Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Первая русская матрешка была сделана в Японии

Еще   [X]

 0 

Говорят что здесь бывали… Знаменитости в Челябинске (Боже Екатерина)

Книга включает в себя очерки, посвященные пребыванию в Челябинске, выражаясь современным языком, медийных персон – известных исполнителей, музыкантов, писателей, актеров, политиков и др. Кроме того, каждая статья содержит творческий портрет личности.

Год издания: 2014

Цена: 100 руб.



С книгой «Говорят что здесь бывали… Знаменитости в Челябинске» также читают:

Предпросмотр книги «Говорят что здесь бывали… Знаменитости в Челябинске»

Говорят что здесь бывали… Знаменитости в Челябинске

   Книга включает в себя очерки, посвященные пребыванию в Челябинске, выражаясь современным языком, медийных персон – известных исполнителей, музыкантов, писателей, актеров, политиков и др. Кроме того, каждая статья содержит творческий портрет личности.
   Издание адресовано всем интересующимся историей и культурой как Челябинска, так и России в целом.


Владимир Стейгонович Боже, Екатерина Владимировна Боже Говорят, что здесь бывали… Знаменитости в Челябинске: Очерки

Культурные ландшафты Урала / Перекрестки судеб

   Добро пожаловать!

   Редакционный совет серии
   «КУЛЬТУРНЫЕ ЛАНДШАФТЫ УРАЛА»:
   Владимир Рушании (председатель редакционного совета), историк, ректор ЧГАКИ
   Владимир Боже (зам. председателя редакционного совета), историк
   Марина Загидуллина, филолог, профессор кафедры теории массовых коммуникаций ЧелГУ
   Александр Попов, писатель
   Константин Рубинскии, поэт, драматург
   Гаяз Самигулов, историк, доцент кафедры Древней истории и этнологии Евразии ЮУрГУ
   Кирилл Шишов, писатель

   Составление книги – Илона Устьянцева

От составителя

   Оказывается, Челябинск много чего повидал на своем веку. Знаем ли сегодня мы – простые его обитатели, – что с концертами здесь побывали Сергей Прокофьев и Александр Вертинский, а на арене челябинского цирка выступал сам Иван Поддубный… Что Петр Столыпин, навестив однажды челябинскую «переселенку», устроил разнос врачебному начальству города, а знаменитый предсказатель Вольф Мессинг проводил сеансы не где-нибудь, а в концертном зале челябинской филармонии? Оказывается, всё это было, и было еще больше, и было не так давно – на расстоянии всего-то двух-трех поколений от нас.
   И своей книгой авторы дают нам возможность задуматься об этом. Извлекая Челябинск из плоскости линейного времени, они выводят город и его обитателей в измерение мифа, на свободный простор мифотворчества. «Знаменитости в Челябинске» – это не просто собрание текстов на заявленную тему. Это своего рода культурная и даже, возможно, философская провокация. Провокация в том смысле, что при первом приближении связь героев книги с Челябинском далеко не всегда очевидна.
   И все же, без ложной скромности: перед нами захватывающее чтение. Перелистывая очередной очерк, жаждешь продолжения, и рука тянется к биографии Комиссаржевской, письмам Турчаниновой, и хочется перечитать записки Раневской, пересмотреть «Веселых ребят» с Любовью Орловой… Увидеть всех этих людей свежим взглядом, почти «по-родственному». Представить их – на фоне Челябинска. Взглянуть на Челябу – их глазами. Глазами Руслановой, Козина, Пастернака…
   Действительно, есть особого рода магия в том, чтобы рассматривать любой город (Челябинск – лишь повод) в подобном ракурсе. Город – как перекресток судеб, как виртуальная точка схождения бесконечно непохожих человеческих вселенных.
   Чтобы поддержать эту авторскую ноту, в конце книги мы даем приложение – несколько современных «апокрифов» о «великих в Челябинске» прекрасно дополняют основной массив текстов, раздвигая смысловые горизонты нашего издания.

   Илона Устьянцева

От авторов

   Уважаемые друзья! Предлагаемая вашему вниманию книга не совсем обычна. С одной стороны, она посвящена значимым персонажам российской истории, с другой – в публикуемых очерках в обязательном порядке присутствуют факты, свидетельствующие о пребывании этих знаменитых людей в Челябинске. И в этом есть особый глубинный смысл. По нашему горячему убеждению, любой город, являясь частью страны и мира, постоянно испытывает на себе как различные воздействия с их стороны, так в свою очередь и сам оказывает влияние на них. И если мы хотим реконструировать прошлую жизнь, то должны учитывать это.
   Попытка делить жизнь на столичную и провинциальную во многом условна. В этом смысле пример Челябинска, являвшегося в течение более 180 лет небольшим уездным городком, показателен. Жители Челябинска на протяжении всей его истории соприкасались и соприкасаются с людьми, если можно так сказать, первого уровня, с теми, кто созидал и созидает российскую историю и культуру. Императоры и патриархи, государственные и политические деятели, выдающиеся актеры, музыканты, писатели, путешественники в своих биографиях имеют челябинские дни, часы, минуты. Без них они были бы немного другими, но и Челябинск без этих людей был бы также другим.
   Прочитав эту книгу и узнав, что по челябинской земле ходили Петр Столыпин и Иван Поддубный, Вольф Мессинг и Вера Комиссаржевская, Борис Пастернак и Александр Керенский, вы будете по-другому относиться к своему городу. Город, который видел Константина Бальмонта, Сергея Прокофьева, Анастасию Вяльцеву, как-то язык не поворачивается называть глухой провинцией или захолустной Челябой. Именно для того, чтобы можно было чуть с другой стороны посмотреть на Челябинск, и написана эта книга.
   Владимир Боже
   Екатерина Боже

Константин Бальмонт

   Портрет Константина Бальмонта работы В. Серова. 1905

«Я – для всех и ничей…»

   «Какой я сейчас? Да всё тот же. Новые мои знакомые, и даже прежние, смеются, когда я говорю, сколько мне лет, и не верят. Вечно любить мечту, мысль и творчество – это вечная молодость», – писал на исходе седьмого десятка жизни в одном из своих писем знаменитый русский поэт К.Д. Бальмонт. Мало о каком из поэтов серебряного века сохранились столь противоречивые воспоминания. Одним его стихи казались мелодичными, ритмичными, изысканными; другим – яркими, но вычурными и пустыми. В период апогея его славы, пришедшейся на конец XIX – первые годы XX века, в городах и весях Российской империи создавались кружки бальмонтистов и бальмонтисток, боготворивших поэта. Его стихи переписывали и заучивали наизусть. Между тем жизненный путь Константина Бальмонта не был усыпан розами.

Бальмонт или Баламут?

   Родился будущий поэт 3 [15] июня 1867 года в деревне Гумнищи Шуйского уезда Владимирской губернии, в дворянской семье. В автобиографии он писал: «У меня нет точных документов касательно моих предков. Но по семейным преданиям, предками моими были какие-то шотландские или скандинавские моряки, переселившиеся в Россию. Фамилия Бальмонт очень распространенная в Шотландии». Видеть корни фамилии в Шотландии (по аналогу с фамилией М.Ю. Лермонтова, предком которого считается шотландец Лермонт), по всей видимости, было приятно Бальмонту, и он с удовольствием придерживался этой версии. В наше время не все согласны с таким объяснением происхождения фамилии поэта. По сведениям П. Куприяновского, биографа Бальмонта, прадедом Константина Дмитриевича был херсонский помещик Иван Андреевич Баламут. Его сыну Константину (дед поэта) при записи на военную службу эту фамилию заменили на Бальмонт как более благозвучную. Семья будущего поэта была не чужда литературным занятиям. Писали стихи, но не публиковались его дед и тетки; мать Вера Николаевна сотрудничала с провинциальными газетами.
   Годы учебы не были для Константина Бальмонта безоблачными. Он, как и многие из его сверстников, попал под влияние революционных идей. Следствием этого стало исключение из Шуйской гимназии (в 1886 году он окончил Владимирскую гимназию) и Московского университета (1887). Высшего образования он так и не получил.

«Предо мною другие поэты – предтечи…»

   Первые стихи Бальмонта появились в 1885 году в журнале «Живописное обозрение». В конце 1880-х поэт в основном занимается переводами западноевропейской литературы (Г. Гейне, Н. Ленау, А. Мюссе и др.). В печати Бальмонт иногда выступал под псевдонимами Гридинский (журнал «Ежемесячные сочинения») и Лионель («Северные цветы»). К 1900 году в Москве складывается кружок символистов (В. Брюсов, Ю. Балтрушайтис, С. Поляков и др.), в деятельности которого немаловажное участие принимает Бальмонт. Из стихотворных сборников поэта наиболее известными были: «В безбрежности» (1895), «Тишина» (1898), «Горящие здания» (1900), «Будем как солнце» (1903). Пробовал он себя и в качестве детского поэта, выпустив в 1905-м «Фейные сказки», посвященные дочери Нине («Нинике»). Книга оказала заметное влияние на известных детских поэтов К.И. Чуковского и С.Я. Маршака. Всего же за свою жизнь Бальмонт издал 35 книг стихов, 20 книг прозы, множество переводов. Его произведения высоко оценивали современники. Максим Горький называл поэта «гениальным виртуозом формы». После личного знакомства с ним (1901) он написал: «Познакомился с Бальмонтом. Дьявольски интересен и талантлив этот нейрастеник! Настраиваю его на демократический лад…» Валерий Брюсов вторил ему, говоря: «Равных Бальмонту в искусстве стиха в русской литературе не было». В то же время спад в творчестве Бальмонта, пришедшийся на конец первого десятилетия XX века, был встречен его коллегами-литераторами чрезмерно строго. Александр Блок в 1909 году написал о новых его стихах: «Это почти исключительно нелепый вздор… В лучшем случае это похоже на какой-то бред, в котором, при большом усилии, можно уловить (или придумать) зыбкий лирический смысл… есть замечательный русский поэт Бальмонт, а нового поэта Бальмонта больше нет».

«Сильный тем, что влюблен…»

   С детских лет Бальмонт был необычайно влюбчив. В автобиографии он писал: «Первая страстная мысль о женщине – в возрасте 5-ти лет, первая настоящая влюбленность – 9-ти лет, первая страсть – 14-ти лет». В более зрелом возрасте в жизни Бальмонта было четыре наиболее близких ему женщины (от них он имел детей): Лариса Гарелина, Екатерина Андреева, Елена Цветковская, Дагмар Шаховская. «Блуждая по несчётным городам, одним я услаждён всегда – любовью», – писал поэт в одном из своих стихотворений.
   Брак с Л. Гарелиной (заключен в 1889 году) стал одной из жизненных трагедий поэта и привел к попытке суицида в 1890 году: он бросился на мостовую из окна третьего этажа. Следствием этого стали многочисленные переломы, год постельного режима и легкая хромота на всю жизнь. В этом браке у Бальмонта родился сын Николай (1890–1924), поэт и музыкант.
   Супружество с Е. Андреевой (1896) было гораздо более счастливым. Даже после расставания бывшие супруги поддерживали отношения, находясь долгие годы в переписке. И только в 1934 году, когда советским гражданам запретили переписываться с родными и близкими, проживающими за границей, связь эта прервалась. В браке с Андреевой у Бальмонта родилась очень любимая им дочь Нина (1900–1989, в замужестве Бруни).
   Третьей (на этот раз гражданской) женой поэта стала Е.К. Цветковская, вместе с которой в 1920 году он покинул Россию и жил до конца своих дней. В этом браке у него родилась дочь Мирра (1907–1970, в замужестве Аутин). Отношения с четвертой (также гражданской) женой Д. Шаховской завязались в Париже. Эстонская баронесса Дагмар Лилиенфельд (Шаховская) родила поэту двух детей: Жоржа (род. в 1922) и Светлану (род. в 1925). По стечению обстоятельств они не могли быть вместе, но поэт поддерживал с Шаховской постоянную переписку. До наших дней дошло 858 писем и открыток, относящихся преимущественно к 1922–1924 годам.
   Именно в любви Бальмонт черпал свое вдохновение. В. Брюсов, анализируя его творчество, писал: «Поэзия Бальмонта славит и славословит все обряды любви, всю ее радугу. Бальмонт сам говорит, что, идя по путям любви, он может достигнуть „слишком многого – всего“!»

Константин Бальмонт и Южный Урал

   Бальмонт много путешествовал, и современники уверяли, что он посетил больше стран, чем все русские писатели вместе взятые. На его счету было два кругосветных путешествия, он бывал во многих уголках мира – в Египте и Австралии, Америке и Западной Европе. Путешествия давали ему темы для новых произведений, позволяли углубить свои обширные познания в языках. Литератор А.П. Ладинский, вспоминая о Бальмонте, писал, что «Гомера он читал по-гречески, Тацита – по латыни, Сервантеса – по-испански, Гюго – по-французски, Шекспира – по-английски, Стриндберга – по-шведски». Приняв активное участие в первой российской революции (1905), Бальмонт вынужден был уехать из страны и довольно долго жил во Франции (1906–1913). После объявления амнистии в честь празднования 300-летия Дома Романовых поэт вернулся на Родину. В сентябре-декабре 1915 года и с февраля по май 1916 года он совершал поездки по России, во время которых выступал с чтением лекций и стихов. В ходе своего российского тура в 1916 году поэт приехал в Челябинск, где 13 марта в зале Челябинской женской гимназии прочитал лекцию «Лики женщины в поэзии и жизни». Лекцию пришло послушать много челябинцев, особенно молодежи. Публика тепло встретила поэта. При этом первый профессиональный писатель Челябинска критический реалист А. Г. Туркин, не принимавший символизма как литературного течения, отнесся к выступлению Бальмонта негативно, что нашло свое выражение в рецензии, опубликованной им в газете «Голос Приуралья». Главным недостатком поэзии Бальмонта, по мнению рецензента, было несоответствие тем и образов его выступления реалиям жизни. Тихий голос «солнечного Бальмонта», повествующего о «женщинах мгновения» и «женщинах жизни», в военных условиях, когда «рядом поднимались хищные серые будни земли», показался Туркину фальшивым, и он отметил, что его современникам «надо что-то другое».
   Бальмонт не успел прочитать эту рецензию, уехал и уже больше никогда на Южный Урал не приезжал. Между тем мысленно он неоднократно стремился оказаться здесь, но связано это было не с тем, что ему приглянулись природа или люди. В Миасском заводе с 1917 по 1920 годы жила его семья – жена Е. А. Андреева и дочь Нина. Поэт несколько раз собирался приехать навестить их, но сделать этого ему не удалось. Обменивались письмами. Трогательно заботились друг о друге. Случалось, что Екатерина Алексеевна, работавшая в библиотеке, отправляла Бальмонту посылки с продуктами. А поэт перед отъездом за границу просил наркома А.В. Луначарского оказать содействие возвращению жены и дочери в Москву.
   Уехав в 1920 году за границу, Бальмонт жил вне родины до конца жизни. Тосковал:
«Но пусть пленителен богатый мир окрест,
Люблю я звездную России снежной сказку
И лес, где лик берез, венчальный лик невест…»

   С 1937 года у Бальмонта прогрессирует психическое заболевание, поэт скитается по парижским приютам, в одном из которых (в Нуазиле-Гран) 23 декабря 1942 года его жизнь оборвалась.

Примечание

Александр Вертинский

   Александр Вертинский

«Мое искусство было отражением моей эпохи…»

   Александр Вертинский… Черный Пьеро, трогательный и беззащитный… Не поэт, не певец, не драматический артист, но в то же время и первое, и второе, и третье. Он появился в российской культурной жизни тогда, когда она была наполнена, казалось, до краев гениями и талантами, но не потерялся среди них, а стал одним из узнаваемых лиц эпохи. Он пел на русском языке, но его также с восторгом принимали в Китае и Северо-Американских Соединенных Штатах, в Бессарабии и во Франции. Он не имел никакого музыкального и театрального образования, но поражал своим творческим гением величайших профессионалов. Знаменитый актер Василий Качалов, когда его спросили, в чем, по его мнению, состоит мастерство Вертинского, ответил: «Прежде всего, в выразительности его пения, в блестящем владении искусством интонации, в образности жеста, в умении какими-то своеобразными средствами, главным образом движением пальцев создавать образы, перевоплощаться. Такого умения владеть руками, таких „поющих рук“ я не знаю ни у одного из актеров. Конечно, и мимические его свойства поразительны».
   Но это только одна сторона творческой кухни Вертинского, сторона внешняя, но была и внутренняя – мир его чувств, мыслей, переживаний. Услышав «классического» певца Леонида Собинова, он задал себе вопрос: «О чем он поет? Ведь это уже стертые слова! Они ничего не говорят ни уму, ни сердцу». И старался петь по-другому и о другом. Современники называли его «певцом состояний». Как-то Леонид Осипович Утесов сформулировал свое кредо на эстраде, заявив: «Я пою не голосом, а сердцем». Вертинский задолго до него понял, что голос всего лишь инструмент. Эпатируя публику своим внешним обликом, манерой держаться, он в то же время делился с ней самым сокровенным, болью своей души, и публика отвечала ему доверием и привязанностью.

Человек богемы

   А начиналось всё в Киеве, где 8 (21) марта 1889 года в семье адвоката Николая Петровича Вертинского родился сын Александр. Судьба его изначально складывалась несчастливо. Когда Саше исполнилось три года, умерла его мать, а еще через два года – отец. Сироту взяла на воспитание тетка по матери. Видимо, она предполагала дать ему достойное образование. Однако учеба в гимназии с ее древними языками, системным изучением различных наук не нашла отклика в душе юного Вертинского. Он пропускает занятия, приходит на уроки неподготовленным и очень скоро оказывается в числе исключенных. При этом он сближается с кружком интеллигенции, собиравшимся на квартире преподавательницы гимназии Софьи Николаевны Зелинской и ее мужа Николая Васильевича Луначарского, брата будущего наркома просвещения.
   Встречи с Николаем Бердяевым, Михаилом Кузминым, Марком Шагалом, Натаном Альтманом и другими деятелями российской культуры подтолкнули Вертинского к занятиям литературой и театром. Он начал писать небольшие рассказы, миниатюры для киевских газет, ходить на концерты и спектакли. В поисках заработка продавал открытки, грузил арбузы, был корректором в типографии и даже помощником бухгалтера в гостинице, откуда вскоре был уволен «за неспособностью». Тогда же он становится частью киевской богемной молодежи. Покупает на рынке поношенный фрак и создает свой первый сценический образ – молодого, разочаровавшегося в жизни гения. Тогда же он решает, что место гениев не в Киеве, а в Москве и, скопив 25 рублей, уезжает в древнюю российскую столицу.
   Москва пала к ногам юного Вертинского далеко не сразу. В 1913 году он попытался поступить в Московский художественный театр. Пройдя отборочные туры, попал в «пятерку» претендентов. Но на заключительном этапе конкурса начинающего актера забраковал К. С. Станиславский, которому не понравилось, что Вертинский сильно картавил. Осенью того же года Александр поступил в труппу театра М.А. Арцыбушевой, а годом раньше дебютировал в кино.
   Началась его артистическая жизнь. В Москве Вертинский сблизился с футуристами, был дружен с В. В. Маяковским. Ему нравилось эпатировать обывателя оригинальным внешним видом (он мог пройтись по улице в куртке с помпонами вместо пуговиц, с набеленным лицом и моноклем в глазу). Не устоял он и перед «проклятием эпохи» (так в начале XX века называли кокаин). Страсть Вертинского к наркотику зашла столь далеко, что у него стали случаться галлюцинации, и он вынужден был начать лечение.
   Чтобы вырваться из кокаинового плена, Вертинский уехал на фронт (в разгар Первой мировой войны). Назвав себя «брат Пьеро», он записался на санитарный поезд № 68, курсировавший между Москвой и передовой. Делал перевязки раненым и пел для них.
   В 1915 году, вернувшись с фронта после легкого ранения, он начинает регулярную концертную деятельность. Исполняемые им в костюме Пьеро в кабаре и театрах миниатюр «ариетки» («Жамэ», «Сероглазочка», «Маленький креольчик» и др.) неожиданно становятся популярными. Критики недоумевали. Пресса ругала. Но это только увеличивало число поклонников «Русского Пьеро». В 1916 году Вертинский был уже известным артистом. А к 1917 году с гастролями побывал во многих городах и весях Российской империи. Падение Временного правительства совпало с его первым бенефисом. В 1917 году он написал известный романс «Я не знаю, кому и зачем это нужно», посвященный гибели в Москве трехсот юнкеров. В этом романсе были такие строчки:
«Но никто не додумался просто стать на колени
И сказать этим мальчикам, что в бездарной стране
Даже светлые подвиги – это только ступени
В бесконечные пропасти к недоступной весне…»

   По сохранившимся легендам, Вертинского вызвали в ЧК и потребовали объяснений. «Вы же не можете запретить мне их жалеть!» – будто бы заявил артист. «Надо будет – и дышать запретим!» – ответили не склонные к сантиментам чекисты.
   В конце 1917 года певец уезжает с гастролями на юг России, а затем вместе с остатками Белой армии покидает страну на пароходе, отходящем в Константинополь.

Дорога домой

   В отрыве от России Вертинский прожил 23 года. В Турции ему посчастливилось купить паспорт на имя греческого гражданина Александра Вертидиса (так звучала фамилия на греческом). В 1922–1934 годах артист жил и выступал в Европе. В Польше он познакомился с еврейской девушкой Рахиль, на которой женился. При регистрации брака в Берлине невесту записали как Ирен Вертидис. Счастливой их семейная жизнь не была, и супруги в скором времени расстались. В 1927 году Вертинский поселился во Франции. Выступал на престижных площадках. Интерес к нему проявили и в Америке, куда он прибыл в 1934 году. В Голливуде певцу предложили снять фильм о его судьбе, но, испытывая трудности с английским, он отказался. Жизнь Вертинского за границей складывалась достаточно удачно: он дружил с певцом Ф. Шаляпиным и актером И. Мозжухиным, обедал с миллионерами, познакомился с Чарли Чаплином, записывался на пластинки. При всем этом он не мог забыть о России, в его репертуаре появляется множество ностальгических песен:
«Принесла случайная молва
Милые, ненужные слова…
Летний сад, Фонтанка и Нева…»

   В 1935 году Вертинский приехал в Китай. В Шанхае с аншлагами прошли двадцать его концертов (для сравнения: Шаляпин смог дать только два). Там же он стал совладельцем ночного клуба «Гардения» и познакомился со своей второй женой Лидией.
   Лидия Владимировна Циргвава родилась в Харбине, ее отец служил в управлении Китайско-Восточной железной дороги. Девочке было десять лет, когда Владимир Константинович умер, и они с матерью переехали в Шанхай. Весной 1940 года состоялось знакомство 17-летней Лили и 51-летнего Вертинского. На склоне лет Вертинского посетило действительно сильное и глубокое чувство. Видеться с возлюбленной он мог только по выходным, а в другие дни писал ей нежные и трогательные письма.
   Против их брака была настроена мать избранницы – ее пугала разница в возрасте. Но 26 апреля 1942 года свадьба Вертинских состоялась. Брак был удачным, Вертинские прожили пятнадцать счастливых лет. 28 июля 1943 года у них родилась их первая дочь Марианна; а 19 декабря 1944 года – Анастасия. Впоследствии обе дочери стали известными актрисами.
   Уехав из России в гражданскую войну, Вертинский неоднократно пытался вернуться обратно. Но этому всегда что-то препятствовало. В марте 1943 года он направил очередное письмо на имя В.М. Молотова с просьбой о возвращении: «Жить вдали от Родины теперь, когда она обливается кровью, и быть бессильным ей помочь – самое ужасное». Через два месяца из СССР пришел положительный ответ и визы для семьи Вертинских. Так Александр Николаевич с женой, дочерью и тещей вернулись на Родину.

Работа на износ

   В России Вертинскому пришлось ко многому привыкать. После возвращения в Москву его прикрепили к Всероссийскому гастрольному концертному объединению (ВГКО). Из многочисленного репертуара артиста существовавший тогда цензурный орган репертком утвердил чуть более тридцати песен, было установлено и количество ежемесячных выступлений – 24 концерта. Началась гастрольная жизнь артиста, которого родина как бы заставила отрабатывать проведенные на чужбине годы. За 14 лет Вертинский не раз объездил страну с севера на юг и с запада на восток. Лидия Вертинская вспоминает: «Это было какое-то сознательное уничтожение артиста и человека. Мы ничего не могли понять… летом, в жару, его посылали на гастроли в Ташкент, а зимой – обязательно куда-нибудь на север, в Норильск или на Камчатку».
   Концерты проходили при полных аншлагах, а билеты на них достать было почти невозможно. И это при том, что, несмотря на всероссийскую популярность артиста, он не имел никакого звания. Существовал и негласный запрет на информацию о нем. В то же время Вертинского не тронули в период известных гонений на эстраду в послевоенные годы, после принятия печально знаменитых постановлений ЦК ВКП (б) о журналах «Звезда» и «Ленинград» и об опере «Великая дружба». Рассказывают, что его «покровителем» был сам «отец народов» И.В. Сталин. Лидия Вертинская вспоминает, что однажды на концерт Александра Николаевича пришла коммунистка Р.С. Землячка, которая уже на следующий день позвонила А.С. Щербакову (ведавшему репертуарным отделом при ЦК) и предложила обязать Вертинского выступать с «более советским» репертуаром. Когда Сталину доложили об этом, он будто бы сказал: «Зачем создавать артисту Вертинскому новый репертуар? У него есть свой репертуар. А кому не нравится – тот пусть не слушает». По слухам, у Сталина даже была пластинка Александра Николаевича. В конце 1940 годов в партии началась борьба с формализмом в искусстве. Поступали нелицеприятные отзывы и о творчестве Вертинского с самыми горячими предложениями, но Сталин по-хозяйски распорядился: «Дадим артисту Вертинскому спокойно дожить на Родине».
   В ходе своих многочисленных гастрольных поездок Александр Николаевич бывал и на Южном Урале. Документально удалось установить факт его пребывания здесь в 1955 году. Газета «Челябинский рабочий» опубликовала тогда краткое объявление: «Летний театр городского сада им. А.С. Пушкина. 17, 18 и 19 июня 1955 г. концерты А. Вертинского. Начало в 8 ч. вечера».
   В Челябинск артист приехал из Магнитогорска, где часть встречающих едва не приняла его за ожидаемого индийского премьера Джавахарлала Неру. Южный Урал поразил Вертинского производственной мощью: «Магнитогорск – город заводов и фабрик. Сотни труб дымят целый день…» А вот его слова о самом концерте: «Концерт был в парке, в летнем театре. Шел дождь, грохотало радио и трубил оркестр. Да еще паровозы свистели истерично и длинно… Сам себе удивляюсь, что допел до конца».
   Следующим в гастрольном туре был Челябинск. У артиста остались двойственные впечатления от пребывания здесь. С одной стороны: «Один этот богатейший седой Урал чего стоит! Весь мир мы можем снабдить своими богатствами, и всё еще останется много!.. Видишь город Магнитогорск или Челябинск, весь утыканный высокими зажженными свечами. Это – огонь из заводских труб. Точно факелы… Я не бываю на этих заводах, но актеры МХАТа рассказывали мне, что можно оглохнуть и ослепнуть от грохота и скрежета огня – переходя по узкому мостику среди этих стальных чудовищ – машин из цеха в цех… Вчера спел здесь первый концерт у „Угольщиков“. Огромный и роскошный дворец культуры (Дворец культуры угольщиков в г. Копейске. – Прим. авт.). Очень благодарная, внимательная публика. Прием чудесный. Сегодня я пою на ЧТЗ». С другой стороны, впечатления от следующих концертов у Вертинского были не такими радужными, выступать в городском саду ему не понравилось, к тому же последний концерт из-за жары вообще не состоялся.
   …Умер Александр Николаевич Вертинский на гастролях в Ленинграде. 21 мая 1957 года в гостинице у него начался сердечный приступ. По глупой случайности под рукой не оказалось таблетки…
   Сегодня интерес к жизни и творчеству артиста велик. Регулярно появляются многочисленные публикации о нем, издаются книги воспоминаний. 21 октября 1982 года в Крымской астрофизической обсерватории была открыта и зарегистрирована малая планета, получившая его имя. Живы и его песни, которые можно послушать на CD-дисках как в авторском исполнении, так и в исполнении других российских певцов (В. Ободзинский, Е. Камбурова, Б. Гребенщиков и др.). Жизнь Александра Вертинского в российской культуре продолжается.

Примечание

Анастасия Вяльцева

   Анастасия Вяльцева

Челябинский концерт Анастасии Вяльцевой

   Имя Анастасии Вяльцевой (1871–1913) накрепко слилось с эпитетом «несравненная». Переполненные залы, дорогие билеты и грампластинки, заведенная публика, крушащая мебель и не желающая отпускать своего кумира, – всё это в начале XX века принесло ей такую славу, которая и сегодня не позволяет усомниться в том, что степень ее таланта была первой величины. Рассказывают, что знаменитый борец Иван Поддубный любил в начале XX века шутить, будто в России на самом деле лишь три знаменитости – Максим Горький, Анастасия Вяльцева и он. И это об эпохе, в которую творили Чехов, Толстой, Маяковский, Блок, в театре выступала Вера Комиссаржевская, со сцены звучали голоса Федора Шаляпина, Леонида Собинова и популярных эстрадных исполнителей – Вари Паниной и Надежды Плевицкой. Между тем, Поддубный был во многом прав. Когда в 1913 году певицы не стало, в последний путь, по подсчетам современников, ее провожало около 150 тысяч человек. И когда кто-то отметил, что даже Чехова так не хоронили, в ответ прозвучало: «Чехов писал для немногих, а Вяльцева пела для всех».

«Публика бесновалась и певица много бисировала…»

   В Челябинске певица побывала на пике своей популярности. Единственный ее концерт прошел в Народном доме (ныне – ТЮЗ). До революции это был лучший зал в городе. В начале октября 1910 года в местной газете «Голос Приуралья» появилась реклама: «11 октября 1910 г. Концерт знаменитой певицы Анастасии Вяльцевой. При участии артиста русской оперы А.Е. Боброва (баритон), А. К. Максанина (баритон) и композитора А.В. Таскина. Билеты (продаются) в Народном доме». Конечно же, челябинцы слышали о Вяльцевой, читали о ней в газетах, у некоторых, имевших патефоны, были ее пластинки, поэтому желающих попасть на концерт было немало. Однако цены на билеты охладили пыл многих. «В противоположность другим городам, предварительная продажа билетов идет не особенно бойко», – отмечали вездесущие журналисты. Челябинск находился в напряжении до последнего дня. Состоится ли концерт?
   Челябинцы не очень-то любили тратить много денег на культурный досуг. Знаменитый трагик Рафаил Адельгейм выступал при полупустом зале, а Вильгельм Гартевельд, собиратель и пропагандист каторжного фольклора (предтеча нынешнего «шансона»), и вовсе вынужден был отменить концерт из-за того, что было продано слишком мало билетов. Ожидать можно было всего. Но необходимый рубеж был взят. И вот, Вяльцева в Челябинске! Зеваки ожидают ее приезда в Народный дом, счастливые обладатели билетов проходят в зал…
   Концерт начался – и вошел в анналы челябинской истории. В появившейся 13 октября 1910 года в «Голосе Приуралья» рецензии сообщалось: «Благодаря повышенным ценам, сбор концерта достиг, как передают, небывалой здесь суммы 1300–1500 рублей. Оставались все же свободные места, так что сбор нельзя назвать полным». Концерт прошел, разумеется, «с успехом, публика бесновалась и певица много бисировала, исполняя требуемые романсы». При этом рецензент не преминул отметить, что, на его взгляд, у певицы не было какого-то особенно сильного голоса и что Челябинск слышал куда более мощные и яркие голоса… Однако кто помнит эти голоса? Приезд же Вяльцевой стал событием. В чем причина этого? В ее таланте, в харизме или в чем-то другом? Вот об этом «другом» и хочется поразмышлять, потому что пример Вяльцевой демонстрирует нам образец того, что мы сегодня склонны относить к достижениям современного шоу-бизнеса, а ни в коей мере не к эстраде начала XX века.

Рождение звезды

   Речь идет о «раскрутке» талантливого, способного человека, о том, чем сегодня занимаются продюсеры. Мы упорно придерживаемся мифа, что в предреволюционный период таланты были природными, естественными. Нам кажется, что вышел такой талант на сцену, услышали его зрители, и родилась звезда. Может, так оно и бывало, но подобная байка, похожая на прекрасную сказку, явно не про Вяльцеву. И это при том, что в многочисленных публикациях она нередко сравнивается с Золушкой. Как же так – из крестьян, а кем стала?! Между тем, как отмечается в ряде публикаций, крестьянское происхождение сказалось на Вяльцевой минимально. Отец ее был крестьянином, но работал в городе, а потому будущая звезда с детских лет впитывала атмосферу городской культуры. У юной Анастасии не было поставленного голоса, поэтому, прежде чем о ней стали говорить как о певице эстрады, прошли годы. Желание же выступать на сцене у нее было всегда. Поэтому в 13-летнем возрасте она попыталась поступить в оперетту. В Киеве, где жила в это время Вяльцева, гастролировала опереточная труппа И.Я. Сетова и А.Э. Блюменталь-Тамарина. Первая попытка попасть на сцену не принесла будущей звезде желаемого. Мест в хоре не было, зато ее приняли в балет. Но двигалась она плохо, никаких танцевальных навыков не имела, а потому вполне заслуженно была освистана публикой. Не смогла Вяльцева играть и в опереттах. Как выяснилось, для нее было проблемой одновременно двигаться и петь.
   В 1893 году Анастасия Вяльцева перебирается в Москву (театр «Аквариум»), а затем в Петербург (труппа С. Пальма). Но и здесь успех не сопутствовал ей. Очевидно, именно провалы убедили молодую, красивую и честолюбивую девушку в том, что ей надобно учиться. Однако на это нужны были деньги, а их у Вяльцевой не было. И она, как и многие другие способные люди, могла просто не суметь раскрыться и тривиально кануть в безвестность. К счастью, на нее обратил внимание Н.И. Холева, адвокат, меломан и директор литературно-артистического кружка. Он первым разглядел в Вяльцевой талант, достойный серьезного внимания. По предложению Холевы и при его финансовой поддержке Вяльцева стала брать уроки у председателя Петербургского вокального общества С.М. Сонки. Знавшие в те годы Анастасию Дмитриевну отмечали, что она занималась старательно и с упорством. Она понимала, что это ее шанс, возможно единственный, и упускать его не желала. Вскоре голос зазвучал совсем по-другому, и певица почувствовала это. В последующие годы она училась и у других педагогов, в том числе в Италии. По совету того же Холевы, певица определилась и с репертуаром, став сольно исполнять романсы. При этом акцент был сделан на романсы, где не было горестных переживаний, а звучали слова радости и любви.
   Оказав Вяльцевой помощь в совершенствовании и постановке голоса, Холева стал активно работать с прессой и рекламировать певицу. Вяльцева как старательная ученица восприняла и эти уроки своего благодетеля, в последующем никогда не упуская возможности подбросить газетчикам яркую информацию о себе. На нее, казалось, работало всё – природная красота, богатые наряды, модные прически, замужество и даже технический прогресс. Когда в России начал победное шествие граммофон, Вяльцева уделила грамзаписи особое внимание, благодаря чему значительно расширила слушательскую аудиторию и стала известна всей Российской империи. Став знаменитой, певица рачительно подошла к свалившемуся на нее счастью. Билеты на ее концерты нередко стоили в несколько раз дороже, чем у других исполнителей. При этом залы были полны. В значительной мере это было связано с тем, что певица отошла от бытовавшей в начале XX века практики проведения концертов с определенной программой. Она живо откликалась на пожелания публики, легко изменяла канву концерта, и слушателям это нравилось. Задолго до знаменитых «битлов» русская певица Вяльцева так научилась строить свой концерт, что публика впадала в транс, ломала мебель, кричала, свистела, визжала, требовала возможности общения со своим кумиром. Присутствие полиции на концертах Вяльцевой в больших городах было обычным делом. Пресса много писала об этом и тем самым еще больше рекламировала певицу. Многие изначально шли на концерты, ожидая от них эмоциональной встряски. Коллеги по сцене упрекали Вяльцеву в том, что она по-американски рекламирует себя. Но поделать с этим ничего не могли. На их глазах исполнительница романсов Вяльцева преображалась и становилась звездой, легендой, мифом. Справедливости ради надо отметить, что талант ее был велик, однако известность была на порядок выше.

«Я буду петь столько, сколько они попросят…»

   Выйдя из низов общества и став знаменитой, Вяльцева большое внимание уделяла материальной стороне своей жизни. Подобно Федору Шаляпину, говорившему, что «бесплатно только птичка поет», она стремилась доходами компенсировать затраченные ею усилия, надеясь поменять с помощью денег свой общественный статус. С 1902 года начинается ее активная гастрольная деятельность. В орбиту ее внимания попали все сколько-нибудь крупные города империи. Ее гонорары достигали баснословных размеров – до 1200 рублей за концерт. Годовые же доходы только за выступления перевалили за сто тысяч рублей. Чтобы представить себе, что это за сумма, скажем, что учитель начальной школы получал в эти годы от 180 до 240 рублей, а ведущие чиновники губернского уровня от пяти до семи тысяч рублей в год. При этом она работала честно, исполняя порой в концерте до пятидесяти песен. Говорила: «Я слуга моей публики. Они пришли меня послушать, они заплатили деньги – я буду петь столько, сколько они попросят».
   Богатство Вяльцевой неуклонно росло. За 150 тысяч рублей ею было куплено поместье у графов Игнатьевых. Она владела также несколькими доходными домами в Санкт-Петербурге. Занималась благотворительностью, жертвовала крупные суммы на детские и сиротские учреждения, поддерживала местные отделения Союза русского народа, сторонником которого был муж Вяльцевой – полковник В. В. Бискупский. При этом в быту отличалась скромностью. Исключение было сделано только для концертных костюмов и особого вагона, изготовленного специально для нее в Бельгии. В нем знаменитая певица и гастролировала по всей стране (таких вагонов было всего два в России, второй – у императрицы).
   Пережив бедность, Вяльцева рационально подходила к своему дару, надеясь плодами насыщенной гастрольной деятельности обеспечить свою старость. Но старости не случилось. Выступая в Курске и исполняя романс «Чайка», певица неожиданно замерла и рухнула без чувств на сцену. Зрители посчитали, что это произошло от избытка эмоций. Но всё оказалось страшнее. Врачи поставили диагноз – белокровие, рак крови. Были применены самые современные лекарства, проведено прямое переливание крови (донором выступил муж Вяльцевой). Однако болезнь победить не удалось. 5 февраля 1913 года Анастасия Вяльцева в возрасте 42 лет покинула этот мир.

Примечание

Лазарь Каганович

   Лазарь Каганович

Человек в футляре

   Лазарь Каганович… Когда читаешь его воспоминания, невольно возникает мысль о том, что автор будто бы застыл в своем развитии задолго до того мига, когда решился поведать миру о себе. Идеологические догмы, вознесшие его на вершину коммунистической власти, остались для него непреходящей ценностью. Именно из них он соорудил удобный для себя футляр, который должен был спрятать его человеческие чувства и переживания, попытки понять то время, в которое он жил, его представления о добре и зле, правде и лжи. Застегнутая до последней пуговицы личина «рабочего, коммуниста-большевика, профсоюзного, партийного и советско-государственного работника» должна была явить миру солдата партии, борца за светлые идеалы, для которого главное – классовая целесообразность. По его уверениям, коммунистическая идея «выше, значительнее, могущественнее личных моментов и жизни». Для реализации этой идеи он многое делал. Поэтому, когда он говорит, что «каким был до революции пролетарием-большевиком, таким остался…», не очень-то верится. Скорее можно согласиться с его дочерью, предварившей воспоминания отца статьей «Творец эпохи». «Творец», в отличие от «пролетария», за многое отвечает, а этого-то, наверное, Кагановичу и не хотелось.
   Нет сомнений в том, что он был одним из наиболее значительных деятелей сталинской эпохи, решавших важные хозяйственные, военные и иные задачи, как нет сомнений и в том, что он был одним из ярых сталинистов-опричников, организовавших «большой террор» тридцатых годов. Сегодня установлено, что подпись Кагановича стоит под расстрельными списками на 36 тысяч человек, в числе которых были 21 нарком и 23 члена ЦК партии. По количеству подписанных расстрельных списков (188) Каганович занимал четвертое место среди членов Политбюро, уступая только Ворошилову, Молотову и Сталину. В 1933 году на пленуме ЦК он сказал характерную фразу: «Мы мало расстреливаем». Чтобы расстреливать больше, он выезжал в Ярославскую, Ивановскую области, Донбасс, неоднократно бывал и в Челябинской области. Из перепуганного Челябинского обкома в Москву ушло предложение о переименовании областного центра в Кагановичград. И кто знает, посмотри на это прошение по-другому Сталин, стали бы жители нашего города кагановичградцами. Поэтому не будем доверять пенсионеру Кагановичу и его байкам, а посмотрим на его жизнь через призму имеющихся в нашем распоряжении источников и попробуем составить об этом человеке собственное мнение, равно как и о челябинских страницах его биографии.

Железный нарком

   Лазарь Каганович родился 10 (22) ноября 1893 года в ныне не существующей деревне Кабаны Киевской губернии в многодетной небогатой семье. Из тринадцати детей у его родителей выжило шесть – одна девочка и пять мальчиков. С большими трудностями Лазарю (Лейзару) удалось получить начальное образование. Занимался самообразованием, мечтал сдать экзамены за гимназию и поступить в Киевский университет, но мечтам этим не суждено было сбыться. В 13 лет расстался с семьей и выехал в Киев, чтобы найти себе работу. Жил там под присмотром старшего брата Михаила. Работал грузчиком на мельнице, сопровождающим грузов на железной дороге, кожевенником, а затем сапожником, рабочим пробкового, мыловаренного заводов – везде, где была хоть какая-то работа, позволявшая сводить концы с концами. Придя на очередную такую работу – на кондитерскую фабрику, – он решил, что это и есть его призвание. Стал подмастерьем, мечтал о том, что станет мастером. Может быть, и стал бы им. Но и эта мечта лопнула. Безработица. Снова кожевенный завод. Безысходность. Мысль: «Не до жиру – быть бы живу». Протоптанная не одним поколением колея. И кто знает, как бы пошла жизнь дальше, если бы в 1911 году Лазарь не сблизился с большевиками. Именно этот шаг повлиял на всю его последующую жизнь.
   Из воспоминаний Кагановича о той поре его жизни: «Помню стальной кастет, который мне сделал Вася-металлист. „У тебя, – говорил он, – рука крепкая, и он тебе подойдет“. Он мне пригодился, когда однажды, нагруженные листовками, я и Наум Голод спускались вечером по Андреевскому спуску, где народу почти не было, а за нами неотступно следовал шпик…»
   В 1915 году Кагановича впервые арестовали, произошло это на вокзале, куда он пришел с другими большевиками проводить арестованных соратников в ссылку. «Допросы были жестокими; здоровенные жандармы неоднократно избивали нас до крови, но допросы ничего им не дали… Я был одет плохо и изобразил из себя деревенского парня, приехавшего в Киев искать работу. „А чего же ты махал рукой, да еще фуражкой?“ – допытывались они, не веря моим утверждениям. На это я им по-деревенски отвечал: „Уси махалы, и я махав, я думав, шо воны мобилизованные, и их отправляют на фронт“». Ничего не доказав, Кагановича выслали по этапу в деревню. Но до деревни Каганович не добрался, с помощью друзей брата Михаила освободился и нелегально вернулся в Киев, а затем перебрался в Юзовку, где и встретил 1917 год.
   В последующем его жизнь развивалась, как и у многих советских руководителей ленинско-сталинской эпохи. В 1917 году ему исполнилось 24 года. Умный, энергичный, волевой, он был не обременен каким-либо позитивным жизненным опытом, образованием, рефлексией. Поэтому не вступал в теоретические дискуссии, а исполнял волю партии, решал любые задачи, которые перед ним ставили старшие товарищи. Послужные списки бесстрастно зафиксировали его движение по иерархической лестнице: «В 1917 по направлению ЦК РСДРП руководил проведением переворота в Гомеле, председатель Полесского обкома РСДРП, был избран членом Учредительного Собрания от большевиков, делегат 3 – го Всероссийского съезда советов, член ВЦИК, в 1918 комиссар организационно-агитационного отдела Всероссийской коллегии по организации Красной Армии, затем председатель губкома и губисполкома Нижнего Новгорода, в 1920 нарком РКП Туркестанской республики, член РВС Туркестана и председатель горсовета Ташкента».
   В 1922 году В.М. Молотов, знакомый Кагановича по Нижнему Новгороду, ходатайствует за него перед Сталиным, после чего карьера Лазаря Моисеевича так же победно протекает уже в Москве. Он возглавляет организационно-распределительный отдел ЦК РКП (б). В условиях обострения внутрипартийной борьбы за власть эта должность была чрезвычайно важной. Она была связана со счетными комиссиями, с кадрами, а кадры и тогда, по выражению Сталина, решали всё. С 1924 года Каганович – член ЦК партии, с 1926-го – секретарь ЦК ВКП (б), занимавший в 1925–1928 гг. должность первого секретаря КП(б) Украины, а в 1930–1935 – первого секретаря Московского горкома ВКП(б). Можно говорить о том, что Каганович прочно вошел в верхушку партийной номенклатуры, но что еще важнее, он стал человеком ближайшего круга Сталина. Более того, перед войной был период, когда его место в советской элите было сразу за Хозяином. Многие исследователи жизни Кагановича отмечали, что он не провалил ни одного поручения Сталина, какими бы они ни были – партийными или хозяйственными. Его имя носили населенные пункты, предприятия, первый советский троллейбус (ЛК-1). Лазарь Каганович был настоящим трудоголиком, не брал отпусков, порой совмещал единовременно несколько важнейших хозяйственных и партийных постов (например, наркомов путей сообщения, тяжелой и нефтяной промышленности). Умел выделять главное и концентрировать на нем усилия подчиненных. Он не был кабинетным чинушей и хорошо знал те направления работы, за которые отвечал. Это, безусловно, делало его сильным руководителем. Но навряд ли он удержался у кормила власти, если бы не обладал двумя качествами, за которые его особенно ценил Сталин – это личная преданность вождю и непримиримость к его врагам.
   Знаменитый историк В.О. Ключевский как-то написал: «Для осуществления идеалов необходима энергия действия, энтузиазм убеждения: при осуществлении их неизбежны борьба, жертвы». Думается, что под этой мыслью подписался бы и Лазарь Каганович. Вот только представления о том, каким может быть масштаб жертв, у историка и у «железного наркома», по всей видимости, были разные. Отвечая на вопросы Феликса Чуева, Каганович как-то бросил:«…легко сейчас судить, когда нет нужды в твердой руке и в борьбе, и в жестокости». Ему же признался: «Мы виноваты в том, что пересолили, думали, что врагов больше, чем их было на самом деле…», но при этом был уверен: «Пятая колонна была у нас. Пятая колонна была. Если бы мы не уничтожили эту пятую колонну, мы бы войну не выиграли. Мы были бы разбиты в пух и прах».
   Любопытны доводы, которые, по мнению Кагановича, должны были доказать правильность репрессий, например, руководства армии. Вот что он говорит по этому поводу Чуеву: «И все-таки какая-то группировка командного состава была. Не могла не быть. Она была. Вся эта верхушка в Германии проходила службу, была связана с немцами. Мы получили сведения, у Сталина были данные, что у нас есть связанная с фашистами группа. Называли Тухачевского и Якира. Тухачевский был когда-то в плену в Германии и бежал из плена… Что многие из них носили у себя в портфеле жезл Наполеона – это несомненно. Тухачевский был, по всем данным, бонапартистских настроений. Способный человек. Мог претендовать».
   Как видно из приведенной цитаты, у Кагановича расстояние между предположением о возможной вине тех или иных деятелей и утверждением, что такая вина, несомненно, была, – минимальное. Фактически никаких реальных сведений у него нет. Вся получаемая им информация – от Сталина, и причина уничтожения человека – тоже от Сталина (способный человек и может претендовать на власть). И это страшно, так как показывает, что в СССР не было человека № 2, а был один диктатор, который решал всё: миловал или карал, переселял народы и уничтожал целые социальные слои. Кто-то к этому диктатору подстраивался, пытался играть на его слабостях (например, Л.П. Берия), а кто-то полностью в нем растворялся, выполняя любую его волю. Таким был Лазарь Каганович. Это делало его страшным человеком даже для ближайших сподвижников Сталина. Не случайно уже в брежневские времена В.М. Молотов как-то сказал о нем: «Среди нас Каганович был 200-процентным сталинистом».
   Перед войной Сталин несколько охладел к своему «железному» воздыхателю, Лазаря Моисеевича вдруг стали обижать – то букета цветов пионеры не вручат, то портрета Кагановича рядом с портретом Сталина не окажется. Возможно, Сталин просто проверял, насколько бескорыстен Каганович в служении ему, а может быть, посчитал, что тот слишком много знает и пора его убирать. Спасла война. Транспорт, руководимый наркомом, работал хорошо, неплохо справлялся со своими задачами и Совет по эвакуации. И награда нашла героя – в 1943 году Каганович стал Героем Социалистического труда. Входил в советы ряда фронтов и единственный из членов Политбюро имел боевое ранение.
   Но напряжения во взаимоотношениях со Сталиным никуда не ушли. Кагановича, например, в 1945 году не пригласили на Парад Победы, а в 1949-м – на заседание, посвященное 70-летию Сталина. Феликс Чуев как-то спросил у него: «А вы допускаете, Лазарь Моисеевич, что поживи Сталин еще немного, и могли с вами расправиться, с Молотовым…» В ответ прозвучало: «Не могу сказать. Нельзя так: если бы да кабы». Не хотел расставаться Лазарь Моисеевич с мыслью, что он и его кумир Сталин всегда были в одной связке.
   После окончания войны, в 1947 году, Кагановича вернули в Киев, где он встал во главе республиканской партийной организации, но задержался ненадолго. В том же году мы вновь видим его на должности заместителя Председателя Совета Министров СССР, исполняющим также обязанности Председателя Госснаба СССР, новой структуры, созданной в то время. Должность эта была весьма и весьма ответственной, но политическое влияние Кагановича стало значительно меньшим. Уже позднее, при ответе на вопросы Ф. Чуева, у него как-то вырвалось: «Сталин в последние годы допустил в оценке людей ошибки. Он приблизил к себе Хрущева, Маленкова и Берию, а Молотова, Кагановича и Ворошилова отодвинул…»
   После смерти Сталина Каганович поддержал Хрущева против Берии, хотя и не очень уверенно. А в 1957 году вместе с Молотовым и Маленковым попытался отрешить Никиту Сергеевича от власти. Эта попытка завершилась крушением карьеры Кагановича. Он был выведен из состава Президиума ЦК и из состава ЦК партии за фракционную деятельность, отправлен на Урал директором Уральского калийного комбината, а в 1961 году за участие в репрессиях и вовсе исключен из партии и отправлен на пенсию. После этого он прожил еще долгую жизнь, которая, наверное, показалась ему вечностью, так как в ней он был уже не «творцом эпохи», а созерцателем. Писал воспоминания. Пытался восстановиться в партии, обращался по этому поводу с письмами к генеральным секретарям и съездам КПСС. Клялся в них верности марксизму-ленинизму, обещал, что продолжит борьбу «со всеми видами оппортунизма, ревизионизма, догматизма и национализма». Он продолжал жить в том времени, которое безвозвратно ушло, и не понимал этого. Жизнь Лазаря Кагановича длилась почти век, он умер на 98 году и был предан огню в Донском крематории г. Москвы.
   Подводя итоги этой жизни, журнал «Огонек» не без пафоса констатировал: «Лазарь Каганович пережил двух царей, Александра Керенского, Владимира Ленина, Иосифа Сталина, Георгия Маленкова, Никиту Хрущева, Леонида Брежнева, Юрия Андропова, Константина Черненко. Он прожил жизнь настоящего коммуниста и умер большевиком».

Челябинские визиты Лазаря Кагановича

   Каганович и Челябинск долгие годы жили вдалеке друг от друга. Уездный Челябинск вошел в жизнь многих соратников Кагановича по партии пересыльной тюрьмой, каторжным трактом в Сибирь, партийными заданиями, а в его – нет. Не совпали их пути и в Гражданскую войну, когда здесь решалась судьба власти большевиков. Они пересеклись уже в советские годы, когда Челябинск стал крупным областным центром, а Каганович – видным деятелем сталинского режима.
   В те годы не были в моде официозные визиты с посещениями театров и музеев. Высоких визитеров интересовали по преимуществу цифры и сроки. Применительно к Кагановичу уже расхожим штампом стала фраза: «Для подхлестывания репрессий Каганович выезжал в Челябинскую, Ярославскую, Ивановскую области, Донбасс». Как нам кажется, в этой фразе есть определенная натяжка. Каганович все же не работал в НКВД/ ОГПУ, а потому выезжал на места для решения определенных проблем. При этом способов их решения в его арсенале было немного, и главным, конечно же, был силовой. Может быть, поэтому и сложилось такое впечатление.
   Став во главе железнодорожного транспорта, он многое сделал для его бесперебойного функционирования, улучшил материальное снабжение отрасли и ее работников, позаботился о подготовке кадров, по его инициативе был учрежден и профессиональный праздник – День железнодорожника. При этом, по имеющимся в литературе сведениям, с санкции Кагановича были арестованы и сгинули в лагерях тысячи железнодорожников, им были написаны десятки писем в НКВД, в которых он требовал немедленного ареста «врагов народа». Среди них были и челябинцы. Но первый выявленный нами приезд Л.М. Кагановича был связан не с железной дорогой.
   1933 год вошел в историю СССР как голодный. Тогда вновь, как и в 1921–1922 годах, дошло до людоедства. Сегодня опубликованы документы, которые говорят о том, что подобные случаи имели место не только на Украине, но и в других районах СССР, в том числе и в Челябинске. Сталин с целью показать, что власть контролирует ситуацию, задумал не только этот голод победить, но и в 1934 году отказаться от карточной системы. Однако сделать это было не просто, и в какой-то момент планы вождя оказались под угрозой срыва. В связи с чем Сталин в письме к Кагановичу писал: «Если Вы допустите малейшее благодушие в хлебозаготовках, мы можем сесть в этом году на мель». В Челябинскую область, как и в другие тревожные районы страны, были направлены столичные чиновники самого высокого уровня (Яковлев, Чернов, Юркин, Соме), здесь побывала бригада Саратовского зернового института под руководством академика Тулайкова. Но ситуация в крае изменилась незначительно. 30 сентября 1934 года Политбюро ЦК партии утвердило постановление СНК и ЦК партии о ходе хлебозаготовок в Челябинской области. В нем вина за их срыв возлагалась на Челябинский обком партии и лично на его первого секретаря К.В. Рындина. Во внимание не было взято то обстоятельство, что документ об образовании Челябинской области был принят только 17 января 1934 года и фактически связи областных структур с местными еще не были отлажены. В ходе переписки между Кагановичем и Сталиным появилась идея направить в Сибирь и на Урал чекистов, Г. Ягоду или его первого заместителя Я. Агранова. Однако силовики не слишком расстарались и, сославшись на занятость, отправили вместо себя Г.Б. Прокофьева, также числившегося в ранге заместителя Генриха Ягоды.
   На этом фоне Каганович, понимая значение поставленной Сталиным задачи, проявил инициативу и выразил намерение самостоятельно посетить Челябинскую область. 4 октября 1934 года было оформлено соответствующее поручение Политбюро ЦК.
   5 октября Каганович выехал, а 7 октября прибыл в Челябинск. По прибытии в областном центре не задержался, а сразу же отправился в отстающие хозяйства Увельского района. После чего, вернувшись в Челябинск, вместе с М.А. Черновым и К.В. Рындиным подготовил, а 9 октября отправил Сталину на согласование проект постановления Челябинского обкома партии «О ходе хлебозаготовок в Челябинской области». Небезынтересно, что в этом постановлении имелся раздел «не для печати», в котором предлагалось ускорить следствие и передать в суд дела о контрреволюционных группах, организовавших саботаж хлебозаготовок, поломку машин и расхищение общественной собственности. Прокурору Челябинской области предлагалось провести несколько показательных процессов с применением к виновным в срыве хлебозаготовок высшей меры наказания. Каганович в письме к Сталину предложил образовать Тройку в составе Рындина, Чернова и Шохина и в течение месяца разрешить ей утверждать смертные приговоры. Маховик репрессий заработал. Уже 20 октября 1934 года газета «Челябинский рабочий» опубликовала статью «Бывшие колчаковцы анненковские каратели – организаторы саботажа хлебозаготовок, приговорены к расстрелу». В эти же октябрьские дни 1934 года в Челябинск прибыла выездная Тройка по партийной чистке.
   Интересен результат этой поездки Кагановича. Докладывая о ней Сталину, Лазарь Моисеевич не преминул поблагодарить его за то, что он направил его в эту командировку, отметив при этом, что «в Челябинской области и в Западно-Сибирском крае дело не только в неумении практически и своевременно организовать заготовки, но и в неправильном политическом подходе к заготовкам… Секретари райкомов и начальники политотделов в большей части подходят к заготовкам как деляги и не видят, что под видом партизан в колхозах сидят кулаки».
   Хлебозаготовки в Челябинской области были завершены к 25 октября 1934 года, а показатели в сравнении с 1933 годом превышены на 4 млн. пудов. Хлебная кампания 1934 года позволила Сталину лишний раз более пристально посмотреть на своих соратников. В ходе нее все получили свои плюсы и минусы. Точнее, плюс заработал только Каганович. Минусы же достались Яковлеву, Чернову, Рындину, проявлявшим нерешительность и мягкотелость в выполнении заданий Сталина, а также Г. Ягоде и Я. Агранову, которые устранились от выполнения этого задания. Не так много лет пройдет после описываемых событий, и все эти минусы трансформируются в смертные приговоры названным чиновникам. Живым останется только Каганович.
   К слову, своей жесткостью и репрессивными мерами Каганович вывел из-под удара Рындина, и вождь челябинских большевиков не мог не понимать этого. В 1936 году он попытался отплатить Лазарю Моисеевичу весьма характерным для того времени образом, предложив переименовать Челябинск в Кагановичград, для чего написал письмо Сталину. Вот текст этого письма, хранящегося ныне в Президентском архиве Российской Федерации:
   «Тов. Сталин!
   Прошу Вашего указания по следующему вопросу. В течение последних полутора лет перед областными организациями ставится вопрос о переименовании города Челябинска. Эти предложения высказывались отдельными товарищами и на пленуме областного комитета партии, и на собраниях городского партийного актива. Челябинск в переводе на русский язык означает слово „яма“. Поэтому часто при разговорах слово „Челяба“ употребляется как что-то отрицательное, отсталое. Название города устарело, оно не соответствует внутреннему содержанию города. Город за годы революции, и в особенности за годы первых пятилеток, коренным образом изменился. Из старого казацко-купеческого городишка город превратился в крупнейший индустриальный центр. Вот почему старое название города не соответствует сегодняшнему действительному положению. Поэтому мы просим Вас разрешить переименовать город Челябинск в город Кагановичград. Переименование хорошо бы провести на предстоящем областном съезде советов. С коммунистическим приветом Рындин. 19.09.1936». Но Сталину такая идея не понравилась, и эта инициатива канула в лету.
   Последующие выявленные приезды Кагановича в Челябинск носили рабочий характер и также не были окрашены в розовые тона. В военном 1943 году он прибыл в Челябинск для того, чтобы решить вопрос с выпуском необходимого количества танков. В интервью, данном 4 марта 2011 года челябинскому корреспонденту Светлане Симаковой, офтальмолог, академик РАМН Алевтина Бровкина вспоминала, что ее отец Ф.Н. Дадонов в 1943 году был переведен в Челябинск на должность второго секретаря обкома ВКП(б) и отвечал за оборонную промышленность. «Была какая-то проблема с выпуском танков, и Каганович приехал в Челябинск в своем вагоне. В этот самый вагон он вызывал руководителей. Отец рассказывал, что он вызвал его к себе – на столе револьвер, и он матом: „Если завтра танки не будут отправлены на фронт, лично расстреляю!“ Но всё вовремя было готово и отправили».
   После войны перед экономикой страны встали другие проблемы – восстановление промышленности, перевод ее на мирные рельсы и в то же время создание атомной промышленности и атомной бомбы. Обстановка была тревожной. Американцы под занавес Второй мировой войны продемонстрировали возможности нового оружия и были на тот момент монополистами. Традиционно к решению задач были привлечены силовики. О роли в создании атомной промышленности Лаврентия Берии сказано уже немало слов. Но, как выясняется, не обошлось и без Кагановича. Челябинские ученые В.Н. Новоселов и В.С. Толстиков пишут в своей книге «Тайна сороковки»: «В сентябре 1946 года приехал член Политбюро, заместитель Председателя Совета Министров СССР Л.М. Каганович. Он курировал тяжелую промышленность и регион Урала. В Челябинске Каганович бывал довольно часто. После его посещения 11 октября 1946 года вышел приказ МВД о разделении строительства № 859 и Челябметаллургстроя».
   Последний приезд Кагановича в Челябинск произошел в печальном для него 1957 году, когда в результате внутрипартийной борьбы он оказался на обочине большой политики. Но это будет летом, а 1 февраля 1957 года он еще при всех регалиях и должностях прибыл в Челябинск, встретился с руководством области и 2 февраля вместе с первым секретарем Челябинского обкома КПСС Н.В. Лаптевым осмотрел Еманжелинский цементный завод, за несколько дней до этого введенный в эксплуатацию. В тот же день вернулся в Челябинск и вечером улетел в Москву. Больше его челябинцы не видели.
   Для Кагановича начинался новый период жизни, главным содержанием которого стало написание воспоминаний о себе и той эпохе, которой он принадлежал. Говорят, что над воспоминаниями Каганович работал чуть ли не каждый день и что их объем насчитывает более двух тысяч страниц. На их основе было издано несколько книг. Но читать их неинтересно. В них нет жизни, нет людей, нет поисков и сомнений, радости и обид. В них нет и Челябинска, города, который мог носить его имя и где он неоднократно бывал. И это взаимно, Челябинск тоже почти забыл этого человека. Каждый визит Кагановича сюда был не бесполезным, но доброй памяти о себе не оставил, а у злой памяти – век короткий.

Александр Керенский

   Александр Керенский

Челябинский вояж Керенского

   Он родился 22 апреля в Симбирске в семье педагога, окончил юридический факультет университета и после падения царизма стал правителем России… Эта фабула жизненного пути Александра Керенского, «министра-председателя» Временного правительства, поразительна тем, что она вполне соотносится и с другим, куда более известным политиком – Владимиром Лениным. Но фабула – не жизнь. В ней нет деталей, а именно детали и создают биографию.
   У Керенского биография была непростой и противоречивой, поэтому он всегда воспринимался окружающими неоднозначно. Одни видели в А.Ф. Керенском героя и славного сына России, для других он был «фанфароном и негодяем». При этом и те, и другие признавали его историческим деятелем, повлиявшим на ход как российской, так и мировой истории. Этой противоречивостью и интересен нам Керенский, тем более что в его биографии были и «челябинские страницы».

Становление

   Будущий глава Временного правительства родился 22 апреля 1881 года в семье сына дьякона Федора Михайловича Керенского (1838–1913). Отец Александра Федоровича окончил духовную семинарию, но, не пожелав идти по духовной стезе, стал учителем. Первоначально он преподавал в уездных училищах, а после окончания в 1869 году историко-филологического факультета Казанского университета – и в средних учебных заведениях Казани и Вятки. В 1879 году Ф.М. Керенский перевелся в Симбирск, где на протяжении десяти лет работал директором мужской гимназии. Именно здесь у него и родился сын Александр.
   Семья была дружная и религиозная. «Ранние годы предстают в моем сознании в виде идиллических картинок домашней жизни», – вспоминал позднее Александр Федорович о жизни в отцовском доме. В детстве он чуть было не стал инвалидом. В возрасте шести лет у него начал развиваться туберкулез бедренной кости, но решительные действия родителей, обратившихся к казанским профессорам, позволили излечить болезнь. В восемь лет Александр Керенский вместе с семьей выехал в Ташкент – столицу Туркестанского края, куда перевели работать отца и где он занял вначале пост инспектора народных училищ Туркестанского края, а затем высокое место попечителя учебного округа. В этот последний период жизни в родительской семье Александр сблизился с отцом. Ему импонировало любимое изречение отца «Меньше слов, больше мыслей», он любил разговаривать с ним, ценил его мнение. В юности будущий лидер новой России был вполне лояльным к самодержавию и в воспоминаниях признавался, что «20 октября 1894 года, в день смерти Александра III, я долго заливался горючими слезами, читая официальный некролог, воздававший должное его служению на благо Европы и нашей страны». Неприятие сложившегося в Российской империи политического режима пришло к нему лишь в бытность студентом Санкт-Петербургского университета. Бесконечные споры, ощущение пьянящей свободы, встретившие юношу в столице, изменили и его взгляды, и его мировоззрение. Проявившееся увлечение народниками и эсерами поставило его в оппозицию «официальной политической линии». Для него, как и для значительной части студентов, убийство министра просвещения Боголепова бывшим студентом Карповичем стало «актом великого духовного героизма». Вскоре Керенский перешел и официальный предел дозволенного – выступил перед собравшимися студентами с призывом помочь народу в его освободительной борьбе. Ректор был лаконичен: «Молодой человек, не будь вы сыном столь уважаемого человека, внесшего такой большой вклад в служение стране, я немедленно выгнал бы вас из университета». Керенский был отправлен в отпуск в Ташкент, где у него состоялся тяжелый разговор с отцом. Между ними впервые не возникло взаимопонимания, и это расстраивало обоих. Но дороги назад для младшего Керенского уже не было, он впервые почувствовал, что такое слава, и был пленен ею сразу и без остатка («В глазах молодых людей я выглядел героем и буквально млел от их восторгов»). Он продолжил учебу, в 1904 году завершил ее, но уже ясно понимал, что не будет заниматься наукой, о чем мечтал, поступая в университет. Убийство бывшим студентом Созоновым министра внутренних дел Плеве заставило его пережить «смесь радости, облегчения и ожидания великих перемен» и определило его будущее. Он вступил в коллегию адвокатов, желая «иметь возможность участвовать в качестве защитника в политических процессах и таким образом приступить к выполнению своих политических и профессиональных обязанностей».

«Миасский экс», или Что делал Керенский в Челябинске

   «К 1905 году я пришел к выводу о неизбежности индивидуального террора. И я был абсолютно готов, в случае необходимости, взять на свою душу смертный грех и пойти на убийство того, кто, узурпировав верховную власть, вел страну к гибели», – писал он в своих воспоминаниях.
   21 декабря 1905 года во время обыска на квартире у Керенского были обнаружены листовки «Организации вооруженного восстания», и он был посажен в знаменитую тюрьму «Кресты». Четыре месяца, проведенные в тюрьме, нисколько не напугали его, а лишь убедили в верности избранных им целей. В те дни для него, как и для многих представителей российской интеллигенции, образы революционера и террориста-разбойника слились в единое целое. А потому, будучи по образованию юристом, он решил оказывать юридическую помощь тем, кто, как он считал, героически боролся с самодержавной системой.
   Первым его успехом в адвокатской карьере было дело 1906 года в Ревеле (ныне Таллинн), где он защищал крестьян, разграбивших поместье местного барона. Используя то обстоятельство, что преступления крестьян меркли перед сразу же последовавшей над ними расправой, в ходе которой многих из них подвергли порке, а нескольких человек даже застрелили, молодой адвокат добился оправдания большинства из обвиняемых. Зал бурно приветствовал вынесенный приговор. По прибытии в Петербург Керенский был принят в Петербургское объединение политических адвокатов. После успеха в Ревеле его стали активно приглашать на самые различные политические процессы, и, как он сам признавался, вплоть до избрания в Государственную Думу в 1912 году он редко бывал в Петербурге, объездив всю страну. В ходе одной из таких поездок он и оказался в Челябинске. Сохранившиеся документы и дореволюционная челябинская пресса свидетельствуют о том, что Керенский ошибался, указывая впоследствии, будто слушания прошли в Златоусте. Так, челябинская газета «Голос Приуралья» 18 сентября 1910 года, рассказывая о городских новостях, сообщала своим читателям: «Вчера начали съезжаться защитники обвиняемых по делу об ограблении ст. Миасс. Прибыли присяжные поверенные санкт-петербургской судебной палаты Н.Д. Соколов, П.М. Кашинский, А.Ф. Керенский, С.Г. Турутин…»
   Суть рассматриваемого дела состояла в следующем. На Урале после 1905 года широкое распространение получила деятельность боевиков. По подсчетам исследователей, ими было проведено более сотни экспроприаций (или «эксов», как называли их сами участники). Смысл их проведения состоял в захвате оружия, взрывчатки, а также денег и ценностей, которые должны были идти на пополнение касс преимущественно левых партий. В ходе этих акций, на деле являвшихся самыми натуральными грабежами, нередко гибли ни в чем не повинные люди. И, конечно, защищать боевиков было непросто ни с юридической, ни с моральной точек зрения. «Второй миасский экс», состоявшийся 26 августа 1909 года, был как раз делом такого рода. Тщательно спланированный, он включал в себя и подготовку участников, и распределение обязанностей между участниками «экса», и отход на паровозе, который осуществляла специальная «паровозная бригада». В результате предпринятого боевиками налета на почтовый поезд в районе станции Миасс было захвачено 24 килограмма золота и около 50 тысяч рублей. В результате «экса» было убито семь человек (помощник начальника станции, два железнодорожных сторожа и четыре стражника). Судебные заседания прошли с 20 по 30 сентября 1910 года в помещении воинских бань. В зал заседаний были допущены только ближайшие родственники обвиняемых (не более трех на каждого подсудимого). Было допрошено около ста свидетелей. В городе были предприняты беспрецедентные меры по обеспечению безопасности. Здание воинских бань было оцеплено воинским караулом. Обвиняемых ежедневно доставляли из тюрьмы под охраной роты солдат и казаков. Обвинения были предъявлены 22 участникам экспроприации (пять из которых были женщины). Семи из них были вынесены смертные приговоры, семерых приговорили к каторжным работам, восемь человек были оправданы. Защита ходатайствовала о помиловании приговоренных к смерти, следствием чего стала замена смертных приговоров каторжными работами. По сведениям Анны Гейфман, автора книги «Революционный террор в России. 1894–1917» (М., 1997), Керенский получил за участие в этом деле огромный гонорар – десять тысяч рублей. Для сравнения укажем, что его отец – действительный статский советник (по табели о рангах это соответствовало генеральскому чину), занимая крупную государственную должность, мог заработать такие деньги лишь года за полтора. Так что поездкой в Челябинск «борец с самодержавием» мог быть доволен во всех смыслах.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →