Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Акула единственная рыба, которая может моргать обоими глазами.

Еще   [X]

 0 

Северный ветер. Вангол-2 (Прасолов Владимир)

Читатель вновь встретится с героями популярного писателя Владимира Прасолова. Некоторые из них запомнились по роману «Вангол», другие, жизненные истории которых только предстоит узнать, поразят головокружительными поворотами судьбы и надолго останутся в памяти.

Год издания: 2014

Цена: 109.9 руб.



С книгой «Северный ветер. Вангол-2» также читают:

Предпросмотр книги «Северный ветер. Вангол-2»

Северный ветер. Вангол-2

   Читатель вновь встретится с героями популярного писателя Владимира Прасолова. Некоторые из них запомнились по роману «Вангол», другие, жизненные истории которых только предстоит узнать, поразят головокружительными поворотами судьбы и надолго останутся в памяти.
   Герои романа «Северный ветер» переживают страшное, жестокое время войны, вобравшее множество тайн и загадок. Некоторые из них приоткрываются усилиями пытливых исследователей, иные остаются за стальными завесами, оберегаемые спецслужбами мировых держав, и не только ими… В этой книге вместе с Ванголом, продолжающим развивать свои экстрасенсорные способности и ставшим военным разведчиком, читатель сделает первый шаг на пути познания неведомого. Тех тайн, ради которых в Германии было создано секретное подразделение «Аненербе», снаряжались далекие и опасные экспедиции, а люди были готовы пожертвовать собой.
   Вангол обретает друзей, находит любовь, с честью преодолевает невероятные испытания. Действие романа, насыщенное удивительными событиями и роковыми совпадениями, переносится из глухой сибирской тайги в особняки и кабинеты Третьего рейха, из осажденного Ленинграда на побережье Северного Ледовитого океана, из монументального здания на Лубянке в тесные окопы на передовой.


Владимир Прасолов Северный ветер Вангол-2

   © Прасолов В. Г., текст, 2014
   © ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014
   © Художественное оформление ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   ЭТА ЧЕСТНАЯ И ИСКРЕННЯЯ КНИГА ЗАХВАТЫВАЕТ ТАК, ЧТО НЕВОЗМОЖНО ОТВЛЕЧЬСЯ. СЕРДЦЕ ЗАМИРАЕТ, И ТЫ ПЛАЧЕШЬ И РАДУЕШЬСЯ ВМЕСТЕ С ЕЕ ГЕРОЯМИ, ПРОНЕСШИМИ С СОБОЙ СКВОЗЬ ТО ТЯЖЕЛОЕ ВРЕМЯ ВЕРУ, ЛЮБОВЬ, ЧЕСТЬ И ПРЕДАННОСТЬ.

Вместо пролога

   Северный ветер во все времена года показывает характер – или освежает, или пронизывает холодом до мозга костей. Он не бывает расслабляюще-теплым здесь, в Сибири. В огромном, необозримом крае земли, ничем не прикрытом от великого ледовитого океана, распахнутом перед всеми его капризами, отдающем ему как дань серебряные воды тысяч рек. Напитанном невиданными энергиями и богатствами и оттого самоочищающемся и живородящем. Суровый и чарующий своей первозданной красотой, он принимает только чистых душой и оставляет их в себе навсегда. Люди, волей или неволей попавшие в эти края, задерживались в них надолго, а чаще насовсем, не в силах оторвать себя от энергии чистоты и простора, воли и безмятежного величия мира этой загадочной земли.
   Так уж случилось в России в последнее столетие, большей частью люди попадали туда не по своей воле. Двадцатилетним, этапом политических заключенных, оказался здесь и Иван Голышев. Другие двадцать лет, срок наказания, назначенный судом, перечеркнули его жизнь раз и навсегда. Ту жизнь, в которой он, комсомолец, бригадир, беззаветно веря в торжество идей социализма, ударным трудом выполнял и перевыполнял трудовые нормы, выдавая на-гора десятки тонн черного золота. И в которой вдруг для него не стало места… Случай спас его от верной смерти во время побега, во время блужданий в тайге. А может быть, правду говорят, что случайностей не бывает. Может быть, старый охотник Такдыган нашел в тайге замерзавшего беглого зэка по велению Духов тайги. Такдыган вернул его уходившую с этого света душу и дал ему новое имя в новой жизни. То, что он смог расслышать из уст умиравшего: «иВАНГОЛышев», – прошептал беглец заиндевевшими губами, – и стало его новым именем. Вангол так Вангол, согласился старик. Орочены, немногочисленный эвенкийский род, в одну из семей которого Голышев попал, выходили его и приняли к себе как сына. Ошана, дочь Такдыгана, отдала ему в жены свою старшую дочь Тингу. Старый охотник Такдыган передал ему свои знания и в святом месте силы посвятил в тайны Духов тайги.
   Вангол принял новое имя и новую жизнь, он ощутил в себе ранее скрытые способности. Он как бы просто вспоминал их… Шли годы, Вангол набирался сил. Такдыган был доволен учеником и уверен в том, что Вангол получил силу древних Духов тайги. Ничего не предвещало беды. Но та, другая жизнь и тот, жестокий мир уже вторглись в этот, таежный, даже в здешней глухомани укрыться от них не удалось. Ванголу пришлось выйти из тайги. Встреча с пришлыми людьми – научной экспедицией из Иркутска – дала ему возможность воспользоваться документами одного из исследователей, Игоря Сергеева, тот был тяжело ранен и потерял память. Вангол, теперь уже под именем Игорь Сергеев, появляется в Иркутске. По направлению, подготовленному для него же, Игоря Сергеева, Вангол едет учиться в Москву в Высшую школу разведки РККА. Война для него началась в спецшколе Разведуправления, куда он попал в числе лучших выпускников разведшколы. В первые же дни в составе разведгруппы «Ветер» он был заброшен в прифронтовую полосу для борьбы с диверсионными группами противника. Вот там и свела его судьба второй раз со Степаном Макушевым, капитаном НКВД, бывшим начальником того конвоя, из которого он когда-то совершил побег. И с Владимиром Арефьевым, лейтенантом Московского уголовного розыска, родственником Макушева. Там же Вангол выходит на след банды уголовника Остапа, убийцы его жены и человека, завладевшего секретным архивом лагерных сексотов, представляющим огромный интерес как для уголовников, так и для немецкой разведки.
   Вангол, Макушев и Арефьев, преследуя по пятам через всю страну банду Остапа, попадают в Забайкалье. В край непроходимой тайги, болот и марей. Там, на скалистом берегу безвестной реки, в пещере, куда стремился попасть Остап, чтобы завладеть хранящимся в ней со времен Гражданской войны золотом, происходит развязка. Остап и его подручные убиты. Архив «грешных душ», найденный при Остапе, уничтожен… Вангол и его друзья вышли на стойбище Ошаны, чтобы сообщить ей о гибели старого Такдыгана. Теперь им нужно выходить из тайги. Война. Здесь они выполнили свою задачу и понимали – их место там, на фронте…
   Северный ветер поземкой заносит едва различимые следы былого, навсегда хороня их в прошлом, очищая пространства для будущего, стремительно летящего вперед, неизвестного и манящего…
   Осень 1941 года здесь, в енисейской тайге, на первый взгляд ничем не отличалась от всех предыдущих. Лист на осинах налился багровым цветом, потрепыхался на студеном ветру да и полетел в пожухшие травы. Утки да гуси косяками прошли с северов на китайский рис, зимовать. Бабы по деревням рожали по осени, как положено – под урожай и рожай. Только не стало мужиков в деревнях, как метлой смело. Железной метлой, безжалостной и бездушной; звали ее словом нехорошим, бедовым – мобилизация. Мужики, уходя, утешали – немца побьем да и вернемся к осени, а она, осень-то, вот она, только никто не вернулся, одни похоронки да вести о том, что немец уж к Москве подбирается. Тяжелая была осень, тоскливая от неизвестности и безнадежного ожидания. Может, оттого, что здесь не лилась кровь, не грохотали рвущиеся снаряды и бомбы и танки не крушили гусеницами деревенские избы, война не воспринималась так душераздирающе страшно, один только голос из трескучих громкоговорителей леденил кровь: «Наши войска, ведя упорные бои с превосходящими силами противника, оставили населенные пункты…»
   – Чем же энто немец нашенского мужика превосходящий? – удивлялись старики.
   – Испокон веков германца били! А сейчас чего? Считай, всех мужиков с волости забрали, а немец все одно превосходящий, как это? Нечто Германия больше Рассей? Не больше, вона правнук Ванька вчерась карту земную показывал. Там энтой Германии – плюнуть да растереть.
   – Да не в размерах земли дело. У тебя вон огород здоровенный, а чё в нем растет? Лопухи одне…
   – Ты мой огород не трожь!
   – Да это я так, к слову, чтоб понятней было. Не серчай… слухай, мой-то внучок еще по весне, как картоху сажали, учудил. Токо счас до меня, старого, дошло…
   – Эт который?
   – Да старшего, Егора, Петька.
   – Чё учудил-то?
   – Да все родичи на огороде, братья его старшие да отец копают землицу, бабы картошку сажают, так споро все, весело и быстро, рядок за рядком, глядеть любо, а он на плетне сидел, с другими малыми, ну, бесштанная команда, да вдруг как заревет в голос. Я-то рядом, на лавке, курил. К нему, думал, не дай бог на хворостину напоролся али прищемил чё… «Ты чё, говорю, ревешь?»
   А он ладошками грязь по лицу размазывает, плачет и говорит: «Их всех убьют, как я энту картошку один копать буду?» Я-то строго: «Ты чё, говорю, болтаешь, как это убьют?»
   А он, пуще прежнего, слезы градом! Плачет аж взахлеб и твердит: «Убьют, всех убьют, я один останусь!» Я его тогда с плетня снял да и унес домой, так он у меня на руках и уснул, наревевшись. А проснулся, шкода, глаза веселые, за бороду меня потрогал, сплю иль нет, и потихоньку с полатей-то и слез. Я и забыл про то, не сказывал никому, а теперь вспомнил. Уже две похоронки получили, да от Егора давно вестей нет. Женка-то его черная вся ходит. Вот и думай, чё он тогда ревел, как чуял…
   – Да, Савелий, пришла беда – отворяй ворота… Федорыч вон тоже на сына похоронку вчерась получил. Как так? Били ж немчуру тогда…
   Старый Прокоп, глянув по сторонам, тихо, но красноречиво прошептал:
   – Тогда, Васька, вера была! Бились за чё? За веру, царя и Отечество! А счас?
   – Ну это, за Родину, за Сталина…
   – Вот то-то и оно. Родина-то, она у каждого своя, а Отечество – оно одно на всех…
   – Ну ты, Прокоп, загнул. Нету в том разницы никакой…
   – Есть разница, подумай! За веру, царя и Отечество – это ж святая троица. А щас чё? Веры-то нету!
   – Да ну тебя, не в том причина.
   – А в чем?
   – Ну это, внезапное нападение же?
   – Ох, не смеши, это на бабу можно внезапно напасть – и она твоя, а на Рассею – не… Внезапность-то, конечно, была, но токо один день, а потом-то что? Всем ясно стало – немец прет. И что? Полстраны под ним ужо! Говорю тебе – без веры воюем, в том беда…
   – Хм… дак мы-то верим…
   – Дак мы-то тута, на завалинке, а оне тама, в окопах, тяжко им без веры, тяжко…
   – Ничё, вытянем…
   – Да я в том не сумлюваюсь, токо как? Вон, похоронки одне да отступленья…
   Дед Прокоп затушил самокрутку, сплюнул и встал.
   – Бывай, Васька, пойду дрова колоть, больше-то некому.
   Васька, весь белый как лунь дед, тоже с трудом встал с завалинки, вздохнул и, тяжело опираясь на клюку, пошел в другую сторону. Собрался было помирать этим летом, да куда там…
* * *
   Желтые, всей палитры оттенков, пламенеюще-красные и закатно-бордовые осенние листья сплошным ковром легли на землю, оголив сопки, открыв их всем ветрам. Только ельники да редкий сосняк своей колючей зеленью прикрывали изготовившуюся к долгой зиме таежную живность. Настоящие морозы еще не пришли, задержавшись где-то в тундре, но заморозки прихватывали уже коркой дернину, зажелтили ее, и россыпи клюквы яркими красными пятнами раскрасили болотистые низины.
   В чуме Вангола было тепло, спали без одеял, вповалку, раскинувшись на разложенных вокруг кострища, прямо на земле, оленьих шкурах. Только для одного было место на топчане, на нем и лежал единственный, кто не спал в эту ночь, – Владимир. Он не мог уснуть, нестерпимо болели подмороженные, израненные ступни. Как он дошел до стойбища Ошаны? Ступни сильно опухли, прикоснуться нельзя было, не то что ступить на них. Он не мог говорить. Как вообще смог добраться, было загадкой, которую он и сам объяснить не мог. Как выжил там, на реке, – тоже. Он просто улыбался и плакал, то ли от боли, от пережитого ужаса и страданий, то ли от радости.
   Мыскова, осмотрев больного, вынесла свой вердикт:
   – Он в шоке. Так бывает, психика не выдерживает, и человек теряет дар речи, память. Нужно время, это пройдет, главное – ноги… если будет заражение – тогда гангрена и смерть.
   – Не будет смерть, Ошана знает, как лечить, – успокоила всех хозяйка очага.
   Мыскова с сомнением покачала головой: очень уж плохо выглядели ноги Владимира.
   Вангол перехватил ее мысли и улыбнулся. Она думает, что есть неизлечимые болезни, и уверена, что лечат только лекарствами. Если бы было так, человечество вымерло бы тысячи лет назад. В глазах Владимира, больных и измученных, он видел жажду жизни, поэтому не сомневался в его выздоровлении, нужно было только помочь. Помочь могла Ошана. Объяснять и доказывать сейчас это всем не было времени. Кроме того, ранен был и Арефьев, пуля, не задев кости, прошила его руку, но рана болела и тоже требовала лечения.
   – Если пытаться сейчас вывезти, погубим, слабый он. В седле без стремян не удержаться. Куда такие ноги? Сразу порвет. Придется ждать, когда окрепнет, я ему пока ичиги мягкие пошью, – заключил Вангол, и все согласились.
   На следующий день, к всеобщей радости, Владимир заговорил. Он рассказывал медленно, как будто снова, минута за минутой, проживал те страшные дни.
   Купался, когда увидел людей, обрадовался, кинулся к ним из воды, хоть и голый был, видел же – одни мужики на берегу. Когда выходить стал, понял, что это бандиты. По лицам их, по ухмылкам… Он не слышал, что они кричали ему, шум реки мешал, но бросился назад, в воду, и вовремя: видел, как в него целились из его же карабина, но не выстрелили, а может, и стреляли, он нырял. Дальше было плохо. Его несло течением, холодная вода сковывала тело; и в какой-то момент он сдался, понял, что тонет, и сил сопротивляться уже не было. Наверное, он бы утонул, но его бросило на камни, и от боли ушибов он очнулся. Пришел в себя и пополз по косе к берегу, где спрятался и просидел до вечера, опасаясь тех людей, что прошли берегом мимо. Первое, о чем он подумал, – предупредить всех об опасности. Пошел назад, чтобы переплыть реку там, где была его одежда. Ночью, в темноте, он или ошибся местом, или одежду у него украли, но на приметном месте ничего не было. Ждать рассвета, замерзая на берегу, смысла не было. Тогда пошел, определяя путь по памяти. Скоро ноги стали кровить. Камни, сучки, на которые он в темноте наступал, рвали кожу. Холод и боль – вот все, что мог вспомнить из пути назад. К вечеру второго дня приполз к стойбищу Ошаны, благо клюквы много, она и силы давала, и приводила в чувство, когда совсем невмочь становилось. Эту клюкву, вкус ее горьковато-кислый, Владимир помнил потом всю оставшуюся жизнь.
   – Может, и хорошо, что мы разминулись с Володькой. Представляете, наткнулись бы на него и вернулись в стойбище, не встретившись с тобой, Вангол, – сказал Пучинский, присаживаясь у огня.
   Вангол, помешивая мясо в котле, улыбнувшись, ответил:
   – Я знал, что вы здесь, все равно пришел бы к Ошане, так что увиделись бы, Семен Моисеевич.
   – Ну, так что там, на Большой земле, стряслось, пока мы здесь странствовали?
   – Война, будь она неладна… – вздохнул Макушев, до хруста в костях потягиваясь всем своим могучим телом. – Знаете ведь, фашистская Германия двадцать второго июня, ночью, по всей западной границе ударила, по-воровски напала. Города бомбили, дороги, народу сгинуло тьма… Будь она неладна! Нежданно, конечно…
   – Да, все знали, а никто не ждал, выходит.
   – Да кто знал-то? – приподнял голову Владимир Арефьев.
   – Да вот старый Такдыган, покойный, тот знал. Он еще тогда говорил: «Большая беда ждет землю вашу».
   – Ну, это еще не значит, что он именно о войне говорил, – вмешалась Мыскова. – Так можно о чем угодно сказать, об эпидемии например…
   – Вот-вот, только эта эпидемия у нас с семнадцатого года началась…
   – Семен?! – Мыскова укоризненно оборвала Пучинского.
   – Я совсем не об этом…
   – А я об этом, потому как, может, и знал кто, да сказать боялся!
   – Может, и так, Семен Моисеевич, только теперь поздно выяснять, что да как, теперь биться придется не на жизнь, а на смерть. Мне умный человек так сказал. Враг будет разбит, а мы много раз биты, но победа будет за нами.
   – Это как это понимать? – спросил Арефьев.
   – Вот так вот, Владимир, как хочешь, так и понимай. Только этому человеку можно верить, он все наперед видит. Я сам в этом убедился.
   – Да разве так бывает?
   – Бывает.
   – Интересно, что это за человек такой?
   – С виду обыкновенный, скромный даже, у нас в разведшколе преподавал. Так вот, когда боевые группы формировали, он мне сказал: «Держись, твои все в первом же бою погибнут». Так и вышло. Потом он из школы ушел, именно потому ушел, что видел судьбу каждого. А это невыносимо тяжело, он мне лично в этом признался. Не смог работать.
   – Выходит, и твою судьбу он видел, Вангол? Ты не спрашивал?
   – Спрашивал.
   – И что?
   – Сказал, долго жить буду и умру легко. – Вангол улыбнулся, посмотрел на собравшихся у костра – И друзей у меня хороших много будет.
   Все собравшиеся в чуме Вангола заулыбались в ответ на его слова.
   Пришли все. Члены научно-изыскательской экспедиции из Иркутска: профессор Семен Моисеевич Пучинский и его жена, также геолог, Нина Мыскова, на топчане, с больными ногами, лежал Владимир, студент из Иркутска, чудом спасшийся от банды Остапа.
   Владимир Арефьев, лейтенант милиции из Московского уголовного розыска, раненный в руку в схватке с бандитами у входа в пещеру. Капитан внутренних войск НКВД Степан Макушев, казак по крови и натуре, уже успевший, вместе с Ванголом, повоевать в первую неделю войны. Там, в горящей огнем Украине, они пошли по следу Остапа и его банды, который и привел их сюда, в таежный край.
   Хозяйка стойбища Ошана готовила мясо. Она не принимала участия в разговоре, напевая вполголоса какой-то свой мотив. Иногда женщина окидывала всех взглядом, как бы проверяя, все ли ее гости в порядке. Незаметно и без суеты она успевала кому-то подложить под бок мягкую подушку, кому-то что-то подать. Добрая улыбка не сходила с ее лица, понимающие глаза предугадывали желания. Она не скрывала своей печали; потеря Такдыгана, плохие вести – все это было в ней. Но все это было сокрыто от посторонних, затаено в дальних уголках ее души и внешне ничем не выражалось. Зато радость от встречи и уважение к присутствующим лучились из глаз Ошаны. Особо трепетно она следила за больным, он не оставался ни секунды без ее внимания. Не позволяя встать на ноги, чтобы случайно не повредить кожу ступней, она ухаживала за ним как за грудным ребенком. Отвары кореньев и трав сделали свое дело, на местах, где отмороженная кожа отслоилась, обнажив живое мясо, появился слой тонкой нежной кожицы. Раны зарубцевались и постепенно заживали. Владимир понимал, что он причина задержки, волновался по этому поводу и не раз уже говорил, что вполне здоров и может ехать. Вангол был непреклонен. Успокаивал его:
   – Рано ехать, окрепни. Вот и ичиги тебе еще не готовы, да и у лейтенанта нашего рука еще не в порядке, так что выздоравливай, копи силы, пока возможность есть, они тебе скоро пригодятся, поверь.
   Макушев, разглядывая убранство жилища Вангола, невольно вспомнил те времена, еще в Гражданскую войну, когда они с Волоховым, боевым другом, вот так же, в чуме, залечивали раны. Если бы не орочены, трудно сказать, выбрались бы они из тайги живыми. Скорее всего – нет. У него тогда располосована была спина от плеча до поясницы, зацепил его с разворота венгерский офицер шашкой, но не прорубил до костей, зипун медвежий да ремни спасли его от мгновенной смерти. А потом Иван Волохов, сам раненый, выволок его почти с того света. А смерть отвели точно такие же вот руки старой ороченской женщины. Эх, где ты сейчас, лихой рубака Иван Волохов?.. Расстались они в Москве, в первые дни войны, Иван, освободившись из лагеря вчистую, ушел добровольцем на фронт.
   – Степан! – позвал капитана Вангол, вернув его из воспоминаний. – Пойдем прогуляемся, по рябчики.
   – Идем, – с удовольствием поднялся Макушев. – Давненько не охотничал. Ружьишко-то найдется?
   – Есть. Мое возьмешь, я с луком. Надо потренироваться, давно не стрелял.
   Они вышли из чума и направились в сбросивший листву березняк, заселивший пойму небольшой речки. Стволы молодых берез, взметнувшие в тесноте свои ветви к небу, едва слышно шелестели завитками тонкой белоснежной бересты.
   Проходя мимо, Макушев то и дело осторожно оглаживал ладонью стройные тела дерев, что-то нашептывая про себя. Вангол, шедший первым, быстро скрылся в сплошной березовой белизне. Степан же медленно брел среди берез, он забыл про ружье на плече и ни разу не снял его, видя таежную птицу, подпускавшую не то что на выстрел, просто не обращавшую на него внимания. Он шел и шел, впитывая в себя чистоту этих деревьев. Глубоко вдыхая ее в себя, омываясь ею, как родниковой водой.
   – Степан, чего не стреляешь? – спросил вышедший на него Вангол.
   – Знаешь, рука не поднимается. Здесь как в храме, чисто так и светло. Душа замирает.
   Вангол улыбнулся:
   – Ладно, я с десяток набил, хватит. Поговорить я хотел, показать тебе кое-что. Давай присядем.
   Они расположились у подножия большого, поросшего мхом камня.
   – Там, в пещере, я подобрал горсть вот этих монет.
   Вангол протянул Степану на ладони три золотых монеты. Степан взял их, попробовал одну на зуб.
   – Так это царские червонцы! Вот эта – десятка николаевская, эта монета – семь с полтиной. Эта – пять рублей, настоящие золотые, царской чеканки. Я их хорошо помню, атаман казну мне часто доверял считать.
   Увидев вопросительный взгляд Вангола, добавил:
   – Я же от роду казак, ну и, как все, службу нес, это в Гражданскую все смешалось… Да, настоящие, золотые…
   Степан изумленно смотрел на матово блестевшие монеты.
   – Откель здесь золото? В глухомани этой? Сюда ж ни дорог, ни путей?
   – Не знаю. Я в пещере той раньше только раз был, Такдыган за патронами посылал, там их большой запас.
   Сразу при входе в ящиках. А эти монеты я в глубине пещеры нашел, поскользнулся на них, ну, горсть и прихватил с собой. В темноте не понял, да и не до того было. Потом, сам знаешь, еле вышел из той пещеры.
   – Вот, значит, что сюда Остапа привело, золото… А мы ему помешали. Ну и что теперь делать будем, Вангол?
   – Выходить из тайги будем, война идет, наше место там.
   – Да это я понимаю, а золото?
   – А что золото, до нас лежало, пусть и дальше лежит. Тем паче до него добраться не всякий сможет.
   – Это почему? Найдет кто пещеру ту – и все дела.
   – Не пускает в себя пещера, не знаю, как это объяснить, но Такдыган меня упреждал, чтоб дальше в пещеру не входил. Духи ее стерегут. Тому, Степан, можно верить, на себе этот ужас, силу неодолимую, испытал. Да и видел, много там лежит останков человечьих. Войти вошли, да выйти уж не смогли…
   – То-то ты нас в ту пещеру не пустил, – ухмыльнулся Степан.
   – Нужды в том не было, ну и поэтому тоже, – согласился Вангол.
   – Ты про это золото, как я понимаю, ученому нашему не сказал.
   – Не сказал. Нельзя ему про это знать. У него и так мысли про казну адмирала Колчака, пропавшую, в голове бродят. Часы золотые он у Такдыгана видел, те, что я в пещере тогда еще нашел. На них надпись дарственная от адмирала. Вот он и связал все в одну цепочку. Умный дядька. Профессор, что тут скажешь.
   Вангол улыбнулся.
   – Человек он не алчный, но жаждущий открытий, а это может для него плохо кончиться, потому об этом только мы вдвоем теперь знаем.
   – Так наверняка это и есть колчаковское золото… это же огромные деньги, Вангол!
   Вангол внимательно поглядел в глаза Макушеву.
   – Ну и что? Зачем нам оно?
   Макушев выдержал пристальный взгляд Вангола и задумался. Он подбрасывал в воздух монеты, ловил их и снова подбрасывал. «Да. При старой-то власти такие деньги он бы знал, как применить. А теперь действительно куда они? Забрать здесь, унести да снова в землю закопать? И что с того? Да война еще…»
   – Прав ты, Вангол, ни к чему нам это сейчас. Держи монеты, может, для чего и сгодятся, когда выйдем к людям. И чего ты мне про это рассказал?
   – Война, Степан. Что с нами будет – неизвестно, а золото, в конце концов, не может же навеки в пещере оставаться. Когда-то оно и людям послужить должно. Хорошим людям, для хорошего дела. Как считаешь?
   – Верно говоришь.
   – Вот потому тебе и рассказал, чтоб со мной эта тайна не сгинула.
   – Так тебе же сказано было, что жить будешь долго, – улыбнулся Макушев.
   – Время, Степан, – субстанция загадочная. Для кого-то миг – вечность, для кого и сто лет – мгновение.
   Степан, выслушав это, только рукой махнул.
   – Что ж, идем, смеркается. Рябчиков щипать потемну не хочется.
   – Идем.
   Семен Моисеевич в эти дни вынужденного безделья плохо спал, нервничал, – в общем, был крайне недоволен собой. Он понимал: обстоятельства сложились так, что он остановился в шаге от неразгаданной тайны. Он был уверен, что старый охотник унес с собой информацию, проливавшую свет, открывавшую путь к важнейшему открытию. Вангол, которого он безмерно уважал, к его стремлению разгадать загадку колчаковского золота отнесся подозрительно спокойно и даже холодно. Семен Моисеевич чувствовал, что он знает о кладе, но, наткнувшись на его отношение, понял, что попытки выяснить что-либо обречены на провал. Вангол не хочет раскрыть эту тайну, а значит, полагаться Семен Моисеевич может только на самого себя.
   – Нина, мы не можем вот так бросить все и уйти отсюда, не попытавшись найти колчаковское золото, – наконец не выдержал Пучинский.
   – Семен, у тебя только догадки, которые ничем практически не подтверждены, – досадливо сморщилась жена. – Кроме того, сейчас не та ситуация, война. Продлить сроки экспедиции, как-либо аргументировав это, мы не можем. Тем более находясь здесь. Сам понимаешь, что будет, если мы не вернемся к сроку. Мы и так уже опаздываем…
   – Вот именно, Ниночка, война. Где я окажусь после возвращения – в тюрьме, как дезертир, или на фронте, в качестве солдата годного, но необученного? А стране сейчас, как никогда, нужно золото, а если мы, вернувшись, доложим об этом открытии, тогда, уверяю, нам уже не будет грозить наказание за задержку, да и кому придет в голову отправить на убой человека, принесшего стране такой подарок. Как ты думаешь? Пойми, я не трус, я готов уйти на фронт, только есть ли в этом хоть капля целесообразности?
   – Ты прав, Семен, в одном: золото стране сейчас необходимо и открытие тайны золотого запаса Колчака, думаю, было бы оценено, но уповать на целесообразность по меньшей мере глупо. Ты же знаешь лозунг «Достижение цели – любой ценой». Насколько это оправданно, покажет история.
   Мыскова, помолчав, продолжила:
   – Пойми, дорогой, все наши предположения – только предположения. А если здесь этого золота нет, если его вообще нет? Что тогда? Молчишь? Так я отвечу: тогда точно тюрьма нам обоим.
   – Хорошо, я считаю, нужно еще раз поговорить об этом с Ванголом. Полагаю, он все знает.
   – Если бы он хотел, сам бы тебе открылся. Семен, он не хочет этого.
   – Не хочет, потому что не понимает важности момента.
   – Ты думаешь, сможешь его убедить?
   – Не знаю, но попытаться необходимо.
   – Хорошо, попробуй.
   – Еще, Нина, я несколько раз спрашивал Ошану об Игоре. Она смеется и говорит, что с ним все в порядке. Он стал ороченом и теперь с молодой женой кочует где-то.
   – Ну и что?
   – Хотелось бы его все же увидеть.
   – Вангол сказал, что Игорь ничего не помнит и теперь живет новой жизнью. Для чего ему нас видеть?
   – Ничего не помнит… как он вообще выжил после такого ранения?
   – Семен? Михаил Илларионович Кутузов дважды имел пулевые ранения в голову, и это не помешало ему разбить Наполеона.
   – Да, конечно, иной умирает от занозы в пальце…
   – Вот и наши добытчики…
   В чум, откинув полог проема, вошли Вангол и Макушев.
   – На ужин – дичь! – с пафосом провозгласил профессор.
   – Да как будто здесь бывает что-то иное, – подал с иронией голос больной.
   – О, в вас просыпается чувство юмора, хороший признак! Так, кто со мной потрошить птицу?
   Вангол, передав рябчиков Семену Моисеевичу, присел на топчан к Владимиру.
   – Ну как ты?
   – Хорошо, Вангол.
   – А ну встань.
   Владимир сел, осторожно спустил ноги на пол, застеленный оленьком. Медленно встал и сделал несколько шагов.
   – Ну как?
   – Щекотно и уже не так больно, – честно ответил Владимир.
   – Хорошо. Завтра выходим, так что готовьтесь, друзья, в путь.
   Семен Моисеевич посмотрел на Нину. Та улыбнулась и развела руками.
   – Поговорить мы еще успеем, дорога дальняя. Семен Моисеевич, поверьте, я вас понимаю, но времени сейчас на поиски у нас нет, – сказал Вангол, глядя прямо в глаза профессору.
   Семен Моисеевич растерянно молчал, переводя взгляд с Вангола на всех присутствующих.
   – Да, надо выходить из тайги, день-два, и ударят заморозки, – поддержал Вангола Степан.
   – Что ж, будем собираться в дорогу. Семен, однако это не освобождает тебя от чистки рябчиков, – улыбнулась Мыскова.
   – Оставьте, я быстро управлюсь. – Ошана забрала из рук профессора птицу.
   – Я конями займусь, – сказал Макушев, выходя из чума.
   – Я тоже, – подхватился следом Арефьев.
   Утром, тепло попрощавшись с Ошаной, они покинули ее стан и углубились в тайгу. Таежные тропы, в которых безошибочно разбирался Вангол, через неделю вывели их к северной оконечности Байкала. Здесь, на скалистом берегу, они расстались. Семен Моисеевич, Нина и Владимир пошли на Иркутск. Вангол, Макушев и Арефьев, огибая великое «море» с востока, – на Улан-Удэ. Только в начале октября они вышли к небольшой станции. На запад шли и шли воинские эшелоны…

   «Пуля дура, штык молодец!» – в суворовские времена эта поговорка, может, и была верна, да только не сейчас. Пуля уже не та, больше тысячи метров в секунду летит и на таком же расстоянии разит наповал. Суворову бы такие винтовки, наверняка по-другому сказал, что-нибудь вроде: «Умная пуля штык бережет… или жизнь бережет». А штык он, конечно, молодец, только им владеть суворовские солдаты по многу лет обучались, а тут… в чучело соломенное кольнуть разу не успели – и в атаку. В Гражданскую что творилось, но такого не было, чтоб вот так, сдуру, под пулеметы, рота за ротой… Нешто народ не жалко отцам-командирам. Вон они в блиндаже матерятся по телефону, а толку… Два дня в окопах, а от батальона меньше ста человек осталось, и у тех желания в атаку ходить уже нет никакого. В глазах один страх да обреченность. Зазря замполит орал перед атакой про штыки, зазря сковырнулся, прошитый пулеметной очередью, прямо на бруствере, шага не успел сделать. Атака захлебнулась кровью и озлоблением. На кой… нам эта высотка, когда справа да и слева уже тихо, канонада за спину ушла, ясно дураку даже, отходить надо… немцы орали из своих окопов: «Русские, идите к нам кушат ваша тушенка!»
   Волохов докурил самокрутку и встал в траншее – ноги затекли. Ночь была звездная и тихая. Немцы не стреляли. Изредка пускали осветительные ракеты, которые гасили звездное небо. Иван нашарил в подсумке с десяток патронов. Выложил их на тряпицу, протер каждый и убрал назад. Полторы обоймы да обойма в винтовке – все, что осталось. Немцы не дураки, поняли небось, что мы выдохлись. Завтра, если пойдут, воевать с ними нечем будет, остались только штыки и злость. Злость и обида за то, что как малых детей, играючи, немец лупит. Напролом не идет, сунулся, получил по зубам и не рыпается. Зарылся в землю и долбит минами с перерывом на обед, а мы в атаку на пулеметы, под эти мины… Эх, глупо, помирать не хочется, да, видно, придется, вон они, ребятишки, лежат, землей от взрывов едва присыпанные… раненые с нейтралки дотемна кричали, теперь умолкли. Кто за ними под пули полезет? Пробовали двое, там и остались. Немец все пристрелял, каждый кустик, каждую ложбинку, сволочь.
   По цепочке передали: Волохова к командиру.
   «На кой я им понадобился?» – подумалось Ивану.
   Бросив винтовку за плечо, он, чуть горбясь, пошел по траншее к наблюдательному пункту. В траншее все дремали, кто как, привалившись к земляной стенке, сидя, стоя, держась за винтовки, уронив голову с посеревшим лицом и бескровными губами. Грязные бинты, волглые рваные шинели, заскорузлые от сырости и грязи руки и совершенно безразличные, тупые от усталости лица. Комбата капитана Серебрякова убило на второй день, еще не успели толком окопаться, – бомбежка – и его порвало в клочья; комиссар лег в землю сегодня. Из ротных за эти дни уцелел один, самый молодой, лейтенант Афанасьев, он и ждал Волохова в блиндаже.
   – По вашему приказанию…
   – Устраивайтесь, рядовой Волохов, разговор есть, – прервал его лейтенант.
   Волохов, аккуратно загнув полы шинели, сел на корточки.
   Лейтенант долго молчал. Подсвечивая себе керосиновой лампой, он пытался что-то рассмотреть на карте. Водил по ней пальцем, что-то беззвучно шептал, хмурился и всей пятерней ерошил короткие волосы. Волохов прикинул: совсем пацан, лет двадцать, ну, двадцать два от силы. Белобрысый, выше среднего роста, нескладный, с очень выразительными серыми глазами, они, в отличие от всего остального, были далеко не детскими.
   – Как там у вас?
   – Тихо.
   – Я не про то, как настроение?
   – Да какое может быть настроение, когда брюхо пустое да морда набита?
   – Думай, что говоришь, рядовой… – раздался голос из темного угла блиндажа.
   – А я и говорю, что думаю… – не оборачиваясь, ответил Иван.
   – Это тебя в лагерях огрызаться начальству обучили, встать, шкура, панику разводишь!
   – Не ори, не спужаешь, – спокойно ответил Волохов, даже не шевельнувшись.
   – Да я тебя!..
   – Хватит, товарищ лейтенант, не до того сейчас, вы ранены, лежать должны, вам психовать вредно, – залепетал женский голос в том же углу.
   Медсестра – узнал Волохов голос. Жива еще, бедная девка, ладно, мужики, зубы стиснул, сходил по нужде в траншее, лопатой выбросил, и все, а она, дуреха, каждый раз под пулями в лесочек ползает. Хоть бы кто сказал ей, да кто ж скажет… Ольга ее зовут, кажется… Красивая девка. Глаза у нее удивительные, необычные… Один синий, а другой зеленый, как такое бывает?..
   – Рядовой Волохов, примете первый взвод третьей роты. Там двадцать два человека в строю, не считая легкораненых. Командир взвода убит, командиры отделений тоже. Знаю, что вы воевали в Гражданскую, вижу, опытный боец, нужно взять эту высотку, выбить немца, выполнить приказ командования. Последний полученный приказ. Уже сутки связи с полком нет. Вероятно, мы в окружении, значит, теперь что вперед, что назад – все одно немец. Назад приказа не было, значит, вперед.
   – Товарищ лейтенант, сколь людей уже положили, нельзя вот так в лоб вперед, нельзя…
   – Вот и я говорю, надо придумать что-то, но выбить немца необходимо. Они думают: все, мы выдохлись…
   – Правильно думают.
   – Правильно-то правильно, только мы не выдохлись, а просто… устали.
   – Боеприпасов осталось на десять минут боя.
   – Знаю.
   – Двое суток не жравши…
   – Знаю.
   – Раненые…
   – Все знаю, рядовой Волохов, но немца с высотки выбить надо!
   – И что дальше?
   – Выполним приказ. Выбьем немца и…
   – И погибнем…
   – Если этого требует Родина – погибнем! – заорал из угла раненый особист. – И если ты с этим не согласный, я прям счас тебя, шкура, расстреляю!
   – Тихо, тихо, рана откроется, Алексей Алексеевич! – запричитала медсестра, удерживая порывавшегося встать раненого старшего лейтенанта.
   – А кто немца бить будет, если вот так, сдуру, людей класть? А? – тихо проговорил Волохов. – С тебя, старлей, вояка – только перед строем расстреливать сопляков напуганных! Кто их учил воевать, кто? Кто супротив танка с винтарем выйдет, ты? Потому не ори и не дергайся, дай разобраться людям, как поступать. Ежели что, потом увидим, кто сволочь, а кто нет. Токо до того времени надо дожить и немца изничтожить. – Все это Волохов говорил тихо, вполголоса.
   Ротный напрасно с опаской поглядывал в сторону особиста. Тот молчал. Из-за шторки медсестра махнула рукой:
   – Сознание потерял.
   – Так вот, Волохов, – облегченно вздохнув, тихо заговорил лейтенант. – Связи нет, что вокруг творится, мы не знаем. Посылал разведку в тыл, за лесом напоролись на немца, еле ушли. Там, где батарея стояла, никого нет, видно, что ушли еще вчера, а может, раньше. Почему нас никто не предупредил об отходе, не ясно, но поскольку приказа такого мы не получили, сам понимаешь…
   – Понимаю, – вздохнул Волохов.
   – Согласно уставу…
   – Если бы на войне все шло согласно уставу, лейтенант… Выводить людей надо. Выводить, иначе без толку ляжем…
   – Дак тогда трибунал… – Лейтенант кивнул в сторону раненого.
   – Перед судом, если придется, ответишь, лейтенант, то не страшно. На тебе сейчас ответственность за жизни солдат, а ты об чем думаешь? Выведешь батальон, мы еще немцу дадим прикурить.
   – Не знаю, правда, не знаю, что делать, подумать надо… – Лейтенант прямо и открыто посмотрел в глаза Волохову.
   – Думать некогда, командир, немцы утром ударят, там танки подтянулись, слышно было. Уходить надо немедля, нет у нас чем их остановить, нет гранат, нет патронов, нет ничего, кроме злости. Сдохнуть, конечно, можно, только тогда кто их бить будет? Отойдем, пока нас плотно не окружили, выйдем к своим, вооружимся и будем драться. Я, старый солдат, другого пути не вижу.
   – А с этим как? – шепотом спросил лейтенант.
   – Этого выносить, как и всех раненых.
   – Дак он же знает, что приказа нет.
   – Ольга?
   – Я здесь.
   – У тебя морфий еще есть?
   – Осталось совсем немного.
   – Уколи старлея, сейчас выносить будем, пусть спит, легче ему будет.
   Медсестра вопросительно посмотрела на лейтенанта. Тот молча кивнул и вышел из блиндажа. Волохов встал было за ним, но лейтенант остановил его:
   – Ждите здесь.
   – Передайте всем командирам подразделений – немедленно прибыть ко мне, – услышал Волохов команду ротного.
   Минут через десять в блиндаж набилось с десяток хмурых и заспанных мужиков в шинелях и ватниках. Командирами их назвать было трудно, и не потому, что знаков различий в петлицах было не разобрать. Растерянные и испуганные лица были у этих людей. Они скрывали страх, но он был в их глазах, потухших в ожидании очередного приказа. Никто не сомневался в том, что снова услышит слова о воинском долге, о верности партии и товарищу Сталину, о необходимости остановить и опрокинуть врага… все это уже было на протяжении нескольких дней и ночей. После высадки из эшелона, перед маршем, под проливным дождем они слушали полкового комиссара. Потом после первой бомбежки, похоронив убитых, стоя перед могилой, слушали замполита батальона. Они готовы были драться и дрались. Они выстояли на этом рубеже, выстояли, приняв на себя первые атаки немцев, остановили их и трижды ходили в атаку. Трижды за два последних дня. Они прятали глаза и молча ждали приказа. И они его услышали.
   – Все?
   – Вроде все.
   – А где Иваненко?
   – Тяжело ранен, я за него, сержант Рашидов.
   – Ясно, значит, все.
   Лейтенант встал, почти упираясь головой в блиндажный накат, оправил на себе гимнастерку.
   – Товарищи, мы двое суток без связи с командованием, разведка напоролась на немцев в тылу, имеется вероятность окружения. Поэтому приказываю: немедленно приготовиться к передислокации на новые позиции к железной дороге. Готовность ноль часов сорок минут. Отходить будем скрытно, с правого фланга вдоль болота к лесу. Соблюдать полную тишину. Всех раненых выносить за головной группой. Сержант Епифанов, поведешь первую роту с разведкой. Затем раненые, вторая и третья роты. Замыкающий первый взвод третьей роты – командиром назначаю рядового Волохова. Рашидов, выдели четверых бойцов покрепче, старлея понесут, головой за него отвечаешь. Я впереди, с разведкой. Выполняйте приказ. Разойтись.
   – Есть! – нестройно, но с некоторым оживлением в голосе ответили командиры.
   – Волохов, останьтесь, – скомандовал комбат, когда Волохов уже выходил. – Вы, я слышал, из Сибири?
   – Из Забайкалья, а что?
   – Да так, отец у меня в тех краях сгинул…
   Волохов взглянул на лейтенанта.
   – Погиб?
   – Не знаю. Четыре года вестей нет… как забрали.
   Волохов нахмурился. «Сын врага народа – командир Красной армии?» – мелькнуло в голове.
   Лейтенант, как будто услышав его мысли, продолжил:
   – Он ушел от нас с мамой за полгода до ареста. Сказал – так надо.
   – Афанасьев?
   – Нет, это я по матери… – Лейтенант смутился, краска залила его лицо. – Федоров Андрей Иванович, не встречали… там? – Лейтенант с нескрываемой надеждой посмотрел в глаза Волохову.
   Волохов даже не пытался вспоминать кого-то, это было невозможно, лично этого человека он не знал, а остальные были общей безликой массой, без фамилий и имен.
   – Нет, лейтенант, твоего отца я не встречал. Сибирь-то, она большая, и лагерей в ней немерено, и Федоровых в этих лагерях… На каждой перекличке два-три раза… отзываются. Но мне с твоим отцом встретиться не пришлось. Видно, правильный мужик он.
   – Как это, правильный?
   – Семью смог спасти, думаю, понимал все и вовремя принял решение. А на это ум нужен и мужество. Так что хороший человек у тебя отец. Жив, поди, мается по лагерям, там сотни тысяч… может, война чё поправит, ждать надо.
   – Думаете, жив?
   – Понимаешь, лейтенант, там не сладко, конечно, мрет народ, кто от чего, убивают, бывает, но это как на воле, а в целом живут люди и там, это ж не здесь – сплошная мясорубка…
   – Это война… – начал было лейтенант, но тут же осекся под взглядом Волохова.
   – Война, лейтенант, война, будь она неладна…
   – Все, время, – посмотрев на часы, закончил разговор лейтенант.
   У блиндажа уже толпились бойцы, пришедшие за раненым особистом.
   – Рашидов, забирайте его.
   – Есть, товарищ командир!
   Рашидов кивнул здоровенному рядовому:
   – Давай, Ерохин, осторожненько выноси его…
   Рядовой Ерохин, крепкий мужик лет тридцати, протиснувшись в блиндаж, как ребенка, взял раненого на руки и вынес в траншею на носилки. Медсестра вышла следом.
   – Смотри, Ерохин, береги раненого, головой отвечаешь!
   – Донесем, товарищ лейтенант, не сумлювайтесь!
   Волохов пошел к своему новому взводу. К взводу солдат, которые за несколько дней боев потеряли командиров и не только командиров. Иван понял это сразу, как только увидел лица солдат. Серые от страха или от злости, так ему увиделось, а может, ему только показалось в блеклом свете немецких осветительных ракет, которые раз за разом опускались на нейтралке.
   – Так, мужики, моя фамилия Волохов, назначен командиром вашего взвода. Знакомиться будем утром, а сейчас разбирайте – каждому по две обоймы. – Волохов присел в траншее и, взяв на колени, раскрыл вещмешок. – Это ротный из НЗ для нас выделил. Будем прикрывать отход, если немец попрет. Подходи по одному.
   Он сидел и выкладывал в протянутые руки подходивших бойцов патроны. Как пайку в бараке лагеря. Там он в глаза зэка не глядел, это не принято было, а здесь Волохов старался заглянуть в глаза каждого, как в душу. Каждому успел что-то сказать, приободрить, пошутить. Улыбнуться отечески. Почти всем он в отцы и годился.
   По цепочке шепотом передали:
   – Отходим.
   Волохов тихо скомандовал:
   – Мы замыкающие, медленно отходим по траншее на правый фланг, главное – не шуметь. Пущай немец дрыхнет. Все ясно, бойцы? Тогда пошли…
   Рота отходила, и скоро взвод Волохова собрался на правом фланге, упиравшемся в заболоченную низину. Комары тучами висели над ними. Пропитанные потом и кровью шинели и гимнастерки как магнитом притягивали кровожадные полчища. Волохов отер ладонью лицо, раздавив напившееся комарье.
   – Вроде тихо. Слухайте меня. Метров пятьдесят по-пластунски, вишь, опять засветили, дальше, цепочкой, бегом. Моховиков, я не ошибся?
   – Ошибся, товарищ командир, я Махоньков.
   – Извиняй, пойдешь первым, не спеши, доберешься до лесочка, заляжешь, и всех в цепь, вправо – влево, пока я не приду, лежать и ухо востро держать. Всем ясно?
   – Ясно.
   – Тогда пошли, пошли, ребята, я замыкающий.
   Бойцы, один за другим переваливаясь из траншеи, исчезали в темноте. Волохов дождался последнего. Прислушался. С немецкой стороны было тихо, только пыхнула очередная ракета. Где-то очень далеко слышны были то ли раскаты грома, то ли отголоски канонады. Фронт так далеко, по мнению Волохова, откатиться не мог, верно, бомбят ближние тылы, решил он. На это они мастаки, каждый вечер, а то и днем гудят вражьи моторы высоко в небе. Тяжело идут, большими стаями, видно, далеко на восток, бомбежки не слыхать. Свободно ходят. Так же и возвращаются. Как у себя дома. Вот оно как…
   Внезапно вспышка света и взрыв. Еще и еще, там, куда ушла рота, куда ушел его взвод, на опушке леса.
   Крики людей и беспорядочная стрельба. Волохов выскочил из траншеи и побежал туда, к своим. Сзади, с высотки, сначала один, потом второй, заработали тяжелые пулеметы немцев. Волохов слышал, как с шипением, нескончаемыми веерами неслись пули над его головой. Пока Волохов бежал, все стихло, ни взрывов, ни стрельбы, замолчали и пулеметы немцев. Как ничего и не было. Остановился. Прислушался. Тишина. Пошел дальше. Вот уже и опушка леса.
   – Эй, товарищ командир, сюда… – тихо окликнули его.
   Волохов с облегчением вздохнул: «Слава богу!» – и пошел на голос.
   – Что случилось? Где все?
   – Здеся. Как приказывали, лежат. На мины напоролись! Я прошел, а они… в общем, трое метнулись в сторону и на мины напоролись. Сдуру кто-то стрелять начал, ну и немец проснулся. Вдарил из станкачей.
   – Что значит – метнулись в сторону?
   – То и значит, ползли за мной, а потом встали и побежали налегке в сторону.
   – Как это?
   – Да так, винтовки бросили и тикать. Я не успел ничё сообразить, как они рваться начали, тут стрельба и началась.
   – Перекличку сделали? И что с теми?
   – Двое легко ранены, осколками. А тех не смотрели, они там и остались.
   – Черт с ними! Потом разберемся. Откель здесь мины?
   – Не знаю, товарищ командир.
   – Все, пошли дальше, поднимай людей. Направление – лесом на юго-восток, к железной дороге, там сбор. Идем след в след, не отставать, без шума, мужики, без шума. Рота прошла, и мы…
   – Эй, Волохов. Вы где? – раздался приглушенный крик из леса.
   – Здесь! – отозвался кто-то из бойцов.
   – В лесу темнотень хоть глаз коли. – Вышедший, тяжело дыша, опустился на землю.
   – А ты немца попроси, может, подсветит, – пошутил кто-то.
   – Лейтенант послал, чё у вас тут за шум – узнать, – не отреагировав на шутку, спросил разведчик.
   – На мины напоролись. Доложу сам. Поведешь нас.
   – Есть. Токо передохну чуть.
   – Хорошо, дыши, солдат… Так, пять минут на отдых и выступаем. Махоньков, пойдешь первым, за разведкой. – Волохов кивнул в сторону солдата. – Раненых – в голову колонны, я замыкающий.
   Скоро двинулись. Шли быстро, слышался только хруст веток под сапогами да тихие матерки, когда веткой по лицу или оступится кто. Уже светало, когда услышали: впереди началась сильная стрельба.
   – На немца напоролись! – прошелестело, и люди остановились.
   Волохов рванулся вперед, догнал ведущих, тихо сказал:
   – Взвод, к бою! За мной!
   Его услышали, он спиной это чуял, шевельнулись люди, пошли. Там, впереди, не стихало, но среди общего грохота Волохов различал наших и немцев, он слышал, как редеет винтовочная стрельба, как замолчали наши пулеметы.
   – Быстрее, братцы, быстрее! – торопил Волохов.
   А куда быстрее? Выскочили из леса, солнце взошло, било прямо в глаза, а по полю немецкие цепи с бронемашинами навстречу. В полный рост, поливают с пояса из автоматов впереди себя, аж трава стелется. И пулеметы. Волохов видел, что там, за ними, у дорожной насыпи лежали наши, убитые, еще дальше, по дороге, немцы вели колонну пленных.
   – Назад! – заорал он, останавливая своих. – К бою, ложись, из леса не высовываться!
   Прошло несколько минут.
   – Мужики! Не торопись, прицельно по первой цепи! – Волохов приложился к прикладу, прицелился, до немцев было метров триста. Их пули уже решетили по стволам подлеска. – Залпом, огонь!
   Сухо хлестанули винтовки. С десяток автоматчиков вывалились из цепи.
   – Перезаряжай, цельсь, огонь!
   Еще залп – и немецкая цепь, как будто наткнувшись внезапно на преграду, остановилась и залегла. Пулеметы с бронемашин ударили по лесу, но били они вслепую.
   – Все, мужики, быстро отходим, не стрелять, отходим в лес! Не отставать, все за мной!
   Минут через двадцать стрельба утихла, было понятно, что их никто не преследует.
   – Привал! – Волохов остановился.
   Все собрались вокруг него. Устало расселись. Молчали.
   – Не успели… – обронил кто-то с досадой.
   – Ага. На тот свет… – вторил ему сосед.
   – Да, братцы, ежели бы не задержались, ужо лежали бы на том поле…
   – Вляпались, как кур во щи…
   – Ужо да кабы… отставить разговоры. Нукось, сколько нас?
   – Двадцать один.
   – Хорошо. Значит, так, пока не выйдем к своим, воевать будем ночью. Вы трое – в боевое охранение, смена через четыре часа, остальные – спать. Всем надо выспаться, хорошо выспаться и отдохнуть, окопное сидение для нас кончилось. Теперь ходить будем. Много ходить. Бить немца будем по-партизански, как в Гражданскую, он по ночам воевать не умеет. Лесами да болотами он не ходит, а мы пройдем где хошь. Так что отдыхайте, солдаты, отдыхайте. Махоньков, назначаю тебя своим заместителем, распредели людей и тоже спать.
   – Есть, товарищ командир! – ответил Махоньков, румянец от волнения вспыхнул на его щеках.
   Этот не подведет, почему-то подумалось Ивану. Бессонная ночь валила всех с ног. Вскоре солдаты спали, впервые за несколько суток спали спокойно. Над ними не свистели пули, им не сыпался песок на лица с брустверов траншей, сотрясаемых взрывами «дежурных» мин. Они спали не скорчившись в сыром траншейном ходу, а на мягкой, теплой, напитанной запахами жизни лесной земле.
   Если что-то и мешало их сну, так это комары. Они, тонко звеня в воздухе, кружили и кружили над беззащитными сонными людьми. Садились на обветренные грязные лица, долго выбирали место, куда всадить жало, вздувались от крови и, тяжело взлетая, медленно уплывали. Их сменяли сотни других, голодных и беспощадных.
   Волохов не спал, он смотрел на спавших бойцов и думал. Только минувшей ночью он с горечью говорил лейтенанту об ответственности за жизнь людей, а теперь эта ответственность легла на его плечи, и этот груз не давал Волохову права на ошибку.
   Как же они нарвались, почему разведка немца не заметила? Скорее всего, поздно заметила. На открытом поле под пулеметы… жаль людей, жаль лейтенанта, хороший парень… теперь надо по-другому, как в Гражданскую… разведка, бросок, удар и отход. Жаль, не конники, пехота, но все одно, если по уму – воевать можно. Земля-то наша, укроет…
   – Поспите, товарищ командир, я подежурю, – тронул его за плечо Махоньков.
   – Хорошо, дреману чуток. Что там?
   – Немец по дороге, колонна за колонной. Танки, пехота, мотоциклетки, много их, прет и прет… на восток. – Махоньков остановился на полуфразе и, понизив голос, почти шепотом, продолжил: – А на запад наших гонят, пленных, тоже колонна за колонной! Чё творится-то?
   – Тяжко, Махоньков, тяжко.
   – Что – тяжко, товарищ командир?
   – Тяжко в этой войне немца бить придется… а придется, куды денешься. Ничё, справимся, одолеем, не боись, солдат.
   – Так я и не боюсь…
   – Вот и хорошо. Так я посплю чутка?..
   – Ага, товарищ командир, я подежурю…
   Волохов уснул. Как ни терзали его думы, а усталость взяла свое, и он провалился в темную бездну сна и там, в этой бездне, увидел такое, отчего тут же проснулся. Как ему показалось, тут же, сразу. Сон был таким отчетливо реальным, что Иван несколько минут просто приходил в себя, успокаивая бухающее в груди сердце. Медсестра, да, она явилась к нему во сне. Голая, вся в крови… криком кричала, будто ее резали. Руки к нему тянула, а с них мясо кусками отваливалось! «Господи, сохрани ее душу!» – тряхнул головой Волохов, отбрасывая остатки видений. Открыл глаза. На самом деле он проспал часа четыре. Солнце уже стояло в зените. Припекало, прорываясь сквозь листву, играло зайчиками на заостренном конце вороненого штыка винтовки. Волохов осмотрелся, вокруг спали его бойцы.
   – Товарищ командир, тут пополнение у нас. Трое из второй роты и минометчик, правда, раненый. Но миномет цел, и семь мин имеется, так что у нас теперь артиллерия своя.
   – Где они?
   – А я всех спать уложил, вы же приказали всем отдыхать.
   – Хорошо, пусть спят, а минометчика покажь, может, не спит, поговорить с ним надо.
   – Прокопьев моя фамилия, рядовой Прокопьев, подносчик расчета минометного отделения. Кулаков, лейтенант, командир отделения, там раненый…
   – Умер он, твой командир, похоронили мы его.
   – Как умер?! Я ж его вынес, сначала его, а потом миномет.
   – Умер он, говорю тебе, истек кровью. Нашли мы их, лейтенант уж готов был, рука у него оторвана была, так, на коже болталась. Похоронили там же. Вот планшет его, там карта есть. А карта нам сейчас очень… Скажи, как тебя по имени-то.
   – Иван. Мужики, вы меня не бросите?
   – Меня тоже Иван, тезка, значит. Так вот, тезка, не бросим, кто ж гадов из миномета бить будет? Вот раны подживут – и воюй. Эй, Махоньков! Носилки надо делать, поднимай народ, уходить надо, немец может лес прочесать. Я пока с картой покумекаю.
   – Есть, товарищ командир.
   – Скажи мне, тезка, как здесь оказался?
   – Прошлой ночью батальон получил приказ на отход, ну и пошли, а у реки, у моста, уже фашисты. С ходу пошли в атаку, а там пулеметы, танкетки… Залегли, окопались, как могли, а чуть рассвело – немец ударил. Танками давил, гад, ну, кто куда, я командира раненого дотащил до леса, а сам за минометом вернулся, тут меня и зацепило, но ничё, дотащил. Я смогу сам идти, товарищ командир.
   – Сможешь, пойдешь, лежи пока.
   – Товарищ командир, немцы! – взволнованно прошептал Махоньков, прямо в ухо Волохову.
   – Где?
   – От дороги разворачиваются до двухсот автоматчиков. Феклин с поста прибежал упредить.
   – Пойдем глянем, чё они замышляют.
   – Есть! – козырнул Махоньков и, ободряюще подмигнув раненому минометчику, пошел следом за Волоховым.
   Дорога была забита колоннами наших пленных, на обочине стояло несколько грузовиков. Из них выдавали лопаты группе наших солдат; автоматчики, встав по периметру, наблюдали. Волохов видел, как солдаты начали копать рядом с дорогой яму, других заставили таскать трупы убитых с поля, где ночью полегла их рота. Гортанные крики немецких солдат долетали до опушки.
   – Эх, вдарить бы! Сколь наших-то, а охраны почти нет, только эти…
   – Вдарим, Махоньков, не раз вдарим, токо не сейчас, пущай хоронят. Пошли. Феклин! Наблюдай пока, смены тебе не будет, через полчаса уходим, догоняй.
   – Есть.
   «Значит, приказ на отход был, только до нас не дошел». Волохов открыл липкий от крови планшет убитого лейтенанта, там была километровка. В ней аккуратно, толковый парень был, отметил Волохов, отмечены позиции батальона и, главное, направление и новое место дислокации – западная окраина селения Карловка. Но они туда не дошли, мост у немцев, кто там сейчас, одному Богу известно, не хотелось идти вслепую.
   – Товарищ командир, тут вот боец Седых, говорит, с этих мест.
   – Откель будешь?
   – С Рудни, тут недалече, верст тридцать.
   – Совсем рядом… А здесь бывал? Деревню такую, Карловка, знаешь?
   – Не, такой не знаю, тут рядом деревня Карповка есть.
   – Тю ты, а я ее Карловкой прочитал. Так что? Бывал здесь?
   – Бывал не раз. Сестра здесь живет. Я с мужем ее, Федором, рыбалил на речке, так что места эти знаю, товарищ командир.
   – Покажи на карте.
   – Ну вот Карповка, вот речка, дорога на Рудню, я здесь и пехом хаживал.
   – Хорошо, незаметно пройти надо, проскользнуть по этим перелескам. Дальше-то леса?
   – Дальше-то леса, леса да сплошные болота, гиблые места, глухие. Мы там прошлый год ягоду брали. До них верст двенадцать – пятнадцать.
   Седых поскреб рукой щетину на подбородке.
   – Пройдем, там овраги, по ним пройдем, и через речку брод есть, только подход к нему открытый, днем, если немцы там, на мосту, – заметят, а ночью пройдем. В Карповку надо бы зайти, подхарчиться у сестры, она у меня запасливая, ежели, конечно, все там ладно…
   – Хорошо, Седых, выводи к броду, посмотрим…
   Лучше бы и не смотрели, думал потом Волохов. Небольшая речка, с болотистыми берегами, изгибаясь меж выступами чахлого леса, была забита вздувшимися телами людей. Военных и гражданских, взрослых и детей, мужчин и женщин. У брода, куда они вышли, сплошной вал тел запрудил реку, и она встала, разлившись и подступив к самому лесу. Тяжелый смрад, казалось, сгустил воздух, вязким туманом он стелился над водой, не давал дышать. Тучи черных мух гудели над телами. Вода была мутной, какой-то масляно-мертвой, и входить в нее было просто страшно.
   – Мать твою, что делается! – схватившись за голову, выругался кто-то из бойцов.
   Волохов огляделся. Мост, остов которого виднелся в сотне метров вверх по течению, был разрушен.
   – Махоньков, Седых, сходите к мосту, разведайте, что там. Можно по нему перейти аль нет? Если немцы – тихо вертайтесь. Мы здеся как на ладони.
   Мелкий перелесок, подходивший к берегу, насквозь просматривался, потому все лежали уткнувшись в сырой мох. Дышали через него, все не так тошно было. Очень хотелось пить, но никто не решился взять воды из этой речки.
   – Нет никого у моста, но и прохода нет, пролет взорван. Мы тут посмотрели – из досок да бревен плот можно связать, вона их сколь с моста притащило, чуть выше течением залом стоит.
   Дотемна переправились, никто не помешал.
   Вроде как и войны нет, с десяток километров от дороги – и нет никого, ни наших, ни фашистов. «Видно, торопится немец, торопится, на Смоленск прет… эдак и до Москвы уже недалече…» – думал Волохов, шагая вслед за Седых.
   – Седых, сколь до Смоленска отсюда?
   – Верст сто с гаком.
   – Вот туда нам надо выходить.
   Седых понимающе кивнул:
   – Выйдем.
   Он уверенно вел отряд перелесками, оврагами. К утру были рядом с деревней.
   Деревня спала, на одном краю лениво брехали собаки. Орали петухи, передавая утреннюю эстафету.
   – Нету здесь немцев, товарищ командир, – обрадованно прошептал Махоньков.
   – Проверить надо, сходи, Седых.
   Залегли у лесной околицы, Седых пошел. Не успел Волохов скрутить самокрутку, как Седых вернулся.
   – Немцы, в каждом дворе немцы! Мотоциклетки, бронемашины… Хорошо, я издали заметил. Главное, что деревня вообще целая, будто и нет войны. Вон петухи орут…
   – Дак хорошо, что целая. Вот, бляха-муха, и подхарчились. Уходим, братцы, не наш черед, видно… не наш… Уходим, пока тихо.
   Уже в лесу, куда овражками вывел людей Седых, повезло. Наткнулись на застрявшую в раскисшей низине полуторку. В кузове несколько цинков с патронами и рассыпавшаяся по кузову картошка. Собрали почти мешок. Все поделили поровну: и патроны, и картошку. Весь день с небольшими привалами шли, то продираясь через густые ельники, то с трудом выдирая ноги из болотной грязи. В небе на большой высоте гудели моторами немецкие самолеты. Шли тяжело, поэшелонно, и некому было нарушить их строгий порядок. Волохов вспомнил, как их бомбили на станции под Витебском, как пикировали с воем и визгом, разрезая воздух, бомбардировщики, как лупили они из пулеметов, вспарывая землю и тела людей. Его тогда зацепило, раскаленный осколок, разорвав гимнастерку, сорвал кожу с плеча. Хорошо хоть, не пуля крупнокалиберная, что, легко прошивая вагонные доски, убивала людей. Не было где укрыться от летящей смерти, страшно было, от своей беспомощности страшно. От чужой боли, от ужаса в глазах и безголосого крика людского… Сейчас Волохову страшно было оттого, что не знал он, как вести доверенных ему комбатом, а главное, доверившихся ему людей. Дурной смерти не хотелось, бестолковой, ни себе, ни людям. Боевого опыта с Гражданской у него было не занимать. Но земля эта не была приспособлена к войне.
   К землеробству – может быть, но не к войне. Не знал он этих мест, очень они людные, деревня на деревне. Где схорониться? Дороги кругом, а это ж разве лес? Три сосны да осинник, и ровно кругом, хорошо хоть, болотина. Да по ней тоже много не напрыгаешься, за день километров десять прошли – и язык на плечо.
   – Слышь, Седых, надо место посуше для ночлега.
   – Да не знаю я толком тута, зашли далеко.
   – Тогда здесь на ночь и станем, устали люди. Костры надо запалить, обсушиться да кипяточком согреться. Располагаемся, мужики. Ночевка.
   Вскоре к месту их привала не мог подлететь ни один комар. Умело расположенные костры накрыли дымом сырую лощину, выдавив из нее летучую нечисть; затрепетали на легком ветру портянки, снятые с натруженных ног.
   – Товарищ командир, с той стороны пост ставить не будем.
   – Это почему? – поднял взгляд Вол охов.
   – Там мертвая зона, энтого аромата ничто живое не выдержит, – под общий хохот ответил Махоньков.
   Волохов улыбнулся, наверное, впервые за последние несколько дней.

   Подводная лодка без опознавательных знаков на рубке, оставив на поверхности буруны от рвущегося из цистерн легкого корпуса воздуха, медленно погрузилась в студеные воды. Темная вода с ледяным крошевом сомкнулась и успокоилась, как будто и не было ничего на ее поверхности. Темнота полярной ночи поглотила десант, и только луна в оранжевом ореоле и нестерпимо ярко блистающие звезды, которые зажглись, лишь только погасли прожекторы подлодки, рассеивали этот мрак…
   – Потрясающе! Просто потрясающе, какое глубокое небо! О боже, бесконечное… Просто нереально! Мы на Земле или это другая планета?
   – Вероятно, по этой земле еще не ступала нога человека!
   – Не знаю, не знаю, но немецкий ботинок наверняка впервые оставил на этой земле свой отпечаток.
   – Это не земля, это вечная мерзлота, это то, чего не касается время.
   – Вы романтик, Гюнтер.
   – Я ученый.
   – Вы ученый-романтик. – Высокий, одетый в меховую куртку и ушанку немец улыбнулся. – А я не романтик, я практик и, как практик, скажу, что сейчас уже минус девятнадцать градусов, и это плохо, поскольку по ночам холод усиливается.
   – Господин Вернер, наши палатки и спальники испытаны на минус тридцать, так что все в порядке, вперед, господа.
   Глухо заурчали моторы, и, повинуясь команде командира группы, снегоходы медленно тронулись, пробивая путь в заснеженной тундре. Пока снег был неглубок и достаточно плотен, ехали быстро, за трое суток преодолели почти триста километров, но чем дальше они углублялись в материк, тем сложнее становилась местность.
   – Здесь нет земли, здесь сплошные озера и реки, разделенные небольшими перешейками суши. Все это сейчас в замерзшем виде скрыто под снегом, через месяц-полтора начнет таять, и тогда здесь не то что ехать, пройти будет невозможно.
   – Неужели здесь ничего не растет?
   – Лишайники и кустарник, но зимой его срезает по уровню снега ветром как бритвой.
   – Гюнтер, вы что, бывали в этих краях?
   – Нет, Ганс, я просто много читал об этой древней земле. Еще в середине прошлого века здесь побывал известный путешественник и исследователь Сибири Ричард Маак.
   – Англичанин – в этой глуши в прошлом веке? Не может быть, Гюнтер.
   – Нет, он не англичанин, он русский. Его записки и отчеты свидетельствуют о существовании в этих местах огромных металлических сфер, излучающих энергию невиданной силы.
   – Гюнтер, в прошлом веке – это когда?
   – В шестидесятых годах.
   – Это невероятно.
   – Невероятно, но факт, Ганс. Причем эти сферы из неизвестного и очень прочного металла, несколько русских экспедиций в разные годы пытались взять образцы, но не смогли ни кусочка ни отколоть, ни отрезать. Не зря же мы тащим с собой столько оборудования? Надеюсь, нам удастся решить эту задачу.
   Они лежали в пуховых спальниках в палатке и тихо беседовали между собой, два немца, два интеллигента, два хорошо образованных человека – один из них ученый, физик Гюнтер Миттель, другой – офицер СС Ганс Вернер. За восемнадцать дней пути они сблизились, стали друзьями. Они уже были примерно в ста километрах от притока реки Вилюй, Алгый-Тимирнить. От местности Елюю-Черкечех, что в переводе с тунгусского означало Долина смерти, их отделяло чуть более ста двадцати километров. Они несколько ошиблись в расчетах по времени, потеряли рацию и один снегоход, но в целом успешно приближались к цели. Четверо их коллег в соседней палатке спали, это были технари, обеспечивавшие движение снегоходов, работу аппаратуры и механизмов экспедиции. Через два дня неимоверно трудного пути – местность была истерзана древними катаклизмами – пришлось оставить и второй снегоход: сломалась последняя из запасных лыж. Навалы крупных камней, небольшие, но отвесные обрывы речных и озерных берегов, крутые холмы – все это было труднопроходимо для техники. Сменилась и погода: слепящее солнце затянуло белым маревом, поднялся ветер, который уже несколько дней не стихал. Движение стало медленным, шли пешком, проваливаясь в снегу; единственный оставшийся снегоход вез оборудование и еду, потерять его было нельзя. Карты, по которым ориентировался Гюнтер, лишь отдаленно соответствовали действительности, но в конечном итоге экспедиция вышла к притоку Вилюя. После полудня люди увидели крутой берег реки с парящей на морозе большой, в два роста человека, дырой. Она была отчетливо видна зияющей чернотой в сплошной снежной белизне берега.
   – Стоп, мы на месте! – воскликнул Гюнтер и почти побежал к входу.
   Все, остановившись, смотрели, как Миттель, скользя, карабкался по берегу, стараясь подобраться к краю этого неестественно ровного проема в земле. Наконец он встал в проеме, повернулся к ним и поднял руки.
   – Невероятно, мы нашли! Мы сразу нашли, это просто фантастический успех, Вернер! – кричал Миттель, приплясывая от возбуждения.
   Вернер, улыбаясь обветренными, потрескавшимися до крови губами, махал ему рукой.
   Действительно, фантастическое везение! – думал он.
   Через некоторое время рядом с проемом на берегу был разбит лагерь. Установив палатки и обогревшись, устроили праздничный ужин. Исследование проема решили начинать на следующий день, нужно было отдохнуть с дороги, подготовить необходимую аппаратуру.
   К утру запуржило; и весь день непрерывно валил снег, разгоняемый необычно сильными порывами ветра, – пришлось дополнительно крепить грозившие сорваться со снежного покрова и улететь палатки. Выйти на воздух без веревок было опасно, просто сносило с ног. К ночи наконец снежная буря стихла; угольно-черное, бездонное небо вызвездило весь свой мерцающий арсенал, и колючий мороз напомнил немцам, что они на Русском Севере. Гюнтер и Ганс выползли из полузасыпанной снегом палатки и, лежа на снегу, любовались звездной панорамой.
   – Такого неба я еще не видел, – тихо проговорил Гюнтер.
   – Вы правы, оно пугающе красиво, – прошептал Ганс.
   – Вы продолжаете считать, что человек – царь природы? – пытаясь в темноте разглядеть выражение лица собеседника, спросил Гюнтер.
   – Смотрите, что это? – прошептал Ганс, глядя в сторону.
   Гюнтер повернулся и застыл от неожиданности. На небольшом расстоянии от них, не более километра, в полной тишине от земли оторвался и уходил в высоту светящийся шар. Он был небольшого диаметра, но достаточно хорошо просматривался; на его светящейся голубым светом поверхности как бы растекались огненные кляксы, небольшими протуберанцами отделяясь и расходясь в разные стороны. Он поднимался довольно медленно, на несколько секунд как бы повисая в пространстве. И вдруг резко, с невероятной скоростью ушел вертикально вверх, превратившись в неотличимую от звезд точку. Гюнтер и Ганс посмотрели друг на друга.
   – Это не почудилось нам?
   – Нет, это реальность, Ганс! Об этом тоже написано, есть записи рассказов очевидцев, но нет ни одной фиксации, ни одного фотоснимка или киносъемки.
   Нам повезло, что довелось увидеть… Необходимо установить аппаратуру и дежурить, возможно, удастся запечатлеть это явление, это архиважно. В любом случае, Ганс, увиденное еще раз свидетельствует о правильности моей теории, мы близки к величайшим открытиям!
   – Да поможет нам Бог! – заразившись патетикой ученого, воскликнул Ганс; и оба счастливо рассмеялись.
   Как ни хотелось уходить, но мороз пробивал меховые комбинезоны; не увидев больше ничего интересного, они вернулись в палатку и крепко уснули с огромными надеждами на завтрашний день.
   И вот этот день наступил. Завтрак, быстро приготовленный из спецпайков, не отнял много времени. Все слаженно и весело спешили; и уже в полдень, когда аппаратура была готова, группа выдвинулась к проему в берегу реки. Буран закончился, вход слегка присыпал, но отверстие было свободно сразу после двух-трех метров наметенного снега.
   Земля под ногами, если можно было назвать землей плотную массу песчано-глиняной смеси с впрессованными в нее валунами, была чем-то вроде монолита. Поверхность ее была почти гладкой и сухой. Несколько метров вперед – и в свете фонарей они увидели идеально круглую поверхность тоннеля. Морозный воздух не ощущался, и им стало тепло. Гюнтер замерил температуру – плюс пять градусов. Для зоны вечной мерзлоты и конца апреля это было невероятно. В комбинезонах и шапках стало жарко – решили раздеться. Свет от фонарей терялся в темноте тоннеля. Вся группа двигалась цепочкой. Ганс и Гюнтер шли в авангарде и, когда впереди них раздался шум, остановились. Шум, а вернее, гул был чисто механический, как будто передвигалось что-то массивное. Будто работал какой-то мощный механизм и в движение пришел колоссальный объем чего-то непонятного, но реально ощутимого. Вся группа застыла на месте, шаря лучами фонарей по пространству тоннеля. Он был свободен, и Гюнтер уже сделал шаг, чтобы продолжить движение. Мгновенно удар плотного воздуха сбил всех с ног, и через секунды вся группа, с криками и воплями, будто выстреленная из воздушной пушки, вылетела из тоннеля на лед реки.
   Гюнтер от удара о заснеженный лед на мгновение потерял сознание, но тут же очнулся. Рядом, запрокинув голову, лежал Ганс Вернер. Из его приоткрытого рта тонкой струйкой текла кровь. Гюнтер подполз к нему.
   – Ганс, Ганс, что с тобой? – шептал он, прикасаясь пальцами к лицу Вернера.
   Вернер лежал с открытыми глазами, снежинки не таяли на его ресницах.
   Гюнтер не сразу сообразил, что его друг мертв. К Гюнтеру, пошатываясь, подходили остальные члены экспедиции. Они были раздеты, комбинезоны и шапки они сняли еще в тоннеле, и теперь мороз пробирал их до костей. Гюнтер сказал им, чтобы искали одежду, а сам остался сидеть около Вернера. Комбинезоны, также выброшенные воздушным ударом, нашли, фото– и киноаппаратура оказалась разбитой и разбросанной, правда, специальные электроприборы оставались в палатках, и это было единственное, что смягчило отчаяние Гюнтера.
   Вечером, выдолбив в мерзлоте неглубокую могилу, похоронили Ганса Вернера. При осмотре выявилось, что у него перелом основания свода черепа, умер он мгновенно. Как объяснил имевший медицинское образование санитар экспедиции Фриц, он даже не успел почувствовать боль.
   Закопав покойного и завалив валунами могилу, все собрались в палатке Гюнтера.
   – Что это было? Что вообще это такое?
   На эти вопросы ответов не было. Не было, потому что именно за этими ответами и привел сюда людей Гюнтер. Но они хотели знать, для чего эти ответы нужны. Если бы был жив Ганс, он, как офицер, быстро разъяснил бы всем цели и задачи экспедиции с точки зрения интересов рейха. Гюнтер был ученым, он попытался объяснить все с точки зрения науки. Однако объяснение не удалось. Люди были угрюмы и напуганы. Здесь, в бескрайней снежной пустыне, оставшись один на один с необъяснимыми силами природы, с жестокой правдой бытия, они лихорадочно стали думать о своем спасении. Как ни пытался Гюнтер объяснить членам экспедиции всю важность их исследовательской миссии, его никто не слушал. Он увидел, как лидерство в группе захватил санитар Фриц Кугель, тот настаивал на прекращении каких-либо попыток дальнейших исследований тоннеля и выходе из тайги. Даже аргументы, что рация неисправна и связи со своими нет, никого не остановили.
   Пока есть продукты и бензин, пока не растаял снег, надо выходить на побережье. Надо спасать свои жизни, роптали люди. Еще немного – и они останутся здесь навеки, только потому, что сдохнут с голода, не говоря уже об угрозе со стороны каких-то таинственных сил.
   Никакие слова Гюнтера на них не действовали. Когда было принято окончательное решение об уходе, Гюнтер уходить отказался. Он решил остаться и в одиночку продолжить исследования. Он понимал опасность такого решения, но иначе поступить не мог.
   – Я остаюсь с Вернером, я его не оставлю, – заявил он всем и вышел из палатки.
   Он долго стоял у могилы, холодный ветер срывал слезы отчаяния с его щек.
   Утром четверо членов группы ушли. Они уехали на снегоходе, предоставив в распоряжение Гюнтера все оборудование и часть запаса питания. День он просидел в палатке, слабо надеясь на то, что здравый смысл восторжествует и они вернутся. Этого не случилось, и не могло случиться. Уже через несколько часов пути снегоход вместе с нартами и всеми людьми ушел под воду, проломив тонкий лед соленого озера, по гладкой поверхности которого те решили проскочить. Карстовые известняковые теплые воды проточили и сделали рыхлым идеальный с поверхности лед. Это озеро поглотило бросивших Гюнтера соотечественников, наказав их за предательство быстро и безжалостно.

   Вангол не ожидал, что все так удачно сложится. В военной комендатуре, правда, чтобы получить разрешение, пришлось «убедительно» объяснять важность выполняемого его группой спецзадания. После чего на станции осталось только ждать любой воинский эшелон. Эшелоны шли с интервалом три-четыре часа. Остановки были короткими, пропускали встречный – и вперед. Наконец дождались.
   В штабном вагоне подошедшего эшелона, куда их направили, встреча была холодной. Начальник эшелона майор Вербицкий, внимательно прочитав командировочные документы, хмуро буркнул:
   – Мест в вагоне для вас нет. Если не побрезгуете, то только с лошадьми в теплушке.
   – Не побрезгуем, товарищ майор, – заверил Макушев.
   – Хорошо. Оно с лошадками-то для вас покойней будет.
   – А что так? – спросил было Арефьев, да вместо ответа услышал:
   – Давайте, пока темно, во вторую теплушку и особо не кажитесь, жратвы вам часовые приносить будут. Авось доедете.
   – Ничего не пойму, Вангол, почему это нам прятаться надо? – спросил Арефьев, устраивая себе топчан из мешков овса.
   – Сам пока не пойму.
   Прояснилось утром, когда поезд встал на несколько часов и из теплушек высыпал под осеннее солнышко солдатский «контингент».
   – Да, эти навоюют… – только и сказал Макушев, поглядев в отдушину на галдящую по фене толпу.
   – Уголовники! – прошелестел вполголоса Арефьев.
   – Неужели они с оружием?
   – Без оружия, пока, – услышали они голос майора Вербицкого. Он стоял около их теплушки с двумя солдатами.
   Вангол приоткрыл дверь. Вербицкий поднялся в вагон.
   – Как переночевали?
   – Хорошо, товарищ майор, – ответил Вангол.
   – Мы с начала августа в тайге, как там, на фронте, товарищ майор? – Арефьев задал этот вопрос настолько искренне, с такой надеждой, что майор несколько секунд молча смотрел на него. Потом, сдвинув с лавки конскую сбрую, сел, достал папиросу, прикурил, пустил клуб горького дыма и только тогда ответил:
   – С августа? Плохо. Плохо на фронте. Ленинград с сентября в блокаде. Немец рвется к Москве, Вязьма, слышал, уже под немцем, вот такие дела…
   Тишина долго висела в теплушке.
   – Да, майор, не порадовал ты нас.
   – А я вам вот еще что скажу. Видели, кто в эшелоне едет? Вот с ними придется столицу защищать. А они ножиком исподтишка могут, это я знаю, двоих из конвоя уже недосчитался, и концов нет. А вот как они против танков да пулеметов? В какую сторону стрелять начнут, если им винтовки дать? Если честно, не знаю. Но это ладно, как довезти эту сволоту до места? Тоже ума не приложу. Есть информация, что после Уральских гор, ближе к Волге, часть этих «добровольцев» свалить решила. А у меня и взвода солдат нет, всего два отделения, это на восемьсот-то зэка. Ни одного офицера. В общем, мужики, к вам обращаюсь за помощью. Вы, я вижу, народ стреляный. Выручайте.
   – Сторожить их, что ли, товарищ майор? – влез в разговор с вопросом Арефьев.
   Майор с недоумением посмотрел на Арефьева, потом перевел взгляд на Макушева. Степан, неодобрительно взглянув на Владимира, ответил:
   – Да понятно, не усторожишь. Тут надо посмотреть. Не все же они шкуры. Кто-то воду мутит, выяснить – и к стенке. Остальные одумаются.
   – На такую разработку времени нет. Здесь же не лагерь…
   – А откуда стало известно про замысел этот?
   – Да ниоткуда – здесь словечко, там намек. А в целом получается, все знают и чуть не в лицо конвоирам смеются. Обнаглели, суки. А за ж… никого не возьмешь. Вот так вот.
   – Хорошо, товарищ майор, поможем, – уверенно сказал Вангол, выйдя из-за широкой спины Степана Макушева. – Только уговор есть один, ты нас об этом официальной бумагой, ну, обяжи, что ли, а то как это мы ни с того ни с сего под твое начало…
   – Дак это, по законам военного времени, как старший по званию…
   – Вот-вот, так и напиши… и еще, одежонку гражданскую мне добудь прям сейчас, сможешь?
   Капитан посмотрел на Вангола:
   – Зачем?
   – Нет времени объяснять, задумка есть одна, к ним пойду. – Вангол кивнул в сторону галдящей толпы.
   – Хорошо, штаны и телогрейка найдутся.
   – Давай быстрее, капитан.

   – Ты куды прешь, паря? Купе и плацкарту перепутал?
   – Заткни хайло.
   Вставший на пути Вангола зэк после короткого удара в солнечное сплетение, согнувшись пополам, медленно, придерживаемый Ванголом, беззвучно открывая и закрывая рот, осел на пол.
   С полок спрыгнули двое крепких парней, у одного в руке блеснула заточка. Вангол успел заметить в глубине теплушки, на полатях у буржуйки, седоватого мужика, внимательно наблюдавшего за происходящим. Сделав обманное движение рукой, Вангол ударом ноги выбил заточку из руки парня, и та, волею случая, вошла глубоко в ногу второго нападавшего. Охнув, тот упал, в то время как первый крутился волчком, прижимая к себе перебитую Ванголом руку.
   Сидевший у буржуйки спокойно встал, жестом остановив вскочивших на ноги зэков, вышел к Ванголу. Встал напротив, внимательно осмотрел Вангола с головы до пят, глянул на корчившихся зэков, ухмыльнувшись, спросил:
   – Кто такой будешь?
   – Вангол.
   – Не слыхал про такого.
   – А про Остапа Живоглота слыхал?
   – Ну и что?
   – Так вот я его уже пять ден как закопал.
   – Поясни…
   – Попали в засаду, мусора по следу шли, аж из Москвы. Раненого по тайге тащил, не сдюжил он, похоронил. Теперь назад в Москву пробираюсь. У станции в лесочке поджидал эшелон какой гражданский, да за двое суток ни одного не было, тут вы подкатили, думал, солдатня, а услышал родной говор. Вот и пришел.
   Серые глаза седоватого зэка неотрывно следили за Ванголом. Вангол чувствовал, как каждое его движение и слово словно просвечивались этим человеком. Он ощущал это каким-то неведомым ему самому чувством.
   – Ты кто? – еще раз спросил зэк.
   – Ты спросил, я ответил.
   – Ты не наш.
   – Я и не говорил, что я ваш.
   – Так чей ты?
   – Я сам по себе.
   – Так не бывает.
   – Бывает, Филин, бывает.
   Седоватый оглянулся, зэки ждали его команды, готовые броситься на Вангола. В его мозгу уже принятое решение вдруг зависло. Он повернулся к Ванголу спиной и пошел к своим полатям.
   – Заходи, потолкуем.
   Вангол шагнул следом. Проходя по вагону мимо расступавшихся перед ним уголовников, Вангол понимал: возможно, обратной дороги отсюда для него не будет. Но и не пойти он не мог.
   – Присаживайся, Вангол, чай будешь?
   – Благодарю, Филин, не откажусь от горячего.
   – Чифиря?
   – Нет, просто крепкого.
   – Глебушка, сделай крепкого чаю гостю, – тихо сказал Филин.
   За спиной Вангола шевельнулась занавеска, и угрюмого вида лысый зэк пошел за чаем.
   – Значит, сам по себе? Интересно. А что ж тебя с Живоглотом свело?
   – Личное. – Вангол сделал паузу, коротко, как бы испытующе, взглянул в глаза Филина. – Он мою жену зарезал.
   – Ого? – удивился Филин, он не мог не поверить Ванголу, в его взгляде он увидел правду. – Ничё не пойму, ты ж сказал, что тащил его, раненого, что менты вас зацепили.
   – Это его менты пасли и ранили, а я его пас, от ментов увел, да поквитаться не успел. Не от моей руки, падлюка, сдох.
   Лысый поставил перед Ванголом кружку дымящего кипятка и початую пачку чая:
   – Вари.
   Седоватый кивнул лысому, тот присел на табурет, положив на стол крепкие, украшенные наколками руки.
   – А насчет Живоглота байки давно ходят, что в бегах он, в Москве братве объявился, помощи просил дело важное провернуть. Людей дали – он и пропал с людьми. На войну списали пока, разбора не было. Так говоришь – закопал ты его?
   – Закопал, только могилки не покажу, нету ее.
   – Чего так?
   – Он мою жену сжег, сука…
   Филин не стал больше расспрашивать. Он читал по лицам и всегда мгновенно вычислял ложь. Вангол это видел, и потому его ответы были максимально правдивы.
   Вангол сыпанул заварки в кипяток и прикрыл кружку миской.
   – Лады, Вангол, располагайся, нас не шмонают, докель везут, доедешь, а там смотри, ты ж сам по себе! Где мешок бросить, Глебушка покажет.
   Вангол тем временем подозвал парня с выбитой им рукой и одним быстрым движением избавил того от боли, поставив сустав на место.
   – Ишь ты, ловко, – одобрительно улыбнулся Филин.
   – Ты чё, лекарь? – спросил молчаливый Глебушка.
   – Не, костоправ. Так что, ежели у кого спина иль вывих какой, помогу, – ответил Вангол, улыбнувшись зэкам.
   – Ну и ладно, все на месте? – Филин еще не закончил фразу, а поезд уже, дернув всем своим железом, по-тихому тронулся.
   – Все… – ответил Глебушка, не поворачивая лысой бугристой головы.
   Длинный гудок паровоза заглушил его слова.
   Устроился Вангол в углу, на третьем ярусе нар, на набитом свежей соломой тюфяке. Он залег там и спокойно уснул, намереваясь проспать максимальное количество времени. Так было надо, и ему и делу.
   Поезд стучал и стучал по стыкам колесными парами, унося людей туда, где была война…
   – Глебушка, поди глянь, почти сутки как лег, даже по нужде не вставал. Может, чё с ним стало?
   – Да нет, я глядел уж, похрапыват, видно, намаялся по тайге. Филин, я тут на стоянке знакомую рожу видел.
   – Кого?
   – Вертухая старшего с Могочинской пересылки. Глазам не поверил, ближе сунулся – точно, он. В состав наш подсел, с ним еще мент какой-то молодой, рука на перевязи.
   – И что?
   – С начальником эшелона они о чем-то терли. Не разобрал, но пару слов услышал. Ищут кого-то. Не нашего ли попутчика? На следующей стоянке могут шухер поднять, если шмонать будут, не спрячем.
   – Иди подними его. Надо упредить.
   – Братва, пожрать чё есть? – спросил Вангол, появившись среди зэков.
   – Найдется пайка, – ответил Филин, кивнув Ванголу. – Присаживайся, разговор есть.
   – Про что говорить будем?
   – Про тебя…
   – Я все сказал, больше нечего.
   – Не бузи, бери ешь да слушай.
   Вангол взял хлеб, кусок сала и, откусив, стал жадно жевать. При этом он не сводил глаз с Филина.
   – Ищут тебя, кажись, браток, вертухаи. На следующей стоянке могут взять, что делать будешь?
   – Откуда известно, что ищут?
   – О тебе у хозяина люди разговор слышали.
   Вангол проглотил прожеванное, отложил хлеб с салом.
   – Хреново. Когда следующая остановка?
   – Никто не знает, может, через час, а может, через пяток минут.
   – Прыгать придется. – Вангол встал и взял в руку свой мешок.
   Филин прошел вместе с Ванголом до двери теплушки. В щель неплотно задвинутой двери врывался упругий ветер.
   – Погодь, тут мысль есть одна. В вагоне по списку семьдесят две души, ты семьдесят третий. Значится, ты как бы лишний, но мы так не думаем, думаем, у нас другой лишний, он и прыгнет вместо тебя. Шею свернет – не жалко, он и так живет взаймы, давно проигран, ради пайки держим. Самое главное – немец он, представляешь, Вангол?! Немец натуральный, а нашим прикидывался! Мы его вычислили, не гэпэушники, а мы! В лагерях он мозги всем запудрил, а тут мы его раскололи.
   – И что?
   – Не сдавать же его легавым. Пусть прыгает, выживет – выживет, разобьется, так и так подыхать. А ты с нами, щас тебе шевелюру-то снимут в три минуты, одежку подберем, и будешь как все.
   – И что, в окопы, вшей кормить?
   – Не, у нас другие планы. Прикроем тебя и вместе до Волги-матушки, а там на первой же станции вертухаев на перо – и гуляй братва.
   – Ты что, Филин, с перьем на винтари пойдешь?
   – У нас кое-что посерьезнее есть, – снизил голос вор. – Так как?
   – А можно, Филин, я этого немца сам приголублю? Он ведь прыгать-то не захочет. Я его кольну и сброшу. Меньше чужих глаз это видеть будет, – перевел разговор с этой темы Вангол.
   – Как хошь, дверь я тебе открою, уже темнеет. Глебушка притащит немца и отдаст тебе. Будь здесь.
   Филин нырнул в темноту вагона и через какое-то время вернулся с подручным, который за шиворот приволок почти не подававшего признаков жизни абсолютно лысого худого человека. Вангол перехватил его у Глебушки и, когда тот ушел, кивнул Филину: «Отворяй».
   Филин потянул проволоку, снимавшую запор снаружи, и, рванув на себя, откатил двери. Черный грохочущий проем раскрылся. Вангол сделал движение рукой, с блеснувшим в ней ножом, и вытолкнул уже было немца, но вдруг, будто зацепившись за него, тоже вывалился в проем. Все произошло мгновенно.
   – Твою мать! – только и сумел выговорить от неожиданности Филин.
   Он высунулся из вагона, но увидеть что-либо было невозможно. Летящая мимо пугающе жуткая темнота вжала его в вагон.
   – Твою мать… – повторил он и с лязгом задвинул дверь.
   – Чё стало?
   – Не пойму как, но оба из вагона выпали. Вангол его пером резанул и толкнул, да, видно, зацепил немец его, и оба под откос…
   – Значит, судьба такая.
   Филин глянул на Глебушку, плюнул с досады и грязно выругался, помянув и судьбу-злодейку, и войну, и еще что-то, чего его подручный не расслышал из-за скрежета тормозов. Поезд останавливался на стрелке для пропуска встречного.
   «Эх, знать бы…» – подумал Филин, а вслух сказал:
   – Да, видно, и впрямь – судьба.

   Долговязый и худощавый гауптман Фридрих Кранке, который командовал колонной русских военнопленных, считал, что ему очень повезло. В отличие от многих офицеров вермахта он совсем не рвался в передовые части победоносной германской армии, с легкостью громившей советские войска. Русские не были готовы к войне, и воевать с ними ему было просто неинтересно. Эта неготовность была видна с первых минут войны во всем. Кранке смеялся до слез, когда рано утром 22 июня он вошел в один из домов на окраине белорусского городка и увидел, как русский офицер, пьяный, встал с дивана в одних подштанниках и отдал ему честь, вероятно пытаясь что-то доложить. О том, что началась война, он явно не знал, хотя рядом горели и рушились дома, попавшие под бомбовый удар. Потом было много всего, вызывавшего у Фридриха только чувство брезгливости. Безволие и тупость советских командиров, заставлявших умирать своих солдат, обороняя уже никому не нужные, утратившие какую-либо стратегическую ценность позиции. Русских били просто, раз за разом применяя один и тот же маневр – удар во фланг или стык, прорыв, обход и окружение. Потом они либо умирали от пуль и осколков в бессмысленном и фанатичном сопротивлении, либо, что было значительно чаще, поднимали руки и сдавались. К концу второй недели не прекращавшегося ни на один день наступления в тылу их полка было сосредоточено русских пленных солдат и офицеров значительно больше, чем численный состав наступавших на данном участке фронта войск. Больше в несколько раз, и с этим нужно было что-то делать.
   Гауптман Кранке не знал бы об этой проблеме, если бы его родной брат не служил в штабе дивизии. Брат и определил его в сопровождение колонн пленных в места их концентрационного содержания, сняв с должности в полевом моторизированном полку.
   Фридрих Кранке был очень начитанным и образованным немцем. Даже среди офицеров мало кто мог читать наизусть Гете, Шиллера. А он мог. Его богатое воображение в сочетании с изумительной памятью всегда выделяло его среди равных. Он пользовался этим, особенно когда покорял сердца женщин. В этом он был специалист высочайшего класса. Он привык к лидирующему положению в своем пусть не слишком большом кругу, и теперь, когда он был призван отдать долг великому фюреру, когда он, надев серую шинель и взяв в руки парабеллум, стал таким же, как все, это его совсем не устраивало. Он был разочарован и искал возможность изменить это положение.
   И это произошло, его брат помог этому свершиться. Он стал главным, стал вершителем судеб тысяч людей, идущих этой нескончаемой колонной. Для него открылись новые возможности, он мог удовлетворять все свои самые фантастические желания. Его изобретательность просто не знала границ. Будучи человеком, по его собственному глубочайшему убеждению, добрым, он не желал гибели людей, но это не относилось к этим бредущим, как стадо, безликим серым существам. Это были уже не люди, они были не совсем люди и раньше. Теперь же они были не люди, по мнению Кранке, по трем причинам: первая – они не были представителями высшей арийской расы, во-вторых – за кусок хлеба они предавали своих командиров, в-третьих – они вели себя как животные, как рабы, трясущиеся за свою никчемную жизнь. Ничего, кроме презрения, он к ним не испытывал. Ненависти просто не было, они ничего плохого ему не сделали, да и не могли сделать. Там, на фронте, они были плохими солдатами, здесь, в плену, они вообще стали ничем. Среди этой массы редко, очень редко, он видел осмысленные взгляды, и тогда, по его приказу, этих пленных приводили к нему. Он не знал русского языка и пользовался услугами переводчика, его беседы с пленными обычно заканчивались расстрелом. Иногда пленных возвращали в колонну, но это случалось редко, поскольку в данном случае в той дуэли, которую устраивал Кранке, должен был победить пленный. Причем единственным судьей этого соревнования был сам Кранке. Только переводчик был свидетелем его побед или, очень редко, поражений. Им был фольксдойче из Риги ефрейтор Пауль Рунге, проверенный и преданный гауптману Кранке человек. Рунге целиком и полностью разделял взгляды своего начальника и, естественно, присутствуя на этих «беседах», вел себя соответственно.
   Недалеко от населенного пункта Карповка в его колонну пришлось принять небольшую группу пленных, сорок восемь человек, среди них было два офицера и девушка, медсестра. Один из офицеров был ранен, его несли на носилках солдаты. Офицер сопровождения доложил, что они были взяты в плен в бою, вероятно, пытались выйти из окружения. Раненый офицер старший лейтенант Плешков имеет удостоверение сотрудника особого отдела, поэтому должен быть доставлен в госпиталь и передан в абвергруппу при штабе дивизии. Остальные – на его попечение. Кранке прошелся к колонне пленных, чтобы увидеть лично раненого особиста. Тот лежал без сознания на носилках. Врач, осмотрев его, дал заключение: рана не смертельна, пленный спит под действием наркотического препарата, введенного внутривенно.
   – Вот и хорошо. Отправьте его с сопровождением санитарной машиной в госпиталь и заодно сообщите в штаб дивизии. Остальных в общую колонну, впрочем, там есть медсестра, женщина, ее доставить ко мне, – отдал необходимые распоряжения Кранке и, сев в машину, поехал вдоль идущей на запад длинной колонны.
   «Уже более десяти тысяч человек, в охранении колонны батальон солдат, то есть они идут практически без охраны», – думал Кранке.
   – Да, это полное поражение, поражение духа, – сказал он Паулю Рунге, сидевшему сзади.
   – Да, герр гауптман, они не способны на сопротивление. Из колонны ни одной попытки побега за трое суток.
   – Им бежать некуда, к своим – расстрел, в лесах с голоду подохнут, вот и идут, жить хотят.
   – Видимо, из чувства страха. Из чувства животного страха, герр гауптман. Человеческие чувства у них отсутствуют.
   Кранке понимающе улыбнулся своему переводчику. Догнав свой штаб на колесах – большой грузовик был оборудован под штаб, – Кранке дал указание не беспокоить его до ужина.
   – Рунге, приведут русскую медсестру, сопроводите ее ко мне.
   – Так точно, герр гауптман.
   Рунге не раз выполнял подобные поручения начальника и поэтому поспешил к хозблоку, он знал, у капитана на исходе коньяк. Позаботиться о приличном ужине шефу тоже не помешает.
   Место для фильтрационного лагеря было выбрано удачно – большое поле на берегу реки недалеко от дороги. Огородив его столбами с колючей проволокой и поставив вышки по периметру, Кранке посчитал эти приготовления вполне достаточными. Не строить же пленным казармы?!
   Лейтенант Афанасьев шел с трудом, пересиливая боль; вывихнутая ступня распухла и ныла при каждом шаге. Он шел, забываясь от боли, только когда в сотый, в тысячный раз проигрывал у себя в голове то страшное утро, когда он вывел свой батальон прямо на вражеские пулеметы. Все развивалось по плану. Они прошли лес, все три роты, залегли перед полем, разведчики просочились через него и уперлись в дорогу. Уже светало.
   – Все в порядке, чисто! – отсигналил кто-то из них, и он дал команду «Вперед!».
   Триста – четыреста метров по полю до дороги, там, сразу за дорогой, лес, и они не прошли это поле. Не смогли. Когда больше половины его осталось за спиной, на дорогу из-за поворота выехало несколько мотоциклов с колясками и два бронетранспортера. Они сразу открыли шквальный огонь из пулеметов. Следом из грузовиков солдаты поливали из автоматов… Люди гибли, не успев даже выстрелить по врагу, да и стрелять многим было уже нечем.
   Он был в голове колонны с первой ротой, выхватив наган, бросился вперед… Что он еще мог в те секунды… Все смешалось в его голове; оглянувшись, он увидел, как его бойцы, отстреливаясь, отходят назад, но их косят пулеметные очереди. Увидел, как кто-то, бросив винтовки, поднял руки и ложится на землю. Он что-то закричал им и упал от удара в спину. Кто его сбил с ног, он не видел, но сам встать не смог. Ступня оказалась вывернутой. Он выронил при падении свой пистолет и не мог стрелять в окружавших его немцев. Не мог и застрелиться. Он затаился в надежде, что его не заметят.
   Как хотелось ему в этот момент стать травой, землей, просто умереть, чтобы не испытать позора! Он лежал и лихорадочно думал: что делать? Стрельба утихла. Немецкие солдаты собирали оружие и добивали тяжелораненых, при этом они весело обсуждали что-то. Он лежал так, что все хорошо видел. Сдавшихся в плен автоматчики обыскивали и сгоняли в колонну на дороге. Немцы при этом размахивали руками, гортанно орали что-то и смеялись. Он видел, как тащили к дороге Ольгу, медсестра сопротивлялась, и ее, сбив с ног, тащили за волосы волоком. Видел, как немцы заставили солдат вынести на дорогу носилки с раненым особистом. Среди них он узнал рядового Ерохина, значит, уцелел. Все это было у него на глазах, и он ничего не мог с этим сделать, ничего не мог изменить, ничем не мог помочь, и от этого не хотелось жить…
   Немцы приближались; один, подойдя, сильно пнул его в голень, и он вскрикнул от боли, непроизвольно. Сейчас он не мог себе почему-то это простить, хотя это уже ничего не решало. Его выволокли на дорогу и толкнули в строй, там его подхватили и не дали упасть чьи-то руки. Уже на марше увиделся со своими, постепенно они сбились и шли вместе, так было легче. Легче, потому что можно было перекинуться словом, взглядом, ему помогали идти, когда силы оставляли его от невыносимой боли. На одном из привалов к нему подошел пожилой солдат:
   – Покажи ногу, командир.
   – Зачем?
   – Поправлю.
   Было больно, но стало легче ступать ногой.
   – Спасибо вам.
   – Да что там, так опухоль спадет, и все, поболит да и пройдет. На месте сустав, все цело навродь.
   – Спасибо…
   – Чё ты – спасибо да спасибо, уносить ноги надоть отсель, лейтенант.
   – Бежать…
   – А то… вона смотри скоко нас, а скоко их! Ежли разом сыпануть, чё они сделают? Давай, лейтенант, бери среди своих на себя команду. Я по колонне уж прошел, как только к реке придем – готовность, за рекой и рванем все разом, места энти я знаю, там дубравы да буераки густые, укроемся…
   – Хорошо, а как разом-то начать?
   – А по свисту, я свистну – и все в лес, понял, лейтенант? Не сумлевайся, я так свистну, немцы оглохнут!
   – Понял, хорошо, солдат, – ответил Афанасьев и сразу как-то легче стало на душе.
   Он передал своим по цепочке сигнал к побегу и видел, как прояснялись глаза, как сжимались кулаки у его солдат.
   Когда впереди показалась излучина реки, Афанасьев почувствовал, что люди готовятся, да и он сам даже забыл о боли в ноге. Шаг за шагом они приближались к реке, за которой действительно начинался густой лес. И вдруг что-то случилось, колонну повернули. Справа, в поле, вдоль берега реки, огороженный вышками и забором из колючей проволоки, пленных ждал лагерь. Несколько автомашин с немецкими солдатами уже стояли у ворот, и при приближении колонны автоматчики образовали живой коридор. Были здесь и собаки, в дикой злобе рвущиеся с поводков, и пулеметы на вышках.
   – Не успели, – как вздох прокатился по колонне.
   Сердце забилось гулко и часто – не успели…
   Колонна медленно втягивалась в четырехугольник земли, ограниченный колючей проволокой, на котором не осталось даже сухой травинки. Это было странно видеть: голая, потрескавшаяся от жары и выбитая в порошок глина, а вокруг, за проволокой, трава чуть не в пояс. И по этой траве, собирая цветы, в черной форме СС бродила женщина. Ее белокурые волосы были аккуратно убраны в пилотку, большие голубые глаза, тонкие черты лица и высокий лоб свидетельствовали о незаурядном уме и высоком происхождении женщины. Рядом, как бы наблюдая со стороны за происходящим, стоял эсэсовский офицер с витыми погонами на легком летнем кителе. Недалеко застыл пятнистый бронированный «мерседес». Еще три офицера СС разговаривали около машины.
   Когда гауптману Кранке доложили, что к нему в расположение прибыли офицеры СС, он не торопясь надел китель, поправил перед зеркалом фуражку и спустился по лесенке из штабной машины. После разговора с офицерами СС Кранке отдал приказ построить всех пленных в одном конце лагеря и по одному пропускать в другую половину. Офицеры СС сидели на табуретах за столом, мимо которого проходили пленные. Один из офицеров по знакам другого указывал стеком на пленного, и того отводили в отдельную группу. Иногда они задавали пленным вопросы, женщина была переводчицей и говорила на чистом русском языке. Постепенно в отдельной группе оказались все офицеры и политработники, а также пленные, чья внешность не вызывала сомнений в их еврейском происхождении. Когда Афанасьев шел мимо эсэсовцев, он был остановлен.
   – Офицер? Звание?
   – Лейтенант.
   – В сторону!
   Афанасьев пошел в сторону. В эту группу были направлены и все женщины, в том числе и его медсестра Ольга. Она пробилась через плотно стоявшую толпу к лейтенанту и прижалась к нему.
   – Что с нами будет? – спросила она дрожащими губами.
   – Не знаю, может, для офицеров и женщин другой лагерь организовали, наверное, погонят дальше.
   Так оно и случилось. Более сотни человек после сортировки немцы вывели из лагеря и набили ими грузовики. Людей буквально забивали прикладами, втискивая в кузова. Афанасьеву повезло, они с медсестрой попали в последний грузовик, немцы переусердствовали на первых двух, и третий уже был не так полон. Но ехать далеко не пришлось; миновав лес за рекой, грузовики остановились у большого оврага. Не менее сотни солдат уже ожидали там. Пленных из первых двух грузовиков высадили и выстроили у обрыва под пулеметные жерла. Афанасьев только сейчас понял, что погрузка в грузовики уже была не случайной, в последнем грузовике ни евреев, ни старшего комсостава не оказалось. Теперь их высадили и выстроили напротив тех, что стояли на краю обрыва, и было понятно, что они стоят на краю жизни.
   Офицер СС, играя в руке стеком, двинулся вдоль строя. Чуть сзади шла переводчица. Он прошелся один раз, внимательно вглядываясь в лица, будто пытаясь прочесть мысли этих людей. Остановился и громко и отчетливо сказал несколько длинных фраз. Переводчица заученно их перевела:
   – У каждого человека есть свобода выбора. Те, что стоят за моей спиной, этот выбор уже сделали – это жиды и комиссары, они виновны в этой войне и подлежат уничтожению немедленно. Германия нанесла свой удар превентивно, чтобы сохранить порядок в Европе, защищая народы цивилизованного мира от нападения на них варварского СССР. Защищая Германию от удара в спину, который готовили жидо-комиссары под руководством предавшего идеи социал-демократии, уничтожающего свой народ тирана и диктатора Сталина. Теперь, когда дни его сочтены, когда доблестные германские войска освобождают от коммунистов город за городом, надо задуматься о будущем. Надо сделать выбор. Вы можете стать помощниками Германии в очищении вашей земли от коммунистической заразы, в этом случае вы едете в спецлагерь, где пройдете курсы переподготовки. Там вас ждут удобные и теплые постели в уютных казармах и трехразовое питание. Вам будут сохранены звания, и вы будете получать все виды довольствия. Или… Или вы сейчас перейдете вот туда.
   Офицер встал вполоборота и эффектно вытянул руку, стеком показывая на стоящих у обрыва.
   – Тогда вы разделите их участь. Выбирайте, время пошло. – Он посмотрел на свой блестящий золотом хронометр. – Думать, пъять минут будэт карашо, – коверкая русские слова, произнес он в заключение и махнул стеком.
   По стоящим у обрыва людям ударили пулеметы, крупнокалиберные разрывные пули сбивали людей с ног, пробивая насквозь черепа, отрывая руки, вырывая куски живой плоти. Все произошло неожиданно и быстро. Груда тел, не упавших в овраг, шевелилась в агонии. Кто-то стонал. Солдаты, проходя, добивали их из автоматов короткими очередями.
   Ольга посерела лицом и стала медленно оседать на землю. Афанасьев подхватил ее. Он невольно закрыл глаза, ему стало страшно… Потом он будет убеждать себя, что остался стоять в шеренге, потому что держал на руках потерявшую сознание медсестру. На самом деле было не так, он струсил. Только двое вышагнули из строя, остальные, опустив голову, остались стоять, навсегда отрезав себя от всего, что было за той чертой времени, которую провел этот офицер СС, за той чертой, которую провела в их жизни война. Медсестра пришла в себя позже. Она не видела, как и чем все там закончилось. Ее увезли с собой эсэсовцы на своей машине. Она пыталась сказать что-то лейтенанту, когда ее вырывали из его рук, но он не посмотрел в ее сторону. Он отпустил ее. Он отвел взгляд. Она поняла – он был уже чужой.
   Афанасьева вместе с другими отправили грузовиком в спецлагерь. Оттуда, пройдя медкомиссию и спецпроверку, лейтенант был направлен в разведшколу, расположенную в небольшом уютном польском поместье недалеко от Данцига, так немцы называли польский Гданьск. Немцы слово держали. Там его помыли, переодели в немецкую форму и дали выспаться, на все это ушло чуть больше суток. Потом спать приходилось мало, их учили всем видам минно-подрывной работы, рукопашному бою и радиоделу – всему, что требовалось диверсанту. К концу октября сорок первого необходимые предметы были пройдены и сданы на «хорошо» и «отлично».
   В начале ноября большая группа диверсантов была заброшена в советские тылы, под самую Москву. Среди них был и лейтенант Афанасьев по кличке Немой. Эту кличку в школе абвера ему дали не просто так, он практически ни с кем не общался.
* * *
   Гюнтер Миттель родился в Петербурге. Его отец и дед жили в России с середины XIX века. Мясники, они имели колбасный цех на Апраксином Дворе и лавку, и быть бы Гюнтеру петербуржцем, кабы не революция. Разруха, наступившая в России, сразу придушила их семейное дело. Они не умели «ловить рыбку в мутной воде»; то, что они умели, – делать вкусную колбасу – без качественного мяса делать было невозможно, обманывать своих покупателей они не могли. Да к тому же и покупатели быстро исчезли. Цех и все, что в нем было, с лозунгом «Грабь награбленное» растащили в первые же дни после переворота, а потом отобрали и само выстроенное еще его дедом здание – «экпроприировали» в пользу трудового народа. Правда, никакого народа в него не пустили, там разместились какие-то склады какого-то Совета. Видно, при новой власти начальник какой-то очень большой. Они его, конечно, не видели. Махнули рукой, и все. И, слава богу, уцелели.
   Между Россией и Германией шла война, в России царил абсолютный хаос, им, немцам, нужно было срочно что-то делать. Мать к тому времени уже лежала на кладбище, спокойно умерев еще в двенадцатом году, а вот отец Гюнтера, старый Фриц, бросив все, что еще было, долгими дорогами, через Турцию, сумел выехать с сыном в Германию. Маленький городок, откуда когда-то их дед уехал в Россию, принял их, сохранился даже родовой старый дом. Там, в Штарнберге, Гюнтер закончил лицей, а затем и факультет физики в университете в Мюнхене. Его дипломная работа была замечена в научных кругах, ив 1934 году он уже был ведущим специалистом одной из лабораторий по изучению энергетических атмосферных явлений. Молнии, шаровые энергетические образования, энергетически заряженные поля – все это увлекало молодого ученого до самозабвения. Его не интересовало в жизни более ничего, и когда в Германии к власти пришел Гитлер, Гюнтер узнал об этом не сразу. Его отец, уже очень больной, сказал ему странные для него тогда слова:
   – Сын, мы смогли уехать из России, из Германии нам ехать некуда. Это наша Родина, живи с ней, как бы ни было плохо. Если надо, умри с ней. Вожди приходят и уходят. Это твоя Родина, это твой народ.
   Гюнтер не смог понять тогда смысл этих слов, но отец больше уже не поговорил с ним. Он умер на следующее утро. Гюнтер остался один в большом доме. Похоронив отца, он полностью погрузился в работу. В 1938 году его гипотеза о природе Тунгусского феномена 1908 года вдруг нашла поддержку на самом высоком уровне, он выступил с коротким докладом на эту тему в университете и в этот же день был приглашен в замок Вевельсбург. Дальше его жизнь изменилась стремительно и бесповоротно. Ему была выделена крупная лаборатория и группа ученых. Денежное и продуктовое довольствие, охрана и автомобиль с водителем. После личной встречи с руководителем СС Гиммлером Гюнтер подписал ряд документов и был зачислен в особую группу специалистов «Аненербе», полное название которой означало «Немецкое общество по изучению древней германской истории и наследия предков», – организации, созданной для изучения традиций, истории и наследия германской расы. Гиммлеру понравился фанатично преданный своей профессии ученый, с внешностью истинного арийца, ставящий перед собой задачу первостепенного достижения научных целей во благо великой Германии.
   Гюнтер был очень доволен переменами в своей жизни, его гипотезы и идеи уводили его в далекое прошлое, в древнейшую историю. Он был почти уверен, что разгадка многих необъяснимых явлений лежит там, в глубине веков, в памяти народов. Он получил доступ к ранее недоступным для него источникам знаний, собираемым многочисленными службами совершенно секретной организации «Аненербе». Он окунулся в них с головой, изучил санскрит, чтобы в подлинниках читать древние тексты, собранные со всего мира и особенно привезенные экспедициями с Тибета. Его титаническая работа увенчалась успехом. В 1940 году его доклад о существовании на земле сверхмощного энергетического оружия был готов и требовал практической проверки. Когда краткое резюме его доклада попало на стол Гитлеру, Гиммлер получил прямое указание фюрера немедленно обеспечить разработку и проведение секретной экспедиции под кодовым названием «Северное сияние».
   Более полугода ушло на подготовку, и только в марте 1941 года разведгруппа в составе шести человек, в том числе и Гюнтер Миттель, была высажена немецкой подводной лодкой на территории СССР в районе бухты Кожевникова моря Лаптевых. Три портативных, специально сконструированных снегохода, запас бензина и питания, исследовательская аппаратура и рации – все было подготовлено для быстрого перехода в условиях сибирской тундры и тайги в район реки Вилюй. Именно там, по расчетам Гюнтера, были расположены энергетические установки огромной мощности, уничтожившие в 1908 году падавший на поверхность земли огромный метеорит, названный впоследствии Тунгусским. Найти и исследовать эти установки – такова была задача экспедиции.
   То, что она должна быть реализована на территории другого государства, значения не имело в связи со сверхважностью и сверхсекретностью проекта и мировым значением предстоящего открытия. Кроме того, Гиммлер прекрасно знал о плане «Барбаросса», и окончание экспедиции планировалось глубокой осенью 1941 года на территории уже захваченной России. Предполагалась дополнительная дозаброска групп в район реки Вилюй воздухом, по необходимости и условному сигналу. С этой целью на архипелаге Новая Земля должна была быть организована база немецких подлодок и аэродром поддержки. Но это все было реализовано позже и уже не в связи с работой Гюнтера, поскольку экспедиция, организованная «Аненербе», бесследно исчезла. На связь с дежурившей в море Лаптевых подлодкой она вышла один раз, сообщение было коротким: «Прошли 358 км, двигаемся по маршруту, все в порядке». Следующий сеанс не состоялся, в течение месяца связь не была восстановлена, и подлодка ушла.
   Доклад о ситуации с экспедицией раздосадовал Гиммлера. Он дал поручение держать его в курсе событий, но напряженность последних месяцев перед вторжением в СССР затмила и отодвинула разрешение данного вопроса. Несколько рейдов подлодок также не дали результатов. Группа на связь не выходила. Война с СССР отложила на дальний срок столь неудачно начавшуюся операцию, и о ней просто на какое-то время «забыли». Ничего этого Вангол не мог знать, он просто спас обреченного на смерть человека, даже не обратив внимания на слова, что тот немец, это было не важно. Выпрыгнув вместе с ним из вагона, Вангол успел в воздухе подхватить абсолютно растерявшегося Гюнтера и, сгруппировавшись, принять удар бешено летевшей навстречу земли на себя. Да, именно этого немца приводил в чувство Вангол, оттащив его тело от насыпи железной дороги в лесополосу. Когда тот пришел в сознание, он произнес по-немецки «Спасибо».
   На чистом немецком Вангол ответил:
   – Не стоит благодарности. Как ваше самочувствие?
   Гюнтер изумленно спросил:
   – Как вы меня нашли?
   Вангол помедлил с ответом, как бы приводя себя в порядок, и ответил:
   – Сейчас мы должны идти, потом расскажете подробно, как вы оказались в этом эшелоне. Я искал вас в другом месте.
   Произнося эту фразу, Вангол интуитивно почувствовал, что он совершенно случайно оказался близок к какой-то очень важной тайне, хранимой этим немцем, теперь он убедился, что спасенный им зэк на самом деле немец, и немец не простой. Вангол пытался разобраться в его мыслях, но там царил такой хаос, что он решил подождать более подходящей обстановки. Единственное, что он сделал, – это поддержал веру немца в то, что он действительно его искал.
   – Сможете идти, Гюнтер?
   Имя немца Вангол легко считал, это лежит на поверхности сознания человека.
   – О да, смогу, – улыбнувшись сквозь боль, ответил немец и не без усилия встал на ноги.
   – Тогда вперед, скоро будет станция. Я знаю, вы говорите по-русски.
   – Да, – ответил немец.
   – Прошу вас разговаривать на русском, пока мы на территории СССР, – улыбнулся ободряюще Вангол.
   Гюнтер кивнул и облегченно вздохнул.

   На станции Ачинск дежурный передал начальнику эшелона пакет с телефонограммой. Майор Вербицкий тут же вскрыл его и, прочитав, быстро пошел к теплушке, где ехали Арефьев и Макушев.
   – Не пойму, что тут? Может, ты пояснишь, капитан, – протянув записку Макушеву, спросил Вербицкий.
   Записка была короткой.
   «Мутит ночная птица и его шпана, ищите его теплушке волыны, меня не ждите, доберусь сам».
   Макушев, усмехнувшись, перевел:
   – Есть в эшелоне кто-нибудь по кличке Сова, Филин, ну, какие еще ночные птицы бывают?
   – Есть, Филин, в пятой теплушке, – ответил майор.
   – Так вот, в его теплушке есть оружие, он и мутит со своими шестерками.
   – Так это что, телефонограмма от Вангола? Он же в эшелоне должен быть.
   – От него, и он уже, естественно, не в эшелоне, – вмешался в разговор Арефьев.
   Майор строго поглядел на Арефьева, затем перевел взгляд на Макушева и спросил:
   – Что будем делать?
   – На следующей стоянке вагонов не открывать, всю охрану к пятому и устроим шмон, а там по обстоятельствам.
   Вербицкий наморщил лоб, по всему его виду было понятно, не занимался он такими операциями…
   – Давай, майор, я это сам сделаю? – спросил его Макушев.
   – Хорошо, капитан, договорились – с облегчением согласился майор.
   Через сутки на небольшой станции при обыске в вагоне были найдены два пистолета и наган с обоймами, Филин был убит при попытке оказать сопротивление во время обыска. Когда открыли двери и Филин увидел, что вагон оцеплен охраной, он понял, что-то не так, и кинулся вглубь, но не успел овладеть оружием, пуля из револьвера Макушева свалила его. Упав на руки одного из зэков, он успел прошептать: «Кто-то нас сдал…» – и закрыл глаза. Валет вынес тело вора из вагона и уложил на насыпь. Ударом приклада в спину его положили рядом; затем рядами, лицом вниз в мерзлую землю, руки за голову, уложили всех зэков пятой теплушки. Макушев перевернул все в вагоне и нашел оружие.
   – А теперь слушай меня. – Макушев шел вдоль поднятых с насыпи и выстроенных зэков.
   Строй стоял неровными рядами, напряженно застывшие лица ждали, чем обернется для них случившееся. Кто-то уже думал о возвращении в лагерь, кто-то нервно ухмылялся, предчувствуя, что его сейчас могут выдернуть из строя и пустить в расход, мало ли что он языком намолол за время дороги.
   – Если кто решил сделать ноги, ляжет рядом с этой мразью. – Он ткнул револьвером в сторону лежавшего Филина. – Я поднял личное дело этого негодяя, он вор-рецидивист. Как он оказался в эшелоне среди вас, еще предстоит выяснить, по Указу от 24 ноября 1941 года он освобожден досрочно быть не мог. Вас освободили и сняли судимость только потому, что вы вызвались отправиться на фронт. Там вместе с отцами и братьями, в бою с немецкими оккупантами, вы сможете искупить свою вину. Среди вас нет и не может быть бандитов и убийц. Вы были осуждены за малозначительные преступления, и большинство из вас почти отбыло свой срок. Никто насильно вас не тащил. Вы еще не приняли присягу, но это не помешает мне по законам военного времени пустить любому из вас пулю в лоб за дезертирство. Любой дебош, любое неповиновение будут караться по законам военного времени. Прошу это иметь в виду.
   Макушев шел вдоль строя и сурово всматривался в лица. Немногие отводили глаза, это успокоило его. Однако мысли роились: «Не так все и плохо. Ну завелась гнида. Теперь нету ее, остальные подумают. Надо по теплушкам газеты раздать, читать-то не разучились, там как раз о том, что фашисты творят на нашей земле, головы-то от дури прочистит. Сам вчера читал, аж скулы сводило».
   – По вагонам! – крикнул он, пройдя весь строй.
   Строй как-то неторопливо сломался, и спокойно, как будто ничего не произошло, люди погрузились в теплушки. Часовые оттащили к небольшой сторожке стрелочника труп Филина. Железнодорожники, две женщины и пожилой мужчина, молча осуждающе смотрели на охранников.
   – Нужно похоронить, – просто сказал им лейтенант с рукой на перевязи. – Негоже нам в эшелоне труп везти.
   – Оставьте, захороним, не впервой, – вздохнув, ответил мужчина.
   – Да… мне такое не приходилось… спасибо, большое спасибо, капитан, – пожав руку Макушеву, искренне благодарил его Вербицкий, когда все закончилось и эшелон застучал колесами на запад. Он пригласил друзей в штабной вагон, где накрыт стол.
   Арефьев пригубил стопку водки и дремал, плотно поужинав картошкой с тушенкой. Макушев и Вербицкий долго сидели и говорили, пока не прикончили почти литровую бутыль. Дорога была дальняя, на душе стало спокойнее, отчего не выпить мужикам.

   – Ой, девонька, пропала ты. Тот долговязый на тебя глаз положил. Вчерась вот так же мимо проезжал и зырил через окно, а потом Вальку, докторшу из санбата, к нему уволокли, а назад она уж не вернулась. Замучил, гад, видно, до смерти. Когда ее потащили, она и кричала, что лучше смерть принять. Ты-то будь умней, Ольга, мужики, оне все одинаковы, что наши, что немцы. Дай ему, гаду, да забудь про то, жизнь-то она дороже…
   – У меня еще не было мужчины… пусть уже и не будет…
   Ольга сделала шаг в сторону из колонны.
   – Ты чё, дуреха, может, мне показалось про ентого офицера! – схватила ее за руку тетка. – Может, пронесет еще. Ишь ты, шустрая какая…
   Ольга шла в колонне второй день, она не могла понять, что происходит. Вернее, она понимала, что, выходя из окружения, их отряд нарвался на немцев и почти все погибли, но она осталась жива, и ее схватили фашисты. Она видела в колонне еще многих из ее роты, кажется, даже комроты уцелел, лейтенант Афанасьев. Надо его найти, может, он что-то ей объяснит. Столько солдат, наших солдат и командиров в бедственном положении. Еще вчера они с оружием в руках клялись остановить врага даже ценой своей жизни, сегодня бредут вот такими колоннами на запад. Что происходит? Нас вот так легко победили фашисты?
   Ольга стала искать глазами лейтенанта Афанасьева. Он шел, сильно хромая, где-то впереди, она заметила его, когда колонна спускалась с холма. Оторвавшись от приставшей к ней тетки из какого-то банно-прачечного подразделения, она стала пробиваться вперед. Она уже видела впереди светлый затылок лейтенанта, но колонна резко замедлила движение и почти остановилась.
   Колонну начали разворачивать и загонять в огороженный столбами с колючей проволокой кусок земли. Никаких сооружений, кроме вышек с пулеметами, не было, палящее июльское солнце, от которого негде укрыться, было безжалостным. Выбитая в тонкую пыль земля висела в воздухе над толпой, иссушая рот и горло. Очень хотелось пить, но воды не давали уже несколько часов.
   Было очень тесно, даже сесть на землю удалось не сразу. Она опять потеряла из виду ротного, но искать его в этом аду не было сил. На какое-то время она забылась, привалившись спиной к чьей-то спине, и очнулась от гортанных криков немецких солдат, поднимавших пленных с земли и теснивших их в одну сторону лагеря. Потом началась фильтрация, это слово она услышала и поняла из немецких разговоров.
   Она неплохо знала немецкий еще со школы, позже в Ленинградском мединституте, в котором она успела отучиться два курса, была хороший педагог, немка по национальности Анна Функ. По вечерам, возвращаясь домой, они общались на немецком, оказалось, жили рядом. Ольга в доме в Поварском переулке, а Анна – в Дмитровском.
   Немецкие офицеры в черной форме СС сидели за столом, и мимо них проходили пленные. Они через переводчицу, насколько успела ее разглядеть Ольга, русскую женщину, задавали некоторым пленным вопросы и определяли кого куда.
   Все произошло очень быстро. Она попала в ту часть пленных, которых, построив, вывели из лагеря и стали грузить в грузовики, тут она нашла своего ротного и уже не отходила от лейтенанта. Афанасьев не смог ей ответить, что их ждет, но с ним ей было не так жутко и страшно. Ольга видела много крови, она видела страшные раны и смерть солдат, но то, что устроили эсэсовцы, было выше ее сил. Она потеряла сознание, когда в упор из пулеметов расстреливали тех, кого привезли к оврагу в грузовиках.
   Очнулась в машине рядом с той немецкой переводчицей и офицером СС, которого видела впервые, он заговорил с ней по-русски, сказал, что ей больше ничего не угрожает. Он назвал свое имя – Пауль, и Ольга ответила ему, она назвала свое имя. Потом она долго пыталась разобраться в себе, почему она так поступила. Она просто потеряла себя, она сдалась врагу… Она замкнулась в себе и приготовилась к худшему.
   Но ничего плохого с ней действительно не произошло ни в этот страшный, ни в последующие дни. Ее привезли в санаторий люфтваффе, где после медицинского осмотра поселили в отдельную комнату. Она могла гулять в прекрасном сосновом бору, окружавшем санаторий, не выходя за периметр, охраняемый солдатами СС. Офицер, который ее сюда привез, оказался большим начальником, ему здесь все подчинялись беспрекословно. Он часто навещал ее, справляясь о ее самочувствии, и не более того. Вел при встречах себя вежливо и предупредительно. Потом он предложил ей заняться немецким языком, Ольга скрывала свои знания и потому согласилась. Ольга не доверяла ему, но в душе ее само по себе возникло уважение к этому человеку. Он не только не причинял ей беспокойств, но и старался оградить от них. Она слышала его разговор с одним из офицеров. Тот пытался с ней познакомиться на прогулке и нагло флиртовать. Пауль строго отчитал его и предупредил, что, если он сделает что-либо подобное еще раз, ему придется сменить место службы. Больше этот белобрысый лейтенант с наглыми глазами не подходил к ней вообще, даже обходил ее при встрече на аллеях.
   Так прошел месяц, она ничего не знала о том, что происходит там, на Родине; здесь, в Тильзите, в Восточной Пруссии, даже отголосков войны не было слышно. Офицеры летчики, отдыхавшие в санатории, были отделены от нее, и услышать их разговоры она не могла, а больше о войне никто не говорил, как будто войны и не было. Как-то Пауль приехал чем-то расстроенный и предложил ей прогуляться. Они долго молча шли по аллее санаторского парка, пока он не заговорил. Было видно, что он волновался. Он предложил Ольге стать управляющей его домом в поместье – здесь, недалеко, в Лосиной долине. Он дал ей слово чести офицера, что не будет домогаться ее. Еще он сказал, что оставаться здесь она больше не может.
   Ольга согласилась сразу, она понимала, что даже ему, высокому начальнику, нужно как-то объяснять ее пребывание здесь столь длительное время. Пауль был очень доволен ее согласием, он предложил отметить это событие и в тот же день увез ее с собой в Тильзит. Они гуляли по улицам и паркам этого красивого городка, и вечером Ольга призналась Паулю, что этот город ей чем-то напоминает Ленинград и ей было очень приятно вот так спокойно погулять с ним по улицам. Пауль просто расцвел от удовольствия, а Ольга поняла, что он безумно в нее влюблен и она может управлять этим человеком. Его отношение еще больше укрепило доверие к нему.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →