Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Свет льется в 18 миллионов раз быстрее дождя.

Еще   [X]

 0 

Лулу (Колганов Владимир)

Роман посвящен событиям лихих девяностых годов, когда люди, воспитанные в стране, где правила КПСС, пытались приспособиться к реалиям новой жизни. Герой романа пробует разбогатеть, стать одним из нуворишей, однако возникает нравственный конфликт, который препятствует его успеху.

Год издания: 2014

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Лулу» также читают:

Предпросмотр книги «Лулу»

Лулу

   Роман посвящен событиям лихих девяностых годов, когда люди, воспитанные в стране, где правила КПСС, пытались приспособиться к реалиям новой жизни. Герой романа пробует разбогатеть, стать одним из нуворишей, однако возникает нравственный конфликт, который препятствует его успеху.


Владимир Колганов Лулу

   На Руси читают много – от безделья, но не особенно умело и внимательно…
Максим Горький
   Путь к наслажденьям ведет вниз.
Сенека

Глава 1
Незнакомка в лифте

   Бывает так, что вроде бы приснился сон, но после пробуждения уже не помнишь ничего. И остается только ощущение, будто что-то неминуемо должно произойти, но что это такое – даже не догадываешься. Вы можете мне не верить, но предчувствие этой встречи тревожило меня с некоторых пор почти что постоянно. Словно бы некое видение возникало наяву, заслоняя собой все прочие события и предметы. Однако, если я скажу, что был в состоянии случившееся предвидеть, вот уж тут вы с полным основанием можете назвать меня пройдохой и лжецом. Нет, не было для этого никаких причин! И все же я не мог избавиться от некоего подобия страха – наверное, именно так дикий зверь предчувствует беду…
   Лифт внезапно затормозил, хотя при движении вверх ему останавливаться вовсе не положено, само собой, пока не доползет до нужного мне этажа. Створки двери раздвинулись, и в кабину влетела растрепанная женщина с безумными глазами и разинутым в отчаянном крике ртом, из которого, впрочем, так и не донеслось ни звука. Одной рукой придерживая полы короткого халатика, надетого, как можно было видеть, на совершенно голое тело, другой она стала нажимать сразу на все кнопки лифта, видимо так и не решив, куда же ей следует отбыть. Надо сказать, что в нашем доме есть по меньшей мере две подозрительные квартиры, от обитателей которых можно ожидать чего угодно, начиная от забрасывания соседских иномарок пустыми пивными банками до хорового пения по ночам. Впрочем, все эти квартиры располагаются гораздо выше, примерно там же, где и моя скромная обитель. Вот потому-то я и предложил этой странной даме, отбросив прежние, весьма сумбурные намерения, нажать на кнопку семнадцатого этажа – в конце концов, рано или поздно мне предстояло попасть именно туда, так чего же канителиться? Только теперь крейзи вумен обратила внимание на то, что она здесь не одна, причем я бы не сказал, что мое присутствие ее очень испугало. И вот, по-прежнему тараща на меня свои огромные красивые глаза – а они и впрямь оказались приятного изумрудно-пепельного цвета, – дама осторожно скосила взгляд в сторону зеркала, висевшего на стене кабины лифта.
   – My God! It’s impossible, – почти беззвучно прошептали алые, изящно выгнутые губы. И вслед за тем, видимо начисто забыв про обстоятельства своего появления здесь и уже нисколько не обращая внимания ни на кого, то есть в этой суматохе попросту отводя мне роль беспристрастного лифтера, незнакомка принялась приводить себя в порядок.
   Представьте, что где-нибудь в фойе шикарного ресторана, в котором вы вознамерились в уютной обстановке отдохнуть, поужинать, перекинуться парой слов с коллегами или друзьями, к вам вдруг подскакивает этакая расфуфыренная стерва, впивается ногтями вам в ладонь и пронзительным, совсем каким-то нездешним голосом орет, чуть ли не присосавшись к уху: «Спасите! Помогите! Избавьте меня от…»
   Нет уж, это вы бы меня избавили, мадам! В самом деле, я и так и сяк прикидывал, как бы сподручнее втолковать свалившейся на мою голову иностранке, что негоже ей шляться по этажам да по квартирам в неглиже, рискуя в некотором роде репутацией. Хотя, с другой стороны, мы же здесь люди современные, без излишних предрассудков, можем оказать посильное содействие в случае чего. Однако загвоздка состояла в том, что мой запас английских слов на поверку оказался жидковат, то есть ну просто крайне ограничен. Что я мог сказать? «Гуд найт», «бонжур», «направо туалет»… В конце концов, не приглашать же для объяснений переводчика.
   И вдруг, не оборачиваясь ко мне и продолжая прихорашиваться, дама на хорошем русском языке с едва заметным малороссийским выговором произнесла:
   – Можешь называть меня Лулу.
   Я так и присел. Ну ё мое! Везет же мне – опять на одну из этих самых напоролся. И что они липнут на меня, как вша на мед? По улице ночью не пройдешь – «Ну что, мой миленький, может, развлечемся?». Мало им московских пляс-пигаль, теперь уже и в лифтах стали клеиться!
   Но вот когда эта самая Лулу, наконец-то как бы закончив макияж, оборотилась лицом ко мне, от изумления и правда впору было лечь – то есть хоть не вставай, хоть падай. Теперь уже я глядел на нее полуосоловевшими-полувосторженными, какими-то боготворящими – словом, более чем идиотскими глазами, моля Всевышнего лишь о том, чтобы никогда не кончался этот сон. Ну можно ли себе представить, чтобы, не затратив фактически ни малейшего труда, я оказался в одной компании, чуть ли не в тесной близости со столь очаровательной, прелестной юной леди, да еще в положении, когда просто обязан ей чем-нибудь помочь? Вы не поверите, но подобное произошло со мной впервые. Стоит ли удивляться, что меня то ли отчасти развезло, то ли чем-то легонько оглушило. Так, в этом не совсем привычном состоянии я вывалился из остановившегося лифта, достал ключи, открыл дверь своей квартиры и пригласил незнакомку за собою в дом.
   Увы, должен признаться, что неумеренная эйфория поначалу чередовалась у меня с мыслями вполне утилитарного предназначения, то есть куда бы мне это милое создание поскорее сбыть и как бы не пришлось заниматься выяснением причин ее появления здесь, вроде того – а кто ж ее до такого беспардонного состояния довел, пренебрегая общедоступными нормами приличий? Нет, правда, ну не совершать же поквартирный обход с целью опроса всех жильцов? Причем, и это очевидно, сама она мало расположена к интимным откровениям, даром что назвалась явно вымышленным именем. Во всяком случае, прежде мне не приходилось слышать что-нибудь подобное, ведь даже девки из нашего ночного клуба выбирали себе клички посолиднее – Алена, Ева, Ксюха, Агриппина… А тут – вульгарное Лулу! С другой стороны, само по себе выяснение сопутствующих этому событию обстоятельств не вызывало у меня особого восторга еще и потому, что было чревато, как принято у нас говорить, непредвиденными осложнениями. Надо же понимать – ведь я не на работе, где такое занятие мне, как-никак, по статусу положено. А что же делать здесь? База данных на эту публику у меня начисто отсутствует. Я было подумал, а не вызвать ли для полного удовольствия милицейский наряд. Однако как бы девчонке не досталось, поскольку, говорят, они на это мастера. И кто потом будет разбирать, что было сперва и чем, к примеру, кончилось? Да ладно, я же все это не со зла.
   Нет, в самом деле, положение для меня складывалось совсем не шуточное. К примеру, ну во что же мне ее переодеть? Вряд ли кому-то в голову взбредет, будто я в платяном шкафу складирую про запас подборку женского белья самых разнообразных фасонов и размеров. Однако в одном халатике не выгонишь ее на улицу, даже если на такси денег наскребу. А тогда чем я оказываюсь лучше тех, от кого она только что сбежала? К тому же и перед консьержкой как бы не пришлось оправдываться уже в который раз. Скажет потом, мол, с девчонки все, что нужно, поимел, да и выставил бедняжку за порог в чем мама родила, а вещички продал на барахолке за «литру самогонки». Да, именно так и скажет, мне ли не знать, хотя самогона я сроду в рот не брал, разве что один-единственный раз – на комсомольской свадьбе. Было дело, помню, еле-еле пришел тогда в себя – даже не уверен, что перед вами сегодня именно я, а не тот, что только выпить собирался… В общем, похоже, влип я в скверную историю с этой незнакомкой.
   Впрочем, называть незнакомым чем-то очень памятное мне лицо было бы явно неразумно, я бы даже сказал, крайне легкомысленно. И вот, надевая комнатные шлепанцы, я старательно, буквально изо всех сил пытался сообразить, а как же ее зовут на самом деле… Ну ладно, пусть будет эта самая Лулу. Мало того что в одном тоненьком халатике, Лулу к тому же оказалась босиком, но мне так и не пришло в голову предложить ей что-то на ноги, да и, судя по всему, ей было так привычнее. А вот почему?
   И вдруг я понял, что могу с ней делать все, что мне захочется.
   Знали бы вы, как это противно, когда все вокруг считают тебя добреньким и милым, словно бы ты пушистый, белоснежный, синеглазый кот. Ну такой… то есть попросту совершенно безобидный. В общем, тоже кот, но то ли кастрированный в ветлечебнице по наущению хозяев, вконец одуревших от бесконечных воплей похотливого самца, а может, и того проще – перед вами самое обыкновенное чучело, набитое опилками или поролоном, способное разве что промурлыкать популярную мелодию, когда его нежной рученькой погладят. Ах, как же мне все это надоело! И вот для того, чтобы доказать, что я вовсе не такой…
   – Ты не возражаешь, если я приму ванну? – вдруг сказала Лулу.
   А почему бы и нет? Да ради бога! Я даже спинку, если больше некому, потру. Так и подумал, распахивая перед Лулу дверь ванной и протягивая ей банное полотенце. Если уж совсем начистоту – я же всю жизнь о том только и мечтал, чтобы такая вот юная красавица, стоя передо мною на коленях, просила сделать ей ребеночка!
   Итак, еще чуть-чуть – и может сбыться моя давняя мечта. Сегодня вечером мне выпадет желанный жребий! Я чувствую, как в груди рождаются звуки, подобные ударам парового молота, как по жилам разливается горячая, насыщенная гормонами кровь, как…
   Ну вот только не надо это делать сгоряча. Давай-ка, дружище, не будем форсировать события. Потому что, если действовать нахрапом, напролом, все дальнейшее может пойти совсем не так, как я задумал. В конце концов, если захочет, может некоторое время пожить здесь, у меня. Ну хотя бы до тех пор, пока не подберем ей что-нибудь взамен этого халатика. Впрочем, меня бы вполне устроило, если бы она осталась голышом. Да и погода нынче для того, чтобы оставаться неглиже, более чем подходящая. Вы только представьте себе – нудистский пляж в отдельно взятой однокомнатной квартире! На этой многообещающей мысли я постепенно успокоился.
   А между тем Лулу, стоя перед зеркалом, уже расчесывала волосы на косой пробор, смыла тени, стерла ярко-красную помаду с губ и вот предстала предо мной заметно посвежевшая, без следов недавнего отчаяния на лице, без страха и без слез. А вместо халатика ее чуть влажное после купания тело прикрывало розовое полотенце.
   Вот она, долгожданная мечта! Вот оно, то счастье, которое само постучалось в мои двери. Неужели все это мне – и эти ласковые руки, и нежные плечи, и этот словно бы завораживающий, манящий взгляд?
   И все же Лулу смотрела на меня как-то странно. Примерно так щурятся на яркий свет, выходя из темноты подъезда на улицу безумно ярким, летним солнечным днем. Нет, пожалуй, это было бы не совсем точное сравнение, потому что даже подобия улыбки на ее лице не обнаруживалось. Скорее были только недоумение и почему-то – стыд. И еще нечто не вполне конкретно выраженное – сказать или не сказать? И если да, то что, черт возьми, должно за всем этим последовать?
   Лулу ходила по комнате, оглядываясь по сторонам – словно бы путница, заплутавшая в лесу, надеялась обнаружить знакомую тропинку, которая выведет непременно к дому. Казалось, что в ее голове вертится, не находя пристанища, одна лишь мысль: «А с какой стати я сюда явилась?» На самом же деле все было очень просто, и подобная нерешительность девочки по вызову даже вызывала у меня сочувствие. Я уже представлял себе, как стаскиваю с ее нежной попки трусики, как ласкаю ее грудь… Стоп! Можете мне не верить, но почему-то здесь одно с другим не связывалось.
   И только тут я ее узнал!
   Да, это была та самая девчонка, которую в прошедшую пятницу выставили на аукцион в нашем ночном клубе. Я видел ее лишь мельком и потому не смог сразу определить, что называется, кто есть кто! Как же она здесь оказалась? Признаться, я не в том возрасте, когда еще верят в такие совпадения. И потом – что она искала, обшаривая взглядом мой дом? Валюты я в своей квартире не держу, драгоценностей – кот наплакал, одни лишь серебряные карманные часы, доставшиеся мне от деда, волостного писаря во Владимирской губернии. Кто-то подослал? Кто и зачем? Да кому я нужен!
   А Лулу тем временем просматривала наш семейный альбом. Уж и не знаю, что она там углядела, но вдруг я слышу:
   – Папочка! Ну и как тебе жилось без меня все это время?
   Ни фига себе!..
   Прежде чем делать такие заявления, полагается человека подготовить, валокординчика накапать, что ли, а тут… Нет, ну надо же, родственница объявилась! Видимо, проездом из Нижнего Новгорода в Тверь с короткой остановкой у столичной родни.
   Если честно сказать, то всю свою сознательную жизнь, исключая лучезарные детские годы и отрочество, я отбивался от провинциальных родственников чем только мог, то есть всеми доступными мне средствами. Эта орава, нагруженная баулами с вареной колбасой, сметенной с полок ближайшего продмага, вваливалась в наш дом обычно без предупреждений, привнося в обстановку неспешного, размеренного и сытого столичного бытия признаки отчаянной борьбы за свое существование. Слава богу, что борьба эта происходила в основном на уровне живота, поскольку выстоять километровые очереди за импортными сапогами, тюлем и прочими принадлежностями семейного уюта у них уже просто ни сил, ни времени не оставалось. И вот стоило им похлебать хозяйского борща, слопать только что купленные сардельки и выпить чаю, как с улицы доносился призывный вой автобусной сирены, и вся орава мгновенно исчезала, оставляя в квартире немытую посуду, пустую кастрюлю из-под борща и запах натруженных конечностей. До новых встреч, внучатые племянницы и троюродные тетки!
   Итак, девочка по вызову считает себя моей дочкой. Несмотря на весь свой жизненный и профессиональный опыт, а может быть, благодаря ему я ну никак не мог поверить вот именно в этот неожиданный расклад. Вообще-то всякое бывает. Случается даже, что только на закате жизни узнаешь про себя такое, чего и врагу не пожелаешь. А впрочем, надо же и то понять, что на моих глазах все рушилось – я имею в виду нечто уже почти реально осязаемое, что уже в подробностях представлял в своих мечтах. Вот и не верь после этого в скверные предчувствия.
   Знали бы вы, как я не люблю, когда мои поступки заранее планируют! Словно бы я робот или услужливый арапчонок какой, ну как еще сказать? Помнится, один приятель мой надумал вдруг жениться… Впрочем, все было несколько иначе. Ну вот, представьте себе, что в вашей квартире раздается телефонный звонок и ваш давнишний друг вполне деловым, если не сказать елейным голосом сообщает, что вы назначены шафером на свадьбе. Более того, что через четверть часа вам надлежит, напялив самый лучший камзол, явиться по известному адресу для личного знакомства с его обожаемой невестой. На смотрины, так сказать… И кто же на кого должен смотреть, прикидывая, подходит оно или не подходит? То есть я или она? А между тем из телефонной трубки явственно доносились звуки размеренных шагов. Если бы не догадался, что это женские каблуки, наверняка узнал бы походку своего начальника.
   Вы уже поняли, наверное, что я таких сюрпризов просто-напросто не переношу. Вот и теперь – даже не посоветовавшись, меня назначили папашей!
   Что ж, я налил две рюмки коньяку – свою я залпом выпил, а Лулу только пригубила – и приготовился выслушать историю о том, как, то есть каким неповторимым образом, сам ничего подобного не предполагая, я докатился вдруг до жизни такой. Новоявленная дщерь забралась с ногами на диван и, закурив предложенную мною сигарету, приготовилась к рассказу. Однако прежде, чем позволить ей начать, я должен пояснить кое-что из того, что предшествовало этому свиданию. Очень уж не хотелось бы прерывать исповедь Лулу или отвлекаться в область метафизических гипотез по поводу того, что было бы, если б мы не встретились или я выбрал себе другое место для работы. Опуская воспоминания о лучезарном детстве и не менее беззаботной юности, я возвращаюсь всего лишь на пару дней назад. Так ведь иной раз и одного дня вполне достаточно, чтобы радикально изменить чью-либо судьбу или же понять, что вся прошедшая жизнь была не более чем подготовкой к этому событию. Итак, начнем все по порядку.

Глава 2
Каждый вечер…

   Каждый вечер, едва зажгутся уличные фонари, я собираюсь на работу. Летом темнеет поздно, а в тех столичных кварталах, где добропорядочные горожане уже готовятся отойти ко сну, к этому времени становится и вовсе жутковато. Однако, несмотря на окутавшую город духоту, на опасение быть ограбленным или избитым, я надеваю малиновый пиджак с потертыми розовыми отворотами, по своему покрою скорее напоминающий ливрею, видавшие виды парусиновые штаны, сандалии на босу ногу и, сунув в карман сверток с бутербродами, выхожу за порог своего дома.
   Надо ли говорить, что обозначенные мной приметы были бы очевидной неправдой, случись описываемые события в иное, менее подходящее для прогулок время года. Но на дворе всего лишь середина августа, и потому не стоит напрягать свое воображение, пытаясь представить себе, как выглядело бы мое одеяние в осеннюю слякоть или же в лютый январский мороз.
   Столь же бессмысленным было бы намерение поразмышлять о превратностях унылого ночного бдения безвестного портье в пятизвездочном отеле, поскольку признаюсь сразу, что не довелось мне обретаться в этой должности ни в «Ритце», ни в «Шератоне», а потому случайных и явно нежелательных встреч с призраками прошлого, способными потревожить не слишком отягощенную воспоминаниями мою совесть, вовсе не предвидится. Тем более, если даже покопаться в памяти еще раз, вряд ли в ней что-либо достойное сожаления найдется хотя бы потому, что ничего такого, похоже, у меня и не было. Ну разве что два-три романа с замужними дамами, да и то, пожалуй, их тогдашних супругов я бы не назвал в числе своих ближайших друзей.
   Из всего сказанного существенно лишь то, что мое рабочее место располагается не в солидном отеле и даже не в меблированных комнатах, сдаваемых, как правило, всего-то на несколько часов либо на одну бессонную ночь бесприютным парочкам, которым не терпится дать друг другу немного душевной теплоты и ласки. А то ведь еще бывают и на редкость стеснительные клиенты, чем-то похожие на меня. Те самые, что не решаются привести девчонку в свою холостяцкую квартиру на виду у сидящих на скамейке близ дома пожилых матрон, да к тому же под пристальным взглядом бдительной консьержки. Она бы и сама не прочь приголубить старичка, сколько краски изводит, чтобы скрыть седину, а толку-то… Нет, правда, в последнее время и вовсе – как приговор! То и дело стали возникать прежние подруги, заботливо осведомляясь: мол, ты по-прежнему один или свято место пусто недолго оставалось? Ну и что им на это отвечать – что-то вроде «вам-то, милые дамы, какое дело?».
   Впрочем, по поводу «старичка» я, видимо, загнул. Больше сорока, ну, скажем, сорока пяти, мне не дают – конечно, если не заглядывать в мой паспорт. Однако соседи все про всех знают. Можно подумать, будто вылеживались мы всем подъездом в одной палате для недоношенных детей в том самом роддоме имени Грауермана, что располагался когда-то на Арбате. И с той поры по должности либо по велению души надзирали они за мной с превеликим тщанием, а потому все сколько-нибудь существенные события моей личной жизни знают наперечет. Во всяком случае, такое иногда складывается впечатление, если судить по их вроде бы ни с того ни с сего приветливым, а иногда и просто до омерзения сочувственным взглядам, словно бы понимают они обо мне гораздо больше, чем в собственной биографии разбираются. Но это к слову, притом выражаясь их не слишком-то изысканным языком.
   Обязанности мои с виду совсем не хлопотные. Сидя в полумраке своей каморки недалеко от парадной двери, тычу пальцем по клавиатуре компьютера. Никому и в голову не придет, что здесь закладываются основы финансового благополучия нашего заведения. А дело в том, что изображения всех входящих посетителей направляются в мой ноутбук, который, покопавшись в памяти, сам определяет, кто есть кто, а уж затем выкладывает на дисплей всю подноготную – где да как и в чем недостойном сей господин был уличен. Само собой, речь не идет о том, что некто привык сморкаться в занавеску, – в нашем деле обмен полезной информацией более чем основательно налажен, особенно в тех случаях, когда реальный владелец нескольких заведений оказывается один. Увы, но даже самая совершенная техника, тот знаменитый западный хай-тек, нередко дает сбой, молчаливо признаваясь в собственном бессилии. В том ли закавыка, что заглянул к нам новичок либо ранее проштрафившийся клиент явился тщательно загримированный, но, в чем бы ни заключалась на этот раз причина, крупье в игорных залах могут оказаться безоружными перед лицом завзятого шулера либо многоопытного профессионала, ну а податливые на ласку девчонки в шикарных номерах рискуют подцепить какую-нибудь хворь, чреватую длительным отлучением от любимого занятия.
   Вот тут-то и наступает мой черед! И гаснет экран компьютера, и топтуны у входа по моему тайному сигналу вынуждают посетителя так или иначе проявить свой нрав либо похвастать содержимым кошелька. Моя же задача – зафиксировать его реакцию и на основе личных впечатлений нарисовать психологический портрет, максимально соответствующий неведомому покамест оригиналу, либо же выявить черты, однозначно указывающие на внесенного в черный список фигуранта. Ну а дальше…
   Здесь следует пояснить, что мои скромные познания в практической психологии востребованы в основном лишь в период летних отпусков, когда обычная московская клиентура находит удовлетворение своим пагубным страстям вдали от мест привычного обитания. Ее же отсутствие восполняют заезжие гастролеры да охочие до российской экзотики туристы, для которых летняя Москва – это все равно что Лимасол или Монте-Карло для москвича, само собой в зависимости от уровня задекларированных доходов.
   Что до меня, то я путешествовать не люблю, стремление к перемене места обитания мне не свойственно, даже если речь идет о настоятельных рекомендациях врачей. Ведь все равно же лучше гор, и моря, и первого свидания под покровом южной ночи уже не будет ничего. Не будет всего того, что… В общем, стоит только мне представить, будто нужно околачиваться в очереди на регистрацию в аэропорту, трястись часами, преодолевая тошноту, в автобусе или автомобиле, как внезапно, вопреки инстинкту самосохранения и житейской логике, само собой появляется желание выпрыгнуть прямо на ходу, лишь бы прекратить это хотя бы еще и не начавшееся, но уже заведомо бессмысленное движение к чему-то, кем-то обозначенному как счастие. Наверное, вы скажете, что я ленив, и будете в какой-то мере, однако же вполне определенно правы.
   Коль скоро речь зашла об удовольствиях и поддержании более или менее сносного здоровья, должен заявить, что с бутербродами в кармане я слегка приврал. То есть не то чтобы приврал, но опасаюсь, как бы кое у кого не сложилось превратное представление о достоинствах нашей ресторанной кухни. Кормят меня здесь, как и положено, в полном соответствии с назначенной диетой и ничуть не хуже, чем в «Макдоналдсе» или же в самой изысканной харчевне где-нибудь на Елисейских Полях. Короче, не сомневайтесь – кормят словно на убой! Ну а бутерброды – это так, для поддержания бодрости духа и внутреннего равновесия, то есть на верх сытости или когда повара из-за обжорства клиентуры с моими морковными биточками изрядно запоздают. Признаться, чем себе там набивают утробу особо выдающиеся посетители, мне неведомо, да я и не сказал бы, что мне это очень интересно. Но только когда они покидают наше заведение, их прямо-таки распирает – пуговицы на рубашке не застегиваются, живот вываливается из штанов, еще чуть-чуть – и вся эта портняжная конструкция с протяжным скрипом разъедется по швам и… Эх, будь у меня такой всеядный и вместительный живот, я бы уж точно здесь не засиделся!
   В этой ситуации вполне резонно возникает вот какой вопрос, который уже не раз мне задавали:
   – Послушай, а зачем тебе все это надо? Что ты нашел в таком малопочтенном деле, которое подходит скорее уж тюремным цирикам или же опытным соглядатаям?
   Что тут ответить? Вероятно, не будь я начисто лишен иных способностей, наверняка нашел бы себе занятие куда более достойное. Но так уж повернулась моя судьба, так уж сложились воедино прежде разрозненные, к тому же не вполне доходчиво выраженные обстоятельства, что здесь, в старинном особняке, принадлежавшем в самодержавные времена какой-то богатенькой купчихе, здесь, в крохотной каморке поблизости от входа, за огромным полупрозрачным стеклом в золоченой раме, замаскированным под зеркало, и находится место моего ночного заработка.
   Не следует думать, что работы у меня каждой ночью невпроворот. Случается иногда и временное затишье, когда клиент по независящим от нас причинам куда-то пропадает, словно бы ни с того ни с сего возникли у него совсем иные, несвойственные свободному, я бы сказал, вполне самодостаточному индивиду обязательства, быть может связанные именно с лишением свободы. Вот стоило предположить такой исход, как словно бы слышу:
   – Ох, не накликать бы тебе беды!..
   А и черт с ними – без работы точно не останусь! Так вот, в такие-то для дела не слишком благоприятные, наполненные тоскливым ожиданием часы самое подходящее занятие – почитать какую-нибудь книжку. Не столько для души, а исключительно чтобы в уединении и с пользой скоротать освободившееся время – спать-то у нас на службе не положено. Конечно, имей я столь распространенную ныне склонность к пустопорожней болтовне, мог бы и с топтунами поговорить о том о сем. Топтуны ведь тоже люди, все-то они про нас с вами понимают, им ведь тоже хочется немного душу отвести. Вы спросите – с чего бы это? Так ведь наболело! Дай только ему волю, он такую прорву отборного компромата про любого из вас выложит, что мало не покажется… Увы, согласно с давних пор сложившемуся у меня проверенному опытом убеждению, разговоры по большей части сокращают нашу жизнь ровно на то самое время, в течение которого они продолжаются. А там кто знает – разговориться не успеешь, и вдруг оказывается, что жизнь-то прожита…
   Можете мне не верить, но иногда я и сам кое-что пишу. Обычно это происходит сразу же после сна и, что особенно обидно, на пустой желудок, так что более двух-трех страниц не наработаешь. При этом в голове возникает некое шуршание, напоминающее шелест переворачиваемых страниц, и словно чей-то голос, спросонья кто именно и не разберешь, прокашлявшись для порядка, начинает зачитывать мне текст, только успевай записывать… Знаете, поначалу собирался сочинить нечто маловразумительное в стиле фэнтези – уж это нынче в моде! Но тут ведь вот какая происходит несуразица. Спрашивается, зачем писать и кому все это нужно, если более или менее здравомыслящему человеку с умеренным воображением достаточно просто-напросто прилечь на свой любимый, кое-где уже слегка продавленный диван в весьма уютном обрамлении – торшер, подушка, рюмка коньяка – и фантазируй себе сколько душеньке угодно! Кому что требуется и кому какой предпочтителен сюжет… Далее следовало бы привести полный перечень наиболее привлекательных видений, ну словно бы порекомендовать самый ходовой товар – да ладно, уж как-нибудь сами разберетесь. Словом, в итоге с фэнтези не задалось, да и с написанием очередной главы «Истории проституции в России» тоже не слишком удачно получается. И на то есть свои, не менее важные причины…
   Должен признаться, что с недавних пор в минуты вынужденного простоя я предпочитаю наведываться в Интернет. Хоть и не в восторге я от всяких новомодных, стильных штучек в духе нашего продвинутого времени, однако согласитесь, что во Всемирной паутине есть чем позабавиться. Нет, вы только не подумайте, что я охоч до порнографии, – мне это непотребство совершенно ни к чему! Куда интереснее побродить по виртуальным форумам. Не знаю, как вам, но мне уж точно прежде в голову не приходило, будто кричать, гримасничать, закатывать глаза, сокрушаться, иронизировать, наглеть без всякой меры, нудить, увиливать от ответа, орать и лгать в лицо, восклицать и лицемерить, пытаться доказать недоказуемое и просто говорить – все это могут делать одновременно ВСЕ! Сдается мне, что это есть не что иное, как случай группового мазохизма, когда взаимное унижение выступает в качестве непременного условия присутствия:
   – Ой, ущипните меня, если я не сплю!
   С другой стороны, ежедневно предназначенная вам, в отличие от Сети более или менее осязаемая, вполне обыденная реальность, по существу, оказывается из разряда странных снов. Там череда явлений возникает вроде бы сама собой, то есть помимо вашей воли, а вы оказываетесь не в состоянии что-либо в происходящем изменить. Там, в этих полукошмарных видениях наяву, протянутая для рукопожатия рука нередко повисает в воздухе, а прежде знакомый человек вас попросту не замечает, проходя сквозь ваше тело, как будто вы мираж, бестелесный образ, порождение больного разума. И только там слова недоумения застревают в горле, а бесконечно надоевшие упреки самых близких и наставления тех, кому по должности положено заботиться о всеобщем процветании, уже изрядно соскоблили вам лицо. Но это все потом…
   Ну а пока что я прохожу через парадную дверь, так мне гораздо ближе, чем если бы я шел путем более привычным для обслуги, и топтуны радостно приветствуют меня у входа.
   – Здравия вам желаем, Вовчик! – хором шепчут топтуны.
   Это у нас ритуал такой, своеобразная традиция, что ли.
   – Здравствуйте и вам, товарищи! – отвечаю тоже тихо.
   И правда, незачем солидную публику пугать, а то еще подумают чего… Вроде того, что власть переменилась.
   Кстати, на Вовчика я не обижаюсь. Было бы даже странно – ведь такое обращение дает уверенность в том, что меня воспринимают не вполне всерьез. А это при моем теперешнем положении совсем не помешает, даже создает иллюзию, будто я один из них. Тут ведь требуется иметь в виду, что мне и за топтунами надобно приглядывать.
   – Бутылочку небось припас?
   Это спрашивает один из топтунов, незаметно ощупывая мои карманы. Их ведь тоже следует понять – что поделаешь, у каждого своя работа. Однако же и то знать полагается, что по пятницам я ничего подобного себе не позволяю, ни бутылочки, ни фляжки, ничего. Уж очень важный день! А то ведь в самый ответственный момент некстати развезет, ну а тогда…
   Тут самое время признаться, что я себе малосимпатичен. Иногда ну просто отвратителен бываю. Особенно в тех случаях, когда приходится сообщать швейцару, что юная леди, не в пример прочим довольно привлекательная в свои семнадцать, ну, скажем, в восемнадцать лет, должна покинуть наше заведение. И дело даже не в возрасте, это мы бы ей как-нибудь простили, даже совсем наоборот. Но при всех достоинствах явный недостаток ее именно в том, что явилась она сюда с известным в «карточных» кругах профессионалом, а потому и уйти обязана вместе с ним, так и не составив ему компанию у игорного стола. Уж так и хочется сказать ей:
   – Мадемуазель, мои самые искренние сожаления! Не будь при должности, пригласил бы вас отужинать в нашем ресторане. Надеюсь, что сандалии на босу ногу вас не очень-то смутят?..
   Однако размечтался! По счастью, подобные обстоятельства возникают здесь довольно редко, даже и не припомню, когда в последний раз…
   Вообще-то дамы у нас есть свои, и, кстати, не самого худшего свойства, уж вы поверьте моему слову. Те же, что приходят с кавалерами, как правило, ничего примечательного собой не представляют. Раздень их догола, и что останется? Востроносое личико, не вполне сформировавшаяся грудь да неуемное желание преподнести себя как нечто выдающееся. Будь у меня такая уникальная возможность, я бы и этим кое-что сказал:
   – Поймите, леди, вы даже на гарнир к порционному омару не годитесь! Примерно так ощипывают курицу прежде, чем сварить из нее бульон. На скромную роль смазливой коротконожки, очередной девушки «Плейбоя» ни одна из вас не выдержит экзамен, скинь вы со своего возраста хоть десяток лет. И не мечтайте, разлюбезные владелицы «лексусов» и «мицубиси»!
   Впрочем, во избежание неуместных кривотолков, чреватых отстранением от должности, спешу внести необходимую ясность и сразу же оговорюсь, что все выше сказанное не более чем неизбежные издержки моей нынешней профессии, особенно присущие людям пожилого возраста. Ну в самом деле, отчего не побрюзжать? Но и на то, как водится, есть достаточно веские причины. Вы не поверите – однажды в незапамятные времена такая вот жадная до плотских шалостей девица в порыве жуткой страсти едва не откусила мне нижнюю губу… Словом, и в мыслях не было над кем-то поглумиться. А причины… причины столь нелицеприятных откровений не очень старого брюзги по большей части вот из чего проистекают.
   Есть такое понятие – леность ума. Откуда что взялось, то есть почему вам именно это предназначено, тут каждый должен разобраться сам. Скажу лишь, что меня способно довести до столь безрадостного состояния только равнодушие. Когда не нахожу ни смысла, ни понимания, когда я сам словно бы растение в глиняном горшке, часами прозябающее на подоконнике в ожидании поливки. Мне солнце полагается видеть только через мутное стекло окна, дышу я выдохами и испарениями хозяев, а уж на то, чтобы кто-нибудь спросил, что у меня творится на душе, рассчитывать и вовсе не приходится. Увы, привычное состояние засиженного мухами, полузасохшего цветка… Так вот, для того чтобы разбудить лениво дремлющий, но еще вполне дееспособный разум, нужна причина. Злость! В основе злости – инстинкт самосохранения, а уж угроза более или менее достойному существованию кого угодно выведет из умственной дремоты. Кто-то полезет в подпол доставать загодя припрятанный обрез, кто-то на митингах срывает голос до хрипоты, кто-то готов угомониться, с особым «пиететом» обругав власть на виртуальном форуме. Ну а я… я вот устроился на службу, безумно тягостной и бесконечно долгой ночью находя сомнительное удовольствие в том, чтобы одних с почтением пускать, других до времени придерживать у входа, а прочим и без того должно быть ясно: ВСЕ ЭТО НЕ ДЛЯ ВАС!
   На самом деле я не такой уж злой. И напрасно обожатели взаимных комплиментов время от времени упрекают меня в излишней жесткости и чуть ли даже не в злорадстве. Скажу вам больше: некоторые дамы склонны признавать, возможно в оправдание собственных, не всегда достойных упоминания легкомысленных поступков, что иногда и я бываю на редкость обворожительным – да, именно так! – обворожительным и остроумным. И даже под настроение могу нечто задушевное изобразить, подпевая вполголоса тому, что тремя пальцами трендыкаю в меру своего скромного таланта на гитаре. Однако публика – в восторге! Во всяком случае, та единственная дама, для которой я пою…
   Но гораздо чаще случается не так и будто что-то ломается во мне. Ни с того ни с сего внезапно ухожу в себя, глаза тускнеют, голос становится невыразительным, и все лицо словно бы вытягивается в гримасе уныния и вопиющей заурядности… Впрочем, и с этим признанием я поторопился. А между тем…

Глава 3
Когда наступает уик-энд

   А между тем события, случившиеся с вами прежде, кажутся иногда кошмарным, кем-то выдуманным сном. В другие минуты вызванное из закоулков памяти воспоминание способно лишь рассмешить, как фраза из забавного анекдота, услышанного ненароком. А бывает так, что оказываешься в состоянии произнести одно лишь слово «Ах!»… и больше ничего. Потому что изменить свершившееся уже нельзя, а по поводу того, что было бы, поступи ты по-другому, остается лишь строить догадки и ругать, ругать себя за мнимую нерасторопность и не ко времени возникшее будто бы благонравие души. Вот и в этот вечер…
   По пятницам у нас устраивают аукционы. Все начиналось когда-то с бутылки выдержанного виски на католическое Рождество и кресла-каталки, которое доставалось наиболее упившемуся посетителю, а уж таких было немало. Как правило, счастливцем оказывался тот, кто попросту лыка не вязал, а то и вовсе пребывал в продолжительной отключке. Надо полагать, в последнем случае интересы победителя представляла заботливая жена или же не в меру алчная подруга. Вот уж подфартило! Что ж, от халявы даже вполне успешная бизнес-леди не откажется. Тем более если речь идет всего лишь о частичной компенсации довольно внушительных затрат на возлияния, которые последовали сразу вслед за тем, как наш «герой» продулся в пух и прах в американскую рулетку!
   Со временем хозяева переориентировались на живой товар. Нет, только не подумайте чего… Или вы уж совсем без чувства юмора? Так вот, кто больше всех заплатит, тому и достанется выставленная на продажу барышня, причем в полное рабовладение до самого утра. Распоряжайся, пользуйся – это, конечно, если сможешь! – но не позднее заранее оговоренного часа изволь вернуть прелестное создание на то самое место, откуда взял. Причем в более или менее приличном виде, иначе придется солидную неустойку заплатить. Короче, все по справедливости! Однако обычно проблема состояла в том, чтобы найти для аукциона подходящий «лакомый кусочек», способный не только возбудить уже слегка подвыпившую публику, но и заставить ее изрядно раскошелиться, иначе ставки составляли более чем скромную величину, грозя изрядно пошатнуть и без того не слишком привлекательный в последнее время имидж заведения. И в самом деле, чего ж тут может привлекать, если солидные клиенты обречены все время пялиться на своих подмазанных, подтянутых, подкрашенных подруг, которые и без того обрыдли до полной невозможности. Я словно бы слышу их настойчивые голоса:
   – Нет уж, ты подавай нам свеженькое! А уж за ценой мы, как водится, не постоим.
   Вошедшая пара сразу привлекла мое внимание, тем более что компьютер стыдливо промолчал, так и не выразив желания подсказать, с кем предстоит иметь дело на этот раз. Видимо, заграничная машина была не в состоянии вообразить, будто такое в принципе возможно, – ну что поделаешь, если не случалось в ее практике подобных обстоятельств. Пожалуй, и в этом случае придется рассчитывать только на себя.
   Сразу скажу, что рассматривать входящего клиента – не самое приятное для меня занятие. И что за мужики теперь пошли – плечи узенькие, головки маленькие, бывает, что смотрю и чуть не плачу! Да, кепок моего размера с недавних пор уже не шьют, надо полагать, в связи с ненадобностью, то есть из-за отсутствия какого-либо спроса. Вот и этот гражданин – хоть и умеренно широк в плечах, но с удивительно маленькой головкой. Успокаивало лишь предположение, что она еще растет. Я отчетливо представил себе, как раздвигаются лобная и теменная кости, как набухает мыслями по-юношески девственный, не испорченный вульгарными знаниями мозг и его речевой отдел, уже вполне укомплектованный тем, что ненароком позаимствовано из бесед со сверстниками во время перекуров в туалете, начинает нескончаемый, никем не прерываемый, велеречивый и вместе с тем насквозь пронизанный практической направленностью разговор. Но это было, судя по всему, предметом отдаленного будущего. Сейчас же передо мной стоял довольно рослый юноша в защитного цвета куртке с надписью «Стройотряд» и даже его линялая футболка хранила на груди свидетельство небывалого энтузиазма, оформленное в виде емкой фразы. «Даешь!» – вот именно так и было там написано. При этом всякий малоподготовленный читатель оставался в крайнем недоумении по поводу скрытого смысла столь откровенного признания:
   – А что же такое он намерен здесь забрать?
   И в самом деле, вряд ли на трезвую голову кому-нибудь могла явиться мысль, будто надумал сей юноша экспроприировать все, что только под руку ему ни подвернется. А впрочем, черт с ним, куда больший интерес в тот момент вызывала у меня его подруга.
   Бывает так, что, утомленный зрелищем безликой, бессмысленной толпы, ты ничего уже не ждешь, то есть, почти зажмурившись, смотришь на входящих посетителей, словно бы оцениваешь абсолютно не одушевленные предметы. То есть фиксируешь наличие ушей, цвет губ, покрой костюма, форму носа… Признаться, вся эта псевдоаналитическая дребедень уже изрядно мне поднадоела. Но вот посреди парада мужеподобных барышень и человекообразных мужичков, манишек, смокингов, штиблет и остроносых туфель на о-о-очень высоких каблуках, среди фальшивых драгоценностей и дорогих нарядов будто бы от самого Версаче вдруг возникает нечто…
   Я вижу светлые, расчесанные на пробор волосы, закрывшие едва ли не половину ее лица. Слегка раскосые «татаро-монгольские» глаза с легкой поволокой. Фигура… фигура в общем-то не идеальная, немного худовата на мой вкус, однако вполне приемлема для топ-модели уездного масштаба. А между отворотами как бы случайно распахнувшейся блузки сияет белоснежно-розовая, неповторимая в своей изяществе, в своем всегдашнем совершенстве, ее нарочито полуобнаженная грудь и словно бы помимо воли своей владелицы хочет нам сказать:
   – Мне все тут нипочем, мне на ваши ханжеские нравы и на завистливые взгляды наплевать. Смотрите, какая я красивая!
   В ней было что-то от женщин, которых можно видеть на полотнах Дега, неуловимо легкое и почти воздушное. Казалось, что вот сейчас она взмахнет рукой и поплывет среди ошеломленной публики подобно божественному существу или хотя бы явится реальным воплощением неведомого, недоступного вам прежде, а может быть, за давностью лет забытого или утраченного чувства.
   И еще мне показалось, что между нами что-то было, то есть, наверное, не было, но вполне могло бы быть… Возможно, в той, прошлой жизни мы встречались. И вот уже представляется мне старый сад, и дом на берегу окруженного плакучими ивами пруда, и темные занавеси на окнах, вспорхнувшие, как испуганные птицы, когда она вошла… Беззвучно шелестящий шепот губ, покорно замирающих и легкой дрожью вновь пускающихся в безумный разговор. В изысканности их изгибов – давно забытые слова, невысказанные ощущения и чувства, сомнения и стыд. Мольба и ненасытность, отзвуки и боль… Сонно цепенели губы… Порыв жаркого ветра растревожил сплетение ветвей в саду и пустил лунные тени в головокружительную пляску по стенам комнаты. Все исчезло, унесенное в душную ночь запоздалым пробуждением…
   Вообще-то на блондинок мне везло. Правда, одна была почти шатенка, другая многократно перекрашена, причем, как ни старался, я так и не смог определить тот цвет, который был присущ ей изначально, надо полагать, еще в младенчестве. Впрочем, говорят, что от рождения до зрелости оттенки шевелюры нередко испытывают самые неожиданные, никем не предусмотренные превращения, то есть произведенный на свет отъявленным брюнетом к моменту своего совершеннолетия может стать несчастным обладателем блекло-пегих или же еще более «непрезентабельных» волос. А некий, вчера еще кудрявый гражданин однажды утром обнаружит, что теперь имеет полное право сэкономить деньги на импортном шампуне, да и расческа ему отныне не понадобится, поскольку указанные средства ухода за привычной внешностью оказываются вовсе ни при чем. Одна надежда, что к этому времени вновь возвратится мода на бритье голов и все как бы само собой устроится. По счастью, женщинам подобные метаморфозы пока не угрожают. И то ладно!
   У нее было совершенно не подходящее ей имя, странное, так мне казалось тогда, но удивительно четко предопределившее все, что потом случилось. Звали ее… Впрочем, может, это и покажется не вполне учтивым, но имени я вам не назову. Скажу лишь, что это имя древнегреческого происхождения и означает то ли печальную песнь, то ли печальную судьбу. Во времена нашего знакомства я в мифологии разбирался еще хуже, чем сейчас, поэтому более разумным мне представлялось следующее толкование, которое основано было почти на буквальном понимании этого созвучия. Ну, в общем, словно бы кто-то с самого рождения разлиновал ей жизнь, как разлиновывают школьную тетрадку, и в каждую строку вписал по одному событию, быть может не из самых важных, но совершенно обязательных к своевременному исполнению. В четыре года у тебя выпадет молочный зуб, в шесть с половиной ты должна будешь отправиться впервые в школу, в двенадцать твой отец найдет себе более подходящую жену, правда, и мамаша тоже без партнера не останется. Ну а незадолго до того, как тебе исполнится шестнадцать лет, прыщавый одноклассник попытается лишить тебя невинности в полутемной раздевалке во время празднования наступления Нового года. Там было совсем не жестко, на сваленных в кучу зимних пальто, и, кажется, что-то у него даже получилось. А на одной из строчек этого будто бы заранее написанного кем-то дневника – и наша встреча. Знойным летом, на далеком южном берегу, в выгоревших под жарким августовским солнцем предгорьях Кара-Дага, где на каждом повороте узкого шоссе висело по огромному полотну Сера и музыка моря упорно вторила пению Синатры, а белое крымское вино с успехом заменяло столь желанную прохладу…
   Было ли в дневнике написано о том, что молодость не вечна, а потому распорядиться ею нужно в полной мере уже сейчас? Я этого не знаю. Помню лишь ее рассказы о своих поклонниках, то ли правдивые, то ли выдуманные, наполненные непривычными для меня подробностями. Похоже, эти воспоминания возбуждали ее гораздо больше, чем робкие ласки малоопытного любовника, заменяя что-то крайне важное, чего я пока не в состоянии был дать. Нет, не думаю, что в постели я оказался так уж плох. И все же от меня требовалось совсем другое – персональная «Волга», диплом доктора каких-то там наук и еще целая куча почетных степеней и званий. Признаюсь, ее фантазии, наполненные ясным смыслом и заботой о совместном процветании, поначалу увлекали и меня.
   – Ты будешь делать карьеру, а я тебе буду помогать! – нежно шепчет мне на ухо Полина, будем называть ее здесь так.
   И я млею от восторга, прижимаясь к ее белой, такой желанной, такой восхитительной груди.
   А вот интересно, как она себе эту помощь представляла? Возможно, и никак – просто, не особенно задумываясь, выполняла то, что было запланировано на страницах того самого дневника, используя его то ли как хрестоматию, то ли как наглядное пособие.
   Когда мы возвратились в Москву и я названивал ей, стараясь ненароком не нарваться на мужа, все становилось еще непонятней и запутанней. А уже после того, как Полина сообщила, будто ждет ребенка, я и вовсе оказался в положении случайного попутчика, от которого ожидают признания в краже чемоданов, которых он не брал. Надо же понимать, Москва – это вам не крымская вольница, где хоть и не было в те времена домов свиданий, но подыскать подходящее пристанище не составляло особого труда.
   Должен вам заметить, что каменистая причерноморская земля не очень приспособлена для того, чтобы на ней более или менее регулярно заниматься тем, что прежде принято было называть любовью – теперь все больше говорят про секс. Так вот, даже на диком пляже к ночи может сложиться столь неподходящая обстановка, когда без фонаря и шагу не пройдешь либо рискуешь нарваться на пограничный патруль, что тоже не особенно приятно. Словом, если вы ограничены в выборе доступных вариантов и вам не пришло в голову нечто экстраординарное вроде намерения расположиться на крыше старинного княжеского особняка, рискуя при этом провалиться сквозь обветшавшую кровлю прямо кому-нибудь в постель, в этом случае самое милое дело – это сговориться с какой-нибудь хозяйкой и арендовать на ночь комнатку. На крайний случай подойдет даже специально, к открытию курортного сезона слегка «облагороженный» сарай. Простыню можете захватить с собой, посудой запасаться совсем не обязательно – летней ночью шампанское куда приятнее пить прямо из горла. Ну а остальное зависит от вдохновения, состояния вашего здоровья и жизненного опыта… Да, не забудьте прихватить с собой томик Камасутры.
   Случаются, впрочем, обстоятельства, которые словно нарочно подталкивают к тому, чтобы, забыв об осторожности и о советах бывалых донжуанов, испытать именно то, что предназначено, сполна, без каких-либо скидок на настроение и врожденную разборчивость при выборе любовных связей. Представьте себе – ночь, скалистый берег моря неподалеку от обширного вольера, надежно огражденного рыбацкими сетями, и удивительно большая, просто громадная луна. И вот в ярком свете этого небесного светила сразу несколько дельфинов выныривают вдруг из глубины, встают на хвост и с шумом, с грохотом, подобным океанскому прибою, падают, разбрызгивая вспыхивающую огненным фейерверком воду… Ночь, луна и мы в компании с бывалыми киношниками и начинающими кинодивами, которые снимались, помнится, в какой-то короткометражке о подводном мире. Мы учимся пить спирт – тот самый спирт, что выделен на промывку аппаратуры для подводных съемок, – и за неимением более приличествующей случаю еды закусываем его консервированными керченскими мидиями. Если кто сомневается в том, что произошло потом, пускай попробует все повторить, но только с самого начала…
   Между тем факт остается фактом – в последние три месяца наши отношения с Полиной ограничивались едва ли не дружескими встречами, буквально накоротке, если не считать нечастых вояжей по московским ресторанам и поцелуев где-нибудь на скамейке в сквере, в подъезде или же в такси. Можете мне верить, все обходилось без «постельных сцен», что было прямым следствием нерешенного квартирного вопроса. И вот нежданно-негаданно случается столь огорчительный итог. Логика подсказывала, что простофиля муж оказался не таким уж простофилей, если очень вовремя сделал Полиночке ребенка, меня же оставив, по сути, не у дел.
   Да, насчет плакучих ив у заросшего осокою пруда я, наверное, приврал. Похоже, это не могло быть с ней. Что поделаешь, надо же делать скидку на мою совсем не юношескую память. И все же остается не до конца осознанное подозрение. Все дело в том, что я так и не решился задать себе вот какой вопрос:
   – Я или все же не я отец ребенка?
   Вам никогда не доводилось искупаться ночью в море? Представьте, прямо в тельнике, в парусиновых штанах, в сандалиях на босу ногу, при этом строго выдерживая выбранное направление, вы ровным шагом идете через пляж и, вызывая изумление у влюбленных парочек на берегу, не останавливаясь, то есть буквально аки по суху, и словно бы абсолютно ни в одном глазу, неторопливо бредете себе в море. И продолжаете так двигаться, пока вода не окажется вам по грудь. И вот тогда бодрым, нельзя сказать, чтобы очень уж техничным кролем вы совершаете заплыв до темнеющего в отдалении буя и тут же, не тратя время попусту на досужие размышления о том о сем – в частности, а не стоит ли плыть дальше, скажем в Турцию, – лихо разворачиваетесь и тем же приблизительно манером возвращаетесь обратно. Затем, как небезызвестный дядька Черномор… нет, скорее уж как совершенно некстати воскресший из небытия утопленник, вы появляетесь из моря, небрежно отряхиваетесь примерно так, как это делает собака в жаркий полдень, после рекомендованного ей заезжим ветеринаром лечебного купания, и вновь все так же нарочито медленно, словно бы совершая привычный моцион, отправляетесь туда, откуда вы и пришли всего-то несколько минут назад… А вот теперь представьте себе, при столь своеобразно, столь прихотливо обустроенной вашей жизни, в состоянии ли окажетесь вы в этих обстоятельствах ответить на категорически поставленный вопрос? Да полноте, и не пытайтесь!
   Вы, вероятно, догадались, что в молодости я изрядно покуролесил в компании не слишком обремененных запретами особ. Нет, только не подумайте, что я водился исключительно с пьяницами да нимфетками. Приходилось мне общаться и с весьма достойными, интересными людьми, уже тогда их известность была широка, разнообразна и неоспорима, как поясной портрет на обложке журнала «Огонек». Однако так уж случилось, что все они как бы промелькнули мимо, словно бы и не заметили меня, либо же по странности или по недоразумению оставили без должного внимания факт моего не вполне осмысленного существования. Не скрою, иногда возникает подозрение, будто в этом я сам куда больше виноват. Распорядись я как-нибудь иначе тем, что предоставила судьба, глядишь, и жизнь могла бы сложиться по-иному…
   Возможно, такое отступление кому-то покажется совершенно неуместным, поскольку обстоятельства моей юности, так уж мне представляется теперь, были для своего времени вполне типичны, а потому вряд ли могут стать причиной всего того, что произошло со мною позже. Скажи на милость, ну кого волнует, что было бы, сохрани я добрые отношения с известным театральным режиссером или популярным комиком-конферансье из варьете? Не думаете же вы всерьез, что благодаря знакомству я бы нашел свое призвание где-нибудь на подмостках сцены? Да нет, мне думается, что ничего непоправимого в моем прошлом не было, да и случиться не могло. Похоже, и сейчас все идет в соответствии со своим, однажды то ли мной, то ли еще кем-то установленным порядком – и поиск информации в компьютере, и предварительный осмотр, и более кропотливое дознание, и соответствующие выводы, и приговор… Надеюсь, вы понимаете, что приговор – это всего лишь образно, проще говоря, условно. А вот что оказалось более реальным, так это странные особенности вошедшей пары, которые вынудили меня отвлечься от воспоминаний и приступить к выполнению своих прямых обязанностей, то есть заняться поиском выхода из неожиданно возникшей ситуации.
   Так вот о странностях. Странно было прежде всего то, что милая барышня появилась в обществе этого разгильдяя и долдона. Нет, ну правда, до сих пор не могу никак понять – неужели трудно было подыскать себе кавалера поприличнее и стоило ли вообще тратить силы на поиски этого сокровища? Скорее уж он сам ее где-то отыскал. Да, похоже, эта девица не из тех, что рыщут в поисках завидного жениха, и строят планы, и безумно огорчаются, потому что не сбылось, и наконец-то успокаиваются – вот это именно то и есть, что я заказывала, заверните, плиз! Ведь надо же понимать, что самый главный критерий в этом деле – прочность, основательность, как за воротами особняка, обнесенного внушительным забором. И не забыть про разделение обязанностей:
   – Ты, милый, будешь делать карьеру, а я тебе стану помогать!
   Нет, в самом деле – каким образом?
   Тем временем топтуны у входа засуетились, намереваясь подсказать с виду несостоятельному клиенту: мол, сударь, куда вы прете, вы ведь явно не наш! Возможно, к этому их подталкивал еще и не совсем обычный его вид в сочетании с патлатой шевелюрой. Такое сочетание явной бедности и вопиющего нахальства в обрамлении пучка диковинных волос, под цвет слегка подгнившего фрукта неустановленной природы – это у кого угодно способно вызвать раздражение. И если бы не мое вмешательство, в результате чего удивленные служаки расступились, все могло бы закончиться если не кровавым мордобоем, то уж, во всяком случае, длительной истерикой не в меру ретивого ухажера, по-видимому возмечтавшего о карьере игрока.
   К слову сказать, его настойчивость уже тогда вызывала у меня немалые сомнения. С чего бы это он ломится напролом, словно смысл его, по сути, только-только начавшейся взрослой жизни в том и состоит, чтобы поставить на кон жалкие остатки стипендии или то немногое, что заработал в стройотряде. И для чего, подскажите, ну зачем? Чтобы перед девчонкой пофорсить или же банально испытать удачу? Однако для этого не обязательно лезть на рожон – возьми да прыгни с Крымского моста или же прокатись на крыше скоростного лифта в высотке на Котельнической. В наш ресторан с таким «богатством» в кармане не зайдешь, а в номера без баксов тем более соваться незачем… Ну разве что юноша на известных основаниях запишется к нам в штат – находятся любители и на такого рода особые интимные услуги. Ах да! Сегодня же аукцион – так ведь и там ему не светит! Чуть позже я топтунам об этом и сказал:
   – Ладно, пусть пялится, лишь бы не буянил, а то в случае чего…
   Нет, ну в самом деле, что мне оставалось делать? Не пускать? Однако это всего лишь означало бы, что я ее больше не увижу. Можно, конечно, попытаться придержать кавалера, скажем, для личного досмотра по подозрению в распространении наркоты, а барышню тем временем галантно пригласить в наш ресторан, мол, я вас развлеку, откушайте мороженого с лимонадом, пока там не уладится. Подобные сюжеты у нас прежде наблюдались, если подружка приглянулась кому-то из владельцев заведения, а личность ее спутника, судя по внешности, не представляла собой буквально ничего – не депутат, не сын министра, не вор в законе и даже не известный журналист, а так, перебивающийся с хлеба на воду кооператор, в недавнем прошлом кандидат наук или безвестный инженеришка. Но одно дело хозяева, которым любое нарушение наших местных, ими же установленных понятий с рук сойдет, и совсем с другого боку я. Тут ведь можно и доверия, и должности лишиться – это если совсем не повезет.
   И было еще одно обстоятельство. Уводить очаровательную барышню у такого бедолаги, ну согласитесь – это уж ни в какие ворота не влезает! Все равно что оставить без куска мыла пришедшего помыться в бане или же вырвать из руки страждущего поднесенный ко рту бутерброд с паюсной икрой. Нет, решиться на такое надругательство я был положительно не в силах. Так что оставалось лишь единственное – дать топтунам отмашку, чтобы пропустили, и надеяться, что парень не поволочет девчонку в номера.
   Прежде чем подняться по лестнице в наш игорный зал – именно там, как я уже сказал, по пятницам проводятся аукционы, – он благодарно, как домохозяйка, нежданно-негаданно выигравшая в лотерею миллион, посмотрел в мои глаза и тихо, почти беззвучно, произнес ту фразу, которую я буду помнить все оставшиеся мне годы:
   – Это… верное решение!
   И отчего-то подмигнул.

Глава 4
Исповедь Лулу

   Отец, то есть тот, кого она считала отцом, умер через несколько лет после ее рождения. Как потом рассказывала мать, видимо, сердце не выдержало слишком уж активной, напряженной жизни – работа, женщины вперемежку с выпивкой и картами. Эта гремучая смесь не доводит до добра. Впрочем, кому как повезет, однако умный поостережется.
   Вскоре мать нашла себе нового дружка. Был он, в отличие от прежнего, долговяз и тощ, но уж никак не меньше расположен к общению с женским полом, а всего более, как оказалось, с малолетками. Со слов Лулу, я представляю себе это примерно так.
   Жил-был некий гражданин, звезд с неба не хватал, здоровье так себе, личиком тоже вроде бы не вышел, а потому, что называется, за бабами не особенно приударял, хотя бы потому, что ничего ему там не светило. Как так получилось, что обратила на него внимание мать Лулу, в свои тридцать с небольшим лет довольно привлекательная женщина, вряд ли кто-то сможет объяснить. Самое большее, что скажут – просто повезло бедняге. Если же мать спросят, та, скорее всего, промолчит, хотя вполне допустимо предположить, что не смогла бы она найти другого такого, негулящего, да еще имея на руках ребенка.
   Итак, о нашем нынешнем «герое», отчиме Лулу. Нужно признать, что если с взрослыми женщинами он иногда робел, то вот с молоденькими девчонками держался значительно свободнее. И пошутить мог, и пикантный анекдотец рассказать, нередко вызывая у юных особ явные признаки смущения, а ведь сам между тем еле сдерживал желание кого-нибудь из них, как бы это сказать поделикатнее, немного «приласкать». Это желание словно бы въелось в его натуру навсегда, как энцефалитный клещ впивается в нежно-розовую девичью попку. Всякий раз, стоило ему припомнить обстоятельства своей женитьбы, сознание его обволакивало знакомое чувство и вновь тревожило дремавшую доселе плоть. Вспоминал, как стояли они перед алтарем – нет-нет, конечно же это было в загсе! – а чуть поодаль обреталась прелестная девчушка, подарок судьбы, плод несчастливого первого брака будущей супруги. Припомнил он и то, как украдкой заглядывался на тело юной падчерицы через приоткрытую дверь в детскую, как однажды, будто бы спросонья не разобравшись, что к чему, то есть не заметив присутствия Лулу, вломился в ванную комнату и начал раздеваться, готовясь принять душ. И как потом оправдывался перед женой: мол, ни сном ни духом… Ну что поделаешь, если накануне немного перебрал?
   И вот однажды, когда жене полагалось быть на службе, он застал падчерицу дома одну – тогда-то все между ними и случилось. Она не сопротивлялась, словно бы только того и ждала, только и прикидывала, когда же это произойдет и наконец-то она станет женщиной. И приняла его удивительно легко, без криков и без стонов, только смотрела на отчима широко раскрытыми глазами, ожидая, а что еще будет и как он это сделает, как повернет ее гибкое тело, как облапит ее лоно, потом обхватит за тонкую талию, прижмет к себе больно-пребольно… и, удовлетворенный, откинется на подушку. А она продолжала смотреть на его лицо, фиксируя все разнообразные оттенки его вожделения. И зачем только ей это было нужно?
   А потом все внезапно кончилось. Их застукали в самый неподходящий момент. Они уже закончили и почти оделись. Лулу убирала постель, он взглянул на ее едва прикрытый кружевными трусиками зад, на полуобнаженное девичье тело, склонившееся над тахтой, и желание пересилило осторожность… В этот момент раздался звук открываемой входной двери, и хотя любовники успели наспех привести себя в порядок, однако присутствие их обоих в спальне, подле неубранной постели не оставляло никаких сомнений в том, что здесь произошло.
   От ногтей жены ему посчастливилось увернуться, но заявление в органы последовало вопреки готовности искупить вину, естественно, если компенсация будет в приемлемых размерах. И если бы не его мамаша, в то время заместитель районного прокурора, сидеть бы ему на нарах, и не один год. Да и то в лучшем случае, поскольку совратителей малолеток на зоне не особенно-то жалуют. Это мягко говоря.
   А потом ее мать стала пить, причем все чаще и помногу. К тому времени, когда Лулу окончила школу, мать была совсем плоха. Вскоре ее не стало. Надо было на что-то жить…
   – А ведь я уже видела тебя когда-то, очень давно, там, у нас дома, – еле слышно прошептала Лулу сквозь слезы.
   Вот те на! Душещипательная история, которая вроде бы уже подошла к концу, снова затягивается в узелочек. Неужто и мне пора всплакнуть? В сущности, все, что она мне тут порассказала, могло не иметь ни малейшего отношения к реальности. Подобные сценарии, надо полагать, уже давно обкатаны, как те же скорбные просьбы бедолаг, с утра до вечера побирающихся по вагонам метро и электричек. Мне ли этого не знать! Не на того напала!
   Так бы, наверное, я и сказал, если бы не эта неожиданная фраза. Самое неприятное заключалось в том, что это не был вопрос – тогда бы при желании не составляло особого труда так или иначе отвертеться. Каждый раз, когда нечто подобное случается, делаешь привычный финт ушами, и все как бы само собой постепенно успокаивается. Но когда тебя ставят перед фактом, да еще при столь печальных обстоятельствах… Надо же все-таки и меру знать! Ну и что мне теперь делать? Изобразить, будто не расслышал? Я стал прикидывать, где и когда все это могло произойти. Но отчего-то мои аналитические способности на сей раз не срабатывали. И то, что они мне изменили, – это было явно неспроста. Короче, ничего другого не оставалось, как самому задать Лулу вопрос и с замиранием сердца ожидать, что же она мне на это скажет.
   – Ее звали Полина, – словно бы читая мои мысли, произнесла Лулу. Но лучше бы она этого не делала, лучше бы молчала.
   Вот, значит, как…
   А Лулу тем временем продолжала свой рассказ:
   – Я помню, как ты довольно часто приходил в наш дом. Обычно вы с мамой уединялись где-нибудь вдвоем, как правило на кухне. Пили вино, смеялись, а мне в это время уже полагалось спать. Но я тихонько подкрадывалась к чуть приоткрытой двери и все видела. Видела, как ты тискал мою мать, как вы целовались, видела, как она садилась к тебе на колени и…
   Мне уже тогда все это было интересно. Ну не знаю, почему интересно, – просто так… А потом ты перестал к нам приходить.
   – Да, я как раз уехал в длительную загранкомандировку. – Эти слова сорвались у меня с языка как бы сами собой, помимо моего желания. Тем более что о причине долгого отсутствия я загнул. При тогдашней должности мои поездки ограничивались разве что одной-двумя неделями. Но, честно говоря, не было уже никакой возможности молчать, то есть не было сил противиться тому неизбежному, что уже готово было свалиться на меня. – И кто же тебе сообщил, что именно я твой отец?
   – А разве не так?
   Ну что ты на это скажешь? И вот снова появляется в глазах Лулу панический страх, словно бы и в самом деле она что-то сделала не так, словно бы по ошибке забежала совсем не в ту квартиру и даже не в тот дом и не на ту улицу… Ответ напрашивался сам собой. Мог ли я ответить ей иначе?
   Прошло несколько минут, к счастью без взаимных упреков и радостных лобзаний. Лулу понемногу успокоилась, а я… Я в меру скромных сил пытался привести свои тягостные воспоминания в порядок. Припомнил наконец, когда я мог в последний раз видеть Лулу – как же ее тогда на самом деле звали? По-видимому, это было десять лет тому назад. Я тогда, как только увидел ее, взглянул в эти большущие печальные глаза, сразу подумал – как жаль, что это не моя дочь. Судя по всему, такие мысли изредка приходят в голову эгоистичным сластолюбцам, никчемным болтунам, проплутавшим большую часть жизни, следуя незатейливым изгибам подсознания. Тогда-то и появляется эта слегка припозднившаяся, эта запоздалая, эта поздняя грусть.
   Вот ведь как оно бывает. Держишься все время молодцом, полагая, что так и будет всегда, то есть хотя бы очень долгое-предолгое время. А потом случится внезапно некое событие и сразу осознаешь, что – старый. Старый-престарый, совсем никчемный гражданин…
   И все же так и остается невыясненным один вопрос – каким же образом Лулу оказалась здесь, то есть почему именно со мной она столкнулась в лифте? Не все же нужно объяснять волей неведомого Провидения. Должны же быть причины и более доступные для ума.
   Так вот и появляется в ее рассказе некто Антон, с которым Лулу познакомилась вскоре после смерти матери. Судя по описанию, довольно привлекательный молодой человек, студент какого-то там то ли института, то ли колледжа. Именно он в самую трудную пору оказывал ей посильную поддержку, подыскивал работу с таким заработком, чтобы можно было кое-как сводить концы с концами, успокаивал, когда было совсем невмоготу. Да, ей было очень нелегко. После того, что случилось с отчимом, к своей ближайшей родне Лулу обратиться не могла. И стыдно было, да и, похоже, что на них с матерью давно рукой махнули. Никаких сбережений в семье не было. Обменять квартиру на меньшую жилплощадь Лулу не могла, поскольку необходимо было время на то, чтобы вступить в права наследства. Попробовала сдать комнату квартирантам, но это был сплошной кошмар – трудно предположить, чем могло бы кончиться, если бы не вмешательство Антона. Все чаще в голову приходили ужасные мысли, поскольку еще чуть-чуть, и останется одна-единственная перспектива – отправляться на панель. Ко всему прочему, недавно выяснилось, что на часть квартиры претендует отчим, с которым Полина не успела развестись, так что, похоже, не обойдется без суда, на который тоже требуются деньги. По счастью, на интимные услуги отчим уже не претендовал.
   А где-то с месяц назад Лулу стала всерьез задумываться о профессии путаны. К этому ее подтолкнул один, пожалуй, очень странный разговор, в котором Антон описывал шикарную жизнь своей бывшей одноклассницы, ставшей элитной проституткой, иначе говоря, девочкой по вызову. По его словам, клиентами ее состояли весьма приятные и почтенные люди – банкиры, топ-менеджеры крупных компаний и прочие видные представители мира сего. Так что высказываемые Лулу опасения по поводу того, что придется отдаваться подонкам с толстым кошельком, здесь явно не катили. Вполне можно было рассчитывать на солидный доход и взаимовыгодное общение с интересными людьми.
   – Речь ведь не идет о том, чтобы ты все время трахалась буквально с кем попало. Я думаю, что очень скоро ты получишь право выбора.
   В общем, долго ему уговаривать Лулу не пришлось, и в итоге она наконец-то согласилась.
   У кого возникла идея предложить ее для розыгрыша на пятничном аукционе в нашем клубе, мне выяснить так и не удалось. Сославшись на мнение сведущих людей, Антон ей объяснил, что лучшей возможности, чтобы заявить о себе в мире секс-бизнеса, не найти, а потому нечего раздумывать – надо соглашаться.
   – Сразу получишь приличный куш, тридцать процентов от выручки аукциониста, это чего-нибудь да стоит. Плюс бонусы от владельцев клуба, если им понравишься. В общем, было бы из чего конкретно выбирать… На первое время можешь даже маску на лице носить. Я думаю, никто против этого возражать не станет. Напротив, будет некий элемент таинственности. Клиентов это еще больше возбуждает.
   Так и случилось. И вот вчера Лулу взяли да и выставили на продажу. Если б только знать…
   После аукциона Лулу стала нарасхват. Видимо, в нашем доме она и в самом деле оказалась случайно – надо признать, что даже здесь есть несколько элитных квартир с богатенькими обитателями. Но вот отчего остановился лифт? Неужто она вбежала в него на моем, семнадцатом этаже, а все остальное было просто следствием царившей в моей голове сумятицы после неожиданного появления полуобнаженной юной леди? Будто я голых девок не видал… Нет, ничего не понимаю!
   Лулу я постелил на кухне – там у меня шикарнейший кожаный диван, пережиток прежней роскоши. Ну а сам расположился в комнате, на тахте, изрядно поизносившейся от длительного и интенсивного употребления. Уже засыпая, я подумал, что все не так уж плохо складывается – Лулу останется у меня, здесь ее почти наверняка искать не станут. От этой мысли мне немного полегчало.

Глава 5
Припоминая…

   Ах, как жаль, что это не моя дочь! Судя по тому, что написали по этой теме классики, схожие мысли приходят в голову самовлюбленным идиотам, проплутавшим всю сознательную жизнь где-то в отдалении от радостей и огорчений, которые способна дать семья. Уютный дом, хорошая работа, красавица жена и дети, дети… Ну, само собой, машина, дача… Тьфу, черт, чуть не сказал – любовница! Так уж бывает, что никем не контролируемое подсознание в самый неподходящий момент подкидывает именно то, что хотелось бы забыть.
   Итак, о запоздалых сожалениях. Да, хорошо иметь семью, было бы кому позаботиться обо мне, если состарюсь, одряхлею – словом, окажусь совсем без сил. Признайтесь, что и вы подумали именно об этом. Да нет, на самом деле у меня даже и мысли такой не возникало, только горечь, что вот была бы у меня дочь… И что особенного мне от нее надо? Лишь бы смотреть да радоваться, и больше ничего.
   Вообще-то лень – это у меня наследственное. Вместо того чтобы, как принято говорить, взять да засучить рукава и ковать, ковать свое семейное счастье, я оказываюсь способен лишь на то, чтобы вот так смотреть как бы совсем со стороны. Да, это занятие вряд ли вызовет ко мне уважение общественности. Скорее уж наоборот – мы вот тут корячимся, терпеливо переживаем семейные скандалы, стараемся пропустить мимо ушей занудливые причитания жены, каждый вечер ложимся с ней в постель и потом в кромешной темноте, да притом еще чуть ли не зажмурясь, работаем над продолжением рода человеческого. А этому все нипочем, ему, видите ли, все это лень! Да как так можно!
   Ну что поделаешь, если на самом деле лень? Лень уходить из дома навсегда, лень видеть слезы, слышать крик и плач, лень убеждаться в том, что так жить дальше просто невозможно. Вот прожили вместе год, ну пару лет, и вдруг видишь перед собой совершенно чужого человека. В нем все чужое – мысли, чувства и слова. Даже то, как он, то есть она, называет своих сослуживцев по фамилиям. Как пересказывает, кто чего сказал. Как повторяет в разных вариантах одну и ту же много раз слышанную мною фразу, лишь бы не молчать. Потому что в тишине и ей тоже в голову может прийти такая же ужасная, такая же необходимая мысль, которая то и дело возникает у меня. А мысль как никогда проста – просто встать, уйти и больше никогда не возвращаться.
   В тот год Полина предложила отдохнуть вдвоем в Мисхоре. Дочку можно оставить у свекрови, та вроде бы на все лето дачу в Кратове собралась снимать.
   – Ах, как чудесно было бы! – воскликнула она, пытаясь при этом повиснуть у меня на шее. Видимо, запамятовала, что я этого не люблю и уж совсем не переносит таких нагрузок моя поясница.
   Впрочем, против поездки я не возражал. Пришло то самое время, когда надо расставаться с прежними привычками, с раздольной жизнью где-нибудь на диких пляжах под Судаком или недалеко от Коктебеля. И шампанское впору уже научиться пить только из бокалов, а консервированным сосискам «мэйд ин Дания» следует предпочесть более солидное меню. Вот именно так мы тогда и порешили.
   Надо сказать, что к тому времени малышка, дочь Полины, подросла и при встречах на квартире у Полины временами нам становилось как-то даже не по себе, словно бы мы занимались чем-то непристойным. И еще иной раз возникало ощущение, что там, за дверью притаился то ли человек, то ли угрюмый призрак, чем-то отдаленно напоминающий покойного мужа, и все подглядывал, подсматривал за нами, словно намереваясь накопить изрядно злобы и жестоко отомстить. Понятное дело, что встречаться у меня дома тоже было невозможно – совсем не интересно фантазировать на тему, как бы на это прореагировала моя тогдашняя жена. Да и очередным отпуском грешно было не воспользоваться. Так что поездка во всех смыслах оказывалась очень кстати. Правда, стоило немалых трудов представить ее как срочную командировку по неотложным делам.
   После нескольких попыток нам удалось снять приличную квартирку – не очень близко к морю, но зато уж в относительной тишине. Помнится, как-то в Гагре мы с ребятами жили в доме, неподалеку от которого вниз по склону горы располагался ресторан, весьма популярная, особенно по вечерам, достопримечательность местного курорта. «…За жизнь нашу цыганскую, за жизнь нашу армянскую…» – вот эта знаменитая, бессчетное число раз, на самые разные лады повторяемая фраза из какого-то романса возникала в моих ушах каждый раз, стоило увидеть где-нибудь на черноморском берегу даже самое захудалое кафе или закусочную. Возможно, именно поэтому я с тех пор и предпочитаю отдыхать преимущественно дикарем, вдали от мест скопления курортников и кочующих по городам оркестров. Но это был особый случай.
   Надеюсь, все согласятся с утверждением, что свобода лишней не бывает. Свободой надо пользоваться, пока она есть, пока дают. Поэтому стоит ли удивляться тому, что, наскоро подкрепившись после утомительной дороги, мы первым делом, не дожидаясь ночи, решили опробовать кровать. Двуспальная, деревянная, она на первый взгляд производила весьма благопристойное впечатление, обещая много приятных дней, часов, ну или хотя бы минут.
   Скрип колес несмазанной телеги и даже скрежет рессор изрядно перегруженного тягача, слейся они в унисон и воедино, не смогли бы сравниться с тем, что огласило ближайшую округу и вершины окрестных гор. Стаи чаек поднялись над гаванью и скрылись в отдалении, ласточки и стрижи попрятались на чердаках. Местные жители и тихо-мирно отдыхающие квартиранты высыпали из домов и из курятников на улицы, ожидая катастрофы – что поделаешь, если у всех одновременно возникла мысль, будто эти звуки издавала нависшая над побережьем огромная гора, которая совсем некстати, то есть по какой-то кошмарной, никем не предусмотренной причине, вдруг пришла в движение.
   На самом же деле это не земля разверзлась, и крымские горы тут были явно ни при чем, и незачем было возводить на них напраслину. Эти неприличные звуки издавала наша великая труженица, наша производительница, наша заботливая попечительница – деревянная кровать.
   Самое время было это безобразие прекратить, но что-то не вполне понятное творилось в эти мгновения с Полиной, я даже подумал, уж не потеряла ли она на время слух. Трудно было поверить, чтобы в ее сознании, а может быть, где-то глубоко в подкорке именно эти звуки ассоциировались с таким понятием, как секс. О тонких и возвышенных чувствах я вообще не вспоминаю.
   И тут Полина прокричала:
   – Это же чудо какое-то!..
   В этот момент словно бы что-то стукнуло меня, причем самым непозволительным образом – так, наверное, бьют исподтишка. Э нет! А вот об этом мы не договаривались. Так ведь, чего доброго, ляжешь в постель совсем свободным, а наутро проснешься закованным в стальные кандалы. Стоит мне только поддаться этим, столь настойчиво внушаемым мне Полиной настроениям, как все – пиши пропало!
   Но видимо, оголтелый скрип кровати способен напрочь заглушить те робкие сомнения, которые время от времени рождаются в нашей голове. Тем более что голове при этом деле положено быть в довольно длительном невразумлении. А может, все гораздо проще, то есть я был пьян, вот только не вполне уверен – от любви или от чего-нибудь другого. Еще менее вероятно, чтобы в тот вечер стрелы Амура по нелепой или кем-то подстроенной случайности все до единой пронзили только Полину и меня.
   А наутро она меня и спрашивает:
   – Ты помнишь, что говорил вчера? – и делает такие проницательные, такие умные и такие наивные глаза.
   И что я мог ответить? Если честно – я был просто ошарашен! Нет, ну в чем бы я ни признавался накануне, какие бы романтические предложения ни высказывал, нельзя же словно бы нож к горлу приставлять – скажи да скажи, ты правду говорил или же опять… Ну как так можно? То есть, может быть, я что-то и говорил еще вчера, но вот сейчас именно – ничего, ну просто абсолютно ничего не в состоянии припомнить. И вообще, в чем, собственно, дело и почему я обязан что-то вспоминать?
   Ах эти нежные, милые создания! Уж так они любят красивые и ласковые слова. Их хлебом не корми, дай только послушать. Я еще могу понять, когда дело происходит в колумбийской мыльной опере. Но если мужчина изрядно подшофе да еще оба находятся в известных обстоятельствах, когда ни она, ни он не имеют возможности оценить реальность беспристрастно, можно ли доверять сгоряча высказанному мнению? Приятно слышать – тут я с вами соглашусь. И верить в искренность намерений тоже можно. Даже нужно! Но ведь и то необходимо понимать, что все, что при этом было сказано, – это ведь не для протокола!
   С тех пор прошло, наверное, с десяток лет. Впрочем, осенью того же года мы в последний раз встретились с Полиной. Был сырой и слякотный октябрь. Выйдя из ресторана, не торопясь отправились в сторону метро. Однако честно вам скажу, что в этот раз провожать ее домой мне отчего-то не хотелось. Она словно бы сама это почувствовала и предложила зайти к своей подруге, обитавшей там же, недалеко от площади трех вокзалов, в районе Каланчевки. В сумерках мы проплутали с полчаса, пока нашли в глухом, еле освещенном фонарями переулке стоявший на отшибе дом с покосившейся входной дверью и кривыми деревянными ступенями, ведущими наверх. Там-то и жила ее подруга, коллега по работе, вроде бы недавно к ним на службу поступила. Звали ее Нина. Не знаю, зачем Полина привела меня туда, но мне отчего-то показалось, что это было сделано вовсе не случайно, словно бы об этом было написано в том самом дневнике, который назывался Полининой судьбою.
   Так вот о ее подруге. У Нины была удивительно нежная, ласкающая одним лишь своим видом кожа, я даже не представляю, с чем бы ее можно было сравнить. Все известные мне на этот счет метафоры ничего не говорят, скорее просто вводят в заблуждение. Вот, кажется, что стоит вам закрыть глаза и провести ладонью по шелковистой ткани, и вы испытаете то самое чувство, которое я испытал, прикоснувшись к руке Ниночки. Да ничего подобного! Ну ни в какое сравнение не идет.
   Нина приехала в Москву в надежде поступить в торговый институт. Родители последние несколько лет почти весь заработок откладывали на оплату обучения – сажали картошку на продажу, а когда наступал грибной сезон, отец брал отпуск и каждое утро на рассвете заводил свой мотоцикл и гнал куда-нибудь во Владимирскую глухомань, под Вязники или под Муром. В тех местах опытному грибнику не составляло особого труда за несколько часов набрать сотни три-четыре отборных боровиков, а больше и не помещалось в коляске мотоцикла. Я было подумал – вот мне бы туда как-нибудь попасть, но признаюсь, опять же лень-матушка не отпускает. Да и куда девать такую прорву? Ну разве что кому-то очень надо.
   Однако в Москве у Нины что-то не заладилось – то ли денег не хватило, то ли экзамены не сдала. В отличие от известных мне, весьма и весьма разговорчивых провинциалов Нина была довольно скрытна, мало о чем мне рассказывала, словно боялась, будто стоит кому-то поведать о своих делах, так непременно сглазишь, и все потом пойдет наперекосяк. Но тут, по-видимому, у каждого свой опыт, и потому свой взгляд на жизнь срабатывает. Впрочем, у меня возникло подозрение, что приметы тут были ни при чем. Скорее всего, кто-то из экзаменаторов глаз на нашу Нину положил и даже не исключено, что предъявил ей нечто вроде ультиматума – либо вместе ляжем в койку, либо в другом месте придется тебе воплощать свою заветную мечту. В пользу этого предположения говорило намерение Нины поменять желаемую профессию и, соответственно, поступать в какой-нибудь другой вуз. Ну а внешние данные этой юной провинциалки говорили сами за себя и конечно же подтверждали высказанную мной версию. Жаль только, что росточком она явно недотягивала до стандартов топ-моделей, а то ведь не исключаю, что ее могла ждать совсем, совсем иная судьба. Что до меня, такое развитие событий вашего покорного слугу вполне устраивало.
   Сам не знаю, и зачем я теперь про Нину вспоминаю? Видимо, потому, что просто время для этого пришло. Время вспомнить о том, как через год, тоже осенью, гостили мы с ней в выходные дни на даче у приятеля, даже успели рано поутру в лес сходить, а после теплых проливных дождей в том сентябре грибов в лесу было видимо-невидимо. Да, что-то я опять все про грибы – ну так ведь август, сезон только начинается. И вот, чтобы вернуться нам на дачу, нужно было перейти шоссе. Если бы знать заранее, что, пробежав несколько метров, она остановится на полпути, остановится только для того, чтобы потянуть меня обратно… А слева под горку катилась огромная махина тяжелого грузовика и за ним дальше нескончаемый поток машин – его-то я и хотел опередить, чтобы не торчать нам на обочине.
   Удар грузовика пришелся Нине в грудь. Собственно, еще чуть-чуть – и грузовик задел бы ее лишь по касательной, потому что в последнее мгновение водитель все же попытался машину отвернуть. У меня до сих пор при воспоминании об этом возникает в ушах жуткий визг автомобильных тормозов, а перед глазами – мокрое от недавнего дождя шоссе, сплошь усыпанное нашими грибами. И лежащая среди них Нина…
   На суде адвокат водителя, работавшего в какой-то крупной фирме, настаивал на том, будто Нину под колеса чуть ли не намеренно толкнул я. Да с какой стати? Чтобы я ни с того ни с сего кого-то под колеса бросил? Это каким же надо быть уродом, чтобы такое предположить! Ну да, еще бы рассказали, что была проведена операция спецслужб. И ведь никто не обратил внимания, что я и сам в этом деле пострадал – меня ведь тоже садануло по руке, той самой, в которой я удерживал руку Нины. Но вот случилось так, что не удержал.
   В общем, вскоре после того случая у меня начались неприятности по службе – что поделаешь, если на моей прежней работе от персонала требовалась кристально чистая репутация, а тут… Да и то сказать, когда опытный сотрудник попадает в подобный оборот, это либо означает, что к работе он уже совершенно непригоден, либо позволяет предположить преступное намерение, в данном случае, как ни странно, именно с моей стороны. И конечно, сыграла свою роль наша с Ниной, правда, толком не доказанная связь и ее беременность, хоть я, как мог, пытался убедить судью, что мы с Ниной практически даже не были знакомы, так что и умысла с моей стороны, каких-то житейских разборок в принципе не могло быть. Ну в самом деле, не мог же я признаться в том, что между нами как раз накануне произошел крайне неприятный разговор, в котором я просил, даже умолял Нину избавиться… Нет, просто говорил, что вот сейчас нам это совершенно ни к чему. Видимо, там, на середине шоссе. Ниночка и приняла решение. Поэтому и попыталась словно бы все вернуть назад, возвратиться туда, где кругом были только лес, птицы, звери и не было ни меня, ни других охочих до женских прелестей лживых и лицемерных мужиков.
   В общем, слава богу, для меня все более или менее удачно обошлось. Хотя при увольнении потерю бдительности все же приписали, причем с соответствующим понижением воинского звания. Я, правда, попытался оспорить это решение, однако все старания оказались ни к чему.
   Увы, но чем больше я задумываюсь обо всех этих событиях сейчас, чем чаще перебираю в уме причины и последствия, тем все отчетливее в моем сознании возникает следующая мысль. По-видимому, вот именно такой я то ли уродился, то ли кем-то был «запрограммирован» именно вот так, и только поэтому помимо своей воли приношу несчастье всем, и прежде всего самому себе. Впрочем, последнее утверждение основано лишь на эмоциях, а посему его следует считать довольно спорным. Однако не потому ли Полина так и не призналась, что у меня есть дочь? С другой стороны, сказав об этом Лулу, могла ли она наверняка знать, что именно я отец ее ребенка?
   Припоминая хитросплетения своей бурной жизни, я проворочался в постели довольно долго и наконец забылся тяжким, беспокойным сном.

Глава 6
Вопросы и ответы

   Вот и с Полиной, вроде бы убеждаешь себя, что иначе поступить не мог, а потом вдруг словно бы тяжкий груз навалится на тебя, так что дыхание перехватит и что-то неумолимо сдавит сердце. И вынужден выслушивать о себе такое, в чем даже при куда более грустных обстоятельствах не признается никто и никогда. А в результате происходит бог знает что, и даже выспаться как следует не успеваешь.
   В последнее время, что в глубоком сне, что наяву, на меня накатывает что-то непонятное. Я даже слышу чьи-то голоса. А стоит мне закрыть глаза, как перед мысленным взором возникает совсем не то, что меня на самом деле окружает. И будто бы я это, и вроде бы уже совсем не я. Мысли и желания какие-то необычные, прежде ничего такого меня не посещало, ну разве что совсем чуть-чуть. А тут ведь целый ворох мыслей и проблем – ума не приложу, и откуда что берется?! В конце концов, должно же быть этому логическое объяснение, однако никто ничего не говорит, да и мне самому ничего путного в голову так и не приходит. Вот и остаюсь в полном на этот счет неведении, но ведь и то верно, что с таким тяжелым багажом проблем, с таким обилием мучительных вопросов спокойно жить нельзя. И вот уже открыл глаза, но по-прежнему ничего не понимаешь.
   А между тем со стороны кухни потянуло запахом яичницы и ароматом свежемолотого кофе. Удивительное дело, не мог же я за ночь настолько раздвоиться, поделившись частицей своего «я» с неким воображаемым двойником, чтобы одновременно лежать в постели и готовить себе завтрак. Успокаивало отчасти то, что кофе я по утрам не пью, ну нет такой потребности. С другой стороны, это означало, что в моей квартире присутствует кто-то чужой либо, наоборот, я нахожусь в неизвестной мне квартире. Впрочем, так это или не так, проверить не составляло особого труда. Я мельком глянул на противоположную стену, затем боковым зрением налево – да, все на месте. И «Одинокий пианист» по-прежнему играет джаз, а странные, полуобнаженные фигуры все так же находятся в плену «Психоанализа». Для непосвященных – там висят мои картины, в некотором роде образы далеких, полузабытых лет.
   Итак, судя по всему, у меня гостья. А поскольку не подает завтрак прямо мне в постель, мы с ней еще недостаточно близки, чтобы заниматься любовью, одновременно поглощая яичницу и бутерброды с кофе. Тут неизбежно возникает вопрос: а кто в таком случае это может быть? Впрочем, подобные задачки решаются элементарно просто. Я потянулся, помассировал себе немного руки, шею, грудь, после этого не торопясь откинул одеяло и стал выбираться из постели, одновременно засовывая ноги в шлепанцы. И лишь затем в чем был, то есть в голубых сатиновых трусах, отправился выяснять, что там и как, на кухню. Сразу скажу, что после недавно случившегося разочарования с некой Томочкой ничего хорошего от посещения даже своей собственной кухни я уже не ждал.
   За сервированным к завтраку столом сидела юная леди в моей любимой динамовской футболке, которая, подчеркивая некоторые особо выдающиеся особенности девичьей фигуры, целомудренно прикрывала верхнюю часть ног. Надо признать, все, что я увидел, было сделано со вкусом, то есть именно так, как полагается, – и сервировка, и яичница-глазунья из четырех яиц на пышущей жаром сковородке. И даже светлая челка моей гостьи вполне гармонировала с интерьером кухни, в основном выдержанном в бежево-коричневых тонах с отдельными вкраплениями оранжевого и бледно-зеленого. Сама же гостья, изящно подперев рукою голову, выжидательно смотрела на меня.
   – Доброе утро! Если не хочешь, чтобы кофе остыл, тогда поспеши, пожалуйста.
   Какое отношение к приготовленному кофе имел предстоявший мне утренний туалет, я так и не осознал, видимо, спросонья это трудно сделать. Но было ясно, что чаю мне сегодня не видать и даже для бритья времени уже не оставалось. Что ж, тем хуже для нее, ну а я без утреннего поцелуя как-нибудь да обойдусь – по правде говоря, не одобряю я все эти телячьи нежности. Наскоро сполоснув лицо и надев рубашку, я присел за стол.
   Интересно, надо ли мне первым представляться или же она сама свое имя назовет? С некоторых пор я стал замечать, что по утрам у меня случаются провалы в памяти. Можно предположить, это оттого, что плохо спал либо насыщенный событиями сон смешал все в кучу, так и не связав отдельные фрагменты впечатлений в некие безвредные для моего сознания сюжеты. Итак, а что же будет дальше, пытался я угадать, кусок за кусочком отправляя в рот горячую глазунью.
   – Вкусно? – неторопливо прихлебывая кофе, поинтересовалась Лулу.
   Ну да, конечно… То есть именно так я и ответил. Но если вы решите, что после того, как я все вспомнил, сразу расхотелось есть, тут-то вы уж точно ошибетесь, поскольку ничто так не возбуждает мой аппетит, как неразгаданная тайна или незавершенное расследование. К слову, именно на этот случай я и таскаю с собой на работу бутерброды. А вы что думали – неужели и впрямь поверили, будто меня там из рук вон плохо кормят?
   Так вот, переходя от гастрономических изысков к проблемам личного характера, перво-наперво следовало определить – моя ли это дочь? И если так, то зачем она сюда явилась? Впрочем, ответ на четко сформулированный вопрос вполне мог повлиять на то, смогу ли я поверить в остальное, потому как самое надежное средство выяснения истины – это поймать подследственного на противоречиях, иными словами, вынудить к тому, чтобы он неопровержимо свидетельствовал против самого себя…
   Ну что за дела! Нет, все-таки, не выпив с утра чаю, я способен исторгнуть из своей утробы лишь форменную чепуху. Надо же и то понимать, что кофе я пью по ночам, когда это требуется для работы. Отсюда и все эти экзерсисы насчет клиентов с их невыносимо надоевшими противоречиями – то есть просто-напросто срабатывает чисто профессиональный интерес. Здесь же ситуация в корне отличается от вполне привычной. Вот и думай теперь, что делать и что бы такое предпринять, – эти самые вопросы и вертелись в моей голове, пока я допивал понемногу остывавший кофе.
   Собственно говоря, все, что требовалось сейчас, – это просто продолжить диалог, поскольку Лулу, похоже, исчерпала свой запас банальных фраз, необходимых для поддержания застольной, ничего не значащей беседы. Что же касается меня, то для того, чтобы я с утра связал хотя бы пару слов, требуются усилия неимоверные, и даже не столько от меня, сколько от предмета моего внимания. То есть я сам всего лишь готовился к тому, чтобы внимать. Внимать – это потому, что вроде бы с моей стороны все, что только можно, было еще накануне сказано.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →