Отечественные записки», в которых приходит к выводу о глубоком влиянии философии на науку и науки на философию, крепко становится на почву материализма.
   «Я приехал в Москву, – вспоминал И.И. Панаев, – когда Искандер кончил свои дела, и отправился вместе с ним в Соколово.
   Раз вечером, когда мы все сидели на верхнем балконе дома, занимаемого Искандером, между ним и Грановским зашла речь о тех теоретических вопросах, до которых они вовсе не касались или касались слегка, как бы боясь серьезно затронуть их… Слово за слово, спорящие разгорячились; Грановскому спор этот, по-видимому, был очень неприятен, он старался прекратить его, но Искандер упорно продолжал его. Наконец Грановский, меняясь в лице, сухо сказал:
   – Довольно, – что бы ты ни говорил, ты никогда не убедишь меня и не заставишь принять твоих взглядов… Есть черта, за которую я не хотел бы переходить. Мы дошли до этой черты».
   На другой день вновь заговорили о статьях Искандера-Герцена, Грановский хвалил одну из статей Герцена в «Отечественных записках». Герцен удивился, выразив неудовольствие тем, что Грановский похвалил его статью, ведь он не верит его взглядам.
   – Твои статьи, – возразил Грановский, – будят, толкают, – вот чем они хороши… Разумеется, односторонности твоих воззрений и теорий поддаваться нельзя…
   – Так если мои теории – пустяки, для чего же будить и тревожить людей из-за пустяков?
   Спор снова закипел…
   – Вы меня, господа, очень одолжите, если в разговоре со мной не будете касаться этих предметов…» – сказал Грановский.

Глава 7
УКАЗАНИЕ ИМПЕРАТОРА

   «Бурные политические перевороты» начались еще в 30-х годах. А все началось с революции в Брюсселе, в Бельгии, когда рухнуло королевство Нидерландов, одно из звеньев венской территориальной системы, началось разрушение Священного союза, заключенного после падения Наполеона, так крепко державшего европейскую целостность. Все, казалось, укрепилось – Меттерних незыблемо стоял во главе Австрийской империи, но даже такой дальновидный политик не мог предвидеть, как события упорно двигались помимо него. В августе 1830 года началось восстание в Брюсселе, охватившее всю Бельгию. Бельгийцы выбрали конгресс, установили конституционную монархию, исключая лишь Оранскую династию ненавистных монархов. «Все власти исходят от народа» – и этот принцип народного всевластия охватил народные движения Греции, Италии, Румынии, Испании, Португалии.
   А в 1848 году народные восстания вспыхивали чуть ли не в каждой европейской стране: сначала в январе в Италии, потом во Франции, Австрии – все восставшие требовали конституционного государственного строя, отставка Гизо и Меттерниха была запоздалой, во Франции палата депутатов упразднила монархию, сформировали Временное правительство, объявила Францию республикой, в Австрии император заявил о том, что в самое ближайшее время состоится заседание представительного собрания для выработки конституции, Австрия вскоре стала конституционной монархией с двумя палатами парламента.
   Но Дмитрия Милютина больше всего интересовали события в Пруссии… В это время Дмитрий Алексеевич заканчивал работу над подготовкой к печати второго тома сочинения «Первые опыты военной статистики», как раз посвященного Пруссии. Если раньше эта книга предназначалась только как предмет специальный, интересный только для немногих, то теперь это сочинение приобретало «живой интерес для каждого, кто следит за событиями современными», – писал в предисловии автор.
   О событиях в Пруссии подробно рассказал Отто фон Бисмарк (1815–1898) в своих воспоминаниях… 18 марта на улицы Берлина вышла толпа студентов, ремесленников и представителей либеральной буржуазии, столкнулась с войсками, в итоге 200 солдат и офицеров были убиты. Восставшие потребовали конституции, демократических свобод, отмены цензуры, напомнив об обещании короля Фридриха-Вильгельма Третьего, который в борьбе против Наполеона обещал дать прусскому народу конституцию после победы над французским императором. Но обещания не сдержал, об этом нынешнему королю Фридриху-Вильгельму Четвертому в начале 40-х буржуазные либералы напомнили как об обязательном исполнении обещания отца, но и нынешний король не посчитал нужным это обещание выполнять. И 19 марта Фридрих-Вильгельм Четвертый, оказавшись среди бунтующих студентов и ремесленников под черно-красно-золотым знаменем, символом буржуазной революции, заявил, что обещания отца своего он выполнит. В своем манифесте «К моим дорогим берлинцам» король обещал выполнить все их требования, просил разобрать все баррикады, обещая, что «все улицы и площади тотчас же будут очищены от войск и военная охрана останется только у некоторых зданий дворца, у цейхгауза и еще у некоторых помещений, да и то лишь на короткое время».
   Из разговоров со своими крестьянами Бисмарк понял, что восстание поддерживают только горожане, а крестьяне стоят за короля. И выступил в поддержку короля, считая, что свой манифест он писал как человек несвободный, находясь в тисках восставших. Бисмарк поговорил с командующими войсками генерал-лейтенантом фон Притвицем и генералом фон Гедеманом о том, что нужно войти в Берлин и освободить короля или «хотя бы до некоторой степени открыть глаза населению на мутные источники берлинского движения», на польских эмиссаров, которые свободно действовали в Берлине, призывая к свержению королевской власти. В Берлине действовал предатель и двурушник князь Лихновский, который во дворце говорил одно, а на площадях совсем другое, призывая к сопротивлению, дескать, говорил он по-польски и по-немецки, наверху, мол, пали духом.
   Во всех газетах, которые поступали в академию, торжественно заявляли, что отменили цензуру, каждый гражданин свободного государства может высказывать свое мнение, даже если оно противоречит в данный момент общественному. Но в конце концов в Пруссии возобладало королевское мнение, и парламент вскоре распустили, в Берлин снова вошли войска… Но обещанные свободы вошли в жизнь прусского общества, и не только прусского, но и европейского вообще.
   Революционные страсти в Европе смутили русское правительство, насторожили общество и крестьянские массы. «Вверху все в смущении, – записал в своем дневнике Петр Валуев. – Наши псевдогосударственные мужи не знают, за что взяться. Сумасбродные распоряжения. Бутурлин, председатель «сверхштатного» цензурного комитета, наделенного особыми полномочиями, советует закрыть все университеты и гимназии. Власти не могут опомниться от изумления. Одни в страхе, другие в озлоблении готовы давить всех, кто смеет думать и не льстить. Внутренние якобинцы готовы перерезать немецких и польских помещиков» (Дневник гр. Валуева. 1847–1860).
   Два тома «Первых опытов военной статистики» Милютин презентовал начальству, членам императорской фамилии, императору, а в январе 1849 года книги были представлены в Академию наук на Демидовскую премию.
   По-прежнему много сил Милютин прилагал как член Русского географического общества, был избран членом комиссии по пересмотру устава. Властвовал в обществе совет ученых, который никого не хотел допускать в свое общество, особенно молодых, вносящих «сумбур» вместо спокойных научных заседаний. 50 членов общества предложили внести изменения в устав, старые члены, преимущественно немцы, начали упорно обсуждать каждый пункт совместных предложений.
   Тихая, спокойная жизнь вполне удовлетворяла Дмитрия Милютина, но почти все лето свирепствовала холера, отменены были лагерные сборы в военно-учебных заведениях в Петергофе, но каждый день из окон видели, как «следовали один за другим погребальные поезда на Смоленское кладбище». Все проносилось мимо Милютиных. И однажды приступ холеры почувствовала и Наталья Михайловна. «К счастью, твердость ее характера предупредила развитие болезни; не потеряв ни на минуту присутствия духа, она сама распорядилась немедленно принять надлежащие меры и к прибытию врача была уже вне опасности. Тем не менее я пережил в эту ночь несколько тяжелых часов», – вспоминал Милютин.
   19 февраля 1848 года у Милютиных родилась дочь – Ольга, и вскоре возник вопрос о переселении на новую квартиру; домик, в котором они прожили три года, показался им слишком тесным, холодным.
   Удобную и недорогую квартиру нашли на самой набережной Большой Невы, на углу 13-й линии, в доме Усова, рядом с Морским кадетским корпусом. Этажом ниже сняли квартиру и Карцовы. Александр Петрович Карцов (1817–1875) был давним другом братьев Милютиных, а Екатерина Николаевна, жена Карцова, быстро подружилась с Натальей Михайловной. «И я, с своей стороны, мог отводить душу в приятельской беседе с умным и прямодушным товарищем», – вспоминал Милютин.
   В сентябре 1848 года скончался Александр Иванович Михайловский-Данилевский (1790–1848) – генерал-лейтенант, член Петербургской академии наук, в последние годы занимавшийся описанием войн, которые вел Александр Первый: с Францией в 1805–1807, 1812 годах, с Швецией в 1808–1809 годах. Но главной работой Михайловского-Данилевского была многотомная «Отечественная война в 1812 году» (СПб., 1839). В 1812 году он вступил в ополчение, вскоре стал адъютантом Кутузова, затем флигель-адъютантом Александра Первого, вел дневник боевых действий. Участник Русско-турецкой войны 1828–1829 годов, был командиром бригады, с 1835 года – председатель Военно-цензурного комитета, член Военного совета.
   Дмитрий Милютин был знаком с трудами покойного генерала, знал, что они написаны в духе официальной идеологии. Решающей силой у Михайловского-Данилевского было дворянство, но и народные массы участвовали в этой войне, недаром война названа Отечественной, но чаще всего все военные действия, в том числе Кутузова и его отважных генералов, совершались по указанию императора. Так что Милютин знал сильные и слабые стороны военного историка. В последние годы он работал над описанием войны 1799 года, начатой императором Павлом, но успел сделать начисто только 13 коротеньких глав, которые автор должен был представить ко дню святого Николы зимнего, но не успел…
   Военный министр князь Чернышев получил задание от императора подыскать замену, но начатую книгу необходимо было закончить. Министр вызвал директора канцелярии Военного министерства барона Павла Александровича Вревского (1809–1855) и попросил назвать способных кандидатов на эту почетную должность. Назвав несколько имен, барон Вревский выделил среди них имя Дмитрия Милютина.
   При встрече с Милютиным Вревский высказал пожелание министра, чтобы Милютин взялся за это дело:
   – У вас, Дмитрий Алексеевич, только что вышел двухтомник «Первые опыты военной статистики», одобренный начальством и представленный на Демидовскую премию, к тому же министр заметил, что у вас есть определенная склонность к писательству, вспомнил он и о вашей давней статье «Суворов как полководец», а ведь эта книга и есть продолжение ваших давних интересов, тем более генерал Михайловский уже многое собрал, со многими договорился о предоставлении нужных документов…
   Дмитрий Алексеевич ничего не сказал на это предложение Вревского, но на следующий день, 29 сентября, отправил Вревскому письмо, в котором согласился на предложение заняться этой исторической работой, но при условии, что от одной из должностей он будет освобожден, а содержание не убавится. Вскоре министр вместе со своими помощниками решили оставить Милютина в качестве профессора Военной академии и дополнительно зачислить его помощником для особых поручений при Военном министерстве, сохранив ему прежнее содержание. А генерал Ростовцев, участвовавший при обсуждении этого вопроса, предложил Милютину остаться членом учебного комитета военно-учебных заведений. А на место Милютина в военно-учебных заведениях был назначен Александр Петрович Карцов, давний друг Милютина и сосед по дому.
   2 ноября последовало высочайшее указание Д.А. Милютину «продолжать занятия покойного генерала Михайловского-Данилевского по описанию войн российской армии, докончить начатую историю войны императора Павла I против Французской республики и представить программу дальнейших военно-исторических работ». В предписании императора говорилось, что полковник Милютин должен забрать все материалы, собранные генералом, рукописи, дела, книги, карты, полученные из государственных библиотек и архивов, а также от частных лиц.
   Как и предлагалось императорским постановлением, все материалы вскоре оказались в кабинете Милютина, а доступ в архивы был разрешен по указу министра Чернышева.
   Граф Киселев, навестивший своих родственников, был поражен количеством тюков с документами:
   – Вспоминаю, как несколько лет тому назад Николай Первый был в восторге от трудов Михайловского-Данилевского, называл прекраснейшим трудом, совершенно ожиданиям и намерениям его соответствующим, и выразил генералу искреннюю признательность и пожаловал его в кавалеры императорского и царского ордена Белого орла. «Книги Данилевского так меня занимают, – говорил Николай мне как-то при собеседовании, – что пойду теперь поцеловать жену и опять тотчас возвращусь к Данилевскому». Князь Волконский, бывший у императора, тоже рассказывал мне, что и ему император говорил, что император плакал, читая описание Кульмы. (Русская старина. Т. 102. IV–VI. С. 591).
   – Сражение это прекрасно помню, – сказал Дмитрий Алексеевич. – Это было в августе 1813 года, когда в Чехии русско-прусско-австрийские войска под командованием генерала Барклая-де-Толли разгромили французский корпус генерала Вандама. Действительно, много поразительного в этой битве, можно и заплакать от переживаний. Но сумею ли я, ваше сиятельство, быть таким же талантливым, как генерал Михайловский. Вызвать слезы у императора – это не так-то просто…
   – Слезы, конечно, – это не так просто, – сказал Киселев, – но вы ведь уже опытный писатель. Тут будет посложнее, но ведь смотрите, сколько документов ожидают вас, дорогой мой племянник, только работай…
   Разбирая документы и приводя их в порядок, Милютин обратил внимание на рукописи в трех книгах графа Панина, служившего при императоре Павле в Берлине, но министр юстиции граф Виктор Никитич Панин (1801–1874), наследник графа, попросил вернуть эти рукописи. А князь Александр Аркадьевич Суворов (1804–1882), генерал-губернатор западных губерний, охотно согласился оставить рукописи для творческой работы.
   А между тем революционные события все еще продолжались. Если в Австрии все закончилось благополучно, то в Венгрии только начиналось: в сентябре 1848 года был создан Комитет защиты родины во главе с Лайошем Кошутом(1802–1894), в октябре этот комитет стал правительством, вскоре была создана Декларация о независимости и о низложении Габсбургов. Верховным правителем и создателем венгерской армии был Лайош Кошут и его военные помощники.
   Император Фердинанд со своими советниками обратились к Николаю Первому с просьбой оказать помощь в разгроме венгерской армии и возвращении прежнего положения. Николай Первый не любил венгров за их строптивый нрав, не позволявший полновластно хозяйничать на Дунае и держать под своим протекторатом Дунайские княжества. На том и согласились с австрийским правительством.
   В марте 1849 года положение Австрии стало критическим и новый император Франц-Иосиф, племянник императора Фердинанда, отказавшегося от престола, обратился к Николаю Первому с просьбой послать большую армию в Венгрию для восстановления прежних позиций Австрийской империи. «Как должен был поступить царь? – ставил вопрос А. Дебидур в книге «Дипломатическая история Европы», вышедшей в Париже в 1891 году. – Ряд его советников держался того мнения, что не следует торопиться с помощью Францу-Иосифу. Они считали, что следует предоставить Австрии дойти до полного распада. Когда она будет доведена до полной беспомощности, Николай сможет без труда диктовать свою волю на Дунае и на всем Востоке. Но этот монарх предпочел следовать иным внушениям. Помощь, оказываемая польскими беженцами венграм, и сочувствие, проявляемое последними к Польше, где он опасался внезапного всеобщего восстания, раздражали царя до крайней степени. К тому же он, как единственный монарх, власть которого не была расшатана потрясениями 1848 г., считал своим долгом выступать в Европе в роли самого решительного поборника консервативных принципов и явиться мстителем за оскорбления, которым революция подвергла менее счастливых, чем он, монархов. Но главным образом он думал об осуществлении своих видов на Восток и, чтобы добиться этого, рассчитывал – и несколько наивно, надо сказать на благодарность Австрии, которую он собирался спасать. В это самое время Франция и, в особенности, Англия, не перестававшие со времени вторжения русских войск в Дунайские княжества поддерживать требования Порты, вынудили царя заключить с султаном Балта-Лиманский договор (подписан 1 мая), в силу которого царь обещал вывести свои войска из Молдавии и Валахии. Правда, это соглашение обеспечивало ему большие преимущества в указанных провинциях, но он все же видел в нем неудачу и унижение своей политики. Он вообразил, что сможет добиться легкого реванша благодаря покорности Франца-Иосифа, который не преминет, как он полагал, оказать ему в свою очередь добрые услуги хотя бы тем, что не будет препятствовать его действиям. Наконец, царь, не питавший никакой симпатии к германскому объединению, считал крайне важным, чтобы Австрия вновь стала сильной и была таким образом способна помешать Пруссии осуществить ее замыслы, касающиеся Германии. Руководясь этими мотивами, русский государь обещал неограниченное содействие венскому двору. С апреля сильная армия под начальством Паскевича была сосредоточена на северной границе Венгрии. В начале мая первые русские колонны вторглись в эту страну. Мадьяры не отказались от борьбы, но почувствовали, что дело их потеряно».
   Дмитрий Милютин знал о том, что пришло высочайшее постановление: всех офицеров, только что окончивших курс Военной академии, без экзаменов, опираясь только на годовые аттестаты, отправить в действующую армию.
   Через два месяца упорнейших боев фельдмаршал Иван Федорович Паскевич (1782–1856) писал Николаю Первому: «Венгрия у ног вашего величества».
   Так и Австрия удержала свои имперские полномочия, победив не только Венгрию, но и итальянские королевства и княжества. «Так закончился великий революционный кризис 1848 г., – писал все тот же Дебидур еще в 1891 году. – В эпоху, до которой мы дошли, народы после стольких волнений, восстаний, надежд были повсюду побеждены; повсюду торжествовали монархи. Но их победа была скорее кажущейся, чем реальной. Пушки молчали, но перед дипломатией стояли еще грозные проблемы, решение которых могли дать лишь свобода или осуществление национального принципа».
   Дмитрий Милютин в это лето уединился на даче, которая была расположена в глухом месте, в 20 верстах от Петербурга, на правом берегу Невы, как в настоящей деревне, окруженной «бесконечными лесами».
   «Изредка, в праздничные дни, навещали нас в этом захолустье братья Николай и Владимир, с нашим другом детства И.П. Арапетовым. Также редки были и мои поездки в город. Погруженный в свою работу, роясь в массе собранных материалов, из которых делал выписки и заметки, чтобы вычерпать все, что могло выяснить разрабатываемую мною давно прошедшую эпоху, я совершенно отрешился на это время от современной действительности и даже не любопытствовал следить за происходившими в Венгрии военными действиями», – писал Милютин.
   8 июля 1849 года Дмитрий Алексеевич получил от гофмаршала великой княгини Елены Павловны (в девичестве принцесса Вюртембергская Фредерика-Шарлотта-Мария, 1806–1873) приглашение посетить ее в Павловске 12 июля. В приглашении также говорилось, что великая княгиня прочитала книгу Милютина «Первые опыты военной статистики» и хотела бы сказать о ней свое мнение. Это было чуть ли первое приглашение к особе царской фамилии, случай был совершенно необычный, но великая княгиня давно слыла умной и приветливой, ее всегда интересовали молодые талантливые служители империи, ей было чуть больше сорока лет, она была в самом расцвете своей красоты. «Несмотря на природную мою застенчивость, с первых же ее слов почувствовал я себя легко и свободно. Она завела речь о моих трудах по военной статистике, причем высказалось несомненно, что великая княгиня дала себе труд прочитать книгу и обратила внимание на такие подробности, на которых едва ли останавливались многие даже из ученых специалистов. Беседа продолжалась более получаса, и я вышел от нее в полном восхищении», – вспоминал Милютин.
   28 августа скончался в Варшаве великий князь Михаил Павлович (1798–1849), командовавший Гвардейским и Гренадерским корпусами и имевший множество почетных званий. Все его адъютанты стали флигель-адъютантами, в том числе и давний друг Милютина полковник Горемыкин.
   Дмитрий Милютин много знал о великом князе Михаиле Павловиче, и хорошего и плохого. Знал о том, что совсем недавно пригласил он к себе журналиста и главного редактора «Отечественных записок» Краевского и сделал ему ряд суровых замечаний о свободолюбивом направлении журнала, а на прощание сказал, что вообще испытывает глубокое отвращение ко всем журналам и журналистам, но Краевского отпустил без всяких, чаще всего плачевных последствий.
   А тоже совсем недавно был выпущен «Карманный словарь иностранных слов, вошедших в состав русского языка», выпущенный офицером, воспитателем кадетского корпуса Николаем Сергеевичем Кирилловым, который посвятил книгу великому князю Михаилу Павловичу, главному начальнику военно-учебных заведений, где служил и Дмитрий Алексеевич. Среди авторов словаря был и Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский (1821–1866), который вскоре был схвачен жандармами и осужден на вечную каторгу. Петрашевский, как автор словаря, объяснил такие понятия и фамилии, как социализм, социальный, Сен-Симон, Фурье, Луи Блан, Фейербах, рассказал подробнейшим образом, что такое конституция, принятая недавно Учредительным собранием Франции.
   Об этом «Карманном словаре», естественно, донесли председателю Петербургского цензурного комитета и попечителю Петербургского учебного округа Михаилу Николаевичу Мусину-Пушкину (1795–1862) и министру народного просвещения Сергею Семеновичу Уварову (1786–1855), которые посчитали, что здесь много непозволительных и вредных мыслей, цензору Крылову объявили выговор, запретили продажу словаря, а те экземпляры, которые еще продаются, повелели изъять из продажи.
   В 1849 году, когда арестовали Петрашевского и петрашевцев, вновь название «Карманного словаря» всплыло как убедительное доказательство революционной деятельности кружка, ратовавшего за отмену крепостного права и смену чудовищного государственного гнета в России.
   Но вспомнил Милютин и добрые дела великого князя Михаила Павловича: он освободил одного из заключенных писателей из крепости и сослал его в какую-то губернию; под влиянием Якова Ростовцева он в корне изменился по своему характеру и склонностям… Так что сотни собравшихся проводить великого князя в последний путь вовсе не удивили Дмитрия Милютина.

Глава 8
БУДНИ МИЛЮТИНЫХ

   О Достоевском Милютин узнал от брата Владимира, который остро интересовался событиями в литературе, бывал в различных литературных кружках и светском обществе. Да и вообще о Достоевском очень много говорили после того, как напечатали его роман «Бедные люди». Не было дома в Петербурге, в котором бы не говорили о романе. Владимир рассказывал, как литераторы один от другого узнавали эту большую весть в литературном движении. Слушавшие роман в чтении самого Достоевского готовы были броситься автору на шею, так они были восхищены услышанным, но, хорошо зная впечатлительный и сдержанный характер автора, старались скрыть свои чувства. Григорович отнес рукопись Некрасову, при чтении конца романа, когда старик Девушкин прощается с Варенькой, Григорович и Некрасов не скрывали друг от друга слез. Принесли рукопись читать Белинскому, который, прочитав ее, тут же воскликнул:
   – Новый Гоголь явился! – и эта фраза разлетелась по Петербургу.
   С этого момента имя Достоевского стало популярным, его приглашали на приемы известные содержатели салонов, а граф Соллогуб, писатель и меценат, лично появился в квартире Достоевского и наговорил ему комплиментов и, естественно, пригласил к себе домой.
   Но Достоевский не спешил в салоны богатых людей… Русый, сероглазый, худой вроде бы от истощения, уставший от столь напряженной работы, Достоевский выслушивал восторженные отзывы о его «Бедных людях», но не спешил им поверить: несколько замыслов, от которых хотелось ему побыстрее освободиться, продолжали давить его. А стоит ему переступить порог Краевского, как оробеет душой, ведь как-никак пришел-то он с просьбой. Но слава все-таки одолевала и его. В письме брату Михаилу Достоевский писал: «Ну, брат, никогда, я думаю, слава моя не дойдет до такой апогеи, как теперь. Всюду почтение неимоверное, любопытство насчет меня страшное. Я познакомился с бездной народу самого порядочного. Князь Одоевский просит меня осчастливить его своим посещением, а граф Соллогуб рвет на себе волосы от отчаяния… Все меня принимают как чудо. Я не могу даже раскрыть рта, чтобы во всех углах не повторяли, что Достоевский то-то сказал, Достоевский то-то хочет делать. Белинский любит меня как нельзя более…»
   Такова была атмосфера вокруг Достоевского и романа его «Бедные люди».
   Естественно, Владимир Милютин, рассказывая своим братьям Дмитрию и Николаю об этом, не знал приведенных здесь подробностей, но передал ту заинтересованность общества в появлении нового имени и нового романа, вокруг которого столько было толков.
   Владимир Милютин познакомился с Иваном Ивановичем Панаевым, который всегда был в курсе всех литературных и общественных событий, и многое узнавал от него. От него он и узнал, что Белинский в порыве страсти говорил о прекрасном, золотом веке человечества, который будет построен по законам добра и разума, в нем все будет справедливо и высоконравственно, те социалистические теории, возникшие на Западе, звучные и манящие, будут воплощены только в России. Да, говорил Белинский, в нас есть национальная жизнь, мы призваны сказать миру свое слово. Так что беседы братьев Милютиных постоянно насыщались литературными новостями.
   Владимир Милютин следил и за развернувшейся полемикой вокруг романа. Булгарин, Сенковский, Нестор Кукольник и их единомышленники в один голос пытались опорочить Достоевского и его роман. А вслед за ними Тургенев и Некрасов зачастую иронизировали над Достоевским, возомнившим себя чуть ли не гением, называли его «литературным кумирчиком», сочиняли экспромпты и эпиграммы, считали большим промахом Белинского, столь возвеличившего Достоевского.
   Во время встреч братьев Милютиных не случайно так много внимания уделялось Достоевскому: в апреле 1849 года был арестован Михаил Васильевич Буташевич-Петрашевский (1821–1866) за непримиримость к деспотизму и тирании, за пропаганду социалистических идей и попытку устроить в собственном крестьянском селе Деморовка Новгородской губернии нечто вроде большого фаланстера, о котором проповедовал во Франции социалист-утопист Шарль Фурье, и поселить туда обедневших крестьян, предоставив им возможность трудиться на общественных началах, за организацию кружка, где изучались социалистические и коммунистические идеи свержения существующего тиранического государственного строя, – словом, за «дерзкие взгляды» и аморальное поведение в обществе, а вместе с ним арестовали и Достоевского и еще больше сотни участников кружка петрашевцев. В числе основных доказательств преступления петрашевцев оказалось чтение и обсуждение в кружке последней книги Николая Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями», в которой автор пытается объяснить причины, по которым все еще не появляется второй том «Мертвых душ», а главное – в стране замечается государственный кризис, непреодолим произвол и бесправие, имеются «такие лихоимства, которых истребить нет никаких средств человеческих», возник «другой незаконный ход действий мимо законов государства и уже обратился в законный», предлагает такую программу для создания «идеального небесного государства», которая противоречила современному государственному строю, была направлена и против императора, и против всех сословий, которые принимали бы участие в строительстве идеального государства, – и крестьянин, и чиновник, и помещик, и царь. На книгу Гоголя набросились с разных сторон: и Сенковский со своими единомышленниками, и славянофилы, и С.Т. Аксаков, и Петр Вяземский, и Белинский. А главное, книга напугала правительство и царя своими притязаниями на реформы в стране, в которой господствовал только один человек – Николай Первый.
   Достоевский и бывал-то у Петрашевского несколько раз, бывал и Михаил Михайлович, который тоже был арестован, а потом выпущен как любопытствующий, не замешанный в кружковых интересах. И Достоевскому-то у Петрашевского было неинтересно, почти то же самое говорилось у Белинского – о социализме, коммунистических идеях, об утопистах-социалистах Сен-Симоне и Фурье. Достоевский даже хотел отделиться от Петрашевского и создать свой кружок, но не успел…
   Владимир Милютин бывал у Петрашевского, брал книги из его богатейшей библиотеки, где были редкие в России книги Сен-Симона, Фурье, Кабе, Леру, Фейербаха, Вольтера, Руссо, Прудона, Дидро… Петрашевский был переводчиком департамента внутренних отношений, не раз участвовал при аресте иностранцев, и у него накопились эти редкие издания полузапрещенных книг.
   Дмитрий Милютин с еще большим интересом отнесся к рассказанному младшим братом известию об аресте Достоевского и допросах его следственной комиссии, потому что членами этой следственной комиссии были генерал Яков Иванович Ростовцев, князь Долгоруков, начальник жандармского управления Дубельт, князь Гагарин под председательством коменданта Алексеевского равелина генерала Ивана Александровича Набокова.
   Однажды по вопросам своей работы в академии Дмитрий Милютин побывал в кабинете у Ростовцева, и тот как бы между прочим, зная о книжных пристрастиях Милютина, с досадой рассказал о Достоевском. Он принимал самое активное участие в допросе Достоевского, наконец однажды, не выдержав уклончивых ответов Достоевского, возмущенно вскочил и в отчаянии воскликнул:
   – Не могу поверить, чтобы человек, написавший «Бедных людей», был заодно с этими порочными людьми. Нет, нет, это невозможно. Вы мало замешаны, и я уполномочен от имени самого государя объявить вам прощение, если вы захотите рассказать все дело…
   Достоевский промолчал, как часто бывало и перед этим.
   – Я ведь вам говорил, – намеренно простодушно сказал Леонтий Васильевич Дубельт.
   Это простодушие главного начальника Третьего отделения жандармского управления просто взбесило Ростовцева.
   – Не могу больше видеть Достоевского, – раздраженно процедил сквозь зубы Ростовцев, – умный, независимый, хитрый, упрямый…
   Яков Иванович явно враждебно отнесся во время этого рассказа к Достоевскому. «Как всякий властитель относится ко всем, кому не нравится существующая державная власть, отнесся к нему как врагу, – подумал Милютин, – но разве Достоевский враг? Нет, конечно…»
   И действительно, во время допросов Достоевский говорил то, что мог сказать чуть ли не каждый второй из образованного общества. Да, он читал статью «Переписка Белинского с Гоголем», читал и рецензию Белинского на книгу Гоголя «Выбранные места из переписки с друзьями», и письмо Белинского Гоголю по поводу этой книги, но чью сторону он поддерживает в этой переписке, он никому не сказал, и тот, кто донес на него, тоже этого не знает.
   Он всегда любил свое отечество, желал улучшений и перемен в обществе. Ненавидел многие злоупотребления чиновников и бюрократов, которые ненавидели «бедных людей», как и сейчас ненавидят его роман «Бедные люди», пронзительный крик против этих уродств, пошлости, ханжества…
   Владимир Милютин, занятый главным образом подготовкой к защите магистерской диссертации, одновременно с этим внимательно следил за работой следственной комиссии. Заключенным разрешили заниматься и работать, читать книги из тюремной библиотеки, в каждой камере была Библия, кроме этого Достоевский начал читать Шекспира, задумал написать три повести, два романа, один из них начал писать… Приходили новые журналы, читал он последний номер «Отечественных записок», сочинения митрополита Димитрия Ростовского, а главное – размышлял о своей неудачной судьбе.
   16 ноября 1849 года был оглашен приговор: «Военный суд находит подсудимого Достоевского виновным в том, что он, получив копию с преступного письма литератора Белинского, читал это письмо в собраниях. Достоевский был у подсудимого Спешнева во время чтения возмутительного сочинения поручика Григорьева под названием «Солдатская беседа». А потому военный суд приговорил сего отставного инженера-поручика за недонесение… лишить чинов, всех прав состояния и подвергнуть смертной казни расстрелянием». Более высокая инстанция предложила «лишить всех прав состояния и сослать в каторжную работу в крепостях на восемь лет». Николай Первый поправил генерал-аудиторат: сослать в каторжную работу на четыре года, а потом рядовым. Но объявить «помилование лишь в ту минуту, когда все уже будет готово к исполнению казни».
   22 декабря 1849 года осужденных привезли на Семеновский плац, огласили приговор, на плацу стояли вооруженные солдаты, готовые исполнить приговор, но тут чиновник огласил приговор о помиловании…
   Можно себе представить психическое состояние осужденных? И сколько было разговоров в кружках и салонах об этом поистине трагическом фарсе, разыгранном императором и его окружением…
   С великим прискорбием следили за этими событиями братья Милютины.
   Дмитрий Милютин вновь уехал в отпуск в ту же деревню, в 20 верстах от Петербурга, на берегу Невы, против Усть-Ижоры. Место тихое, спокойное, недалеко от Петербурга, а в то же время эта дача давала возможность спокойно работать над исторической книгой. Как известно, первые несколько глав были написаны покойным генералом Михайловским-Данилевским. Но по сравнению с этими вводными главами перед Милютиным открывалось обширнейшее поле сражений, походов, разведывательных боев, отступлений и новых сражений. Милютина это только радовало. Тюки с выписками аккуратно были разложены по полкам, начало работы на столе, садись и пиши. Наталья Михайловна занималась семейством, учила старшую шестилетнюю дочь Елизавету французскому языку, в свободное время Дмитрий Алексеевич учил ее читать по-русски. Здоровы были и сын Алексей, и младшая дочь Ольга. Наталья Михайловна ждала и четвертого ребенка… Так что в семье Дмитрий Алексеевич чувствовал себя хорошо и уютно.
   Иногда приезжали гости, особенно Милютины радовались приезду братьев Дмитрия Алексеевича. Тут и купание, тут и грибы, тут и бесконечные разговоры о политике, о литературе, о семейных новостях.
   Глядя на разложенные на полках выписки из документов, Владимир с тоской посмотрел на старшего брата и сказал:
   – Как посмотрю на эти горы выписок, сразу становятся понятны твои усилия, брат… Сколько тебе предстоит еще потрудиться, чтобы из этих цитат из документов представить настоящую картину сражения или военного совета.
   Владимир вопросительно посмотрел на молчавших братьев.
   – Я также представлял себе свою работу, но потом все стало увлекательнее и четче. Чем больше документов, тем интереснее становилось. И чем больше документов, тем явственнее становились картины, ближе истинной действительности. Я прочитал много исторических сочинений, и о Суворове, и о Румянцеве, и о Екатерине Великой, и о Павле, большая их часть грешит неправдой о тех событиях, чувствуется некая односторонность, некая чрезмерная любовь к избранному предмету, а мы, историки, если чувствуем эту односторонность, должны искать новые документы, чтобы всесторонне представить картину. Случалось переделывать картину, если попадался документ, даже какая-нибудь ничтожная на вид записочка или полуразорванная ведомость. Недавно мне удалось достать очень любопытные записки барона Лёвенштерна – отставного генерал-майора, участвовавшего еще в молодые годы в походе 1799 года в корпусе генерала Корсакова. Павел Дмитриевич Киселев подсказал мне этот адрес. Я познакомился с бароном, жившим в Петербурге, взял у него дневник тех событий, естественно на французском языке, использовал его дневник при описании похода Корсакова в 1799 году. Этот дневник внес много уточнений в Итальянский и Швейцарский походы Суворова, а без него у меня было бы много упущений. А ведь я чуть ли не совсем забыл, что я официальный историограф и должен отчитываться перед министром и императором.
   – Император, как ты помнишь по последним событиям, не тем был занят, чтобы интересоваться походами Суворова в 1799 году, – напомнил Николай о последних судебных событиях, – у него на первом плане были Буташевич-Петрашевский, Достоевский, Спешнев и другие преступники…
   – Может, ты, Николай, и прав… Почти целый год я работал с увлечением, ни перед кем не отчитываясь, а, видимо, после судебных заседаний министр Чернышев опомнился и дал указания барону Вревскому, который от меня и потребовал, чтобы я отчитывался о проделанной работе. Михайловский-Данилевский каждую готовую часть представлял на высочайшее усмотрение, этого же потребовали и от меня, а это совершенно озадачило меня и нарушало принятый мною порядок работы. Ведь за шесть месяцев работы я собрал огромный материал, еле-еле в нем разобрался, составил план работы, а теперь нет времени на сборы материала… Года за два, может быть, и закончу свое сочинение.
   – Ты, Дмитрий, подумай о цензуре, которая многое уничтожает, а если не уничтожает, то поднимается великий шум об ошибках в печатной продукции, – сказал Владимир. – Как-то мой приятель, близкий к литературным кругам, рассказал о сегодняшней цензуре… Не перечесть этих цензурных комитетов… Считайте, господа братья, – общая при Министерстве народного просвещения, Главное управление цензуры, Верховный негласный комитет, духовная цензура, военная, цензура при Министерстве иностранных дел, театральная при Министерстве императорского двора, газетная при почтовом департаменте, цензура при Третьем отделении собственной Его Величества канцелярии и новая, педагогическая…
   – Итого: десять цензурных ведомств, – подсчитал Николай.
   – Но вы, братья, кое-что позабыли… Вы забыли посчитать цензуру по части сочинений юридических лиц при Втором отделении собственной канцелярии и цензуру иностранных книг, – сказал Дмитрий Алексеевич. – Итого: двенадцать. Но есть еще одна цензура – сам Николай Первый, вспомните, ведь он сделал серьезные пометки в «Борисе Годунове», приказал Пушкину поправить пьесу по его замечаниям. И только ли это…
   – Но самая страшная цензура – это негласный комитет во главе с военным историком Дмитрием Петровичем Бутурлиным, он председатель тайного Комитета для высшего надзора за духом и направлением печатаемых в России произведений, его еще называют Бутурлинский комитет, который должен погасить любую крамолу после европейских событий 1848–1849 годов, когда вспыхнула вся свободолюбивая Европа, – напомнил Владимир о себе, – это комитет, который во всем видит нарушения императорского духовного строя в России. По словам моих друзей и их знакомых, «комитет учрежден для исследования нынешнего направления русской литературы, преимущественно журналов, и для выработки мер обуздания ее на будущее время. Панический страх овладел умами. Распространились слухи, что комитет особенно занят отыскиванием вредных идей коммунизма, социализма, всякого либерализма, истолкованием их и измышлением жестоких наказаний лицам, которые излагали их печатно или с ведома которых они проникли в публику. «Отечественные записки» и «Современник», как водится, поставлены были во главе виновников распространения этих идей. Министр народного просвещения не был приглашен в заседание комитета; ни от кого не требовали объяснений; никому не дали знать, в чем его обвиняют, а между тем обвинения были тяжкие». Вот приблизительный текст того, что мне говорили и что я приблизительно вам изложил. Ужас овладел всеми пишущими и мыслящими… Бутурлин предлагал закрыть университеты, образование – это притворство и фальшь, а то в университетах читают иностранные книжки, а там сплошной социализм и коммунизм. Владимиру Ивановичу Далю запрещено писать…
   – Далю! Как? Этому умному, доброму, благородному Далю? Неужели и он попал в коммунисты и социалисты? – спросил Николай Дмитриевич, работавший с Далем в одном министерстве.
   – Возможно, обвинили его не в этом… Но Бутурлин прочитал в «Москвитянине» два рассказа Даля, в одном из них, в «Ворожейке», рассказано о цыганке-воровке, которую повсюду ищут и не могут отыскать. Бутурлин написал министру внутренних дел Перовскому и спросил о Дале. Перовский вызывает к себе Даля, расспросил его о рассказах, а потом предложил ему выбор: «Писать – так не служить; служить – так не писать». Но Бутурлин этим не ограничился. Доложил императору, а тот был неумолим и краток: «Сделать и автору выговор, тем более что и он служит».
   Разговор между братьями Милютиными долго еще продолжался, досталось Бутурлину и его комитету много неприятностей, если бы братья были царствующими особами. Но… Вспомнили и цензора Мехелина, который из древних книг вымарывал всех великих людей, которые сражались за свободу отечества… Вспомнили и несчастного цензора Куторгу, угодившего за пропуск каких-то немецких стихов на десять дней на вахту. Вспомнили и арест Юрия Федоровича Самарина, молодого, умного, богатого, весьма образованного, за то, что в письмах к друзьям рассказал о событиях в Риге, где сам он служил при генерал-губернаторе Александре Аркадьевиче Суворове (1804–1882), рассказал о субъективизме Суворова и наглости немцев, диктовавших губернатору, как надо управлять краем. Собранные письма Самарина стали известны и Суворову, который сначала пожаловался Перовскому, а потом лично императору. Самарин тут же был арестован и на несколько дней посажен в крепость. А через несколько дней Николай Первый вызвал его к себе на беседу. Самарин извинился за доставленные ему неудобства. А затем Николай Первый сказал, что его письма могли спровоцировать новое 14 декабря 1825 года, потому что Юрий Федорович высказал мысль о том, что Петр Великий действовал только по внушению со стороны и под влиянием немцев…
   Как только братья уезжали, Дмитрий Алексеевич садился за письменный стол и работал. «Работа шла так спешно, что в течение трех зимних месяцев (ноября, декабря и января) окончательно обработаны мною II и III части, заключавшие в себе 21 главу; из них II часть переписана набело, снабжена планами и картами; также переписаны отдельно и приложения к двум первым частям, и в начале февраля обе эти части отданы в переплет, а 28 февраля представлены при рапорте военному министру. С того же времени приступлено к переписке набело III части и к редакционной обработке IV, – и так далее безостановочно шла работа одной части за другою. III часть представлена военному министру в августе того же 1850 года, а IV – в декабре».
   Вспомним, что два года продолжалась работа над новым уставом Географического общества. Наконец принятый редакцией устав был разослан членам общества, он коренным образом отличался от прежнего, а потому был подвергнут острой критике старыми членами общества, преимущественно немцами. «К прежнему нашему кружку пристали многие лица, – вспоминал Дмитрий Милютин, – авторитетные и даже сановные. В числе самых горячих противников проекта комиссии явился тайный советник Михаил Николаевич Муравьев (1796–1866), занимавший должность главноуправляющего Межевым корпусом, – человек с характером и настойчивостью. Кроме наклонности к квасному патриотизму и немцефобии, у него было, как кажется, и другое побуждение к вмешательству в происходившую борьбу: он был не прочь заместить адмирала Литке в звании помощника председателя общества, а для этого нужно было ему приобрести популярность в среде большинства членов общества. Вероятно, с этим-то расчетом и стал он во главе того кружка, который не столько многочисленностью, сколько горячим участием в делах общества мог повлиять на предстоящие выборы. И вот Михаил Николаевич Муравьев делается центром, около которого группируются главные участники борьбы.
   В числе их были и мы с братом Николаем и нашими близкими друзьями».
   Чаще всего собирались у Михаила Николаевича в его квартире на Загородном проспекте, обсуждали планы борьбы, редактировались спорные статьи проекта, распределялись роли в предстоящих событиях. Наконец состоялось общее собрание членов общества, успех оказался на стороне группы Муравьева, утвержден устав в новой редакции, а звание вице-председателя получил М.Н. Муравьев, огромное большинство членов общества проголосовало именно за него. Адмирал Литке тут же был назначен на должность военного губернатора Ревеля и главным командиром Ревельского порта.
   Приведем сведения из дневника А.В. Никитенко о годичном собрании в Географическом обществе, которое состоялось 22 февраля 1850 года:
   «Председательствовал великий князь Константин Николаевич. Происходило избрание членов правления, разумеется, всех особенно занимал выбор вице-президента. Было предложено три кандидата: настоящий вице-президент Литке, Муравьев и наш попечитель Мусин-Пушкин. Из ста тридцати голосов Литке получил шестьдесят четыре, Муравьев – шестьдесят один, Мусин-Пушкин – три. Так как абсолютного большинства не оказалось, то приступили к баллотировке закрытыми записками. И тогда Муравьев получил шестьдесят пять, Литке шестьдесят три. Так называемая русская партия восторжествовала. Вот в чем ее торжество: в оказании величайшей несправедливости. Литке создал общество, лелеял его и поставил на ноги. Он в этом деле специальное ученое лицо; имя его известно в Европе. А Муравьев чем известен? Он был где-то губернатором. И если б тут действовало хоть какое-нибудь убеждение! Каждый выпрашивал у другого голос за своего кандидата. Ко мне подходило четыре человека и, принимая за действительного члена, просили меня за Муравьева. Я отвечал, что если б имел право голоса, то, конечно, подал бы его за Литке. Мы с Никитиным (статс-секретарем) вышли в большой досаде. Вечер провел у Норова (1795–1869; товарищ министра народного просвещения, затем – министр), где, как и во всех салонах, царствовали карты и скука.
   Некоторые говорят: пусть хоть в чем-нибудь да выражается самостоятельное общественное мнение. Но ведь это ребячество – выражать его так неразумно. Литке упрекают в том, что он самовластно действовал при составлении устава. Но другие утверждают, что без него устав не был бы утвержден, так как в него должны были вплести много не относящихся к делу нелепостей, и обществу угрожала гибель в самом зародыше».
   Как видим, два источника оповещают нас об одном и том же эпизоде общественной жизни России, но как по-разному они трактуют одно и то же событие. Литке Федор Петрович (1797–1882) – путешественник-географ, участник кругосветной экспедиции 1817–1819 годов под руководством мореплавателя и ученого Василия Михайловича Головнина (1776–1831), исследователь Новой Земли и Баренцева моря, лауреат полной Демидовской премии, воспитатель великого князя Константина Николаевича, председатель морского ученого комитета – словом, известный исследователь и ученый, но по происхождению был немцем, дружил с бароном Врангелем, профессором Гельштремом, уделял большое внимание членам Географического общества, немцам по своему происхождению. А Муравьев возглавил русскую партию и победил. Это был серьезный конфликт, и братья Милютины поддержали новый устав и нового вице-президента, дав обществу несколько иное направление.
   В этом же году Владимир Милютин блестяще защитил диссертацию о недвижимых имуществах духовенства в Древней Руси и получил степень магистра государственного права. 29 тезисов о вотчинных правах церкви далеко выходили за рамки его диссертации, он затрагивал более общие вопросы, исторические, юридические, государственное право Древней Руси вообще. После защиты Владимир Алексеевич получил назначение в Петербургский университет адъюнктом по русскому государственному праву и начал читать лекции, в которых говорилось не только об основных законах Российской империи, но и широко привлекался литературный, общественный, исторический материал современной жизни, так что вскоре лекции молодого профессора увлекли не только студентов факультета, но и многих студентов других факультетов.

   Вскоре возник вопрос об издании книги Дмитрия Милютина «История войны России с Францией в царствование императора Павла I в 1799 году» в пяти томах. Летом сняли дачу в Павловске, недалеко от Петербурга, частые свидания с издателями вынуждали бывать в столице.
   В первых числах февраля 1852 года Милютины получили казенную квартиру, обещали дать квартиру еще в прошлом году, но целый год там жил чиновник департамента Генерального штаба и только что уехал. Квартира была скромная, но зато бесплатная.
   Владимир Милютин стал секретарем Географического общества, а у Дмитрия Милютина трехлетний срок члена совета истек, и он стал рядовым членом общества. 4 мая 1852 года Наталья Михайловна родила сына Николая.
   26 августа 1852 года торжественно отметили двадцатипятилетие управления князя Александра Ивановича Чернышева Военным министерством. В большом Петергофском дворце состоялось праздничное чествование юбиляра, присутствовал император Николай и все имперское семейство, все высшие чины министерства, прибывшие из Петербурга на казенном пароходе, на котором после праздничного обеда и возвратились.
   С этого времени военным министром был назначен князь Василий Андреевич Долгоруков (1804–1868), генерал-адъютант, генерал от кавалерии, близкий человек Николая Первого.
   При издании книги возник вопрос о первой части. Вдова генерала Михайловского-Данилевского получила за первую часть щедрое вознаграждение и потребовала оплату и за последующие переиздания книги. Дмитрий Милютин решил сам написать первую часть, чтобы при последующем переиздании, которое уже предполагалось, материальные интересы вдовы не учитывались. Так он и сделал в будущем, в 1857 году.
   В начале 1853 года все пять томов были изданы. Два перстня – с вензелем великой княгини Елены Павловны и его величества императора – были вручены в качестве одобрения проделанной работы. В «Русском инвалиде» и «Северной пчеле» появились первые отзывы о книге. Откликнулись и другие журналы и газеты. Но восторженная рецензия появилась в «Москвитянине» (1853. № 4), подписанная М. П., то есть Михаилом Петровичем Погодиным. Дмитрий Милютин цитирует рецензию Погодина: «Сокровище приобрела в этой книге новая русская история; сокровище приобрела современная литература, которая состоит большею частью из мелочей, пошлостей и претензий; сокровище приобрела читающая публика, коей, после грязных явлений ежедневной жизни, представляемых так или иначе нашими повествованиями, сладко будет отдохнуть на подвигах чести, мужества, храбрости, силы, талантов. В кругу обширных соображений. И какая сцена! Италия, Альпы, Апеннины! Сокровище приобрело, наконец, в этой книге военное учащееся юношество, которое найдет себе здесь целый курс в лицах и действиях, – не тактики, не стратегии, – а науки побеждать, на русском языке, в русском духе, с русскими приемами!!!» (С. 160).
   Дмитрий Милютин поблагодарил Михаила Петровича за столь лестный отзыв о его книге, напомнив ему, что и он воспитанник Московского университетского пансиона. 26 марта Погодин в ответном письме писал: «А за университетское чувство – готов бы был вас обнять и расцеловать… Четверть тома я проглотил. Чудеса, да и только! У нас кричат много о национальности: если бы почаще выходили книги, подобные вашей, так дело национальности выигрывало бы несравненно более…»
   С радостью Дмитрий Алексеевич узнал и о хорошем отношении к своей книге со стороны профессора Грановского. По этому случаю Милютин послал Грановскому экземпляр книги и письмо.
   17 апреля 1853 года Академия наук присудила Д.А. Милютину полную Демидовскую премию за пять томов книги «История войны России с Францией в царствование Павла I в 1799 году».
   «Лето 1853 года, – вспоминал Д.А. Милютин, – провел я с семьей в новой местности – между Петергофом и Ораниенбаумом, близ деревни Мартышкиной, на даче Корсакова, нанятой нами пополам с Карцовыми. С такими приятными сожителями мы вполне наслаждались всеми удобствами прекрасной, большой дачи, среди довольно обширного сада, на возвышенном берегу морском… Хозяйство у нас было общее; две хозяйки чередовались понедельно. Несмотря на отдаленность нашего местопребывания, нередко наезжали из города близкие нам или Карцовым гости».
   Недалеко от старшего брата поселился и Владимир Милютин, ставший за это время профессором кафедры полицейского права. Работая над статьями и рецензиями для журнала «Современник», Владимир Алексеевич близко сошелся с Иваном Ивановичем Панаевым, который тоже захотел отдохнуть в этой же местности, они сняли швейцарский домик в тенистой живописной роще, на самом берегу моря. К ним часто приезжали писатели из Петербурга, и они весело проводили время, иногда присоединялись к ним и Дмитрий Милютин, и Александр Карцов.
   На морском берегу Панаев и Милютин усаживались и спокойно беседовали о текущих делах… Столько накопилось разных материалов…
   Иван Иванович постоянно был в центре литературной и светской жизни Москвы и Петербурга, у него столько было разных интересных историй, что перед молодым и пылким Владимиром Милютиным открывались замечательные картины недавнего прошлого. И разговоры о журналах «Современник», «Отечественные записки», «Москвитянин» и других чаще всего возникали на берегу моря. Искупаются, поплавают… И беседуют… Чаще всего о Гоголе, смерть которого до сих пор поражала воображение Владимира Милютина, и о Иване Тургеневе, который осмелился написать искренний, правдивый некролог, который и послужил причиной ареста и ссылки в деревенское имение…
   – Вот это время, кажется, миновало, а по-прежнему мысли то и дело возвращаются к тем деталям и подробностям, которые навсегда останутся незабываемыми. Что Гоголь резко изменился в конце жизни, об этом многие говорят. Павел Васильевич Анненков много мне рассказывал о Гоголе, и как он писал «Мертвые души» в Риме в 1841 году, и как он чуть ли не тоном приказа просил Павла Васильевича исполнить его просьбы, скорее не просьбы, а строгие указания…
   Иван Иванович задумался, вспоминая рассказ Анненкова… А молодой Милютин, как добросовестный студент, внимательно слушал.
   – В это время бесталанный Фаддей Булгарин, ты еще не раз вспомнишь это имя, когда вникнешь в наши литературные и человеческие разногласия, в своей «Северной пчеле» в январе 1846 года в рецензии на сборники «Физиология Петербурга» и «Петербургский сборник» назвал их «натуральной школой», а вместе с этим и Гоголя и всех его сторонников и последователей. Отцом этого направления был, конечно, Белинский, а название дал Булгарин. Но дело не в этом… С каким-то едким тщеславием Гоголь просил Анненкова составить список отзывов о его «Мертвых душах» и о его сочинениях от тех лиц, которые не любят его сочинений, узнать, что говорят о нем в салонах Булгарина, Греча, Сенковского и Полевого, в какой силе и степени их ненависть или они равнодушно воспринимают созданный им мир, пусть это будут наиболее дикие и безобразные мнения. И дело не в том, что он просил, а в том, каким начальническим, каким-то пасторским выговором, словно отлучал бедного Анненкова от православной церкви. До сих пор Анненков знал Гоголя как добродушного, прозорливого, все понимающего психолога, а теперь перед ним возник совсем иной человек, да и не человек, а какой-то проповедник на кафедре, громящий с нее грехи бедных людей направо и налево… Вы, Владимир Алексеевич, конечно, читали «Выбранные места переписки с друзьями» и знаете, что здесь он хотел как-то предупредить своих читателей, что второй том «Мертвых душ» будет совсем другим, чем первый том, что от многого он откажется, он весь погружен был в замысел разоблачить свои настоящие исторические, патриотические, моральные и религиозные воззрения, он надеялся наделить русскую беспутную жизнь кодексом великих правил и незыблемых аксиом, которые помогли бы ей устроить свой свободный мир на образец всем другим народам… Что он и сделал в «Переписке с друзьями» и во втором томе романа «Мертвые души», который и сжег перед самой смертью…
   – Да, этот день, 24 февраля 1852 года, о котором вы так много уже говорили, вошел в наше сердце как самое печальное известие, – глядя, как спокойно плещутся волны Балтийского моря об отлогий берег, сказал Владимир Алексеевич. – А уничтоженные им бумаги, в том числе и законченный второй том «Мертвых душ», – великая утрата, о которой общество не раз еще вспомнит.
   – О некоторых странностях его смерти многие в то время говорили. Поразила его смерть жены Алексея Степановича Хомякова, талантливого славянофила и мистика. После этого Гоголь оказался под влиянием мистического расстройства духа, как несколько лет назад, когда он писал «Переписку с друзьями», так нашумевшую и вызвавшую столько откликов. В это время Гоголь впервые заговорил о том, что пора ему умирать, надо повиноваться Господней воле, отказался пить лекарства.
   – Гоголь пробудил в нашем обществе много новых идей…
   – Да, об этом тоже много говорят, много свежих и светлых верований связано с ним… Помните, что в апреле 1852 года Тургенев, по высочайшему повелению, был арестован и посажен на съезжую за статью, напечатанную о Гоголе в «Московских ведомостях», где Гоголь назван великим…
   – Помню, помню… Мне рассказывали, что Тургенев сначала передал ее в «Санкт-Петербургские новости», но цензура ее не пропустила, перечеркнула красным карандашом, но Тургенев не согласился с цензурой и передал через своего приятеля в Москву, где 13 марта 1852 года в «Московских ведомостях» и было опубликовано «Письмо из Петербурга», подписанное: «Т…в».
   Но не знаете, Владимир Алексеевич, через кого Тургенев все это устроил?
   Владимир Милютин отрицательно покачал головой.
   – Василий Петрович Боткин и Евгений Михайлович Феоктистов выступили посредниками в решении публикации письма Тургенева, за что сейчас оказались под надзором полиции, а когда его снимут – никому не известно. Но вы, Владимир Алексеевич, тоже ведь не знаете, что Иван Сергеевич написал в апреле несколько писем на имя высочайших особ, в том числе дважды цесаревичу Александру Николаевичу, что за него хлопотали все мы, современниковцы, граф Алексей Константинович Толстой, многие хлопотали о нем… Так что вскорости, видимо, снимут все эти грехи оппозиционности. Официальным кругам не понравились «Записки охотника», то, что большинство его рассказов были опубликованы в журнале «Современник», то, что он Гоголя назвал «великим»…
   Уютно чувствовали себя на морском берегу Панаев и Владимир Милютин.
   А. Панаева, вспоминая этот эпизод литературной жизни, писала, что запрет на статью Тургенева в столичной прессе привел его в отчаяние и он пообещал ее напечатать в Москве: «Панаев не советовал ему этого делать, потому что и так Тургенев был на замечании, вследствие того что носил траур по Гоголю и, делая визиты своим светским знакомым, слишком либерально осуждал петербургское общество в равнодушии к такой потере, как Гоголь, и читал свою статейку, которую носил с собой всюду. Эта статейка была уже перечеркнута красными чернилами цензора. Когда Панаев упрашивал Тургенева быть осторожным, то он на это ответил: «За Гоголя я готов сидеть в крепости».
   Вероятно, эту фразу он повторил еще где-нибудь, потому что Дубельт, встретясь на вечере в одном доме с Панаевым, со своей улыбкой сказал ему: «Одному из сотрудников вашего журнала хотелось посидеть в крепости, но его лишили этого удовольствия». Арест Тургенева произвел большой переполох. Панаев и Некрасов навещали его сперва ежедневно утром и вечером, но потом реже, потому что Тургенев иногда давал знать рано утром, чтобы к нему не приходил никто из них. Первое такое известие испугало Некрасова и Панаева; они думали, что Тургеневу грозит бог знает какая опасность, но потом оказалось, что в эти дни он ждал посещений своих знакомых из высшего круга. Мне арест Тургенева доставил также много хозяйственных хлопот. Тургенев просил Панаева, чтобы он присылал ему обед, так как не может есть обедов из ресторана. И пока он, если не ошибаюсь, три недели сидел в части, я должна была заботиться, чтобы в назначенный час ему был послан обед.
   После похорон Гоголя, дня через четыре, у Панаева вечером собрались гости, и, разумеется, разговор вращался около болезни и смерти Гоголя и его похорон. Тургенев возмущался равнодушием петербургского общества и между прочим сказал:
   – Я теперь убедился, что взгляд москвичей правилен, а Петербург – представитель чиновничества и лакейства.
   Арапетов вспылил. «По-вашему, надеть креп на шляпу…» – начал он. Но Н.А. Милютин перебил его, спросив Тургенева: «Расскажите, пожалуйста, подробности о похоронах Гоголя; вы, вероятно, ведь ездили в Москву?»
   Тургенев не вдруг ответил… «Я был болен». Милютин произнес протяжно: «Да! Я слышал о похоронах от одного пожилого чиновника, который отпросился у меня съездить на похороны, говоря, что при жизни ему не удалось видеть такого замечательного писателя, то хоть на мертвого посмотрю».
   Об освобождении Тургенева из-под ареста хлопотали многие, в том числе и Панаев, который ездил, по просьбе Тургенева, к разным лицам, имевшим доступ к влиятельным особам.
   По выходе из-под ареста Тургенев был выслан в свою деревню, и ему лишь осенью разрешено было приехать в Петербург…»
   Из всего этого материала видно, что братья Милютины были тесно связаны с литературным движением, хорошо знали журнал «Современник», публикации этого журнала, авторов и членов редакции, встречались с ними, обсуждали главнейшие вопросы современности, в том числе и главнейший из вопросов – об отмене крепостного права помещичьего крестьянства и о предоставлении каждому человеку свободы и независимости в государстве. И конечно, знали о выступлении декабристов и об их печальной судьбе… Знали и о манифесте князя Сергея Петровича Трубецкого, особенно запали в сердце его слова: «Опыт всех народов и всех времен доказал, что власть самодержавная равно гибельна для правителей и для общества; что она не согласна ни с правилами святой веры нашей, ни с началами здравого рассудка. Нельзя допустить основанием правительства произвол одного человека: невозможно согласиться, чтобы все права находились на одной стороне, а все обязанности – на другой. Слепое повиновение может быть основано только на страхе и не достойно ни разумного повелителя, ни разумных исполнителей… Источник верховной власти есть народ…».
   В это верили и этому поклонялись.

Часть вторая
КРЫМСКАЯ ВОЙНА

Глава 1
ИМПЕРАТОР И ПОСОЛ

   В эти январские дни 1853 года Николай Павлович все чаще думал об английском после в России Гамильтоне Сеймуре. Политическая и дипломатическая атмосфера просто диктовала русскому императору предпринять серьезный разговор с представителем Великобритании о насущных проблемах текущего мироустройства. Уж слишком непредсказуема в своих территориальных претензиях Турецкая империя, под ее властью все еще находятся православные народы Греции, Сербии, Болгарии, Черногории, раскинулись эти земли в самом центре Европы. Терпят многовековой гнет и унижения. Не пора ли положить этому решительный конец?
   Николай Павлович совершенно был уверен в мощи Российского государства, способного в недавние годы поразить революционные силы, взявшие было власть в свои руки в некоторых главных европейских странах. Он хорошо помнил, как юный австрийский император со слезами благодарил фельдмаршала Паскевича, пришедшего в Австрию с русскими полками и восстановившего Австрийскую империю, арестовавшего революционного вождя венгров и других руководителей венгерского восстания. Жаль, что помиловали вождей, простили их, а они вполне заслуживали той же участи, что и декабристы в России. Россия сейчас на подъеме, мощь ее признана всеми. Все внимательны к текущим событиям. Может вмешаться Запад? Но кто? Великобритания? Пожалуй… Они не видели, как русские войска устанавливали свою власть на дружеских территориях, в Австрии, Франции, в Пруссии. В поддержке этих стран он совершенно был уверен. О положении Франции и Австрии хорошую информацию давал ему бессменный руководитель Министерства иностранных дел Нессельроде, получавший информацию от своих послов в этих странах. Славянские народы терпят гнет, унижения, Греция пыталась поднять восстание за свою свободу, но потерпела поражение, другие православные народы тоже пытаются что-то сделать, но безуспешно. Нужно пойти наперекор западным странам, ослабевшим в ходе революционных перемен, и вряд ли они могут возражать против сильной руки России и ее государственной прозорливости, восстановившей монархические режимы в Австрии и Франции. Консерваторы могут возразить: племянник великого Наполеона, избранный в ходе революции 1848 года президент Франции, принц Луи-Наполеон Бонапарт через два-три года объявил себя императором, но у него возникли большие проблемы с внутренним положением в стране. Ведь нельзя же думать, что генерал Сент-Арно, расстреляв безоружную толпу, навсегда уничтожил недовольство революционеров, скинувших не так давно короля Луи-Филиппа. У Луи-Наполеона Бонапарта возникло столько противоречий со своим народом, что он только и думает об этом. Какая тут Турция и ее имперские проблемы…
   А между тем из Турции приходили самые неблагоприятные известия… Когда-то Турция взяла на себя обязательства опекать православные святыни в Палестине, а что-то плохо у нее это получается, то и дело возникают конфликты между католиками и православными. А главное, и в этом император был всецело убежден, до каких пор православная святыня, храм Рождества Христова, будет без конца переходить то к православным, то к католикам. И как только храм переходит к католикам, они тут же над главными воротами храма возносят свою серебряную звезду, как бы торжествуя свое верховенство, а храм-то православный… И почему турки тут же признают католическую принадлежность храма, называя его, как и католики, храмом Гроба Господня. И перевес то у католиков, то у единоверцев. И конечно, Франция в этом случае может поддержать своих единоверцев. Но вряд ли. Уж слишком много внутренних проблем. А этот вопрос окажется для них слишком мелким, второстепенным. Все дело в том, что Франция и Великобритания, у которых наметился прочный союз, мечтают разбить русскую армию, унизить Черноморский флот, показать свою силу на Средиземном море, войти как главные силы в Черное море, захватить проливы, о которых так мечтали Екатерина Великая и Александр Первый, о которых так мечтает и сам Николай Павлович.
   Граф Карл Васильевич Нессельроде и сэр Гамильтон Сеймур вошли в кабинет в точно назначенное время, прекрасно понимая, как император любит точность, порядок, дисциплину.
   Император Николай Павлович поднялся им навстречу и приветствовал их. На миниатюрного графа в больших очках он даже не взглянул, а британского посла в Петербурге он хорошо разглядел, столько ему хотелось сегодня ему сказать, давно накопились мысли, которые таки рвались из души…
   – Я пригласил вас, господа, с одной целью. Над миром сгущаются грозные тучи, вот-вот разразится гроза, вспыхнет война, много прольется крови. А зачем, если все это можно предотвратить? В Европе новые люди управляют своими государствами, порой неопытные в европейской политике, надо кое-что заранее обдумать. Подойти к более продуманным решениям, особенно это касается Великобритании и России. В Европе существует и полновластно живет совершенно больной человек…
   И сэр Гамильтон Сеймур вспомнил давний рассказ Меттерни-ха о разговоре с Николаем Павловичем, о том же больном человеке. Он подразумевал Оттоманскую империю.
   – …которого необходимо вылечить. Больной человек – это Турция, Блистательная Порта. Удерживающая пол-Европы в своих некогда могучих тисках, а сейчас там полный разлад в правлении, раздоры и подсиживания… Бери их хоть голыми руками. Я прошу вас, сэр Сеймур, довести до сведения вашего правительства, что мы думаем на сей счет. Теперь я хочу говорить с вами как друг и джентльмен. Мне безразлично то, что делают или сделают другие. Итак, если откровенно, я вам прямо говорю, что если Англия думает в близком будущем водвориться в Константинополе, то я этого не позволю. Я не приписываю вам этих намерений, но в подобных случаях предпочтительнее говорить ясно. Со своей стороны я равным образом расположен принять обязательство не водворяться там, разумеется, в качестве собственника; в качестве временного охранителя – дело другое. Может случиться, что обстоятельства принудят меня занять Константинополь, если ничего не окажется предусмотренным, если нужно будет все предоставить случаю…
   Сэр Гамильтон Сеймур, глядя на русского императора, был потрясен услышанным, ничего подобного от властителя, подобного русскому царю, ему не приходилось слышать за свою многолетнюю практику. Он смутно чувствовал, что это начало войны за передел мира, русский царь почувствовал свою мощь и силу, способную решать общемировые проблемы.
   – Я никогда не допущу, чтобы Константинополь принадлежал русским, англичанам, французам или, допустим, грекам. Еще меньше я допущу распадение Турции на маленькие республики. Я предлагаю оставить за Россией Молдавию и Валахию, они уже и теперь вроде бы самостоятельные государства, но не забывайте: под российским протекторатом, как решено было некогда в мировых договорах. С Сербией и Болгарией тоже можно договориться, чтобы они были свободными, но в некоторой зависимости от России.
   Николай Павлович внимательно посмотрел на сияющего графа Нессельроде и сохраняющего вежливое безразличие сэра Гамильтона Сеймура, внутреннее напряжение которого угадывалось во всем его облике.
   – Теперь об Англии, которая имеет свои интересы… Что касается Египта, то я вполне понимаю важное значение этой территории для Великобритании. Тут я могу сказать твердо, что, если при распределении оттоманского наследства после падения империи вы овладеете Египтом, у меня не будет возражений против этого. То же самое я скажу о Кандии, острове Крите. Этот остров, может быть, подходит вам, и я не вижу, почему ему не стать английским владением. А Турция больна вчерашним своим величием. Все еще считает себя и свои вооруженные силы достаточным достоинством, чтобы сохранять это величие. Ведь вот зашел недавно разговор о святых памятниках в Палестине, они считают, что эти святыни принадлежат католикам, дескать, во время Крестовых походов рыцари завоевали эти святые места, построили храм, а храм сгорел, пришлось на его месте строить храм православным, вот и затянулся конфликт между православными и католиками, мир разделился. Возникли конфликты, способные привести к военным столкновениям. Вы доложите лорду Эбердину, что это мой товарищеский, дружеский разговор. Несколько лет тому назад в Виндзоре я изложил лорду Эбердину свои проекты, как разделить наследство больного человека, Турецкой империи, и он очень ласково ответил на мои предложения. Вы будете писать, конечно, лорду Джону Росселю, министру иностранных дел, который, как мне известно, дружит с лордом Эбердином, они поймут мои намерения, а если им что-то покажется несправедливым, по-дружески скажите мне, обсудим.
   Что-то пытался сказать в этом случае граф Нессельроде, но, как всегда, путано и витиевато, ничего из его реплики понять было невозможно. Николай Павлович, кажется, все ясно и твердо сказал, изложил давно вынашиваемую программу о проливах, о святых местах в Палестине, точно распределив наследство больного человека, но привык выслушивать реплики этого никчемного человека. А почему он уже сорок лет управляет нашими иностранными делами? Видимо, наследие покойного брата…
   – Хорошо, пусть ваше правительство напишет мне об этом предмете, пусть напишет как можно полнее, без колебаний. Я доверяю английскому правительству. Я прошу у них не обязательства, не соглашения, предлагаю свободный обмен мнений и, в случае необходимости, слово джентльмена. Для нас этого достаточно.
   Распрощались, погруженные в свои думы… Николай Павлович наконец-то освободился от давно копившейся у него тайной мечты о проливах, святых местах в Палестине, о том, что давно его мучило и терзало.
   Сэр Сеймур, мрачный и расстроенный, никак не мог представить себе документа, который придется ему написать в английское правительство. А ведь придется с протокольной точностью раскрыть этот очень важный разговор.
   Историки и современники, вспоминая те давние времена, давали очень критическвую оценку личности и деятельности графа Нессельроде. В английском правительстве лорда Эбердина, совсем недавно сменившего правительство лорда Дерби, были не только Джон Россель, но и лорд Пальмерстон, ненавидевший Россию и ее роль в мировом процессе, ее армию, успешно подавившую венгерские революционные события, ее роль в сдерживании процветающего бизнеса Англии на ее бесконечных территориях.
   Граф Нессельроде был очень внимателен к письмам и документам, поступающим из столиц западных держав от своих посланников, все они были выдержаны в самых радужных тонах, а если не очень радужных, то Карл Васильевич тут же поправлял фразы в должном выражении: дабы не гневить императора. После революционных событий Николай Павлович совершенно был уверен в своей необходимости всем западным державам. Кто-то подкинул ему стихотворение на немецком языке: «Ты, у которого ни один смертный не оспаривает права называться величайшим человеком, которого только видела земля. Тщеславный француз, гордый британец склоняются пред тобой, пылая завистью, – весь свет лежит в преклонении у твоих ног». И действительно, Николай Павлович совершенно был убежден, что он располагает «подавляющей военной силой», а дипломаты обладают «несравненной ловкостью», как доносилось из западных газет.
   Нессельроде знал о нескольких грубых ошибках в своей дипломатической игре, не только знал, но и крепко подвел Николая Павловича с осуществлением французского переворота 2 декабря 1852 года и появлением Луи-Наполеона Бонапарта на французском престоле. Как величать в своей переписке с новым императором? Русский посол во Франции Киселев доложил Нессельроде, что некоторые правители западных стран называют его или «дорогим братом», признавая его французским императором, или «дорогим другом», отказывая Луи-Наполеону в императорском величии. По настоянию графа Нессельроде Николай Павлович отправил поздравительное письмо в Париж, именуя Луи-Наполеона «дорогим другом», нанеся ощутимое оскорбление французскому императору, который готов был в тот же миг пойти войной против России. Конечно, потом Николай Павлович исправил свою ошибку, но оскорбление от этого не уменьшилось. Но это сейчас может показаться пустяком, а в то время считалось одной из трагических ошибок русской дипломатии, и прежде всего русского императора, который издавна сам занимался дипломатией, ничуть не доверяя своему министру иностранных дел.
   Граф Нессельроде опутывал императора лестью, интригами, слухами, которые так широко и глубоко въелись в придворную жизнь русского императорского двора, подделывал донесения русских дипломатов и представлял в лучшем свете достижения русского двора. И чаще всего это затуманивало истинное положение дел, что давало императору право принимать неправильные решения, приводившие к конфликтам, противоречиям, ошибкам, которые вполне можно было избежать. В особенности это относится к возникновению Крымской войны.
   Граф Нессельроде был поклонником князя Меттерниха, поклонником Священного союза. Тридцать с лишним лет эта политика господствовала в мире, но времена наступили другие, а граф по-прежнему уверял императора в его всесилии и могуществе: Англия не посмеет протестовать, Австрия полностью зависит от императора, вспоминая армию Паскевича, уж не говоря о родственных отношениях с Пруссией и другими княжествами Германии. По выражению одного из зарубежных дипломатов, «пред императором Николаем Нессельроде дрожал». Послы России в западных странах: Николай Дмитриевич Киселев в Париже, барон Бруннов в Лондоне, Мейендорф в Вене, Будберг в Берлине – профессионально занимались своими дипломатическими делами, писали отчеты о своей деятельности, в чем-то приукрашивая свои успехи, писали вовсе не то, что видели и слышали, угождая канцлеру, а главным образом императору. А порой даже эти отчеты граф Нессельроде «улучшал» своей правкой, что совершенно искажало смысл дипломатической игры. А Николай всему верил, чаще всего попадая впросак. Николай Павлович окружил себя такими посредственными людьми, склонными к лести, низкопоклонству.
   Вот президент Военной академии Иван Онуфриевич Сухозанет, собрав профессоров, преподавателей, учащихся офицеров, поставил перед ними следующую задачу: «Я, господа, собрал вас, чтобы говорить с вами о самом неприятном случае. Я замечаю, что в вас нисколько нет военной дисциплины. Наука в военном деле не более как пуговица к мундиру; мундир без пуговицы нельзя надеть, но пуговица не составляет всего мундира… Нелишним считаю здесь повторить еще то, что говорил уже несколько раз при сборе офицеров в академии, – без науки побеждать возможно, но без дисциплины – никогда».
   А совсем накануне войны разразился финансовый скандал: пропала большая сумма денег, выделенных на строительство нового дворца. Николай Павлович превосходно знал о том, что его чиновники воруют, казнокрадство торжествует, и он не мог бороться против этого, а это ослабляло его правление. Доходило до того, что командующий армией воровал, солдаты голодали, а ему хоть бы что. Граф Петр Андреевич Клейнмихель, любимец Николая, «один из гнуснейших негодяев, палач, истязавший розгами и солдат, и военных поселенцев, и рабочих», «главный казнокрад», «вор и мздоимец», был разоблачен как вор, укравший большие суммы, отпущенные на меблирование Большого Зимнего дворца в 1837 году. Потом также выяснилось, что он украл большие суммы казенных денег, отпущенных на покупку и изготовление дворцовой мебели, не платил строителям, рабочим, сотни людей, поработав, умирали, так и не получив свою плату за труд.
   Но опытный и льстивый царедворец представил дело так, что поставщики вовремя ему не заплатили и исчезли, а он, чистая и безгрешная душа, им поверил. Так возникла огромная недостача дворцовых денег. Сначала Николай Павлович не допускал его до своего кабинета, но потом все схлынуло, и Клейнмихель снова вошел в доверие, царь простил его.
   Император Николай все еще обдумывал свои отношения с Англией, Францией, Австрией, Пруссией, делился мыслями со своими генералами и чиновниками, а тут новый финансовый скандал потряс его душу: директор канцелярии инвалидного фонда А.Г. Политковский украл 1 миллион 200 тысяч серебром. Много лет подряд уходили эти деньги на блестящие застолья, на которых гулял весь Петербург, бывал Дубельт, Ушаков и многие другие знатные особы, а Николай Павлович ничего не знал об источниках этого пышного и роскошного богатства.
   Многие были арестованы и преданы суду.
   Военный министр как-то привел в кабинет императора председателя комитета генерал-адъютанта Ушакова – доверенное лицо, обласканное Николаем, при виде его император весь изменился в лице, даже руки его похолодели.
   – Возьми мою руку, – сказал он Ушакову, – чувствуешь, как холодна она? Так будет холодно к тебе мое сердце.
   И здесь приведена только малая часть тех безобразий, казнокрадства, обмана, льстивого и лицемерного, которые вошли в быт императорского двора. «Но власть, блеск, лесть и величие положения быстро изгоняли беспокойство и гнев, возникавшие в душе царя всякий раз, когда он наглядно убеждался, какой систематический обман его окружает со всех сторон, – писал академик Е. Тарле в своей книге «Крымская война». – И если, с одной стороны, к концу царствования нервы Николая явно сдавали и он все болезненнее переносил «громовые удары» в духе истории Политковского, то, с другой стороны, никогда его внешняя политика не казалась ему такой удачной, никогда влияние не являлось таким устрашающим для Европы, никогда, наконец, он не представлялся друзьям и врагам за рубежом до такой степени могущественнейшим человеком на всем земном шаре, как именно после 1849 года. Этот блеск (так представлялось не только царю, но и многим ненавидевшим его людям) вознаграждал за все, оправдывал все и гарантировал прочность всего. И чем больше становилась явной Николаю полнейшая для него невозможность, сохраняя крепостное право и другие основы строя России, что-либо поправить или улучшить внутри страны, тем более безраздельно отдавался он интересам упрочения и дальнейшего увеличения внешнего могущества своей империи» (С. 72).
   Император и Нессельроде еще не раз встречались с сэром Гамильтоном Сеймуром, Нессельроде попытался представить первую беседу с императором как беседу интимную, дружескую, но британский посол все понял так, как и полагалось ему: он в точности передал разговор с императором, на что английское правительство ответило решительным отказом, только Египет их не удовлетворял, их стремления были более широкими и дальновидными, они установили прочный союз с Францией, велась активная переписка между французским императором и первыми лицами в английском правительстве, в то же время Николай считал этот союз совершенно невозможным, опираясь на отчеты Нессельроде и другие документы, присланные из западных стран от полномочных представителей России. Так определилась роковая ошибка в политике Николая.
   Не менее грубой и невежественной ошибкой было и то, что он назначил морского министра Александра Сергеевича Меншикова руководителем некоего посольства в Константинополь. По донесениям из Константинополя, да и все западные газеты пестрели такими сообщениями, было ясно, что турецкий султан распорядился о святынях в Палестине, какие святыни отходят под покровительство католических, какие под покровительство православных. В Вифлеемской пещере, над самым входом, где, по существующим преданиям, родился Иисус Христос, вознеслась католическая звезда с французским гербом; кроме этого католики получили ключи от главных ворот храма Гроба Господня, при этом католики пышно и торжественно отметили эти события. Православное духовенство было в ярости от этой несправедливости. Ведь сколько раз русские войска, заключая с побежденной Турцией мирные договоры, непременно оговаривали этот пункт: православные святыни в Иерусалиме должны опекать православные же, а сегодняшние события – это нарушение одного из пунктов знаменитого Кючук-Кайнарджийского мирного договора в 1774 году, итогового трактата победоносной войны под руководством блистательного Румянцева.
   С этими поручениями и направил Николай Павлович князя Меншикова в Константинополь, уверенный в своей победе. Ведь чаще всего в России раздавался лозунг: «Дерзай», даже фельдмаршал Паскевич, известный своей осторожностью, говорил императору в том же победоносном тоне.
   «Лживый и льстивый раб» Нессельроде своими лицемерными речами обманывал своего господина, он хорошо знал, что князь Меншиков не годится для такой тонкой дипломатической миссии, как разговоры с турками, здесь нужен другой, например граф Алексей Федорович Орлов или граф Павел Дмитриевич Киселев, брат русского посла в Париже, министр иностранных дел даже и не пробовал отговорить императора от этого неверного решения, не только неверного, но и просто губительного.
   Князь Меншиков тоже был согласен с теми, кто втайне возражал против этого решения, но культ личности Николая был настолько естествен, что все промолчали. И Николай Павлович еще раз дерзнул, отправив чрезвычайным посланником в Турцию совершенно непригодного для этой цели человека. Меншиков ходил в любимцах императора, он был один из немногих, кому удавалось своими россказнями и анекдотами смешить императора, который словно в ответ за это посылал его исполнять его поручения, почти всегда важные и ответственные. Историки и современники утверждают, что Меншиков был самоуверен и тщеславен, аристократ, богатейший человек, и самое удивительное – не воровал, что разнеслось не только по салонам Москвы и Петербурга, но стало широко известно и по западным столицам.
   Из столичных разговоров князь Меншиков хорошо знал: русский император очень недоволен Турцией, которая обидела православных священников, лишив их святых даров в Палестине, с этим он спокойно справится. Да и вообще он не отказывался ни от одного поручения, матросы просто смеялись над ним, когда он давал те или иные приказы как морской министр. С легким сердцем он начал готовиться к поездке в Турцию.
   – Я тут должен заниматься ремеслом, к которому у меня очень мало способностей, должен вести переговоры с неверными о церковных материях. Но надеюсь, что это для меня будет последним актом деятельности в моей очень полной впечатлениями жизни, я уже давно заслужил покой, – любил он говорить в светских салонах Петербурга.
   В Великобритании и во Франции внимательно наблюдали за действиями чрезвычайного посла России в Турции, дело здесь было гораздо серьезнее отношения к святым местам, речь шла о войне, о которой и не подозревал русский император, – ни от одного посла из западных стран не поступило в Россию какого-либо серьезного предупреждения об опасном союзе Англии и Франции.

Глава 2
ПОСОЛЬСТВО КНЯЗЯ МЕНШИКОВА

   Турция – страна с известными традициями, церемониалом, которого все западные страны придерживались, но самоуверенный князь Меншиков пренебрег элементарными правилами в Турции. Вместо того чтобы самому нанести визит к великому визирю и министру иностранных дел, Меншиков потребовал, чтобы они сами нанесли ему визиты. Но они заявили, что не могут этого сделать по ритуалам церемонии. Тогда Меншиков в оскорбительной форме явился к великому визирю в пальто и мягкой шляпе, не удостаивая чести предстать в официальной форме. А затем, не обращая внимания на торжественный ряд официальных лиц, с которыми он должен был познакомиться, покинул апартаменты. Султан тут же уволил министра иностранных дел и назначил нового: он хорошо знал, что в Бессарабии два русских корпуса готовы к началу серьезных испытаний.
   В Европе поняли, что Россия настолько всесильна, что готова диктовать Турции свои условия. Европа этого не хотела и была готова помочь Турции всеми средствами, которыми располагала. В Европе всерьез забренчали оружием и стали всерьез готовиться к войне.
   А посол в Англии Бруннов выслушивал комплименты своей проницательности от высокопоставленных деятелей Англии.
   – Я предпочитаю видеть в Константинополе скорее вашего адмирала, чем ваш флот, – сказал влиятельный английский дипломат Бруннову.
   Премьер-министр Эбердин сказал тому же Бруннову:
   – Правы ли они или виноваты, мы советуем туркам уступить.
   Русский дипломат всю эту неправду передавал в Петербург, а из этой лживой информации Николай Павлович делал вывод о своей дальновидности и всесилии.
   Между тем князь Меншиков вел себя в Турции как победитель, передал султану Абдул-Меджиду послание императора, в котором среди благожелательных фраз чувствовалась и угроза от имени православных за передачу святых мест католикам, император обвинял министров Турции в предательстве национальных интересов, а русско-турецкое соглашение будет верным и вселит в наши государства мир и покой.
   А турки вели свою игру, ведя переговоры то с французскими дипломатами, то с английскими и ничего не отвечая на русские требования. Напротив, узнав, что французский флот по приказу императора Наполеона Третьего из Средиземного моря отправлен в Архипелаг, стали еще упрямее и несговорчивее. И как мог князь Меншиков вести серьезные переговоры, не имея даже географической карты, он просто не знал ни территории Турции, ни Греции… В конце концов, понимая всю нелепость предстоящих переговоров, Меншиков попросил прислать ему карту австрийского барона Гесса. Через недели три карта из Вены пришла, а сколько на этом глупейшем событии князь Меншиков потерял… Князь называет это «собственной непредусмотрительностью», а почему его огромная свита не подумала об этом?.. Так нелепо велись дела при Николае Павловиче…
   Между тем английские и французские дипломаты тонко вели свое дело, соблюдая все церемонии, они приветливо и даже льстиво прокладывали путь к войне, к обострению и разрыву отношений между Россией и Турцией, Меншикову говорили одно, и он охотно верил, туркам говорили прямо противоположное, справедливое и верное политике их правительства. Так дипломаты уговорили князя Меншикова действовать с турками еще круче, чем до сих пор. Князь так и поступил – снова нагрубил султану, оскорбил его министров, вел себя как нахал и грубиян. И ему казалось, что превосходно выполняет поручение императора.
   Английский посол в Турции лорд Стрэдфорд играл в этой истории самую ключевую роль: он заверил Меншикова, что Англия останется в стороне от этого противоречия двух стран, Англия не будет оказывать помощь Турции и Франции, французский флот будет одиноко торчать у Архипелага; туркам внушал, что Англия непременно вмешается в этот конфликт на стороне Турции и Франции. «Игра Стрэдфорда быстро подвигалась и на турецком и русском «фронтах» к желаемому конечному результату», – комментировал Е. Тарле в своей монографии.
   Меншиков настоял на том, чтобы вновь сменили министра иностранных дел в Турции, но это был самый худший вариант: Решид-паша был в сговоре с лордом Стрэдфордом, совместно они написали выгодную для Турции декларацию, то есть отказ от проделанной работы. 15 мая князь Меншиков выразил удивление по этому поводу, разорвав дипломатические отношения с Турцией. В тот же день Меншиков с частью своей свиты переехал на военный пароход «Громоносец» и вскоре покинул Константинополь.
   «Что именно Стрэдфорд-Рэдклиф был одним из самых главных подстрекателей, сознательно и вполне целеустремленно зажегших пожар Крымской войны, – это, конечно, правящие круги Англии понимали вполне отчетливо с самого начала его деятельности в Стамбуле. Это понимал и премьер-министр Эбердин, называвший Стрэдфорда-Рэдклифа двуличным лицемером, это понимала и королева Виктория…» – писал Е. Тарле.
   21 мая 1853 года князь Меншиков, забрав архив посольства на пароход, отправился из Босфора в Одессу.
   Российские широкие круги замерли в ожидании столь неуспешного дипломатического шага. Лишь князь Меншиков был доволен своей поездкой, говорил порой сомнительные предположения, появившиеся после поездки в Стамбул:
   – У Порты нет ни денег, ни хорошо организованных войск, ее солдаты, особенно редифы, дезертируют целыми бандами, ее вооружения истощаются, и, если это положение еще немного продлится, она будет доведена до печальной крайности. Как бы то ни было, лица, вообще хорошо осведомленные, что количество войск, которые Порта могла бы выставить в поле, считая тут и гарнизоны крепостей, не превысят цифры в 84 тысячи человек, а мусульманское население, сначала фанатизированное, мало-помалу падает духом…
   Фельдмаршал Паскевич, узнав об этой ретираде, помрачнел, уж он-то прекрасно знал «мусульманское население», не один год воевал с ними, одерживал победы и терпел поражения, легкомысленный князь Меньшиков только путал мысли более опытных политиков, ведущих более осторожную дипломатическую игру.
   Меншиков отдыхал в Одессе, а телеграммы из Парижа в Лондон, из Лондона в Париж шли безостановочно, напрягая и без этого весьма напряженную обстановку в мире. Вслед за Парижем и Лондоном и другие западные столицы вели усиленную переписку и обмен визитами.
   Уже окончательно определились отношения между Англией и Францией, только в поддержке турецкого султана увидели они свои союзнические цели, в сущности они и не скрывали своих союзнических отношений, а барон Бруннов по-прежнему писал графу Нессельроде оптимистические письма: Англия против поддержки Турции, за мирные переговоры с Россией, дипломатическим путем скорее можно достичь выгодных условий в мире, о крепнущем союзе Англии с Францией он не обмолвился ни единым словом. И Николай Павлович исходил из этой благоприятной обстановки.
   Пальмерстон все делал для того, чтобы окончательно обострить отношения между Англией и Россией, но все его действия не носили общественного характера, он чаще всего использовал закулисные методы, но вместе с тем известны его слова и намерения относительно России, не раз он говорил, что Россия слишком обширна, ее надо разделить: «Аландские острова и Финляндия возвращаются Швеции; Прибалтийский край отходит Пруссии; королевство Польское должно быть восстановлено, как барьер между Россией и Германией; Молдавия и Валахия и все устье Дуная отходят Австрии, а Ломбардия и Венеция от Австрии к Сардинскому королевству (Пьемонту); Крым и Кавказ отбираются у России и отходят к Турции, причем часть Кавказа, именуемая у Пальмерстона Черкесией, образует отдельное государство, находящееся в вассальных отношениях к султану Турции» (см.: История дипломатии. Т. 1. М., 1941. С. 447).
   В Вене к визиту князя Меншикова тоже отнеслись весьма настороженно, а поведение Мешикова в Турции свидетельствовало, что князь Меншиков провоцирует войну с Турцией, уж слишком горделив и непокорен в своих притязаниях: 12 миллионов православных жителей Турции должны почувствовать протекторат России.

Глава 3
ВСТРЕЧА ТРЕХ САМОДЕРЖЦЕВ

   В конце лета 1853 года Дмитрий Алексеевич Милютин неожиданно получил приказание от управляющего Военным министерством срочно явиться в Петербург и ознакомиться с документами, касающимися переписки по восточному вопросу, и докладывать лично результаты военному министру князю Василию Андреевичу Долгорукову, недавно назначенному военным министром… Как быстро судьба вознесла его так высоко, – получив домашнее образование, в семнадцать лет он юнкер лейб-гвардии конного полка, затем корнет, попал на глаза императору Николаю, был взят адъютантом, назначен адъютантом к наследнику престола, а через три года неожиданно для всех стал начальником штаба резерва русской кавалерии, в 1848 году стал товарищем военного, в 1852 году – министром… Небывалая карьера, даже учитывая его княжеское достоинство и близость к императорскому двору.
   В одночасье рухнули надежды Дмитрия Алексеевича провести дачный сезон на берегу Финского залива на даче Корсакова в деревне Мартышкино, между Петергофом и Ораниенбаумом. Недалеко от них снял дачу брат Владимир Милютин, у которого часто бывал писатель Иван Иванович Панаев, вместе с поэтом Николаем Некрасовым издававший журнал «Современник», бывали у него и другие интересные собеседники, чаще всего писатели. И неудивительно: Владимир Милютин – известный экономист, профессор Петербургского университета, крепко был связан с прогрессивной интеллигенцией общими интересами.
   И вот все это надо бросать, жену, детей, так хорошо налаженный быт, беседы в тенистых дубравах, неспешные и раздумчивые беседы о современном положении в России, а вместе с этим обо всем…
   Так всколыхнулась обстановка в мире, особенно после такого неудачного посещения князя Меншикова турецкого султана и переговоров с его министрами, которые меньше чем провальными никак нельзя назвать. А император Николай, оказывается, только этого и ожидал, он давно мечтал ухудшить отношения с Турцией, чтобы войти в проливы, взять Стамбул и Константинополь и воцарить на Черном море.
   В прошлом году, как и все последние годы, Милютин писал, а потом занимался изданием большого исторического труда под названием «История войны России с Францией в царствование Павла I в 1799 году», а в начале текущего года взялся за Историю Кавказской войны, в которой дважды участвовал, в одной из битв был ранен в плечо, многое своими глазами видел, прочувствовал, бывал в различных переделках, собрал со своими помощниками обширный материал, садись – и пиши…
   И эта весть от военного министра была весьма и весьма неожиданна и печальна. Надо было оставить начатую работу, дачу на берегу Финского залива, семью, жену, детей… И приниматься вновь за военные документы, анализировать, сопоставлять, докладывать… Но такова судьба молодого полковника императорской армии, в 37 лет заявившего о себе как об опытном военном специалисте, профессоре Военной академии, писателе на военные темы.
   Беда только в том, что он надолго покидал свою работу по истории Кавказской войны, как раз тогда, когда брат Владимир Алексеевич близко сошелся с петербургскими литераторами, так много обещавшими в своих разговорах. Но дело в том, что Дмитрий Алексеевич превосходно понимал, что с каждым днем обстановка в мире обостряется, русские войска перешли через Прут, вступили в Дунайские княжества, пока не получая особого сопротивления со стороны турецких войск, забеспокоились Англия и Франция, в Венском кабинете тоже не могли простить императорского своевольства, хотя Николай Первый и граф Нессельроде предупреждали об этом вторжении, как только узнали, что Порта не пошла навстречу русским пожеланиям, не передала святые места православным священникам.
   Император все еще надеялся избежать войны, все должны думать, что Россия – великая держава, лишь несколько лет тому назад русские войска вошли в Венгрию и разгромили венгерских повстанцев, арестовали и предали их суду.
   И все царские министры думали так же, как и русский император, в том числе и военный министр… Какая небывалая у него судьба, как быстро взошел он на военный престол… А потом Милютин вспомнил, что, в сущности, военный министр исполняет только военно-технические обязанности, а всем по-прежнему командует русский император, назначает и снимает, отдает приказы и их же отменяет…
   В Петербурге Милютин был просто завален документами, то и дело поступали записки от императора; то он предлагал смелые рейды нашего морского флота с высадкой десанта на берега Босфора и захвата Константинополя, но тут же поступала записка от князя Меншикова о невозможности таковой экспедиции, тогда император предлагал высадить десант в Варне или Бургасе, то еще какие-либо серьезные предложения… Но вскоре император понял, что необходимы серьезные обсуждения с военными специалистами, хотя сам он контролировал все, от больших решений до мелочей. Милютину часто приходилось читать послания императора к фельдмаршалу Паскевичу в Варшаву, при этом записки пестрели подробнейшими указаниями, куда и какую часть отправить для исполнения той или иной задачи, особенно подробно император описывал о снабжении и довольствии этих частей. Письма Паскевича тоже приходили в Военное министерство, попадали в руки Милютина, так что он вскоре глубоко проник в политическую ситуацию, понял, какие грозные силы объединяются против России, оставшейся без союзников. Пруссия? Но и Пруссия заняла нейтральную позицию.
   Но дело было не только в текущих европейских конфликтах… Кавказ по-прежнему не давал покоя императору и военному министру. Восемь лет Милютин не был на Кавказе, спокойно занимался писательской и профессорской деятельностью и думал, что достиг полноты своей жизни, но постоянно следил за кавказскими событиями. С приходом Михаила Семеновича Воронцова, опытного воина, участника Бородинского сражения, генерал-губернатора Новороссии и полномочного наместника Бессарабской губернии, много лет пребывавшего новороссийским и бессарабским генерал-губернатором, многое там изменилось, пришли новые начальники, появились новые идеи и планы. Но Даргинскую экспедицию, за которую Воронцов получил княжеское достоинство, слишком преувеличили, – ну что, Воронцов взял аул Дарго в кровопролитной битве, руководил битвой бесстрашный имам Шамиль, а после сражения он скрылся со своими ближайшими сподвижниками… И столько новых назначений на командные посты, а главное – князь Барятинский, любимый адъютант императора и цесаревича Александра, продолжал свое возвышение на Кавказе…
   На Кавказе было около 300 тысяч русских соединений, но положение оставалось по-прежнему критическим – кроме имама Шамиля, державшего власть на Восточном Кавказе, Западный Кавказ держал в своих руках наместник Шамиля Магомет-Амин, а после обострения с Турцией русским войскам на Кавказе приходилось туго.
   Милютин, работая с документами, постиг множество сложностей, ожидавших русские войска и в Европе, и на Кавказе. Николай Первый направил одну из европейских дивизий на укрепление Черноморской береговой линии на весьма короткий срок, а князь Воронцов недоумевал, почему так мало отводится этой дивизии пребывать на этом побережье. Напротив, князь Меншиков доказывал императору, что так и надо было поступить. А князь Горчаков, которому эта дивизия подчинялась, высказал свое мнение, расходившееся с мнением Воронцова и Меншикова. А Милютину, который все это сопоставлял и анализировал, думалось совсем иначе: зачем Николай Первый так быстро принимает различные решения, которые в ходе событий необходимо тут же отменять.
   Вскоре, увидев, что Порта под давлением России, не отменила своих приготовлений к войне, император распорядился отправить 13-ю дивизию в Сухум, а оттуда – к турецкой границе.
   Редко в эти напряженные дни удавалось Дмитрию Алексеевичу, заваленному острейшими документами и перепиской с ведущими военачальниками, выбраться на побережье Финского залива и повидаться со своей семьей. Только, кажется, приехал, поцеловал жену и детей, ни о чем серьезном не успел поговорить, а нужно уже снова в Петербург и вникать в острейшие проблемы европейского конфликта.
   Так быстро менялись события, а особенно решения императора об этих событиях, что Милютину казалось, что, видимо, правы те, кто говорил о здоровье императора, который несколько лет подряд ездил на минеральные воды и лечился от каких-то болячек, – английские врачи, приезжавшие несколько лет тому назад обследовать императора, утверждали, что он болен каким-то психическим недугом, этаким «психическим сверхвозбуждением», развитой подагрой, частыми рожистыми воспалениями, что весьма отражается на его быстро принятых решениях. В прошлом году в Эмсе царь снова лечился на курорте, а иностранные агенты, внимательно следившие за ним, писали в своих отчетах о явном нездоровье императора, во время прогулок он часто разговаривает с самим собой, чрезвычайно забывчив и рассеян.
   Милютин не знал подробностей болезни императора, но слухи доносились и до него, а полученные императорские записки, написанные карандашом, второпях, излишне подробно и мелким, неразборчивым почерком на листах большого формата, тоже вызывали у Милютина всегдашние вопросы.
   Милютин, наблюдая издали за императором, критически относился к его деятельности, к его характеру, к его поступкам. Если бы он знал мнение королевы Английской о пребывании Николая Первого в Великобритании, то, уверен, он бы согласился с ней. Но это придет к нему гораздо позднее сегодняшних минут.
   Несколько лет перед этим английская королева Виктория в своем дневнике, общаясь с русским императором, записала в своем дневнике:
   «Царь Николай – человек строгий и непреклонный, с весьма твердыми понятиями относительно своих обязанностей, и я думаю, ничто на свете не может заставить его измениться; я не считаю, что он очень умен и что вообще мозг его – это мозг современного культурного человека: его образованием пренебрегли, и лишь политика и военные заботы представляют для него большой интерес. К искусству, как и к другим менее существенным областям, он остается безразличным, но я полагаю, он искренен даже в самых деспотических действиях, в том смысле, что он искренне убежден, что именно так единственно можно управлять людьми…
   Однако я уверена, что он не осведомлен и даже не дает себе отчета в тех человеческих страданиях, которые он так часто причиняет своим подданным. Я вижу, что во многих случаях его держат в полном неведении о многих страданиях, причиненных его подданным явными несправедливостями, хотя сам он убежден, что поступает по отношению к ним справедливо. И как может быть иначе, когда ничего не доходит до его ушей?
   Я должна признать, впрочем, что он слишком откровенен здесь, у нас, говорит с людьми открыто и даже несдержанно, чего, конечно, у нас не следует делать. У него страстное желание, чтобы люди верили всему, что он говорит, и что касается меня, я должна признать, что допускаю, что он говорит правду… У него сильные чувства, однако он сильно расположен к очень немногим людям. Он несчастен, и эта меланхолия явно отражается в его поведении, что заставляет меня жалеть его. Хотя теперь он уже лысый, но в своей кавалергардской форме все еще великолепен и привлекателен…»
   Умная и наблюдательная английская королева дала довольно точный портрет русского императора, но и здесь много неточностей и упущений, хотя о деспотическом характере русского царя сказано верно и умеренно.
   Используя свои агентурные данные, правители Франции, Англии, Турции, Австрии увереннее стали смотреть в сторону России, русский император допускал такие дипломатические ошибки, его решения были столь быстры и необдуманны, особенно вторжение русских войск в Дунайские княжества, принадлежащие издавна Турции, что европейские государства решили наказать строптивого царя за его необдуманные решения…
   Тем более из Министерства иностранных дел России ушла секретная информация о первоначальных захватнических планах и разрушении Турции с захватом Константинополя, и в западных газетах поднялась такая травля «российского жандарма», что Николай Первый вынужден был подумать о личном свидании с австрийским императором и прусским королем, чтобы подробнейшим образом обсудить кризис в европейских делах.
   Были разосланы депеши в Вену и Берлин, назначено место встречи в местечке Ольмюц, куда в начале сентября текущего года должны приехать и императоры со своими свитами. Естественно, встреча эта была тайной.
   Вскоре стало известно, что император Николай отправляется в Москву для инспектирования московских войск. Неожиданно для Дмитрия Алексеевича и он получил приглашение сопровождать военного министра Долгорукова для исполнения поручений, которые могут возникнуть в ходе работы.
   29 августа получил предписание, срочно собрался, а 30 и 31 августа поехал повидаться с семьей перед дальним отъездом.
   Царский поезд уже отбыл из Петербурга, Милютин поехал вслед за ними.
   Поместили его в Кремле, работа та же самая, но придворная жизнь при царе мало устраивала его: суета, военные смотры, разъезды.
   В эти дни было решено отправить 13-ю дивизию в Сухум, а одну бригаду из 14-й дивизии с двумя батареями отправить из Одессы в Севастополь.
   Через Смоленск и Варшаву император Николай Первый отправился на свидание с австрийским императором Францем-Иосифом, только недавно взошедшим на австрийский престол. Вновь удивило Милютина предписание военного министра сопровождать императора в этой поездке: у министра заболела жена, он уезжает в Петербург, а Милютин будет сопровождать графа Владимира Федоровича Адлерберга, который заведовал Военно-походной канцелярией и о военных делах докладывал императору.
   Владимир Федорович Адлерберг был одним из самых доверенных лиц Николая Первого, участвовал в войне с Наполеоном, как офицер гвардии вошел в доверие великого князя Николая, стал его адъютантом, принимал активное участие в судебной комиссии по делу о декабристах, был главноуправляющим почтами, а в 1852 году назначен министром императорского двора, пост высокий и самый близкий к императору. Вот ему-то и подчинялся Дмитрий Алексеевич Милютин. Но как только отправился за императорским поездом, сразу почувствовал, что он едет как бы вне свиты, как бы неприглашенный, ни в одном списке он не значился.
   Повсюду, куда бы ни прибывал Милютин, его ждали документы из Петербурга, которые он срочно должен был прочитывать и давать свои рекомендации. Владимир Федорович докладывал их императору, от которого тут же следовали указания.
   Варшава пышно приветствовала своего властителя, на улицах было полно народу, в храмах торжественно служили, наместник повсюду сопровождал императора, особенно удачен был высочайший смотр войскам, которыми командовал генерал-адъютант Панютин. А вечером император и его свита присутствовали на парадном спектакле. Милютин и его коллеги по Военно-походной канцелярии принимали участие во всех мероприятиях. Уж слишком много суеты, разъездов, к которым так не привык профессор Милютин, отвыкший от такого образа жизни. А вскоре он очутился в неловком положении. Как-то за обедом во время путешествия в Ольмюц Милютин опоздал к накрытому столу, все стулья были заняты, как и все обеденные приборы. Милютин смутился, все взгляды были устремлены на него, в том числе и взгляд самого императора. «Как мне поступить? – подумал Милютин. – Выйти из комнаты и обедать вместе с фельдъегерями, писарями и прислугой? Нет уж, этому не бывать…» Он взял стул и сел между своими коллегами из Военно-походной канцелярии. Какая-то безотчетная решимость толкнула его на этот поступок, он, сильно взволнованный, не сразу пришел в себя, но потом ему не приходилось бывать в таком положении: всегда за царским столом ему было отведено место и прибор.
   Торжественная поездка продолжалась, императору приходилось надевать то австрийский мундир, то прусский, вся свита ехала в парадных мундирах.
   «На предпоследней станции Прерау встретил Государя сам Император Франц-Иосиф с блестящей свитой, – вспоминал Милютин. – В то время ему было всего 23 года от роду; он имел вид незрелого, жидкого, белокурого юноши. При встрече Император Николай обнял и расцеловал юного монарха; затем, войдя в комнату, представил ему свою свиту, после чего представлена была Императором Францем-Иосифом его австрийская свита. В Ольмюц оба Императора въехали вместе, в одном экипаже; встреча была блестящая. Всей русской свите отведены были прекрасные помещения в самом дворце».
   На следующий день состоялся торжественный смотр австрийских войск под общим командованием графа Братислава. Потом многочисленные встречи с гостями, а среди них были прусский наследный принц, два баварских принца, владетельные герцоги, младшие братья австрийского императора.
   Милютин узнал также, что в свите австрийского императора можно было заметить и французского генерала со своими офицерами, направленного для встречи с Наполеоном Третьим. Все это значительно осложняло переговоры между императорами и прусским королем.
   Удивило Милютина другое… Уж слишком много внимания император уделял парадной шагистике, внешнему облику солдат и офицеров, мало или недостаточно следил за снаряжением своей армии: одно дело вытягивать носок при парадном шаге, стройно и в ногу ходить, а совсем другое – уметь стрелять, иметь патроны, иметь батареи и снаряды к ним.
   Всему этому не уделялось особого внимания: главное – парадность…
   В Варшаву вновь приехали австрийский император и прусский король, снова парады, смотры размещенных здесь частей, снова Николай Первый был доволен удивительным состоянием своих частей, гордился тем, что фельдмаршал князь Варшавский Паскевич хорошо подготовился к встрече двух императоров и прусского короля, не ударил в грязь, поддержал марку русской армии.
   Но вся эта парадность как бы отступала на второй план, происходили тайные переговоры между императорами и прусским королем. Совсем недавно Вена приняла решение и разослала его европейским державам, в конце сентября 1853 года было принято такое же решение, что и в Венском послании, на совещании был принят проект, которым Россия, Австрия, Франция и Великобритания гарантируют самостоятельность и независимость Турецкой империи от всяких захватнических притязаний. Слухи смутно доносились из тайных переговоров до Военно-походной канцелярии, но вскоре Милютин понял, что поездка Николая Первого не принесла ему того, что он ожидал, – ни Австрия, ни Пруссия не поддержали его в дележе богатств «больного человека». Более того, Франция и Великобритания потребовали, чтобы Россия увела свою армию из Дунайских княжеств, а союз между Францией и Великобританией стал еще прочнее, уже в открытую начали поговаривать о том, что Австрия уже не помнит о русской армии во главе с Паскевичем, разгромившей венгерских повстанцев и вернувшей Венгрию в лоно Австрийской империи. «Удивила Австрия мир своею неблагодарностью», – часто думал Николай Павлович о своей поездке в Ольмюц и Варшаву, вспоминал две записки князя Варшавского на имя императора на случай войны с Турцией: в одной из них он предлагал переправиться через Дунай, осадить крепости Силистрию, Варну и Шумлу, а во второй предлагал усилить кавказские войска и ударить по Турции, тут же предлагал снять укрепления Черноморской береговой линии; во второй записке, присланной через несколько дней, отказывался от наступательных операций в Европе и настаивал занять крепкую оборону, а наступление усилить лишь в Азиатской Турции. Но даже такое не очень-то уверенное мнение фельдмаршала Паскевича было очень дорого императору, разрывавшемуся от противоречий.
   Дорогой Милютин заболел, простудился в открытом экипаже, вынужден был сидеть дома, не смог даже выразить соболезнование военному министру князю Долгорукову, только что похоронившему жену. А вскоре заболел двухлетний сын Николай, несколько дней мучил его припадок удушья, гортанная одышка, болезнь в то время неизлечимая, страдания сына больно ударили еще больного Дмитрия Алексеевича. Сын умер, это была первая потеря в семье, Наталья Михайловна сама вскормила его и очень полюбила, смерть сына надолго омрачила жизнь Милютиных. Не менее горько судьба ударила Евгения Михайловича Понсэ. Турецкие солдаты напали на русского офицера, произошла схватка, стреляли друг в друга, раненый офицер замертво был брошен недалеко от турецкой границы. Счастливая случайность сохранила ему жизнь, его доставили в Александрополь, выходили, и 10 октября Милютины получили от него письмо, в котором он подробно рассказал о случившемся с ним приключении.
   Дмитрий Алексеевич вспоминал с удовольствием о своей поездке с императором, порой любовался на орден Железной короны 2-й степени, полученный от австрийцев за участие в переговорах. Приобрел какой-то организационный опыт, несколько раз был удостоен разговором с самим Николаем Павловичем, был представлен австрийскому императору и его важным сановникам, в том числе и министру иностранных дел Австрии графу Боулю, с именем которого ему долго придется сталкиваться. Приобрел хороших товарищей в Военно-походной канцелярии – статского советника Николая Федоровича Шауфуса и Андрея Николаевича Кирилина, «личности симпатичные, с которыми я скоро сошелся и мог проводить без скуки свободное от занятий время. Мы все трое, почти одинаково, были заняты не столько работой, сколько беготней, участием в разных торжествах, а в особенности в ожидании тех моментов, которые наше начальство могло урывками посвящать делам. Для меня нелегко было выносить такой образ жизни после 8 лет спокойной кабинетной работы», – писал в воспоминаниях Милютин.
   Да еще месяц тому назад, в начале сентября, в Москве, провел в кругу своей семьи и друзей несколько прекрасных дней: обедал у тетки Елизаветы Николаевны Киселевой, побывал на даче у тетки Александры Дмитриевны Нееловой, урожденной Киселевой, а самое главное – два вечера провел с Василием Петровичем Боткиным и Тимофеем Николаевичем Грановским, «в обществе московских профессоров и литераторов».
   Крайне обострился вопрос о Дунайских княжествах: Англия и Франция требовали немедленно освободить их, а Николай Первый отвергал их дерзкие предложения, предлагая продолжить дипломатические переговоры…
   Дмитрий Алексеевич был очень удивлен последующими событиями: Россия не готова к войне, было несколько пехотных корпусов, более или менее снабженных военным имуществом, обмундированием, продуктами, а все другие войска нуждались в серьезных приготовлениях к длительным военным действиям, а император Николай считал, что он может, как в давние времена, диктовать свою волю.
   Почему не уступить Дунайские княжества и не отдать их под протекторат всех великих западных стран? Почему святые места не отдать под протекторат всех западных стран, чтобы они совместно с Россией следили за равноправием православных и католиков в Палестине? Неужели из-за этого мелкого вопроса ввергать Россию в войну, результаты которой просто непредсказуемы? Ведь эти страны, Англия, Франция, Австрия и Пруссия, очень сильны, там подготовка к войне велась длительная и упорная… Возникают еще более незначительные расхождения между великими странами… Неужели нельзя их урегулировать, а не тратить русскую кровь для завоевания столь мелкого, ничтожно малого для завоевания своего имперского авторитета, урегулировать дипломатическим путем, путем уступок и компромисса? Многое удивляло Милютина в современной политике…
   Вот Паскевич, очень близкий и доверенный друг императора, то и дело пишет записки на имя Николая Павловича, одна другой противоречивее и непонятнее. Конечно, всем известно, как Паскевич завоевал этот авторитет, своим умом и талантом полководца прокладывал он путь к сердцу императора, который служил в полку под командованием прославленного генерала, успешно прошедшего всю войну с Наполеоном. Когда великий князь стал императором, то Паскевичу поручал самые трудные воинские задания: Паскевич выиграл войну с Персией, войну с Турцией, разгромил Польское восстание и надолго воцарился наместником императора в Варшаве, получив за эти подвиги графа, князя, кучу орденов, миллион рублей и на миллион имений и дворцов. Можно понять, что Паскевичу шел семьдесят второй год, он утратил прежнюю смелость, предприимчивость, воинскую смекалку, инициативу, но зачем и почему старый фельдмаршал дает столь противоречивые рекомендации в своих письмах и записках… Почему старый фельдмаршал был против войны с Турцией, против внезапного захвата Константинополя, а все-таки рекомендовал, как вести ее… Писал записки, в которых то одно, то прямо противоположное предлагал императору, не обладавшему стратегическим мышлением. Паскевич делал все от него зависящее, чтобы поход русских за Дунай провалился, а между тем писал, что поход русских за Дунай – это начало вторжения в Турцию, начало победоносной войны.
   Наблюдая за Паскевичем во время заграничной поездки, Милютин обратил внимание на двойственность и противоречивость его характера: то он прямолинеен и груб в своих предложениях, то неумеренно льстив и компромиссен в своем поведении с императором, то он беспощаден, как честный и порядочный генерал, ко всем, кто расхищает казенное имущество, беспощаден к тем, кто избивал солдат, то жесток с солдатами, то был неуступчивым гонителем аракчеевских правил, то становился равнодушным и уступчивым, когда начатое им дело надо было доводить до конца… Милютину рассказывали, как молодой Паскевич расследовал одно крестьянское преступление: якобы крестьяне не уплатили недоимки. Паскевич расследовал это дело, выяснил, что управляющий имением сам украл недоимки, предложил Александру Первому не наказывать крестьян, а уплатить им денежное вознаграждение и наказать управляющего.
   Но этим и закончилось дело, а управляющего перевели на другое место работы.
   Бесплодна была и его борьба против преступлений в армии, ведь воровали чуть ли не все, что было доступно украсть… «Да он фактически, уже будучи в Польше, махнул рукой на эту бесплодную борьбу, – писал Тарле, – и при нем, очень честном и ненавидящем казнокрадов начальнике, грабеж – например, при постройке крепостей в царстве Польском – доходил до гомерических размеров. Инженеры строили в царстве Польском крепости в 30-х и 40-х годах так, что на отпущенные и истраченные ассигновки можно было бы рядом с каждой выстроенной ими крепостью построить точь-в-точь такую же другую… Но, признав это обстоятельство, т. е. свое полное бессилие в борьбе с грабителями, и примирившись с ним… аракчеевщина продолжала процветать во всей силе, Паскевич гораздо менее оптимистически судил о мощи русской армии, чем Николай. Но он молчал. И тогда молчал, когда увидел, что из солдата хотят истязаниями и муштрой приготовить не воина, а акробата или артиста для кордебалета; и тогда молчал, когда злостный, наглый, полуграмотный и тупой фельдфебель Сухозанет умышленно разрушал военную академию и насаждал невежественность среди командного состава.
   «Красота фронта, доходящая до акробатства» всегда отталкивала Паскевича, как он неоднократно признается в интимных записках: «Я требовал строгую дисциплину и службу, я не потакал беспорядкам и распутству; но я не дозволял акробатства с носками и коленками солдат. Я сильно преследовал жестокость и самоуправство… Но, к горю моему, зкзерцирмейстерство все захватывало… У нас зкзерцирмейстерство приняла в свои руки бездарность, а так как она в большинстве, то из нее стали выходить сильные в государстве… Регулярство в армии необходимо, но о нем можно сказать то, что говорят про иных, которые лбы себе разбивают, Богу молясь… Оно хорошо только в меру, а градус этой меры – знание войны, а то из регулярства выходит акробатство».
   Так всегда думал Паскевич, фельдмаршал русской армии, и ровно ничего не сделал, чтобы фактически бороться с этим злом, о котором так хорошо писал для самого себя в своих записках».
   Тарле здесь сформулировал то, о чем современники Паскевича, в том числе и Дмитрий Милютин, догадывались, знали и писали.
   «Огромное, поистине безмерное самолюбие» Паскевича – вот что помешало ему быть полезным императору и России и в эти памятные дни накануне войны, и во время войны.
   Паскевич иронически относился к князю Меншикову, посланному в Константинополь для дипломатических переговоров с турецким султаном.
   «Как можно посылать человека, который прославился в свете только своими анекдотами и каламбурами», – любил повторять в Варшаве прославленный фельдмаршал. Но он вовсе и не предполагал, что Николай Первый и послал Меншикова для того, чтобы разорвать отношения с Турцией: Николай Первый ожидал только победоносную войну против «больного человека», вовсе не предполагая, что Франция и Англия поддержут воинственные лозунги Турции, окажут ей не только дипломатическую помощь, но возьмутся, как и Турция, за оружие.
   Приведу еще одно суждение о начавшейся войне и Николае Первом современного исследователя Бориса Тарасова в книге «Николай Первый. Рыцарь самодержавия» (М., 2007): «Прозревая грядущую ситуацию еще в ноябре 1853 года, Ф.И. Тютчев писал: «В сущности, для России опять начинается 1812 год; может быть, общее нападение на нее не менее страшно теперь, чем в первый раз… И нашу слабость в этом положении составляет непостижимое самодовольство официальной России, до такой степени утратившей смысл и чувство своей исторической традиции, что она не только не видела в Западе своего естественного и необходимого противника, но старалась только служить ему подкладкой». Через сто лет современный английский историк как бы вторит русскому поэту, отмечая, что «до 1854 года Россия, быть может, пренебрегала своими национальными интересами ради всеобщих европейских дел.
   Действительно, верность данному слову, принятым обязательствам, сложившемуся порядку в Европе, в какой-то степени заставляли Николая Первого действовать чересчур прямолинейно и терять гибкость в отстаивании собственных интересов. Видя, однако, как поворачивается дело и затягивается узел враждебной коалиции, он замыслил провозгласить действительную независимость порабощенных Турцией народов и придать готовящейся войне освободительный характер, что могло обеспечить не только моральную поддержку славян и освобождение их от политической изоляции, но и расширение и укрепление военной базы. Тем не менее канцлер Нессельроде воспротивился этому плану, находя его несовместимым с традиционными «принципами легитимизма» во внешней политике России.
   Дипломатические просчеты, потери союзников, излишняя самонадеянность, слабая военная и техническая ослабленность войск, отсутствие необходимых дорог и коммуникаций привели к тому, что, несмотря на героические действия армии, Россия потерпела поражение в Крымской войне. Осада Севастополя, завершившаяся в августе 1855 года, истощила силы союзников, не рисковавших более предпринимать активные наступательные действия. Обе воюющих стороны заговорили о мире, который они и заключили в Париже уже после кончины Николая Первого в марте 1856 года на невыгодных для России условиях» (Тарасов Б. Николай Первый. Рыцарь самодержавия. М., 2007. С. 54).

Глава 4
НАЧАЛО ВОЙНЫ С ТУРЦИЕЙ

   20 октября появился императорский манифест «О войне с Оттоманской Портой». В Вене по-прежнему предпринимались посреднические усилия вступить Турции в мирные переговоры с Россией. Англия, Франция, Австрия и Пруссия гарантируют Турции безопасность ее границ. Одновременно с этим Франция и Англия готовились к серьезной войне.
   Еще в Париже Наполеон Третий любезно принимал русского посла Н.Д. Киселева, он описывал любезности императора, а турецкая флотилия из 16 боевых и транспортных судов шла из Константинополя в Батум с экспедиционным корпусом и военным снаряжением, где особенно силен был Шамиль. А французско-английский флот стоял в Мраморном море с готовым десантом.
   Вышедшая из Севастополя эскадра вице-адмирала Нахимова внезапно напала в Синопской гавани на турецкую эскадру и полностью разгромила ее, потопив все вражеские корабли.
   Императорский двор в России ликовал, Николай Первый тут же наградил Нахимова орденом Святого Георгия 2-й степени, награды получили и все участники сражения. Отличились войска и в Азии, двор и император были полны радости и удовлетворения, а участники сражений также были награждены.
   После Синопа Англия и Франция твердо решили действовать в крепком союзе, еще более интенсивно начали готовить десантные войска.
   А Николай Первый продолжал упиваться первыми победами и упустил момент, когда нужно всерьез подумать об армии. «Император Николай Первый, – писал французский посол в Петебурге маркиз Кастельбежак, – государь чрезвычайно эксцентричный. Его трудно вполне разгадать, так велико расстояние между его хорошими качествами и его недостатками… Его прямодушие и здравомыслие иногда помрачались лестью царедворцев и союзных государей… Он обижается, если ему не доверяют, очень чувствителен, не скажу к лести, но к одобрению его действий». Точная характеристика качеств русского императора, приведших его к стольким ошибкам, военным и дипломатическим.
   Император Николай Первый, получая успешные реляции, с ликующим восторгом планировал обширные операции своих корпусов, предполагая войти в Болгарию, связаться там с сербами, поднять восстание во всех христианских областях Балканского полуострова. В обсуждении планов принимал участие и фельдмаршал Паскевич, который признавал планы императора «новыми и блестящими», вовсе не предполагая, что через два года оба они скончаются, так и не доведя своих «гениальных» планов.
   Наконец, свои предложения высказал и князь М.Д. Горчаков, который нашел предложения фельдмаршала Паскевича «опасными».
   Дмитрий Алексеевич одним из первых узнавал эти планы императора и его сподвижников и весьма критически к ним относился, но он готовил записки, документы, не имея права вмешиваться в столь высокую политику.
   Но, бывая в светских салонах, он обратил внимание, что чаще всего к нему обращались и светские дамы, и крупные чиновники, и генералы преимущественно по военным вопросам, все толковали наугад, что ожидает Европу, Турцию и Россию в текущих днях. Особо осведомленные дамы с удивительным глубокомыслием рассуждали о войне, об операциях, о новых назначениях, об отставках… Часто задавали вопросы и ему, полковнику, близко стоявшему к военному министру и пользовавшемуся большим доверием. Милютин занимался у военного министра как раз военно-политическими новостями, составлял расписание войск, редактировал сводки с театров войны, а когда исполнял текущую работу, садился за «Краткий обзор хода военных действий в прежние времена», прослеживая историю войны с Турцией с 1769 по 1829 год. Военный министр Долгоруков все принимал, что готовил Милютин, но поражал педантизм и формализм министра… Министр нравился ему своей обходительностью, тактом, манерой общаться с подчиненными, но как начнет придираться к мелочам, на которые мало кто обращал внимание, тут столько терпения надо проявить, спокойствия и умеренности, чтобы не взорваться и не нагрубить.
   Но были и радостные сообщения… Особенно порадовали изменения в Военной академии. С 4 февраля 1854 года был издан указ о подчинении Военной академии главному начальнику военно-учебных заведений, должность директора упразднена, а генерал Ростовцев пообещал в своих выступлениях, что Военная академия будет высшим учебным заведением с тремя факультетами: Генерального штаба, инженерным и артиллерийским.
   Но это не так взволновало Милютина: уходил из Военной академии генерал Сухозанет. 5 февраля, получив высочайшее повеление о Военной академии, он написал свой приказ: «По преданности к службе и привязанности к Академии, с радостью в сердце предусматривая блестящую будущность под счастливым для нее начальством Его Императорского Высочества Государя Наследника Цесаревича, нахожу в этой будущности и для самого себя величайшую награду».
   «Несмотря на сладкие речи покидавшего нас начальника, – вспоминал Милютин, – никто не пожалел о разлуке с ним. Он оставил по себе самую незавидную память. Гнет, под которым считал он нужным держать своих подчиненных, под видом охранения дисциплины, не только был крайне тяжел для них лично, но вместе с тем тормозил самые успехи заведения, подпавшего под его железную ферулу…»
   Но не только генерал Сухозанет тяготел над здравомыслящими людьми того времени; и военный министр князь Долгоруков докучал Милютину своим педантизмом и формализмом, вникал в такие мелочи, с которыми вполне мог бы справиться и любой офицер в армии. Милютину нравился его ровный, невозмутимый вид при решении самых важных задач, министр был человеком приятным в отношении к людям, но уж очень тяготел к формализму, порой казалось, что он больше думает о гладкости редакции, чем о сути дела. Работы было много, Милютин по-прежнему читал лекции в Военной академии по старым конспектам, но, поглощенный современными событиями, уже не мог столько же времени уделять историческим событиям.
   Чаще всего Долгоруков поручал ему следить за европейскими делами, внимательно следить за действиями турок и западных морских держав.
   Странное впечатление производил на Милютина князь Долгоруков, много разговоров вызывал он среди знакомых, чрезвычайно по-разному оценивавших его. В семнадцать лет он стал юнкером в конногвардейском полку, в ночь с 13 на 14 декабря 1825 года со своим взводом он стоял на посту в Зимнем дворце и видел панику в императорской семье, готовившейся к бегству из дворца: до семьи дошел слух о заговоре декабристов, которые могли дойти и до цареубийства, уже стояли на конюшенном дворе восемь карет, четверо крытых саней, кучера на козлах, форейторы на седлах каждую минуту готовы были к отправке с императорской семьей, а князь Долгоруков все это видел и испытывал тот же страх за крушение императорского дома. Чаще всего об этом и вспоминают недружественные люди, дескать, одни боролись за свободу, за конституцию, умные и даровитые ушли на виселицу и в длительную ссылку, а вот такие, как князь Долгоруков, по-прежнему улыбаются, делают карьеру, расточают свои улыбки, балагурствуют… Но в сущности и эти «вредные» люди указывают, что способствовало карьере Василия Андреевича… Он выгодно женился на племяннице графини Елизавете Алексеевны Остерман-Толстой, урожденной княжны Голицыной, доброй, умной, пользовавшейся большим влиянием в обществе и в родственной среде. Племянница Ольга Карловна Сен-При не отличалась особой красотой, порой ее находили даже безобразной, но она была умна, бесхитростна, благородна, прямоту своего характера проявляла не только в семейном кругу, но и в светском обществе, поражая своей откровенностью придворных императора. Превосходно Ольга Карловна вела и своего мужа по ухабам придворной жизни, наделяя его умом, деловитостью, осторожностью, присущей сметливым дипломатам. И многие верили ей, особенно император, любивший льстивость, угодливость, добрый оптимизм, душевность, а этих качеств в военном министре было хоть отбавляй… В двадцать семь лет Долгоруков получил «вензель на эполеты», стал флигель-адъютантом, не просто за заслуги, а благодаря стараниям графини Остерман-Толстой, действовавшей через князя Александра Николаевича Голицына, одного из самых влиятельных царедворцев, начавшего служить еще при Екатерине Великой. А потом уж жизнь потекла по нормальному придворному руслу. В 1837 году Долгорукова послали во главе дипломатической миссии к сербскому князю Милошу Обреновичу с императорским посланием и серьезными предложениями. Милош Обренович принял посла превосходно, устроил Долгорукову превосходный прием, а провожая его в Петербург, далеко отъехал от своей резиденции, что тоже было воспринято как явление удачное и положительно было воспринято при дворе Николая Первого. С такими же немалыми трудностями ему удалось попасть в свиту к цесаревичу Александру, отправлявшемуся в длительную заграничную поездку по странам Европы. Князь Долгоруков исполнял обязанности бухгалтера, учитывавшего расходы поездки, за это время князь Долгоруков вошел в доверие и к наследнику Александру.
   Были и другие поездки за границу, успешно им выполняемые. Так князь Долгоруков стал одним из царедворцев, весьма надежно исполнявшим свою работу. Но главным испытанием для него было назначение начальником штаба кавалерии, командующим которой был граф Никитин. Так князь попал в рабство к взбалмошному генералу, по нескольку часов каждое утро отчитывался перед сидящим командующим, а ему приходилось стоя делать отчет. Но и это видимое унижение не подействовало на князя, он все стерпел, а из Чугуева вернулся в Петербург товарищем военного министра, а вскоре стал и министром… Конечно, назначенный военным министром князь Долгоруков был в несколько раз лучше прежнего министра князя Чернышева, который за двадцать пять лет управления министерством, в сущности, разорил его: все эти двадцать пять лет в министерстве кто только не крал, установился почти открытый грабеж, а Чернышеву хотелось кого-нибудь своего поставить на свое место, но не получилось – Николай Первый поступил по-своему. Царедворцы столько комплиментов наговорили ему о князе Долгорукове, да и сам император хорошо помнил его искательную улыбку, вот вопрос о перемещении Василия Андреевича и решился, а князь Чернышев стал председателем Государственного совета, он был человеком надменным, высокомерным, безжалостным, невежливым с теми, кто не был ему нужен по делам его. «Николай назначил князя Василия Андреевича… в припадке самонадеянности и ослепления, доходившем до полного безумия, – вспоминал Петр Долгоруков, – считал себя непобедимым и всемогущим; он громко и ясно говорил, что не имеет ни малейшей нужды в гениях, а лишь в исполнителях. Главнейшим предметом его ненависти, после конституционных мыслей, было противоречие всякого; на этот счет он с Василием Андреевичем мог быть спокойным: Василий Андреевич ему не противоречил».
   Милютин хорошо знал основное мнение министра: никаких дурных вестей не докладывать императору, от этого он быстро меняется, становится раздражительным, а это раздражение больно бьет окружающих. Чаще всего министр дает благонамеренные советы всем, кто удостаивается императорского приема. Однажды прибыл из Крыма отличившийся офицер и начал говорить об ужаснейших беспорядках в администрации, а офицер прибыл с поручением от генерала Горчакова, надеявшегося сделать его флигель-адъютантом. Василий Андреевич посоветовал ему об ужаснейших беспорядках ничего не говорить императору, но офицер, богатый помещик и порядочный человек, отказался говорить неправду и все высказал императору, чем, конечно, огорчил его.
   – У бедного государя столько горя, что огорчать его не следует: зачем вы все с такими подробностями рассказывали императору? – не скрывая своей досады, говорил князь Долгоруков, а уж о представлении к званию флигель-адъютанта нечего было и говорить. К тому же у министра был еще и брат Владимир Андреевич, много лет служивший у князя Чернышева адъютантом, хлопотами князя Чернышева он стал генерал-провиантмейстером, а в годы начавшейся войны ворочал миллионами казенных денег и многие из них положил в свой карман. «Чернышев не ошибся в выборе своего достойного сотрудника: Крымская война раскрыла всю бездну беспорядков и грабежа, приведенных в целую и стройную систему, потому что хорошо известно, что в России хаос и беспорядки везде, кроме грабежа и воровства, приведенных в систему самую определенную и самую полную. Во время войны Владимир Андреевич, вместо того чтобы быть отданным под суд, пожалован был через месяц по вступлении на престол Александра II в генерал-адъютанты, вероятно в награду за то, что наши войска умирали с голоду и принуждены были поддерживать свое существование тухлой провизией и что наши свежие припасы продавались врагам», – вполне возможно, что эта характеристика генерала несколько преувеличена Петром Долгоруковым, склонным резко осуждать императорскую Россию, но что-то серьезное чувствуется как в этой оценке личности генерала, так и всей Крымской кампании.
   Но вскоре Милютин узнал еще одну новость про своего министра Долгорукова: Мария Николаевна, любимая дочь Николая Первого, вышла замуж за графа Григория Александровича Строганова, «умного, честного и вполне благородного человека», свадьба состоялась совсем недавно, одним из свидетелей был князь Василий Андреевич Долгоруков, всегда поклонявшийся красоте невесты, умной и доброй, много сделавшей для его продвижения в министры. Вот и пойми личность и характер военного министра – задача почти неуловимая…
   Весной и летом 1854 года Милютин заметил, что переписка между русским императором и западными правителями все обострялась, Николай Первый пытался смягчить противоречия, готов был уйти из Дунайских княжеств, но ответ западных стран был весьма враждебным, и русский император подписал указ о рекрутском наборе и о разрыве с западными странами:
   «Итак, против России, сражающейся за православие, рядом с врагами христианства становятся Англия и Франция.
   Но Россия не изменит святому своему призванию, и если на ее пределы нападут враги, то мы готовы встретить их с твердостью, завещанною нам предками. Мы и ныне не тот ли самый народ русский, о доблестях коего свидетельствуют достопамятные события 1812 года! Да поможет нам Всевышний доказать сие на деле! В этом уповании, подвизаясь за угнетенных братьев, исповедующих веру Христову, единым сердцем всея России воззовем: Господь наш! Избавитель наш! Кого убоимся! Да воскреснет Бог и расточатся врази Его!»
   Граф Нессельроде в своих письмах западным странам разъяснил, что это они начали войну, мы готовы были принять их условия для мирных переговоров, но они отказались.
   Наступили тяжелые времена, выдержать тяжелые испытания оказалось не так-то легко, армию надо было увеличивать в полтора раза, рекруты необученные, а из них формировались новые части. Офицеров тоже не хватало. «Приведение в исполнение всех этих распоряжений было в то время делом нелегким при наших бесконечных расстояниях, при тогдашних путях сообщения, скудных материальных средствах и отсутствие на месте организованной военной администрации, кроме одного лишь корпуса внутренней стражи, на котором и лежала самая тяжелая работа, – вспоминал Милютин. – Требовалось много времени, хлопот и чрезвычайного напряжения деятельности всех исполнителей, чтобы создать новые войска, для которых не было ничего подготовлено в мирное время. Можно ли ожидать при таких условиях, что ново-созданные войска, наскоро сколоченные из рекрутов и набранных с разных сторон офицеров, будут в состоянии мириться с благоустроенными войсками французскими и английскими!
   Таким образом, нельзя не признать, что мы приняли вызов Западной Европы не подготовленные к предстоящей борьбе, с недостаточными силами, которые впоследствии оказалось необходимым постоянно подкреплять формированием еще новых частей и даже ополчений. К несчастью, не было у нас и военачальников, способных к тому, чтобы своим именем возместить скудость боевых сил».
   Князь Варшавский постарел, упал и его авторитет в войсках, тем более что он и был против этой войны, о многом догадываясь, а многое просто зная – Россия не готова к войне. К парадам готова, но на войне нужны совсем другие качества; нужно было заниматься не шагистикой, а овладевать оружием, сноровкой, мужеством.

Глава 5
МАНИФЕСТ ИМПЕРАТОРА

   Весной 1854 года императорская семья переехала в Царское Село, военный министр, а вместе с ним и Милютин тоже получили рабочее место в «кавалерских флигелях». Вместе с женой Дмитрий Алексеевич подыскали себе квартиру для семьи, и с переездом в Петергоф для Милютина началась новая жизнь: каждое утро он являлся для доклада военному министру перед его свиданием с императором. Князь даже в это тревожное время не изменял своему обычаю бывать на всех приемах у императрицы, у великих княжон, часто бывал у Марии Николаевны до поздней ночи, приезжал в свое министерство, давал поручения. Милютин должен был собрать справки и другие документы для завтрашнего доклада.
   11 апреля, на Пасху, полковник Милютин получил чин генерал-майора, но продолжал исполнять все те же поручения военного министра, как и раньше.
   Принимая близкое участие в придворной жизни, пользуясь слухами и слушая всевозможные интриги и сплетни, Милютин затосковал, часто вспоминая свои профессорские восемь лет, когда был отдан самому себе и всему, что захватывало его, – писательству, изучению великого суворовского опыта, сбору документов о Кавказской войне.
   А сейчас в Петергофе все ожидали десанта неприятельских войск и делали все, чтобы укрепить Кронштадт и все побережье Балтийского моря. Император сам не раз выезжал в Кронштадт, брал своих сыновей и внимательно следил за всеми действиями военных, заранее зная, что не все его распоряжения выполняются. Англофранцузский флот действительно появился в Балтийском море, некоторые крепости ответили орудийным огнем, разрушив несколько кораблей, высадили десант на одном из Аландских островов, разрушили деревушки, взяли в плен военных. Кронштадт их встретил боевым огнем, и флот удалился, так и ничего не достигнув. Но появление флота почти у Петербурга немало породило толков и слухов, некоторые жители Петербурга в панике покинули его. Естественно, и Милютин был в центре этих разговоров, но придворная жизнь настолько ему стала противна, что он все чаще и чаще подумывал о том, чтобы действительно принять участие в боевых действиях, особенно на Кавказе, который он знал хорошо и внимательно следил за всеми их делами.
   Удивил его князь Барятинский, который распорядился из Тифлиса, что, предчувствуя активные действия англо-французского десанта на черноморском побережье, необходимо в связи с этой угрозой оставить не только Абхазию, но и Мингрелию, Гурию и Дагестан. Генералы Реад и Орбелиани резко критиковали это указание: «Спасите край и честь, и славу нашего оружия», – в отчаянии писал князь Орбелиани. Удивило также и указание князя Барятинского: если неприятельская флотилия атакует Гагры, то гарнизону русских батальонов немедленно надлежит сдаться в плен. И за спасение гарнизона командующий будет вознагражден.
   Прочитав письмо Барятинского, Милютин высказал свое мнение князю Долгорукову:
   – Это письмо крайне удивило Николая Первого, нашего Незабвенного. Такое разрешение, данное коменданту крепости, беспримерно в нашей армии, да, кстати, и в любой, – ответил министр. – Тем более такое разрешение беспримерно в нашей армии, привыкшей считать своим долгом сражаться до последней капли крови на вверенном объекте.
   – Добровольная сдача неприятелю считается позорной, – сказал Милютин. – Можно сдать крепость при чрезвычайных обстоятельствах, голод, нет оружия, нет пуль и снарядов, солдаты истощены и гибнут не от пуль и снарядов, а от голода и немощи. Тем более сдачу крепости ставить в заслугу коменданту. Тут что-то не так… А между тем вы знаете, Василий Андреевич, что князь Барятинский весьма недоволен вашим ответом, был задет за живое, он считает, что начальство не вправе обрекать какую-либо часть войск на неминуемую гибель и что подвиги самоотвержения не совершаются по предписаниям начальства.
   – Прав, конечно, князь Орбелиани, оставить Дагестан все равно что оставить весь Закавказский край, а добровольно сдаться в плен – это позор, – ответил князь Долгоруков. – У нас нет стратегического плана военных действий, каждый делает то, что ему вздумалось сию минуту.
   – Согласен с вами… Ведь только что обложили Силистрию и приготовились штурмовать. Князь Варшавский выехал на рекогносцировку, рядом с ним упала граната, лошадь испугалась, шарахнулась в сторону, перевернулась, князь слетел с лошади, но ничего особенного с ним не случилось, а в последующие дни произошло нечто ужасное: отошли от Силистрии, потеряв на осаде крепости сотни людей, князь сказался больным и отошел от командования в Дунайских княжествах вообще. Что это такое? – Милютин огорченно развел руками. – А плана у нас действительно нет, все планы в голове императора, в его письмах и резолюциях.
   – Вот возьмите все эти справки, письма, резолюции, составьте стратегический план ведения войны в форме записок и представьте мне и императору для обозрения. Может, у нас что-нибудь возникнет…
   У Милютина давно вызревал план войны, общее ею руководство, в Крыму, как долетали до него сведения, очень слабые места, может подойти флот и высадиться в любом пункте, флот подходил к Одессе, но получил серьезный отпор, несколько его кораблей пострадали, неприятель отошел в море, но ведь сколько еще у нас там пунктов совершенно незащищенных, а их тоже надо защищать… А адмирал Меншиков слаб как руководитель… Англо-французский флот от Одессы подошел к Севастополю, все западные газеты твердят, что десант высадится под Севастополем, к обороне совершенно неготовый. Император постоянно думал о Крыме и о Севастополе, направил туда еще одну дивизию, но этого было мало.
   По стратегическому плану, составленному Милютиным, Россия должна держать оборону как на Балтийском, так и на Черном море, быть готовой отразить нападение со стороны Австрии, все еще не определившейся в своих намерениях. Три направления должна контролировать наша армия: на Нижнем Дунае против турецких и англо-французских войск; в Галиции, Буковине и Трансильвании против австрийцев, если они выступят; на берегах Черного моря против союзного десанта. Необходимо сформировать три армии с общим резервом, куда вошла бы и русская кавалерия.
   Николай Первый и военный министр одобрили стратегический план, разработанный Милютиным. Военный министр разработку передал на консультацию барону Жомини, который замысел этот подверг резкой критике, предложил свой план, который, по сути дела, не имел никакого практического применения, общие слова теоретика, не понимавшего хода событий.

Глава 6
ХОЛЕРА В ВОЙСКАХ

   Постепенно император и военный министр поняли, что Крым становится главной базой для устремления союзных войск. Меншиков по-прежнему просил дополнительных дивизий для охраны Крыма, но император укорял его тем, что людей у него вполне достаточно, мол, можешь рассчитывать только на собственные силы, пошлет только 16 дивизию, которая, возможно, подойдет во время. Император Николай писал князю Меншикову, что с прибытием 16-й дивизии не только Севастополь будет вполне обеспечен от всякой попытки овладеть им и с моря, и с сухого пути, а вскоре эту дивизию необходимо отправить на Керчь.
   Но и после докладных записок Милютина стратегический план войны так и не был принят, все зависело от Австрии, где продолжалась вот уже много месяцев дипломатическая двуличная игра: русский император дал понять, что он готов к примирению. В связи с этим Николай Первый решил убрать престарелого балтийского барона Мейендорфа, флегматичного и уступчивого, на его место послом России в Вене был назначен умный, опытный, живой, честолюбивый, бойкий на язык князь Александр Михайлович Горчаков, он был вызван в Петергоф, получил инструкции императора и графа Нессельроде, здесь-то и познакомился Милютин с князем Горчаковым.
   Вскоре от Горчакова стали поступать корреспонденции, из которых можно было узнать, что по-прежнему самым яростным врагом России в Австрии был министр иностранных дел Буоль, с которым приходится очень много разговаривать, умеряя его колкости по адресу России, но финансы Австрии расстроены, они стремятся в этой сложной обстановке извлечь как можно больше выгод для Австрии, вот почему их двуличная игра продолжается, даже несмотря на открывшиеся военные действия с обеих сторон. Вот почему Австрия вновь затеяла переговоры о новом протоколе мирных переговоров, выдвинув четыре основных пункта, которые император России отверг.
   Милютин, как и многие светские петербуржцы, с печалью узнал, что сын историка Николая Михайловича Карамзина Андрей Карамзин, далекий от военных дел (дали ему, как добровольцу, высокое звание полковника), во главе отряда пошел в атаку и погиб в расцвете лет. Скорбная весть потрясла многих петербуржцев, его родные широко принимали светское общество, у них так много было знакомых…
   А действия военных дивизий продолжались и на Дунае, и на Кавказе, и в Крыму. Удивило то, что князь Меншиков холодно принял инженера-подполковника Тотлебена, прибывшего по поручению князя Горчакова, как очень хорошего специалиста по осадным работам, был принят с таким пренебрежением, что Тотлебен оставался без дела, почувствовал себя таким лишним в Севастополе, что думал покинуть Севастополь и вернуться к князю Горчакову в Дунайскую армию. Но вскоре передумал…
   4 сентября Наталья Михайловна родила дочь, назвали ее Марией, восприемниками ее были брат Николай Алексеевич и сестра Авдулина Алексеевна.
   Семья переехала в Петербург, где жена и родила, а Дмитрий Алексеевич вместе с императорским двором переехал в Гатчину, где и получил место в «кухонном каре», рядом с помещением военного министра. Из Гатчины в Петербург Дмитрий Алексеевич мог уезжать только в те дни, когда туда уезжал Василий Андреевич. Боль в пояснице и в ногах вроде бы утихла, но заболела дочь Ольга, а он не мог узнать о ее здоровье, успокоился только тогда, когда узнал, что малютка поправилась.
   В Гатчине жизнь была устроена так, что гости и придворная челядь чаще всего встречались во время завтрака, обеда и на вечернем собрании в большом зале, по прозвищу «арсенал». Здесь происходили встречи, беседы, отсюда тянулись все слухи, сплетни, интриги, Милютина все это не интересовало, ему здесь было скучно, его по-прежнему тяготила придворная жизнь, их прогулки, беседы не интересовали его, мрачные мысли чаще всего возникали у него при анализе документов, поступавших из переписки с дипломатами, командирами корпусов, отвечавших за безопасность страны и неделимость ее территории. Особенно часто стали поступать реляции от князя Меншикова, сначала успокоительные, потом он писал только о неудачах. Милютину приходилось редактировать эти послания для печати. Сначала Меншиков писал о том, что неприятельские корабли высматривают место, где они бы могли высадить десант, 106 кораблей бродят по Черному морю, выискивая место высадки. Князь Горчаков из Вены дал сообщение о том, что неприятель высадился в Евпатории, десант двинулся в сторону Севастополя. 10 сентября в петербургских газетах появилось сообщение из Крыма о высадке десанта недалеко от Евпатории. «С приближением неприятеля, – говорилось в информации, – все жители удалились как из города, так и из окрестных селений. Князь Меншиков, не признав возможность атаковать высаженные войска на плоском берегу, обстреливаемом с флота, сосредоточил большую часть своих сил на выгодной позиции, в которой готовится встретить противника. В заключение он присовокупляет, что состоящие под его началом войска, одушевленные рвением и преданностью Престолу и Отечеству, с нетерпением ожидают минуты сразиться с неприятелем».
   Император отдал приказ выйти из Дунайской армии дивизиям и направиться в Крым, по всему чувствовалось, что именно в Крыму начнутся настоящие сражения. 8 сентября 1854 года сражение действительно произошло близ реки, русские войска потерпели полное поражение, курьер, присланный Меншиковым, участник этих боев, так растерялся в присутствии императора, что ничего толком так и не сообщил. Николай Павлович, услышав такое обидное и резкое сообщение курьера, «выбранил его и послал выспаться».
   Милютин дал корреспонденцию в газеты в весьма обтекаемых фразах, ничего конкретного так и не сказал, только потом узнав, что русские потеряли около 6 тысяч, союзники – больше 3 тысяч.
   В октябре в Петербурге узнали, что Севастополь готовится к длительной осаде, неприятельские батареи открыли по городу сильнейший огонь, многие выбыли из строя, в том числе и мирные жители, погиб от обстрела и адмирал Корнилов, замечательный полководец и человек. Из последующих донесений становилось ясно, что Меншиков вряд ли долго будет отстаивать Севастополь, его донесения становились все более и более пессимистичными, что крайне раздражало Николая Павловича. Он решил послать своих сыновей Николая и Михаила в Севастополь для поддержания боевого духа своих войск. В его письмах князю Меншикову он все еще надеется нанести удар по неприятелю, «чтобы поддержать честь оружия нашего».
   Василий Андреевич, пронализировав документы, сказал Милютину:
   – В Крыму собралось около ста двадцати тысяч, туда пришли 10-я и 11-я дивизии, с такими силами вполне можно противостоять неприятелю… Как вы думаете, Дмитрий Алексеевич? Что вам подсказывают проанализированные вами документы?
   – Войска-то войсками, государь наш с нашей помощью позаботился о Севастополе, сто семь тысяч войска да моряки с кораблей, действительно столько, как вы сказали, наберется. С такими силами действительно можно с успехом противостоять неприятелю, численность которой действительно несколько пониже нашей… Но разве только в этом дело? Ведь войсками надо уметь управлять, а у князя Меншикова нет даже штаба, мы послали замечательного полковника Попова, одного из лучших офицеров гвардейского Генерального штаба, он в Петербурге исполнял должность начальника штаба гвардейского резервного корпуса, он вполне был доволен своей работой в Петербурге, но его направили в Крым начальником штаба войск, в Крыму расположенных. Государь дал ему личные поручения, подал ему руку на прощание и благословил его на этот тяжкий путь. А князь Меншиков принял его весьма нелюбезно и даже не допустил его на должность, на которую он был назначен высочайшим приказом, Попов состоял то при князе Петре Дмитриевиче Горчакове, то при начальнике Севастопольского гарнизона генерале Моллере, то исполнял разные случайные поручения… Ну куда это годится? А вскоре он отправил его в Петербург… А ведь там, в Крыму, есть замечательные офицеры Генерального штаба, но князь Меншиков поручает им второстепенные задачи…
   13 октября Меншиков, получив солидное подкрепление, надумал дать чуть ли не генеральное сражение союзникам. 24 октября состоялось Инкерманское сражение, кровопролитное для обеих сторон, у русских пало больше 3 тысяч, 109 офицеров, среди них были генералы и флигель-адъютанты его величества. И поражение потерпели только из-за нераспорядительности руководства, печального самообольщения, которым так страдал князь Меншиков. Печаль охватила и Петербург, может, впервые Николай Первый подумал, что во главе Севастопольской обороны поставил не того человека, тем более что Меншиков совсем пал духом и утратил способность защищать Севастополь. Николай Первый пытался подбодрить Меншикова: «Не унывай, любезный Меншиков. Начальствуя севастопольскими героями, имея в своем распоряжении 80 тысяч отличного войска, вновь доказавшего, что нет ему невозможного, лишь бы вели его как следует и куда должно […] такими молодцами было бы стыдно и думать о конечной неудаче. Скажи вновь всем, что я ими доволен и благодарю за прямо русский дух, который, надеюсь, никогда в них не изменится. Ежели удачи доселе не было, как мы смели ожидать, то Бог милостив, – она быть еще может. Бросить же Севастополь, покуда есть еще 80 тысяч в нем и под ним стоящих, еще живых, было бы постыдно и помышлять, значило бы забыть стыд и не быть русскими; потому этого и быть не может, и я не допускаю сего даже и в мыслях. Пасть с честью, но не сдавать и не бросать».
   Пасть с честью, но не сдавать и не бросать – этот лозунг стал делом чести и геройства всей не только гатчинской публики, но и всего русского общества.
   Отовсюду в министерство поступали сведения и информация с разных сторон России: на Дальний Восток напали шесть кораблей союзников, но встреченные залпами орудий союзники вскоре ушли от берегов Дальнего Востока; беспокоил и Кавказ, вернувшийся из отпуска Воронцов попросил Николая Первого освободить его от должности наместника кавказского и главнокомандующего Отдельным Кавказским корпусом, болезни не оставили ему покоя, семидесятидвухлетний фельдмаршал просто очень устал от напряжения, тем более война угрожала и Кавказу серьезными испытаниями, а он не был готов к этому; Милютин в своей записке указал на слабые места в обороне Балтийского побережья, рекомендовал создать два мощных центра: Кронштадт с Петербургом и Свеаборг с Гельсингфорсом, сосредоточив здесь войска, орудия и соорудив мощные оборонительные рубежи.
   Военный министр продержал записку Милютина под сукном, только через месяц она увидела свет, ее перепечатали и передали императору, который тут же приказал обсудить ее у наследника Александра.
   Дмитрий Алексеевич внимательно наблюдал за ходом событий на войне, через него проходили все донесения, некоторые редактировал и отправлял в газеты. Император знал о его работе, хорошо отзывался о ней, но военный министр много дельного и своевременного задерживал у себя, под сукном, чем наносил серьезный вред военной политике России.

Глава 7
ХОЛОДНАЯ ОСЕНЬ

   Вызванный в Гатчину генерал-адъютант Николай Николаевич Муравьев произвел на Милютина гнетущее впечатление, он должен был стать кавказским наместником и главнокомандующим корпусом и вскоре стал им, но уж очень много было в нем искусственного, напускного спартанства: спал не на кровати, а на сене, во дворце ему казалось душно, принимал гостей без верхнего платья, без жилета и галстука. Во дворце такое поведение было вызывающим, но Николай Первый не обратил внимания на эту искусственность и в конце ноября утвердил высочайший указ о назначении Муравьева наместником и главнокомандующим.
   Осень была холодной, промозглый ветер частенько выводил из строя придворных, заболела и императрица Александра Федоровна, без нее общество окончательно приуныло. Николай Первый был по-прежнему бодр, деловит, заваливал маленькую канцелярию записками, письмами, наставлениями… Резко писал о Меншикове, такое направление мыслей – сдать Севастополь – преступно после стольких потерь храбрейших героев, страшно и подумать о такой потере… Лишь некоторые кадровые изменения в Севастополе вновь укрепили веру в надежную его защиту: адмирал Нахимов стал главным защитником города, энергичный руководитель и прекрасный человек… Все это – и болезнь императрицы, и опасения за Севастополь, и за жизнь своих сыновей, участвовавших в Инкерманском сражении, – угнетало царя, столько тяжких испытаний выпало на его долю, столько горьких разочаровании коснулось его, а из Севастополя по-прежнему приходили неутешительные донесения.
   «Для меня тогдашняя жизнь в Гатчине представлялась чем-то вроде тюремного заключения, – писал в своих воспоминаниях Дмитрий Милютин. – Разлученный с семьей, чуждаясь общества придворных, я проводил большую часть дня одиноко в своей комнате, в грустных размышлениях о том опасном положении, в которое поставлена была бедная Россия. Одна, без союзников, она должна была вести борьбу почти со всей Европой; со всех сторон, на неизмеримом ее протяжении, угрожали враги, и везде, на каждой точке, оказывалась она слабой, беззащитной, несмотря на видимую громадность материальных ее средств и вооруженных сил. Продолжавшаяся уже целый год война значительно подточила эти средства и расстроила армию, а скорой развязки не предвиделось. Надобно было ожидать, что война продлится и в будущем году, вероятно, даже примет еще более широкие размеры. Можно было опасаться не только падения Севастополя, но и других, не менее грозных катастроф, от которых могло поколебаться самое значение политическое России.
   Такие черные мысли преследовали меня и днем и ночью. Поставленный так близко к главному центру, из которого истекали все общие расположения военные и политические, я имел возможность видеть, так сказать, закулисную сторону ведения войны с нашей стороны и потому более всякого имел основание страшиться за будущее. Повторю здесь то, что говорил уже не раз: военный министр строго держался роли ближайшего при Государе секретаря по военным делам; все министерство Военное только приводило в исполнение передаваемые министром в подлежащие департаменты Высочайшие повеления. В департаментах главной заботой было составление всеподданнейших докладов, гладко редактированных, красиво и крупно переписанных набело, с наглядными ведомостями и справками. На самые маловажные подробности испрашивалось Высочайшее разрешение или утверждение. Едва ли возможно довести военное управление до более абсолютной централизации.
   В описываемую эпоху более, чем когда-либо, император Николай смело принимал на себя лично инициативу всех военных распоряжений. Почти каждый вечер из кабинета Государева присылались к военному министру целые тетради мелко исписанных собственноручно Его Величеством листов, которые сейчас же разбирались (не без труда) в состоявшей при князе Долгорукове маленькой канцелярии; поспешно снимались копии, делались выписки для передачи в подлежащие департаменты к исполнению и т. д.».
   Редко возникали более стратегические вопросы, а вот мелочи военной жизни подробно описывались в «тетрадках» императора.
   Много сил Дмитрий Милютин отдал на составление плана войны с кавказскими горцами, указал причины, по которым война так долго тянется, столько денежных средств уходит впустую… Но эти записки оказывались под сукном в столе военного министра, проходило время, вспоминали о об этих записках, начиналось обсуждение, а дело стояло… А бывало и так, что Милютин готовил записку по актуальному вопросу, министр ее откладывал, потом через месяц вынимал из стола, ее переписывали начисто, ставили новое число и представляли императору, который хорошо знал, кто автор записки, и не скрывал своих мыслей, когда разговаривал с родственниками Милютина. Об авторстве этих записок хорошо знал цесаревич Александр и великий князь Константин Николаевич, который полностью отвечал за оборону Петербурга, Кронштадта, всего побережья Балтийского моря… По записке Милютина император предложил созвать Балтийский комитет под руководством цесаревича, много времени было потрачено на споры вокруг сооружений на побережье Балтийского моря, а в итоге император был доволен выводами комитета, объявил благодарность за работу, удостоился этой чести и Милютин.
   Почти четыре месяца провел Милютин в «мрачной» Гатчине в самое скверное время года, внимательно всматриваясь в положение русской армии, воевавшей против Турции и западных стран, по-прежнему приковывал его внимание Севастополь, артиллерия Англии и Франции разрушала город, множество жертв было среди мирного населения, терпели бедствие и воины.
   Все эти месяцы не утихала страшная досада на то, что Паскевич и Горчаков сняли осаду с Силистрии и ушли из Дунайских княжеств. Все было готово к штурму, но поступил приказ отходить от Силистрии, возмущались не только солдаты, но гневом пылали лица старших офицеров, получивших приказ… Взятие Силистрии – это была бы наиболее громкая победа в Восточной войне; опоздай курьер с приказом хотя бы на час, неприятельские укрепления были бы взяты, а так уж получилось, что русские войска нехотя уходили от крепости, проклиная своих руководителей и Австрию, виновницу наших опасений за тыл нашей армии.
   А главное, в ходе подготовки балтийского побережья к обороне выяснилось весьма многое: оказалось, что полковник Тотлебен, осматривавший батареи северного Кронштадского прохода, пришел к выводу, что батареи расположены так, что будут поражать друг друга, а вовсе не атакующего неприятеля. В других анонимных донесениях также говорилось о неблагополучном состоянии крепостей. Крепости тщательно осмотрели и пришли к выводу, что затрачены громадные деньги, а все впустую: крепости для обороны никуда не годятся, а вооружены крайне плохо. Ремонтные работы затягивались, адмирал Матюшкин в сердцах заявил: «Трудно недостроенную крепость, оставленную без внимания более сорока лет, привести в продолжение нескольких зимних месяцев в столь надежный образ, чтобы флот наш находился вне опасности от нападения неприятеля».
   Но все это было позади, многие недостатки были исправлены, пушки были наведены не друг на друга, как было раньше, а туда, куда следует, на неприятеля, на охрану побережья.
   В начале 1855 года в связи с переездом в Петербург жизнь в министерстве мало чем изменилась, чаще стал бывать в семье, играть с детьми, но по-прежнему много сил отдавал военному министру, который просил делать обзоры военных действий на различных фронтах или по случаю приезда какого-нибудь курьера с новостями, требовавшими обсуждения.
   Много сил Милютин потратил на составление записки о военных действиях русской армии в 1854 году… Столько справок, донесений, писем Николая Первого с его резолюциями, записанных воспоминаний и допросов курьеров – и все это обилие материала надо включить в стройную и убедительную статью, которая непременно будет представлена императору.
   Работая над статьей, Милютин вспоминал и князя Меншикова, и князя Варшавского, и князя Горчакова, вставали перед ним их характеры, образ действий, их распорядительность, а чаще всего их полная неподготовленность к ведению такой войны. Морские державы Англия и Франция побывали во всех морях России, похозяйничали в Балтийском море, обстреляли Кронштадт, напали на незащищенные островки, взяли пленных солдат и офицеров, обстреляли Одессу, которая угостила их хорошим огоньком, побывали и на Дальнем Востоке, где их также обстреляли… Больше двух месяцев курсировали по Черному морю, выбрали место и высадили десант, больше 60 тысяч солдат и офицеров, орудия, продовольствие, снаряды… Западные газеты давно писали о высадке десанта в Черном море, указывали даже место высадки, но самое удивительное, князь Меншиков ничего не предпринял, чтобы помешать высадке неприятельского десанта… Горчаков послал к нему полковника Тотлебена, прекрасного инженера, великолепно проявившего себя под Силистрией, он так организовал осаду крепости, столько возвел осадных укреплений, что русские офицеры и солдаты безболезненно ждали штурма, надеясь остаться живыми и здоровыми при взятии крепости. Полковник Тотлебен явился к князю Меншикову и представился, предъявив рекомендацию князя Горчакова.
   Меншиков холодно, с юмором посмотрел на Тотлебена и сказал:
   – Князь по рассеянности своей, верно, забыл, что у меня находится саперный батальон, там хорошие специалисты, мастера своего дела…
   Тотлебен замялся, хотел что-то сказать, но Меншиков перебил его:
   – Отдохнувши после дороги, вы можете отправиться обратно к своему князю Горчакову на Дунай, – и с иронической улыбкой протянул полковнику руку.
   Тотлебен вышел на пристань, невесело было у него на душе. Не ожидал он такого обескураживающего приема у главнокомандующего, но, вспомнив слова Горчакова, что Меншиков очень щекотлив к посторонним услугам, мол, будьте осторожны, не напрашивайтесь ни на какое командование, Тотлебен успокоился, поговорил с адмиралом Нахимовым и остался в Севастополе. При весьма поверхностном осмотре Севастополя Эдуард Иванович пришел к печальному выводу, что городские укрепления, особенно с севера, никуда не годятся, многое надо укреплять, перестраивать, возводить новые редуты.
   Тотлебен учился по книгам известного русского инженера Аркадия Захарьевича Теляковского, книги которого по фортификации были переведены чуть ли не на все европейские языки, в том числе и на французский, так что и французские инженеры, работавшие при осаде Севастополя, также пользовались принципами русской фортификационной науки.
   И не только Меншиков обидел Тотлебена своей холодностью и невниманием, многие приезжие из Крыма обвиняли князя в апатии и беззаботности, недоверии к своим подчиненным, особенно к войскам. Удивляло Милютина и другое: его бы гнать нужно со всех постов, он повсюду некомпетентен как командующий армией, как адмирал, а за ним оставался еще и пост генерал-губернатора Финляндии… И при этом частенько получал письма от императора со словами поддержки в его многотрудной судьбе. Много лет спустя после этих событий генерал Тотлебен вспоминал эти дни: «Князь Александр Сергеевич действительно не предвидел высадки в Крым неприятельской армии. Это неопровержимо доказывается как документами и свидетельствами очевидцев, так и самым образом действий князя до высадки. Утверждать противное – значит стремиться к искажению истины».
   В штабе Меншикова заливались смехом, по воспоминаниям одного из очевидцев, когда слышали, что будто бы союзники, которые бродят по Черному морю, высадят десант на его побережье. Меншиков этому не верил, а вслед за ним и его помощники. «Если бы не надоевший всем своими опасениями подполковник Тотлебен, то о войне и вовсе бы позабыли», – вспоминал очевидец. А когда союзники беспрепятственно высадились и устремились навстречу русским войскам, стоявшим на реке Альме, было поздно. Точно так же русские войска были разбиты и при Инкермане, виноваты во всех этих поражениях князь Меншиков и его генералы. А все они продолжали сидеть на своих местах, беспечно проигрывая эту навязанную войну. Милютин понял и другое: англичане и французы хорошо вооружены, у них у всех не гладкоствольные ружья, как у наших, а штуцера, которые бьют без промаха, выкашивая наши полки…
   В книге английского ученого Кристофера Хибберта «Крымская кампания 1854–1855 гг.» указаны все документальные данные о том, почему русские проиграли битву при Альме и всю кампанию: «Меншикова, излишне самоуверенного по натуре, подчиненные не любили за высокомерие и деспотизм, офицеры были приучены не давать ему советов. Во время предыдущей Турецкой кампании выстрел турецкой пушки сделал его несостоятельным как мужчину. С тех пор князь ненавидел турок и всех их союзников патологической ненавистью. Из своей ставки на Курганном холме Меншиков наблюдал за полем битвы, которое, по его мнению, вскоре должно было стать свидетелем невиданного поражения союзных войск» (Хибберт К. Крымская компания 1854–1855 гг. М.: Центрполиграф, 2004. С. 69). Но князь просчитался и потерпел первое сражение в Крыму. Союзники пошли к Севастополю, но из-за разногласий между англичанами и французами задержались с наступлением. А это оказалось крупной ошибкой. Кристофер Хибберт, опираясь на документы, писал, что во главе обороны Севастополя встали два человека: адмирал Корнилов, который «был глубоко религиозным человеком и настоящим патриотом», и подполковник Эдуард Иванович Тотлебен, «человек, чьи способности военного инженера были близки к гениальным, родился и вырос в одной из прибалтийских провинций России и имел внешность и темперамент типичного пруссака. Это был высокий широкоплечий человек с властными манерами и пронизывающим взглядом. Эдуарду Ивановичу к тому времени было только тридцать семь лет, но он уже пользовался репутацией новатора в области военного дела. Он отвергал взгляды, согласно которым оборона крепостей должна быть статичной. Согласно его теории, оборона системы инженерных укреплений вокруг крепости должна быть эластичной и мобильной, меняясь в зависимости от обстановки. Эту идею Тотлебен решительно отстаивал при обороне Севастополя… Молодому подполковнику предстояло за несколько дней сделать то, на что обычно требовались месяцы кропотливого труда… он сам устанавливал орудия, определял для них секторы обстрела, налаживал взаимодействие между артиллерийскими батареями, добиваясь, чтобы незаконченная система обороны смогла выстоять еще один день, еще несколько часов, которые будут использованы для ее дальнейшего усовершенствования» (Там же. С. 125–127). Три недели союзники ничего не предпринимали. Меншиков увел свои войска. В ярости Корнилов пообещал написать императору о том, что Меншиков не хочет защищать Севастополь. И только к 9 октября гарнизон Севастополя увеличился на 28 тысяч солдат и офицеров.

   Думая об этих событиях, Дмитрий Алексеевич никак не мог понять, почему сам Меншиков не подаст в отставку, – положение весьма серьезное, опыта никакого, повсюду проигрывает, авторитета нет, особенно в офицерской и солдатской среде. Казалось бы, он богат, образован, библиотека его насчитывает 30 тысяч томов на всех европейских языках, храбро сражался на войне в 1828 году, был тяжело ранен, говорит на многих европейских языках, пользуется в светском обществе успехом как блистательный рассказчик анекдотов и шуток… Что ему еще нужно? Прославиться как полководец? Но он начисто лишен этого… Армией, флотом управлять сложно, а он этому не учился… Меншиков, говорят, не брал взяток, издевался над взяточниками, публично ругал их, чуть ли не в лицо говорил им об этом… А про министра путей сообщения Клейнмихеля он говорил, что тот готов продать свою душу черту, но сделка не состоялась. Шутки и анекдоты князя широко расходились в светском обществе, но на этом и заканчивалась его популярность. А в деловом отношении он оказался полным нулем, особенно очевидным это стало при обороне Севастополя. Летом он ничего не делал, писал только письма с просьбами усилить войска Крыма, но, как только русские сняли осаду Силистрии и вывели войска из Дунайских княжеств, неприятель тут же обрушился на Севастополь.

Глава 8
АДМИРАЛ КОРНИЛОВ

   И тут вновь заговорили об адмирале и генерал-адъютанте Владимире Алексеевиче Корнилове как фактическом руководителе обороны Севастополя. Он и раньше предупреждал, что необходимо укреплять оборону Севастополя, предложив в самом начале войны проект оборонительных сооружений, но Меншиков отверг его предложения. Но Корнилов упорствовал, на собственный счет подрядчик Волохов построил башню для защиты рейда со стороны моря. Эта башня и помешала неприятельскому флоту подойти к берегу и открыть огонь по городу.
   Тотлебен осмотрел северную часть города и пришел в отчаяние – оборонительные сооружения были в отчаянном положении. Необходимо было начинать работы… Даже на Малаховом кургане, на котором вскоре разыграются настоящие битвы, было всего лишь пять орудий. Корнилов, Нахимов и Тотлебен дивились тому, что союзники отложили штурм города, даже не разведав его положения, и дали возможность его укрепить.
   Меншиков ушел из города с армией, оставив адмирала Корнилова на северной стороне города, а адмирала Нахимова – на южной, казалось бы, два адмирала пользовались одинаковыми правами, но Нахимов тут же заявил, что он признает старшинство Корнилова и у защитников города будет один начальник – Корнилов. А Тотлебен со своими солдатами и рабочими укреплял оборонительные редуты, воздвигая их со стремительной скоростью.
   Англичане и французы открыли ужасающую канонаду, подвергалось разрушению все – дома, служебные постройки, гибли люди, военные и мирные. Корнилов вел себя как отважный солдат, отчетливо понимая свой долг. Все знали, что Корнилов – любимец Лазарева, создавшего Черноморский флот, все знали о его отваге и мужестве. Тотлебен повсюду сопровождал его. Кто-то сказал, что на третьем номере в третий раз меняют артиллерийскую прислугу.
   – Ребята, – призвал Корнилов, – товарищи ваши заставили замолчать французскую батарею, постарайтесь сделать то же с английской.
   Офицер Дебу увидел, как Тотлебен выскочил на бруствер, повсюду сыпались снаряды, риск был огромный.
   – Не торопитесь, – остерег Тотлебен, – стреляйте реже, у вас неточный прицел, бейте так, чтобы каждый выстрел попадал в цель.
   Корнилов на лошади поехал вдоль траншей, рядом с ним ординарцы. На Малахов курган он прибыл как раз тогда, когда англичане открыли просто истребительный огонь. Поговорив с Истоминым и флотским экипажем, Корнилов решил проехать к Ушаковой балке, посмотреть Бутырский и Бородинский полки. Стоило ему подойти к лошади, как два ядра упали прямо на него.
   – Отстаивайте же Севастополь! – крикнул он.
   В госпитале он умер. Нахимов горько оплакивал его смерть. Сопротивление города продолжалось.
   «В самом деле, уже до полудня союзные главнокомандующие могли удостовериться, что они очень серьезно просчитались и что Севастополь этой бомбардировкой одолеть ни в коем случае не удастся. Неожиданность за неожиданностью поражали осаждающих. Откуда-то выросшие за три-четыре недели укрепления, дальнобойные орудия, меткая стрельба, доходящая до дерзости смелость гарнизона – все это обнаружилось явственно к вечеру, но и утром особенно радостных впечатлений ни у Канробера, ни у лорда Раглана не было», – писал академик Тарле. И перечислял потери союзников и русских. «Нужно согласиться, – писал Блерзи, – что Тотлебен, по врожденному ли таланту или вследствие знания местности, показал себя более искусным инженером, чем его противники, и что он расположил свои батареи так, что они причиняли союзникам больше ущерба, чем батареи союзников – защитникам города».
   Канонада продолжалась, но русские успевали быстро восстанавливать разрушенное. Бывало, что на бастионы падало около двух тысяч бомб, несколько сот орудий палили по городу, а сдержанный на эмоции Тотлебен вновь принимался восстанавливать постройки и укрепления бастионов, превращая их как бы в новые.
   Лет через сорок после этих событий маршалу Канроберу задавали вопрос:
   – С какими противниками вы имели дело в Крымской войне?
   – Чтобы понять, – маршал при этом поднимался, сверкая при этом огненными глазами, – что такое были наши противники, вспомните о шестнадцати тысячах моряков, которые, плача, уничтожали свои суда с целью загородить проход и которые заперлись в казематах бастионов со своими пушками, под командой Корнилова, Нахимова, Истомина! К концу осады от них осталось восемьсот человек, а остальные и все три адмирала погибли у своих пушек… Генерал Тотлебен для выполнения своей технической задачи нашел в населении Севастополя, сплошь состоявшем из рабочих и служащих в морском ведомстве и в арсеналах, абсолютную преданность делу. Женщины и дети, как и мужчины, принялись рыть землю днем и ночью, под огнем неприятеля, никогда не уклоняясь. А наряду с этими рабочими и моряками солдат – особенно пехотинец – снова оказался таким, каким мы его узнали в битвах при Эйлау и под Москвой…
   Маршал сел, считая, что долг его французского командующего совершенно выполнен при воспоминаниях о давних сражениях.
   Все ярче разгоралось имя адмирала Нахимова, вроде бы в подчинении он был у генерала Остен-Сакена, но все понимали, что он – руководитель осажденного Севастополя, ему подчинялся и Тотлебен со своей армией рабочих и служащих, постоянно работавших по укреплению бастионов и возведению новых.
   «Служебные мои занятия в самом начале года, – вспоминал Милютин, – были прерваны на несколько дней поездкой в Москву по случаю празднования 12 января столетнего юбилея Московского университета. Как питомец его, я получил от попечителя учебного округа генерал-адъютанта Владимира Ивановича Назимова приглашение на предстоящее торжество». Милютин взял отпуск на неделю, тем более Военная академия поручила ему поздравить университет от имени академии.
   Слухи о бездарном управлении осажденного Севастополя и полном безразличии к его судьбе, письма царских сыновей, побывавших в Севастополе, заставили Николая Первого пересмотреть назначение князя Меншикова и поставить на его место князя Горчакова, командовавшего Дунайской армией.
   Все эти дни Николай Первый ходил мрачный, неразговорчивый.
   – Каждую ночь император по целым часам ходит взад и вперед один по Дворцовой набережной, – как-то с болью сказал Долгоруков. Милютин только молча согласился с ним, он не так часто бывал с императором, но о многом догадывался, так много перебывало у него флигель-адъютантов, приезжавших из Севастополя и рассказывавших об обстановке в Севастополе.
   Милютин заметил, как все мрачнее и мрачнее выглядел Николай Первый, ушел оптимизм и из общих светских собраний, все чаще оставался он в одиночестве и думал о трагическом сломе своей империи, часто видели его высокую фигуру, медленно двигавшуюся по набережной в трагическом одиночестве. Он бывал то в Петергофе, то в Гатчине, то вновь возвращался в Зимний дворец, но настроение его все ухудшалось, все боялись к нему подходить, не ожидая ничего хорошего.
   Наконец он, больной, дал указание цесаревичу подписать приказ об увольнении князя Меншикова, который был явно раздражен полученным известием, резко критикуя своих помощников:
   – Кто были помощниками мне? Назовите мне хоть одного генерала… Вот генерал Петр Дмитриевич Горчаков, брат князя Михаила Дмитриевича Горчакова, командующего Дунайской армией, ведь это же чистая бездарность, это ж старая суета в кардинальской шапке… Или всегда пьяный Кирьяков… А Жабокритский со своей двусмысленной преданностью к России… А бестолковый Моллер… Остальные, мало-мальски к чему-либо пригодные, все помешаны на интриге! Полагаю, что, будучи далек от солдата, я не сумел заставить полюбить себя, но разве и в этом не помогли мне мои помощники? – иронически отзывался Меньшиков о прошедшем.
   Он обвинял своих помощников в бездарности и неумении командовать большими сражениями, а сам, даже набрасывая какую-либо диспозицию, полностью уходил от сражения, только путая настоящих командиров своими бестолковыми приказами.
   «Черствый, раздражительный, знавший и свою непопулярность, и обожание, которым был окружен в матросской и солдатской среде Нахимов, завистливый и насмешливый Меншиков все-таки должен был в первые месяцы осады считаться с очевидностью: с тем, что после смерти Корнилова Севастополь держится на – не говорить об упорстве и героизме, проявляемых подавляющим большинством защитников – матросов, солдат и рабочих, – на Тотлебене, Нахимове и Истомине», – писал Е. Тарле.

Глава 9
БУДНИ СЕВАСТОПОЛЯ

   Милютин знал и о том, что, готовясь принять известное решение о Меншикове, Николай Первый получил письмо от Михаила Петровича Погодина: «Восстань, русский царь! – так необычно писал Погодин, ничего подобного за свое тридцатилетнее правление Россией царь не получал. – Верный народ твой тебя призывает! Терпение его истощается! Он не привык к такому унижению, бесчестью, сраму! Ему стыдно своих предков, ему стыдно своей истории… Ложь тлетворную отгони далече от своего престола и призови суровую, грубую истину. От безбожной лести отврати твое ухо и выслушай горькую правду… Мы думали, что Луи Бонапарт не может и двадцати тысяч войска выслать из Франции, а он выслал сто, приготовляет еще сто, а слух прошел уже о полумиллионе. Мы не воображали, чтобы в Крым могло когда-нибудь попасть иностранное войско, которое всегда-де, можем закидать шапками, потому оставили сухопутную сторону Севастополя без внимания, а там явилось сто тысяч, которых мы не можем выжить из лагерей, укрепленных ими в короткое время до неприступности. Мы не могли представить себе высадки без величайших затруднений, а их семьдесят тысяч сошло на берег, как один человек через лужу по дощечке переходит. Кто мог прежде поверить, чтоб легче было подвозить запасы в Крым из Лондона, чем нам из-под боку, или чтоб можно было строить в Париже казармы для Балаклавского лагеря?.. Иноплеменники тебя обманывают! Какое им дело до нашей чести?.. Ведь они не знают нашего языка, с которым соединена наша жизнь, наша слава, наша радость… Так могут ли они, без веры, без языка, без истории, судить о русских делах, как бы они ни были умны, честны, благородны и лично преданы тебе или твоему жалованью?» (Т. 4. С. 285).
   Недавно, в августе 1852 года, книгохранилище Погодина было приобретено Николаем Первым за 150 тысяч рублей серебром для императорской публичной библиотеки, Эрмитажа и Московской оружейной палаты, а затем Михаил Петрович Погодин получил звание действительного статского советника, стал генералом, а потому так смело мог обратиться к императору. Сначала Погодин и его единомышленники оптимистически смотрели на начавшуюся войну с Турцией, поверили императору, что война началась за освобождение славянского православия от турецкого владычества, писали восторженные статьи и складывали воинственные лозунги, но потом с печалью узнавали о поражениях при Альме, Инкермане, Балаклаве, об угрозе сдачи Севастополя, отсюда и появились звучные слова к императору всерьез заняться Крымом и Черным морем, распутать клубок невежества, похожего скорее на предательство русских интересов. Иностранцы действительно окружили императорский трон…
   Погодин был интереснейшей фигурой в литературном мире, издавна он занимается исторической наукой, написал множество статей, выпустил немало книг, он был близок к министру Уварову, он впервые заговорил об общности всех славянских культур и о поддержке друг друга, о славянских братских образованиях в Австрии и о поддержке их Россией, а уж о владычестве славянскими странами Турцией и разговора не было – освободить эти страны и взять их под свое владычество. После всего этого Погодин основал журнал «Москвитянин», Гоголь и Жуковский поддержали его, но многие из его прежних единомышленников от него отошли, завязалась полемика, споры о славянах, о России, о Петре Великом… Затем в журнал «Москвитянин» вошли Островский, Мей, Колошин, Алмазов, Тертий Филиппов, Аполлон Григорьев, стали называться молодой редакцией журнала… Печатали пьесы Островского, романы и повести Писемского, стихи и статьи Аполлона Григорьева, привлекли Стасюлевича, Буслаева, Гильфердинга, печатали и «стариков» Сергея Аксакова и Михаила Дмитриева… А сам Михаил Петрович, начиная с письма графине Антонине Дмитриевне Блудовой, близкой по своим литературно-политическим склонностям к славянофилам, очень внимательно следил за Крымской войной и написал много историко-политических писем и записок о Крымской войне. «Взгляд на русскую политику в нынешнем столетии» – эта книга полностью отражает мнение целого ряда значительных лиц того времени… В этой книге выражается точка зрения, что цели политики Запада и России чуть ли не прямо противоположные; Россия представляет русско-славянскую позицию, Запад, напротив, выступает за подавление славянских народов; Россия за то, чтобы объединить славянские народы в конфедерацию со столицей в Константинополе, а Запад возражает… Но эти идеи Николай Первый не поддержал… Погодин в этих письмах резко критикует нынешнее правление за то, что оно не понимает особенностей России, не видит возможность национального возрождения и национальных особенностей России, ее национального характера, а потому требует полной гласности вопреки строгой цензуре, которая подавляет общественно-политическую мысль, не дает ей развиваться и просто не знает о больших спорах и разноречиях по поводу существующего положения…
   А Крым по-прежнему воевал, союзники привозили солдат в качестве пополнения полков, продукты, военное снаряжение, а вместо убывшего Меншикова прибыл князь Горчаков, но ни продуктов, ни снаряжения он так и не привез… Наступившая зима деморализовала, как союзников, так и русские войска, оставшиеся без зимней одежды, но сопротивление союзникам русские войска оказывали серьезное. Тотлебен был по-прежнему в центре оборонительных работ, он не только производил ремонтные работы, разрушенные неприятелем, но, чувствуя ослабление союзников, построил три батареи, вышедшие за оборонительную линию, обеспечил 4-й бастион контрминами. Нахимов заметил, что зимние ветры ослабили значение затопленных кораблей, неприятельские корабли уже пытались прорваться в бухту, возможно, и прорвутся. Тотлебен тут же начал строить три батареи против Артиллерийской бухты, куда могли войти неприятельские корабли. «Служба войск на батареях – по колено в грязи и в воде, без укрытия от непогод, была весьма тягостна… Притом же в продолжение целой зимы наши войска не имели вовсе теплой одежды», – вспоминал Тотлебен в книге «Описание обороны Севастополя» (Ч. 1. С. 596).
   Тотлебен много раз делал встречное движение неприятельским минерам, иной раз удавалось взрывать встречными минами мины союзников, о чем писал Николаю Первому сын Михаил, находившийся в Севастополе. А главное – Тотлебен создал оградительные сооружения вокруг Малахова кургана, который совершенно нельзя было отдавать, это был ключевой бастион для защиты всего города.

Глава 10
CМЕРТЬ НИКОЛАЯ ПЕРВОГО

   А в Петербурге Николай Первый простудился, принимая военный смотр и парад войск, – дул холодный и сильный ветер, и несколько часов, проведенных в таких условиях, сделали свое дело, Николай Павлович слег больной, а через день врачи сказали, что положение тяжелое, наследник Александр вынужден был сказать матери о возможной кончине отца. Александра Федоровна вошла в спальню императора, который лежал на своей походной солдатской кровати, и сказала ему о его положении.
   – На все воля Божия, что ж, надо мне исповедаться и причаститься…
   Потом вызвал доктора Мандта и спросил его:
   – Доктор, сколько мне еще осталось жить?
   – Ваше величество, с сердцем у вас очень плохо. Вам грозит сердечный удар…
   Причастился и исповедовался. Утром пришла вся его семья. Первым к нему подошел цесаревич Александр и наклонился к нему:
   – Хотелось мне, приняв на себя все трудное, тяжкое, оставить тебе царство мирное, устроенное и счастливое; Провидение судило иначе… Теперь буду молиться там за Россию и за вас всех… После России я вас любил более всего на свете…
   Перекрестил сына и поцеловал его.
   Все члены семьи плакали, поочередно подходили и получали благословение.
   18 февраля (2 марта по новому стилю) Николай Первый скончался. Еще при жизни Николая Первого Александр подписал указ об увольнении князя Меншикова и назначении Горчакова главнокомандующим Крымской армией.
   Милютин постоянно думал об этой неожиданной смерти императора, ведь он всегда производил впечатление здоровья и силы. «Да, мощная его натура, – думал Милютин, – не выдержала удара, нанесенного душевным его силам, тридцать лет он управлял страной, ему казалось, что он достиг славы и могущества, Европа трепещет перед ним, а он оказался в плачевном положении, все державные его труды превратились в пепел, вот это тяжкое разочарование и свело его в могилу. Одни благоговели перед ним, поклонялись, высоко ценили его твердость и непоколебимость, восхищались его правдивым, рыцарским характером; другие видели в нем олицетворение сурового деспотизма, жестокосердие, бесчеловечность. Рассказывали, что Николай Павлович как-то спросил цесаревича, что он бы сделал с декабристами, а тот сказал, что простил бы их, а не преследовал бы их все эти тридцать лет… А народ постоянно приходил на панихиды, с его личностью связывали понятие о величии России, о ее могуществе. Другие люди, интеллигентные и передовые, как сами себя они величают, радовались перемене царствования, думали о хорошем будущем. Находились и пылкие люди, с ожесточением относившиеся к недавнему режиму, думали о революции как вернейшей попытке свергнуть самодержавие и устроить какую-нибудь республику. Эти люди просто ликовали, узнав о кончине императора, с бокалами вина поздравляли друг друга… А я разве со всем соглашался, что думал, приказывал, повелевал император? Нет, не все мне нравилось в его раздумьях и повелениях, но разве сейчас дело в этом? Это крупная, колоссальная личность, наступит время, когда о нем скажут серьезные люди, историки, ученые, а я могу сейчас высказать лишь то, что мне виделось моими глазами… Да, я не сочувствовал тогдашнему режиму, как большинство молодых людей, и я не сочувствовал тогдашнему режиму, административному произволу, полицейскому гнету, строгому формализму, охранению порядка и дисциплины, подавлению личности, ущемлению свободы во всех областях нашей жизни, в искусстве, в науке, слове, печати… А в деле военном, которым он страстно увлекался, та же забота о дисциплине и порядке: гонялись не за существенным улучшением боевого состояния войска, а за внешней лишь стройностью, блестящим видом на парадах, и бесчисленными, мелочными формальностями убивали воинский дух солдата и офицера… Но как много он работал, лично управлял государством, с какой добросовестностью вникал во все большие и малые дела, как горячо он любил Россию и как он желал ей блага… Но с юных лет внушили ему крайне односторонний взгляд, что государством может управлять единолично, что император – это веление Божие… Нет, он не жестосерд и бесчеловечен, мне приходилось наблюдать его в семейном кругу, он добр, благодушен и любезен. Он обладал замечательной сообразительностью и даром слова, он превосходно знал языки…»
   6 марта 1855 года Николая Первого торжественно похоронили.
   И с новой силой вспыхнули о нем разговоры в различных кругах, Александр Второй во всех своих указах с благодарностью вспоминал отца, он будет как во внешней, так и во внутренней политике следовать указаниям императора Николая Первого, будет доблестно сражаться в Крыму, за Севастополь… Единственная цель нового императора, как и прежних, – благо, могущество и слава России.

   Анна Тютчева, оказавшись фрейлиной цесаревны Марии Александровны, внимательно приглядывалась к придворной жизни, вела дневник, и много мелочей и подробностей этой жизни было записано в ее воспоминаниях и дневнике. Поразило ее то, что самая ничтожная мелочь этой придворной жизни превращалась в событие исключительной важности. Каждое утро императрица пила кофе, и она не знала, где завтра она будет пить кофе, Николай Павлович понастроил этому «избалованному ребенку» множество «причудливых павильонов» в Ореанде, на Мельнице, в Избе, в Монплезире, в Хижине, в Шале, на Ферме, в Островском, на Озерках, на Бабьем Гоне, на Стрелке… И вот ей приходит мысль назначить свидание в каком-либо из этих павильонов, в Петергофе или Царском Селе стоит большой запряженный фургон с кипящим самоваром, с посудой, с булками, и, как только узнают, где будут пить кофе, туда устремляются и фургон, и десятки великих князей и княгинь, с фрейлинами, флигель-адъютантами, кавалерами и дамами, разряженными как будто едут на бал. Анна Тютчева вспоминала при этом известный анекдот про пастуха, которого спросили, что он будет делать, если станет королем. Пастух ответил, что он будет пасти своих овец верхом. «Громадное значение и грандиозные размеры, – думала Анна Тютчева, – которые принимают для них самые простые события в жизни – обеды, прогулки и семейные встречи, – требуют столько времени, столько внимания и сил, что их уже не хватает на более серьезные предметы… Часы бьют, – им надо быть на параде, в совете, на прогулке, в театре, на приеме и завести кукольную пружину данного часа. Не считаясь с тем, что у них на уме или на сердце. Они, как в футляре, замкнуты в собственном существовании, созданном их ролью колес в огромной машине.
   Чтобы сопротивляться ходу этой машины, нужна инициатива гения».
   И все эти официальные церемонии были созданы при Николае Первом, который очень внимательно следил за поведением своих придворных. Как-то Анна Федоровна была приглашена на придворный вечер, явилась в точно назначенный час, тут же явился и Николай Павлович и, смотря на часы, сказал:
   – По-видимому, сударыня, мы с вами единственные аккуратные люди в этом дворце!
   На следующий день чиновник двора явился к каждому опоздавшему и велел расписаться за свое опоздание как признание своей вины.
   Николай Павлович словно был создан быть самодержцем…
   «Он обладал для того и наружностью, и необходимыми нравственными качествами, – вспоминала Анна Тютчева. – Его внушительная и величественная красота, величавая осанка, строгая правильность олимпийского профиля, властный взгляд, все, кончая его улыбкой снисходящего Юпитера, – все дышало в нем земным божеством, всемогущим повелителем, все отражало его незыблемое убеждение в своем призвании. Никогда этот человек не испытал тени сомнения в своей власти или законности ее. Он верил в нее со слепой верой фанатика, а ту безусловную покорность, которой требовал он от своего народа, он первый сам проявлял по отношению к идеалу, который считал себя призванным воплотить в своей личности, идеалу избранника Божьей власти, носителем которой он сам себя считал на земле. Его самодержавие милостью Божией было для него догматом и предметом поклонения, и он с глубоким убеждением и верой совмещал в своем лице роль кумира и великого жреца этой религии: сохранить этот догмат во всей чистоте на святой Руси, а вне ее защищать его от посягательства рационализма и либеральных стремлений века – такова была священная миссия, к которой он считал себя призванной самим Богом и ради которой он был готов ежечасно принести себя в жертву».
   Под влиянием новых идей вокруг мир обновлялся, люди боролись за индивидуальную свободу и свободный индивидуализм, а Николай Первый считал эти проявления «лишь преступной и чудовищной ересью, которую он был призван побороть, подавить, искоренить во что бы то ни стало». «Глубоко искренний в своих убеждениях, чисто героический и великий в своей преданности тому делу, в котором он видел миссию, возложенную Провидением, можно сказать, что Николай I был Дон Кихотом самодержавия, Дон-Кихотом грозным и своенравным, потому что обладал всемогуществом, позволявшим ему подчинять все своей фантастической и устарелой теории и попирать ногами самые законные стремления и права своего века. Вот почему этот человек, соединявший с душою великодушной и рыцарский характер редкого благородства и честности, сердце горячее и нежное и ум возвышенный и просвещенный, хотя и лишенный широты, вот почему этот человек мог быть для России в течение своего 30-летнего царствования тираном и деспотом, систематически душившим в управляемой им стране всякое проявление инициативы и жизни». Он твердо знал, что управляет не только страной, но управляет и частной жизнью народа, его мыслями, совестью, он может сделать великую нацию автоматом, которым управляет самодержец. «Отсюда в исходе его царствования всеобщее оцепенение умов, глубокая деморализация всех разрядов чиновничества, безвыходная инертность народа в целом».
   Это писала дворянка, фрейлина цесаревны, а потом воспитательница их детей, но как много сходного в ее описаниях с тем, что говорили и писали «пылкие головы» революционеров-демократов. По ее мнению, бесконтрольная власть императора породила «груду колоссальных злоупотреблений», «величественное царствование рассеялось как дым», все узнали, что в армии нет хорошего вооружения, нет амуниции, лихоимство и взяточничество процветают, финансы истощены, иллюзорное величие рухнуло… Сердце императора, увидев все это, разбилось, и он умер.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →