Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Детеныш тупика (puffin) называется «puffling».

Еще   [X]

 0 

Дорогой славы и утрат. Казачьи войска в период войн и революций (Трут Владимир)

Великая Отечественная война началась не 22 июня 1941 года.

Год издания: 2007

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Дорогой славы и утрат. Казачьи войска в период войн и революций» также читают:

Предпросмотр книги «Дорогой славы и утрат. Казачьи войска в период войн и революций»

Дорогой славы и утрат. Казачьи войска в период войн и революций

   Великая Отечественная война началась не 22 июня 1941 года.
   В книге на основе богатейшего фактического материала рассказывается об участии казаков всех казачьих войск России – от Дона, Кубани, Терека до Урала, Оренбуржья, Сибири и Дальнего Востока – в драматических событиях российской истории прошлого века.
   Широко показаны этапы возникновения и развития казачьих войск страны, общее положение казачества в начале XX века, уникальная система казачьего самоуправления и управления казачьими войсками, участие казаков в боевых действиях в период Русско-японской войны 1904-1905 годов, событиях революции 1905-1907 годов, кровопролитных сражениях Первой мировой войны, в политических бурях Февральской и Октябрьской революций 1917 года, Гражданской войны. Привлеченные автором неизвестные архивные документы, красочные воспоминания участников описываемых событий, яркие газетные и журнальные зарисовки тех бурных лет, работы ведущих российских, в том числе и белоэмигрантских, и зарубежных историков позволили объективно и всесторонне осветить участие казаков страны в крупнейших военных и внутриполитических кризисах XX века, по-новому взглянуть на малоизученные и малоизвестные страницы российской и собственно казачьей истории.
   Книга вызовет несомненный интерес у всех, кто интересуется историей казачества и России.


Владимир Трут Дорогой славы и утрат. Казачество России в войнах и революциях начала XX века

   Славному и доблестному казачеству России посвящается

Введение

   Возникнув вследствие естественно-исторического процесса много веков назад, казачество в результате довольно длительной и весьма своеобразной внутренней общественной эволюции сформировалось как уникальный социально-исторический и культурно-исторический феномен не только отечественной, но и мировой истории.
   Происхождение казачества и время его появления на исторической арене вплоть до настоящего времени полностью не выяснено. Споры среди исследователей идут даже по этимологии (происхождению) самого слова-термина «казак». В исторической науке присутствует очень много теорий происхождения казачества. Только основных, наиболее аргументированных, насчитывается порядка восемнадцати! Все теории происхождения казачества подразделяются на две большие группы: теории миграционного, то есть пришлого, и автохтонного, то есть местного, коренного возникновения казачества. Каждая из них имеет свою базу доказательств, различную научную аргументацию и, естественно, сторонников или противников среди занимающихся изучением истории казачества профессиональных историков, краеведов и всех, кто интересуется богатой и славной казачьей историей.
   Возникнув на южных просторах так называемого Дикого поля, первые общины вольных казаков являлись по-настоящему демократическими общественными образованиями. Основополагающими принципами их внутренней организации являлись личная свобода всех членов, социальное равенство, взаимное уважение, возможность каждого казака открыто высказывать свое мнение на казачьем круге, являвшемся высшим властно-управленческим органом казачьей общины, избирать высшее должностное лицо – атамана, и самим быть избранным.
   Принципы свободы, равенства и братства в ранних казачьих общественных образованиях были всеобщими, традиционными, само собой разумеющимися. Однако с течением времени в них стали появляться и усиливаться признаки социального неравенства. Но «золотые века казачьего братства» не прошли бесследно. Все последующие поколения казаков превыше всего ценили свободу и справедливость.
   Всему миру известны такие славные страницы казачьей истории, как вековая ожесточенная борьба донских казаков с татарами и с многочисленными войсками Османской империи, взятие Азова в 1637 году, знаменитое Азовское осадное сидение 1641 года и отчаянные морские походы к турецкому побережью, их участие в Азовских походах Петра I, практически во всех войнах России XVIII–XX веков. Отдельными вехами казачьей истории были участие казаков в Семилетней войне, русско-турецких войнах XVIII века, Итальянском и Швейцарском походах А.В. Суворова, Отечественной войне 1812 года и заграничных походах русской армии, Кавказской войне, Крымской войне, русско-турецкой войне 1877–1878 годов, Русско-японской войне, Первой мировой и Великой Отечественной войнах.
   Активное участие казаки принимали в массовых народных движениях XVII–XVIII вв., предводительствуемых И.И. Болотниковым, С.Т. Разиным, К.А. Булавиным и Е.И. Пугачевым.
   Поистине неоценим вклад казачества в освоение Сибири и Дальнего Востока. Казачьи отряды во главе с Ермаком Тимофеевичем, В.Д. Поярковым, В.В. Атласовым, С.И. Дежневым, Е.П. Хабаровым и другими землепроходцами частью отвоевали, а частью открыли и в ходе тяжелейшей военно-хозяйственной колонизации основали замечательное движение «встречь солнцу». Во многом именно благодаря казакам границы Российской державы простерлись вплоть до Тихого океана.
   Самое непосредственное и массовое участие приняли казаки в революции 1905–1907 годов, Февральской и Октябрьской революциях 1917 года.
   Тяжелейшие испытания выпали на долю казачества в страшные годы Гражданской войны и во время политических катаклизмов последовавшего за ней советского периода нашей истории. Полностью пройдя свой путь на Голгофу через кровавые, жестокие события новой русской смуты, в полной мере испытав на себе жуткие проявления бесчеловечной большевистской политики «расказачивания» и пережив страшный голод 1921 года, казачество оказалось практически обескровленным. Потери казаков на полях сражений, от эпидемий, террора и голода в процентном отношении к общей численности населения страны многократно превзошли аналогичные показатели всех других народов бывшей Российской империи. Общие потери только наиболее дееспособного мужского населения в некоторых казачьих войсках доходили до 50% от его довоенной численности. В эти же годы от лишений, массового террора погибли сотни тысяч ни в чем не повинных казаков – стариков, женщин и детей. Такой был печальный итог беспощадной Гражданской войны, прошедшей огненными фронтами по казачьим областям. Причем этот итог оказался практически одинаковым и для вовлеченных в смертельные схватки белых и красных казаков, и для тех, кто длительно, мучительно искал свой, третий, путь в революционных потрясениях и Гражданской войне. Завершающими аккордами нанесенного казачеству удара стали социалистические преобразования 30-х годов XX столетия.
   Кроме колоссальных людских и материальных потерь казачество понесло и невосполнимые моральные и культурные потери. Все это самым непосредственным образом сказалось на последующей судьбе казаков.
   Сегодня крайне трудно найти полный и объективный ответ на вопрос о том, какие же причины привели к столь губительным для казачества последствиям. Может быть, это был закономерный итог весьма противоречивых внутренних процессов, частично обозначившихся еще на рубеже веков. Или же определяющее значение имели последствия большевистской политики расказачивания, сочетавшей не только проявления массового террора, но и целенаправленные действия по подрыву и полной ликвидации многих основополагающих элементов казачьей жизни (начиная от общей политики, основанной на стремлении одним ударом покончить с казачьей сословностью, и заканчивая комплексом частных мероприятий по переселению в казачьи области неказачьего населения и выселению казаков, перекройке границ бывших казачьих войск, запрету на некоторые элементы традиционной казачьей одежды, переименованию станиц в села и т.п.). Нельзя игнорировать и последствия всеобщей революционной перестройки российского общества «в период построения основ социализма». Неправомерно сбрасывать со счетов результаты политических репрессий 30-х годов XX века и громадные потери в ходе Великой Отечественной войны.
   Нельзя упускать из виду и влияние процессов «формирования новой исторической общности». По нашему мнению, каждый из отмеченных факторов в большей или меньшей степени сыграл определенную роль в изменении облика казачества. Естественно, что глубина и масштабность их воздействия различны.
   Начавшиеся в конце 1980-х годов позитивные процессы возрождения казачества сразу же столкнулись со значительными трудностями. Последние были обусловлены многими причинами, как внешнего, так и внутреннего характера. Оформлявшееся казачье движение довольно неоднозначно воспринималось различными слоями общества. Часть населения, особенно в местах традиционного проживания казачества, отнеслась к нему с пониманием и поддержкой. Однако были и те, кто, наоборот, был настроен крайне недоброжелательно и откровенно враждебно. Властные структуры установили за казачеством самое пристальное наблюдение и даже попытались взять его под непосредственный контроль. Не остались в стороне и различные политические силы, стремившиеся разыграть «казачью карту» в своих целях и втянуть казаков в политическое противоборство.
   Значительные проблемы возникли и внутри самого движения по возрождению казачества. Отчасти они были обусловлены болезнью роста, неорганизованностью, отчасти являлись прямым следствием сложности поставленных задач. Объективные трудности зачастую усугублялись субъективными факторами, связанными с личными качествами некоторых лидеров казачьих объединений. Определенные противоречия имели место и во взаимоотношениях между казачьими и государственными структурами, а также между различными казачьими организациями.
   Одной из главных задач казачьего возрождения должно стать не восстановление сугубо внешних форм казачьей общественной организации, образование новых искусственных социальных институтов, а возрождение прежде всего внутренних качеств казачества. Как верно заметил еще в 1920-х годах XX столетия бывший председатель Донского правительства и глава эмигрантского Казачьего союза Н.М. Мельников, «сущность казачества не в лампасе и не в чубе (есть казачьи войска, и не носящие лампаса и чубов), хотя и это все дорого казаку, и не в „образе служения“, а в казачьем духе, традициях и навыках, казачьей психологии вольного человека, независимом характере и чувстве собственного достоинства, в безграничной любви казака к родному краю, в его широкой терпимости, в его предприимчивости, умении защищать свои права – вообще прежде всего во внутренних качествах казака». Необходимо возрождать и развивать и богатую казачью культуру, доминировавшие в казачьей среде высокие моральные принципы, позитивные элементы хозяйственно-бытового и семейного укладов, положительные общественные поведенческие стереотипы и нравственные установки.
   Сегодня потомки казаков переживают крайне непростые времена. Мы убеждены, что у казачества кроме славного прошлого есть и светлое будущее. Его беззаветная любовь к Родине, искренний патриотизм, стремление, как и прежде, быть в первых рядах защитников Отечества, трудом и талантом способствовать процветанию и восстановлению величия России, пожалуй, как никогда, востребованы сегодня и будут необходимы завтра.
   Как известно, без прошлого нет будущего. Пробелы в знаниях отечественной истории не только свидетельствуют об ограниченности общего культурно-образовательного уровня граждан, но могут привести к повторению допущенных исторических ошибок, к новым лишениям и бедам жителей нашей страны. Предлагаемая читателю книга, посвященная казачеству России начала XX века, его участию в военных конфликтах и революционных потрясениях, призвана расширить исторический кругозор, обогатить знаниями о рубежных, переломных этапах в истории России и истории казачества.

Глава 1
Казачество в начале XX века

Казачьи войска

   Возникновение в отечественной истории такого социального феномена, как казачество, произошло в результате развития естественно-исторического процесса под непосредственным влиянием целого комплекса специфических объективных и субъективных факторов. Первыми на исторической арене возникли вольные общины донских и днепровских казаков, по вопросу происхождения и времени появления которых вплоть до настоящего момента отсутствуют общепризнанные научно обоснованные и всесторонне аргументированные точки зрения. Практически по каждой из существующих миграционных или автохтонных теорий происхождения казачества, в том числе и по наиболее разработанным, на протяжении довольно длительного времени в отечественной историографии шли весьма бурные научные дискуссии. Продолжаются они и сегодня [1].
   Также естественно-историческим путем в XVI веке возникли вольные общины волжских (выходцы из среды донского казачества) и гребенских казаков. Позднее, в середине XVI века, часть малороссийских, потомков днепровских, казаков основала Запорожскую Сечь. Во второй половине столетия складываются вольные общины терских, яицких и сибирских казаков [2]. (При этом, естественно, процесс образования тех или иных военных казачьих общин имел свои специфические особенности и по содержанию, и по хронологии. Различной была и степень влияния на них внешних факторов, в том числе и самого главного – целенаправленной политики Русского государства. В отечественной историографии неоднократно отмечалось, что казачество сыграло очень важную роль в движении первопроходцев в Северо-Восточной Азии, быстрой и эффективной военно-хозяйственной колонизации обширнейших территорий, в основании и защите практически всех сибирских городков, в решении сложной и масштабной задачи хозяйственно-экономического освоения огромной восточной окраины страны от Урала до берегов Тихого океана [3].)
   Кроме вольных казачьих сообществ на Руси существовала и особая социальная категория служилых, так называемых городовых казаков. Они появляются в XV веке. Существовали и такие специфические социальные институты служилого казачества, как сторожевые казаки, полковые казаки, верстанные казаки, беломестные казаки и так далее. Формирование шло путем найма охотников из числа вольных нетягловых людей. Все они представляли искусственные социальные образования, создаваемые правительством для выполнения конкретных задач. Они относились исключительно к социально-классовой категории структурной организации общества и, естественно, ничего общего, кроме названия, с казаками вольных общин не имели.
   По-иному шло формирование и развитие казачества тех войск, которые возникли в результате целенаправленной деятельности русского правительства, преследовавшего государственные и военно-политические цели. Главной из них являлась стратегическая задача расширения, укрепления и надежной охраны границы государства, быстрое и эффективное хозяйственно-экономическое освоение новых, практически необжитых обширных территорий. Важную роль играло и то обстоятельство, что решение данной крупномасштабной и чрезвычайно сложной проблемы осуществлялось при весьма незначительных затратах.
   Процесс создания новых казачьих войск особенно бурно начал развиваться с 30-х годов XVIII века. Особенно в тех случаях, когда основу образуемых правительством новых казачьих войск составляли пусть и немногие выходцы из бывших вольных казачьих общин и возникших позднее на их основе войск. Они, включая в свой состав различные социальные и даже этнические элементы, иногда во много раз превосходившие их по численности, тем не менее на протяжении длительных исторических периодов демонстрировали завидную организационную устойчивость, внутреннюю спайку и динамизм поступательного развития. Социальная жизнеспособность новых казачьих войск определялась тем обстоятельством, что потомственные казаки, в отличие от верствовавшихся впоследствии в казаки крестьян и солдат, привносили в новые казачьи образования особый казачий менталитет и особую парадигму казачьей жизнедеятельности [4]. Они, в свою очередь, формировались у вольного казачества на протяжении веков под непосредственным воздействием разнообразных естественных природных (географических, климатических и иных) и социально-политических (специфика внутреннего социального развития и организации, взаимоотношений, как мирных, так и военных, с сопредельными народами и государствами) факторов. И официальные правительственные органы, в ведении которых находились вопросы обороны и обустройства новых земель, пришли к пониманию и осознанию важности данного обстоятельства.
   В начале XX века в России существовало 11 казачьих войск: Донское, Кубанское, Оренбургское, Терское, Забайкальское, Уральское (после Февральской революции было восстановлено историческое название – Яицкое), Сибирское, Семиреченское, Амурское, Уссурийское и Астраханское. Помимо них существовали также енисейские и иркутские казаки, официально именовавшиеся населением Енисейской и Иркутской губерний, организационно оформленные в Красноярский и Иркутский казачьи дивизионы [5]. Казачьими также числились Якутский городовой казачий пеший полк и Камчатская городовая казачья конная команда, которые, однако, в отличие от всех других казачьих формирований подчинялись не военному ведомству, а Министерству внутренних дел.
   Учитывая положительный исторический опыт, большую роль и позитивное значение, которые сыграли казачьи образования в политическом, военном и хозяйственно-экономическом освоении вновь присоединенных к России территорий, охране и тыловом прикрытии восточных и южных границ страны, в самом начале XX века правительство рассматривало вопрос о создании нового Туркестанского казачьего войска. Оно было призвано сыграть роль не только важного форпоста Российского государства в Средней Азии, но должно было стимулировать дальнейший процесс включения огромного региона в единую общероссийскую политико-экономическую систему, стать весомым гарантом общего спокойствия в этом неспокойном крае и конечно же надежным защитником обширных южных рубежей страны. Основу нового войска должны были составить специально выделяемые для этого казачьи кадры из состава Донского, Сибирского и Семиреченского войск. Однако, несмотря на серьезное обоснование и весьма детальную разработку этого проекта и очевидные практические государственные выгоды от его реализации, данная идея в силу целого ряда причин, главными из которых стали отсутствие необходимых финансовых средств и людских контингентов, претворена в жизнь так и не была [6].
   Позже, в 1915 году, после успешного наступления русской армии на Кавказском фронте и занятия ею территории так называемой Турецкой Армении с целью защиты от турок местного армянского населения и надежного прикрытия опасных направлений русско-турецкой границы принимается официальное правительственное решение об организации здесь Ефратского казачьего войска. Его основу должны были составить казачьи семьи различных казачьих областей, прежде всего юго-востока европейской России – Донской, Кубанской и Терской. Необходимая подготовительная работа шла достаточно активно, и уже осенью следующего, 1916 года Государственная дума утвердила решение правительства об ассигновании финансовых ресурсов на обустройство Ефратского казачьего войска [7]. Было даже образовано Войсковое правление. Но в силу революционных событий этот вопрос не получил дальнейшего развития и был снят с повестки дня.
   Уже после Февральской революции возникла идея создания нового казачьего войска из числа проживавших в низовьях реки Амударьи, по восточному и юго-восточному берегам Аральского моря, вплоть до города Чарджоу, прямых потомков уральских казаков-староверов, высланных сюда еще в XIX веке за проявление открытого недовольства властями по поводу их притеснения по политико-экономическим и религиозным мотивам. Инициаторы этого начинания из числа местных жителей выступили с конкретным предложением об образовании Амударьинского казачьего войска для защиты местного русскоязычного населения. Опираясь на согласие и поддержку практически всего без исключения местного русского населения, они организовали выборы депутатов и провели Войсковой казачий круг, на котором явочным порядком было принято решение об образовании Амударьинского казачьего войска. С целью охраны русских жителей края было объявлено о создании добровольческих казачьих конных разъездов и дружин. Фактически же новое войско сформировано так и не было, а начавшаяся Гражданская война перечеркнула все начинания [8].
   После Февральской революции, в марте 1917 года, исключительно по собственной инициативе, без каких-либо санкций новых как центральных, так и местных властей состоялся съезд представителей енисейских и иркутских казаков, объявивший себя Войсковым кругом. На нем было принято решение об образовании Енисейского казачьего войска [9]. По вопросу о времени образования этого войска в историографии существуют различные точки зрения. Одни исследователи, например Г.И. Романов, В. Маркин, считают, что Енисейское казачье войско было создано в марте 1917 года [10]. Другие, например А.Н. Баталов и А.П. Ермолин, указывают, что решение об образовании этого войска было принято летом 1917 года [11]. В большинстве же работ, в той или иной степени затрагивающих вопросы истории енисейского казачества, данный аспект не рассматривается. Примером может служить изданная сравнительно недавно под грифом Уральского отделения РАН коллективная трехтомная монография «История казачества Азиатской России» [12]. По этому дискуссионному вопросу в ней нет ни слова. Мы думаем, формально об образовании нового Енисейского казачьего войска было объявлено на мартовском совместном съезде (круге) енисейских и иркутских казаков. Но окончательно данное решение было подтверждено и официально оформлено только на I Большом Войсковом круге Енисейского казачьего войска, который состоялся в г. Красноярске 25 мая – 3 июня 1917 года [13]. Однако следует отметить, что существование Енисейского казачьего войска носило в основном сугубо формальный характер, поскольку практически оно создано так и не было [14].
   В марте 1917 года, буквально сразу же после съезда (круга) енисейских и иркутских казаков, руководители станицы Красноярской, входившей в состав енисейского казачества, заявили о выходе этой станицы из только что формально провозглашенного Енисейского казачьего войска и об образовании самостоятельного Красноярского казачьего войска. Но уже в самом скором времени это войско прекратило свое чисто номинальное существование, и красноярские казаки организационно вновь вошли в состав Енисейского казачьего войска [15]. В начале мая 1917 года было заявлено и об образовании Иркутского казачьего войска [16]. Но и оно было провозглашено только на бумаге и реально сформировано и оформлено также не было.
   Относительно общей численности казачьего населения страны в историографии представлены различные данные. В большинстве работ, в том числе и в авторитетных энциклопедических изданиях, приводится цифра 4 млн. 434 тыс. [17]. В других работах фигурируют 4 млн. 498 тыс. казаков [18]. Встречаются и иные данные. Причины расхождения в подсчете казачьего населения России самые разные. Зачастую, например, не учитывается казачье население Енисейской и Иркутской губерний. Наиболее же распространенной причиной является тот факт, что в одних случаях юридически числившееся казачьим инородническое население ряда казачьих областей включалось в общее число казачества того или иного войска, в других – нет. Наиболее яркий пример – определение численности донских казаков. В основной массе работ приводятся данные энциклопедических изданий о численности донского казачества – 1 млн. 495 тыс. [19]. При этом то обстоятельство, что к донскому казачеству было приписано, то есть официально числилось в его составе, 30 тыс. казаков-калмыков, опускается. Такой подход нельзя считать правомерным, поскольку в данном случае речь идет об общей численности и фактической, и формально-юридической, а не о своеобразии этнического состава казачьего населения того или иного войска. Исходя из этого, данные о количестве донских казаков, определяемые как 1 млн. 525 тыс., более правомерны [20]. Кубанских казаков насчитывалось 1 млн. 367 тыс., оренбургских – 533 тыс. (в том числе приписанных к казачеству 37,3 тыс. башкир, татар, калмыков), терских – 278 тыс. (включая и числившихся казаками небольшое количество осетин), забайкальских – 264 тыс. (в том числе 21 тыс. бурят и эвенков), сибирских – 172 тыс. (вместе с приписанными к ним 10,3 тыс. мордвы и татар), уральских (яицких) – 166,4 тыс. (включая 10,4 тыс. татар и калмыков), амурских – 49 тыс., семиреченских – 45 тыс., астраханских – 42,6 тыс., уссурийских – 35 тыс., енисейских – 14 тыс., иркутских – 7 тыс. [21]. В Якутском казачьем пешем полку и Камчатской казачьей конной команде насчитывалось около 3 тыс., причем гражданское казачье население в них отсутствовало [22].
   По данным на 1913 год, территория Донского казачьего войска занимала общую площадь 141 тыс. км2, Забайкальского казачьего войска – 99 тыс. км2, Оренбургского казачьего войска – 93 тыс. км2, Кубанского казачьего войска – 75 тыс. км2, Уральского (Яицкого) казачьего войска – 71 тыс. км2, Амурского казачьего войска – 62 тыс. км2, Сибирского казачьего войска – 54 тыс. км2, Терского казачьего войска – 22 тыс. км2, Астраханского казачьего войска – 8,5 тыс. км2, Уссурийского казачьего войска – 8,3 тыс. км2, Семиреченского казачьего войска – 6,2 тыс. км2 [23].
   Территории казачьих войск были включены в общероссийскую административно-хозяйственную систему[1]. При этом одни войска, например Донское, Кубанское, Терское, полностью занимали административные области, в которых они располагались (Донская, Кубанская, Терская), и, таким образом, выступали в качестве отдельных самостоятельных административно-хозяйственных единиц. Другие же, как, например, Астраханское и все казачьи войска востока страны, начиная с Уральского и заканчивая Уссурийским, находились в пределах одной или чаще даже нескольких губерний или областей, но все их полностью при этом не занимали. (К тому же данные губернии и области, в свою очередь, зачастую входили в состав более крупных административно-территориальных единиц – генерал-губернаторств.) Однако и в этих случаях казачьи войска имели собственный административно-территориальный статус в рамках единой общероссийской системы.
   Но в случаях своеобразного наложения друг на друга территорий того или иного войска и тех или иных губерний и областей система внутреннего войскового административного устройства и управления значительно осложнялась. К тому же зачастую на одной и той же территории и войска, и губернии высшие функции власти одновременно осуществляли и войсковые управленческие структуры, подчинявшиеся военному ведомству, и губернские или областные органы власти, находившиеся в подчинении центральных гражданских ведомств. В отдельных случаях эти функции совмещались, и тот или иной губернатор или военный губернатор одновременно являлся и наказным войсковым атаманом того или иного войска. Однако, несмотря на предпринимавшиеся усилия, развести войсковые и губернские системы управления на среднем уровне все же не удавалось, в результате чего в их деятельности наблюдалось известное дублирование функций.
   В плане внутреннего административного устройства территории казачьих войск делились на довольно крупные единицы (округа, отделы, округи), в которые, в свою очередь, входили низовые административные единицы – станичные округа. Иногда территории казачьих войск одновременно разделялись и на полицейские участки, находившиеся в ведении местной гражданской администрации.
   Донское казачье войско располагалось на территории области Войска Донского. В плане внутреннего административно-территориального деления оно подразделялось на девять округов: Донецкий с окружным центром в станице Каменской, 1-й Донской с окружным центром в станице Константиновской, 2-й Донской с окружным центром в станице Нижне-Чирской, Ростовский с окружным центром в городе Ростове-на-Дону, Сальский с окружным центром в станице Великокняжеской, Таганрогский с окружным центром в городе Таганроге, Усть-Медведицкий с окружным центром в станице Усть-Медведицкой, Хоперский с окружным центром в станице Урюпинской, Черкасский с окружным центром в городе Новочеркасске. Административным центром войска являлся город Новочеркасск.
   На войсковой территории располагалось 135 казачьих станиц, включая и 13 калмыцких станиц казаков-калмыков, и 1728 казачьих хуторов [24]. (По вопросу общего количества донских станиц в историографии существуют противоречия. В подавляющем большинстве работ, включая и энциклопедическую литературу, приводятся сведения о 134 казачьих станицах, существовавших в Донском войске в 1913 году [25]. В некоторых работах говорится о 136, включая 13 калмыцких [26]. И первые данные о 134 донских станицах, и вторые – о 136 считаются неточными.)
   Кубанское казачье войско находилось на территории Кубанской области. Оно включало в себя семь отделов: Баталпашинский с центром в станице Баталпашинской, Ейский с центром в городе Ейске, Екатеринодарский с центром в городе Екатеринодаре, Кавказский с центром в станице Кавказской, Лабинский с центром в посаде Армавир, Майкопский с центром в городе Майкопе, Темрюкский (с 1910 года – Таманский) с центром в городе Темрюке. Административным центром войска был город Екатеринодар. На территории войска располагалось 278 казачьих станиц и 32 хутора [27].
   Терское казачье войско располагалось на территории Терской области. В войско входило четыре казачьих отдела (Кизлярский с центром в г. Кизляре, Моздокский с центром в г. Моздоке, Пятигорский с центром в г. Пятигорске, Сунженский с центром в станице Сунженской) и шесть национальных округов (Владикавказский (центр – г. Владикавказ), Введенский (центр – станица Ведень (Ведено), Грозненский (центр – г. Грозный), Назрановский (центр – станица Назрань), Нальчикский (центр – селение Нальчик), Хасав-Юртовский (центр – слобода Хасав-Юрт). На территориях отделов в основном проживало казачье население, а в округах – горское. Административным центром войска являлся город Владикавказ. В Терском казачьем войске насчитывалось 70 казачьих станиц [28].
   Уральское (с апреля 1917 г. – вновь Яицкое) казачье войско находилось на правом берегу реки Урал (Яик) на территории Уральской области. При этом оно занимало не всю область, а только три ее уезда (Гурьевский, Лбищенский, Уральский). Войско состояло из трех военных отделов. Территориально они в основном, но не полностью совпадали с названными уездами Уральской области. Первый военный отдел войска находился главным образом на землях Гурьевского уезда. Правление отдела располагалось в г. Гурьеве. Второй военный отдел войска занимал почти всю территорию Лбищенского уезда с правлением в г. Лбищенске. Третий военный отдел в основном располагался в Уральском отделе с местоположением отдельного правления в г. Уральске. Помимо этого существовало еще и три казачьих поселения (Уильское на реке Уил, Темирское на реке Темир и Нижнее-Эмбенское на реке Эмбе) в Темирском уезде Уральской области. Они располагались на местах упраздненных в начале века бывших казачьих степных укреплений. Административным центром войска был г. Уральск. В Уральском казачьем войске находилось 30 казачьих станиц и 450 казачьих поселков [29]. (По другим данным, 30 станиц и 480 поселков [30].)
   Астраханское казачье войско занимало территории, тянувшиеся полосой на протяжении 900 верст в нижнем Поволжье и на северном побережье Каспийского моря, в пределах в основном Астраханской губернии. Отдельные участки войска находились в Саратовской и Самарской губерниях. В состав войска входило два военных отдела: 1-й с центром в г. Енотаевске и 2-й с центром в г. Камышине. Административным центром войска являлся город Астрахань. В Астраханском казачьем войске было 20 станиц, 26 хуторов и 13 поселков [31]. Основная масса казачьих поселений находилась в пределах Астраханской губернии, небольшая часть на территории Саратовской губернии. В Самарской губернии были только запасные земли и выпасы войска.
   Оренбургское казачье войско располагалось вдоль реки Урал в юго-западной, южной и юго-восточной частях Оренбургской губернии. Войско занимало около половины территории губернии. (Обширная Оренбургская губерния состояла из пяти уездов – Верхнеуральского, Оренбургского, Орского, Троицкого и Челябинского – и имела двойное деление на войсковую и так называемую гражданскую территории.) Войсковые земли находились в основном в пределах трех уездов губернии: Оренбургского, Верхнеуральского и Троицкого. Войско делилось на три военных отдела: 1-й Оренбургский с центром г. Оренбурге, 2-й Верхнеуральский с центром в г. Верхнеуральске и 3-й Троицкий с центром в г. Троицке. Административным центром войска был город Оренбург. (Одновременно он также являлся административным центром Оренбургской губернии и большой Тургайской области, так называемого Степного края.) На войсковой территории находились 61 казачья станица, 446 казачьих поселков и 553 казачьих хутора [32].
   Сибирское казачье войско располагалось довольно узкой полосой в Западной Сибири и северной части Казахской степи на территориях Акмолинского, Атбасарского, Кокчетавского, Омского и Петропавловского уездов Акмолинской области, Зайсанского, Каракалинского, Павлодарского, Семипалатинского и Усть-Каменогорского уездов Семипалатинской области, частично в Иркутском уезде Тургайской области, Алтайском, Барнаульском и Бийском округах Томской губернии, Березовском округе Тобольской губернии. Войско состояло из трех военных отделов: 1-й (Кокчетавский) с центром в г. Кокчетаве, 2-й (Омский) с центром в г. Омске и 3-й (Усть-Каменогорский) с центром в г. Усть-Каменогорске. Административным центром войска являлся город Омск. В Сибирском казачьем войске насчитывалось 53 станицы, 118 поселков, 437 хуторов и 14 выселков [33].
   Забайкальское казачье войско занимало большую часть обширной Забайкальской области и тянулось почти непрерывной полосой в ее южной и юго-восточной частях на границе с Монголией и Маньчжурией. (Забайкальская область вместе с Забайкальским казачьим войском входили в состав Иркутского генерал-губернаторства.) Войско располагалось на территории Троицкосавского, Селингинского, Акшинского, Нерчинского, Нерчинско-Заводского и Читинского уездов Забайкальской области. В административном отношении оно было разделено на четыре военных отдела: 1-й отдел с центром в г. Троицкосавске, 2-й отдел с центром в селе Акша, 3-й отдел с центром в г. Нерчинске и 4-й отдел с центром в селе Нерчинский Завод. Административным центром войска был город Чита. В Забайкальском казачьем войске насчитывалось 63 станицы и 516 поселков, включая бурятские [34].
   Амурское казачье войско располагалось на части территории Амурской области, занимая чуть меньше 1/7 ее площади. Эта земля официально считалась переданной ему во временное пользование до 1901 года. (Правда, позже об этом не вспоминали.) Земли войска тянулись длинной полосой, протяженностью около 1800 верст и шириной от 40 до 100 верст, вдоль левого берега реки Амур от Забайкалья до Приморья. Войско, как и вся Амурская область, входило в состав Приамурского генерал-губернаторства. В административно-территориальном плане оно было разделено на три военных и четыре полицейских участка, в которые входило десять станичных округов (Албазинский, Екатерининский, Екатерино-Никольский, Игнашинский, Иннокентьевский, Кумарский, Михайловско-Семеновский, Поярковский, Раддаевский и Черняевский) [35]. В состав войска в качестве самостоятельных единиц входило также и два военных поста.
   Особенность Амурского казачьего войска заключалась в том, что существовавшие в нем станичные округа представляли собой одновременно и административно-территориальные единицы войска (как отделы в других казачьих войсках или округа в Войске Донском), и территориально-хозяйственные единицы (по типу станичных юртов на Дону и округов в других казачьих войсках страны). При этом станичные администрации выполняли и функции администраций окружных. При таких условиях в Амурском войске отмечалось очень тесное переплетение административно-территориальных и территориально-хозяйственных аспектов существования станичных округов, что придавало системе административно-территориального устройства войска и непосредственно связанным с ней элементам управления и хозяйствования определенную специфику. (Автор считает некорректным чисто механическое сравнение административно-территориального деления Амурского и Донского казачьих войск исходя лишь из одинакового названия их основных административно-территориальных единиц-округов.) Административным центром войска являлся город Благовещенск-на-Амуре. В Амурском казачьем войске насчитывалось 12 станиц, 69 хуторов и 15 выселков [36]. В некоторых современных работах указывается, что в Амурском казачьем войске не было станиц и хуторов, а существовало 120 поселков [37].
   Семиреченское казачье войско сплошной войсковой территории не имело и располагалось отдельными участками в Семиреченской области, в основном в Верненском, Лепсинском, Капальском, Пржевальском (бывшем Каракольском), частично в Пишпекском и Джаркенском уездах. Внутреннего административного деления на отделы или округа в войске не существовало. Административным центром являлся город Верный. В составе Семиреченского казачьего войска было 19 станиц и 15 выселков [38].
   Уссурийское казачье войско располагалось на территории Южно-Уссурийского края Приморской области. Его земли тянулись вдоль реки Уссури, а отдельные казачьи поселения находились южнее озера Ханка. Войсковая территория занимала в основном одну из трех округ Южно-Уссурийского края, а именно, Уссурийскую казачью округу с центром в станице Камень-Рыболов на озере Ханка. В административном плане в войске выделялось шесть станичных округов (по числу существовавших станиц) [39]. Их названия (Казакевичевский, Козловский, Платоно-Александровский и др.) устанавливались соответственно названиям станиц. Административным центром войска был город-крепость Владивосток. В Уссурийском казачьем войске располагалось 6 станиц, 67 поселков и 2 выселка [40]. (По другим данным, 6 станиц и 76 поселков [41].)
   Казачье население Иркутской и Енисейской губерний собственной административно-территориальной системы не имело. Казаки проживали в 38 населенных пунктах Иркутской и в 36 Енисейской губерний.
   Таким образом, процесс образования и полного организационного оформления того или иного казачьего войска страны и его включения в единые общероссийские государственно-политическую и административно-территориальную системы в каждом конкретном случае отличался определенным своеобразием и имел четко выраженные специфические особенности. Данное обстоятельство обуславливалось целым рядом общих причин и конкретных факторов, определяющими среди которых являлись содержательная логика и практические направления внутреннего общественно-политического и социально-экономического развития как страны в целом, так и конкретного казачьего образования, в частности. С течением времени доминирующими факторами в этом процессе становятся конкретные государственные интересы, обусловленные приоритетными направлениями внутренней и внешней политики, особенно в плане военной и хозяйственно-экономической колонизации слабо освоенных или недавно включенных в состав государства территорий, и возможностями их практической реализации в различные периоды.
   На этапе существования казачества как своеобразной социально-этнической общности, сложившейся из вольных казаков, в казачьих общинах, а позже и в казачьих войсковых образованиях (войсках) на основе обычного права были выработаны и строго соблюдались основополагающие общие принципы, формы и методы внутреннего управления. С течением времени они претерпели определенную трансформацию, но сущность устоявшихся традиционных общинно-демократических принципов оставалась прежней. Существенные подвижки в данной сфере стали происходить как во внутреннем содержании, так и во внешних формах под влиянием процессов социально-классовой трансформации казачества и превращении его в специфическое военно-служилое сословие. Этот процесс происходил в XVIII – первой половине XIX века. Казачество утрачивает не только былую независимость от государства, но и важнейшие права в области власти и внутреннего управления, лишается высших органов самоуправления, иными словами, войсковых кругов и избираемых на них войсковых атаманов, а также вынуждено мириться с процессами изменений многих общинно-демократических прав и традиций.
   Казачьи войска с течением времени включаются в общую систему государственного управления страны. Одновременно происходит и процесс полного законодательного оформления специфических прав и обязанностей казаков и их особой социальной функции [42].
   Продолжается и активный процесс организационного оформления высших государственных управленческих структур, в ведении которых находились все казачьи войска страны. В 1815 году они были подчинены Главному штабу Военного министерства. А в декабре 1857 года образуется подчиненное Военному министерству специальное Управление иррегулярных войск, в компетенцию которого передавалось руководство всеми казачьими и другими иррегулярными войсками. 29 марта 1867 года оно переименовывается в Главное управление иррегулярных войск. А в 1879 году на его основе образуется Главное управление казачьих войск, которое также находилось в непосредственном подчинении Военного министерства. 6 сентября 1910 года Главное управление казачьих войск было упразднено, а все его функции переданы специально образованному Отделу управления казачьими войсками Главного штаба Военного министерства[2]. Формально атаманом всех казачьих войск страны с 1827 года считался наследник престола.
   К началу XX века в казачьих войсках окончательно сложилась довольно стройная структура органов высшего управления и местного самоуправления. Высшим должностным лицом в каждом казачьем войске являлся назначаемый императором войсковой наказной атаман. (В казачьих войсках востока страны просто наказной атаман.) В его руках находилась высшая военная и гражданская власть на территории войска. В тех казачьих войсках, территории которых не составляли отдельных самостоятельных административно-территориальных единиц и располагались в пределах различных губерний и областей, что было характерно для Оренбургского, Астраханского, Уральского, Забайкальского, Семиреченского, Амурского и Уссурийского войск, посты наказных атаманов занимали по совместительству местные губернаторы или генерал-губернаторы (если территория конкретного казачьего войска входила в состав генерал-губернаторства) либо командующие соответствующими военными округами, как это было в Сибирском войске. Иногда следствием существования столь сложной, зачастую своеобразной «многослойной» системы управления являлось положение, при котором одно и то же лицо сосредотачивало в своих руках одновременно несколько высших административных и военных должностей. Например, командующий Омским военным округом одновременно являлся наказным атаманом Сибирского казачьего войска, а позже, за несколько лет до Февральской революции, и генерал-губернатором Степного края, в который входили Акмолинская и Семипалатинская области. Такое положение дел, естественно, осложняло осуществление управленческих функций высшим должностным лицом войска и сказывалось на их эффективности.
   Донской, кубанский и терский войсковые наказные атаманы, хотя и осуществляли властные полномочия только в пределах своих казачьих областей, обладали правами губернаторов по гражданской части и генерал-губернаторов – по военной. Атаманы возглавляли высший орган управления в войсках – войсковые (областные, хозяйственные) правления (управления, управы). Они также назначали атаманов отделов (округов) и утверждали персональный состав отдельских (окружных) управлений.
   Местные органы казачьего самоуправления были представлены сходами (съездами) казачьего населения той или иной станицы, которые фактически выполняли функции официально ликвидированных местных станичных кругов. На них казаками самостоятельно, без вмешательства вышестоящих органов казачьей войсковой и отдельской (окружной) администрации, избирались станичный атаман, станичные судьи и члены станичного правления.
   Система высшего управления и местного самоуправления в каждом из казачьих войск прошла довольно непростую внутреннюю эволюцию, особенно активную на всем протяжении XIX века и окончательно оформившуюся в самом его конце. Система просуществовала вплоть до революции 1917 года.
   К началу XX столетия окончательно оформившаяся система управления в Донском казачьем войске представляла собой стройную и довольно эффективную структуру. Во главе ее находился войсковой наказной атаман, обладавший большими правами генерал-губернатора по гражданской части и командующего войсками округа по военной. Он возглавлял военное управление, в которое входили Войсковой штаб, управление Донской казачьей артиллерии и гражданское областное управление Войска Донского. Войсковой наказной атаман назначал окружных атаманов семи округов (Черкасского, 1-го Донского, 2-го Донского, Усть-Медведицкого, Хоперского, Донецкого, Сальского), а также окружных начальников по гражданской части и окружных воинских начальников, имевших права уездных воинских начальников, по военной части Ростовского и Таганрогского округов [43][3].
   Деятельность органов местного казачьего самоуправления (станичных и хуторских правлений во главе с атаманами), избиравшихся на станичных и хуторских сходах, осуществлялась на основе соответствующих законоположений об их функциях, правах и обязанностях. Они были изложены в «Положении об общественном управлении станиц казачьих войск» 1891 года.
   В начале ХХ века на Дону практиковался и созыв съезда выборных от станиц (так называемый войсковой съезд), который утверждал некоторые наиболее важные вопросы внутренней жизни войска.
   В то же время работа этого органа казачьего самоуправления, созывавшегося весьма редко, носила исключительно формальный характер. То есть этот представительский орган выполнял не реальные властные и управленческие функции, а фактически исключительно внешние, декоративные. По мнению их организаторов, они должны были символизировать поддержку и одобрение всеми казаками деятельности войскового наказного атамана и войскового управления, а также некую преемственность с существовавшими ранее действительно высшими органами казачьего самоуправления – войсковыми кругами[4].
   Система управления в Кубанском войске включала следующие элементы. Формально высшим должностным лицом в крае являлся, после восстановления в 1905 году наместничества на Кавказе, императорский наместник, который одновременно был и главнокомандующим Кавказским военным округом, и наказным атаманом Кавказских казачьих войск. Вся высшая гражданская и военная власть на территории войска принадлежала начальнику Кубанской области, совмещавшему свою должность с должностью наказного атамана Кубанского казачьего войска.
   Органами гражданского управления являлись областное правление с административными, судебными, финансовыми, хозяйственными и прочими подразделениями и правления семи отделов области. В систему военного управления входили войсковой штаб со всеми подразделениями и отделы войска. Наказной атаман назначал атаманов отделов области, которые сосредотачивали в своих руках функции управления как по военной, так и по гражданской части на территориях своих отделов. Они возглавляли существовавшие в каждом отделе правления, имевшие собственную структуру и штаты, и контролировали местное управление [44]. Органы местного казачьего самоуправления (станичные сходы, станичные правления во главе со станичными атаманами) осуществляли свою деятельность в соответствии с нормами «Положения об общественном управлении станиц казачьих войск» 1891 года.
   В Терском войске система управления была следующей. Юридически всей полнотой власти на Кавказе обладал императорский наместник, возглавлявший высшее управление и Терского, и Кубанского войска и являвшийся одновременно войсковым наказным атаманом Кавказских казачьих войск. Непосредственно во главе войска находился наказной атаман, совмещавший свою должность с должностью начальника Терской области. Он осуществлял высшие властные функции и в военной, и в гражданской областях, обладал всеми юридическими правами губернатора. Кроме этого, он также был наделен особыми властными полномочиями в отношении населения Терского казачьего войска и местной охранной стражи. В его непосредственном подчинении находились областное управление (правление), канцелярия начальника области, войсковой штаб. Военное и гражданское управление в отделах войска осуществляли назначаемые начальником области и наказным атаманом атаманы отделов, а в национальных округах – начальники округов. Последние при этом получали властные полномочия и все юридические права уездных исправников. Отделы и округа были разделены на административные полицейские участки, во главе которых стояли назначенные начальники участков. Они выполняли функции, аналогичные функциям приставов и частично земских начальников. Но в отличие от последних судебная сфера находилась вне их компетенции. На местах, в станицах и хуторах войска, вся административная деятельность осуществлялась в соответствии с «Положением об общественном управлении станиц казачьих войск» 1891 года [45].
   В Оренбургском войске в 1857 году разделялись военная и гражданская власть. Изменялась и структура управления войском, которая теперь представляла собой вертикаль: наказной атаман – войсковой штаб – начальники управлений и собственно управления трех военных отделов. С 1865 года должность наказного атамана была объединена с должностью Оренбургского генерал-губернатора. В 1881 году, после упразднения Оренбургского генерал-губернаторства и Оренбургского военного округа, высшее военное управление войском передается командованию Казанским военным округом, при штабе которого создается специальное казачье отделение. Вопросы гражданского управления в войске были отнесены непосредственно в ведение Главного управления казачьих войск. Через три года, в 1884 г., вышло специальное положение об управлении казачьими отделами войска [46].
   Местное самоуправление в войске функционировало на основе «Положения об общественном самоуправлении в казачьих войсках» 1891 года. Причем в предварявшем его «Мнении Государственного Совета» было особо оговорено, что все дела по общественному управлению станиц Оренбургского казачьего войска, находившиеся до этого в ведении губернских правлений Оренбургской и Томской губерний, уездных исправников и уездных начальников этих губерний, передавались в войсковое хозяйственное правление и атаманам отделов Оренбургского казачьего войска [47].
   В целом сложившийся порядок высшего и местного управления в войске просуществовал вплоть до 1917 года.
   К началу ХХ века высшие органы управления Уральским войском состояли из назначавшегося наказного атамана и войскового хозяйственного правления (управления). Его председателем являлся сам атаман. При этом и атаман, и войсковое правление находились в непосредственном подчинении генерал-губернатора Уральской области [48]. Во главе каждого из трех отделов войска стояли назначавшиеся наказным атаманом атаманы отделов и отдельские управления. На местах, в станицах и поселках, атаманы и члены правлений избирались непосредственно казаками на сходах. Станичные и поселковые атаманы в военном отношении подчинялись атаманам отделов, а в гражданском – уездным начальникам [49].
   Иногда наиболее важные вопросы внутренней жизни войска выносились на съезды выборных от станичных обществ, официально называвшиеся войсковыми съездами. Но они созывались весьма редко и проходили сугубо формально по заранее разработанным сценариям. Органы местного казачьего самоуправления работали по нормам «Положения». При этом учитывались законодательные установки, «Мнения Государственного Совета» о том, что Военным советом юридические нормы «Положения» в Уральском казачьем войске могут применяться с теми изменениями, какие потребуются по его местным условиям[5][50].
   Во главе Сибирского войска находился войсковой наказной атаман, пост которого одновременно занимал генерал-губернатор Степного края и командующий войсками Омского военного округа [51]. Непосредственно в войске управление осуществляло войсковое хозяйственное правление. Местное самоуправление функционировало в соответствии с «Положением» 1891 года. В предварявшем его «Мнении» указывалось, что все вопросы, связанные с общественным управлением станиц Сибирского казачьего войска, передавались из компетенции областных правлений Акмолинской и Семипалатинской областей, уездных исправников и уездных начальников в войсковое хозяйственное правление и ведение атаманов отделов войска [52]. Станичные атаманы и члены станичных правлений избирались на сходах казаков.
   Порядок военного и гражданского управления Забайкальским войском был следующим. В плане военного управления с 1906 года оно включается в состав Иркутского генерал-губернаторства и подчиняется командующему войсками Забайкальской области, который одновременно являлся и войсковым наказным атаманом Забайкальского казачьего войска. Но с упразднением в 1908 году должности командующего войсками Забайкальской области пост войскового наказного атамана передается военному губернатору Забайкальской области и командующему войсками Иркутского военного округа. В его подчинении находился войсковой штаб, а также атаманы и правления отделов. В плане гражданского управления войсковому наказному атаману подчинялось войсковое хозяйственное правление [53]. Местное казачье самоуправление строилось на принципах, изложенных в «Положении» 1891 года, с учетом «Мнения Государственного Совета» о том, что Военному совету предоставлялось право применять данное «Положение» к Забайкальскому казачьему войску с изменениями в соответствии с местными условиями [54].
   В начале ХХ века управление Астраханским войском осуществляли войсковой наказной атаман, подчиненное ему войсковое правление, назначаемые атаманом начальники двух отделов войска и формировавшиеся по приказам атамана и войскового правления два правления отделов [55]. Станичные атаманы и правления избирались непосредственно казаками и действовали в соответствии с нормами «Положения об общественном управлении станиц казачьих войск» 1891 года.
   В конце XIX – начале XX века осуществлялись мероприятия по совершенствованию систем военного и гражданского управления в Амурском войске. В результате в начале XX столетия там сложилась следующая управленческая структура.
   Официально войско находилось в подчинении Приамурского генерал-губернатора и командующего войсками Приамурского военного округа. Непосредственное управление войском осуществлял подчиненный ему военный губернатор Амурской области, который одновременно являлся и наказным атаманом Амурского казачьего войска. Он располагал всеми необходимыми правами как по военной, так и по гражданской части. В его подчинении находилось войсковое управление, которое осуществляло непосредственное управление в войске и по военной, и по гражданской части. Приказами атамана и войскового управления назначались окружные атаманы всех десяти станичных округов и начальники также входивших в состав войска трех отдельных участков. (Последние подбирались только из числа строевых армейских офицеров [56].) Местное казачье самоуправление в лице станичных и хуторских атаманов и правлений действовало на основе «Положения» 1891 года с учетом «Мнения Государственного Совета» о возможности Военного совета применять нормы данного «Положения» в зависимости от местных условияй Амурского войска [57]. Данная система управления войском существовала вплоть до 1917 года.
   Семиреченское войско в 1899 году вновь переподчиняется туркестанскому генерал-губернатору, а непосредственное руководство им возлагается на наказного атамана, по совместительству военного губернатора Семиреченской области [58].
   Высшим органом гражданской власти, ведавшим всеми делами по общественному управлению станиц войска, в соответствии с «Мнением Государственного Совета» от 1 июня 1891 г., предварявшим «Положение», областное правление Семиреченской области, уездные исправники и уездные начальники заменялись войсковым правлением [59]. Местное казачье самоуправление принимало решение в соответствии с «Положением». Такой порядок существовал до 1917 года.
   Уссурийское войско находилось в подчинении Приморского генерал-губернатора. Военное и гражданское управление войском осуществлялось его наказным атаманом, по совместительству военным губернатором Приморской области [60]. Атаман назначал начальника Уссурийско-Казачьей округи, который одновременно исполнял обязанности командира Уссурийского казачьего конного дивизиона. Начальник округи сосредотачивал в своих руках непосредственное административное управление и имел права местного полицейского начальства.
   Определенные функции гражданского управления войском осуществляло и областное правление Приморской области. Органы местного казачьего самоуправления (станичные и поселковые сходы (сборы), правления, станичный суд) функционировали на основе статей «Положения» с предоставлением Военному совету, как было сказано в предварявшем его «Мнении Государственного Совета», права вносить изменения в соответствии с местными условиями [61].
   Казачье население Иркутской и Енисейской губерний, не имевшее войскового административного устройства и системы управления, находилось в подчинении губернских гражданских властей и их административных органов. Никаких собственных управленческих структур и органов местного самоуправления не было и у казаков Якутского городового казачьего пешего полка, находившегося в ведении Министерства внутренних дел, и у Камчатской городовой казачьей конной команды, бывшей в ведении местной гражданской администрации.
   В начале ХХ века в среде казачьей общественности довольно широко обсуждались вопросы, связанные с необходимостью серьезного реформирования системы высшего казачьего управления, и в частности перераспределения высших властных функций непосредственно казачьим органам. Данная проблема даже обсуждалась в III Государственной думе. Группа депутатов, в которую входило 10 представителей от Донской области и 7 – от Кубанской, назвавших себя «казачьей группой», в 1907 году представила для обсуждения в Думе разработанный ею законопроект о значительном видоизменении высшего войскового управления. В нем содержались следующие важные положения. Во-первых, все высшее войсковое управление должно было разделяться на органы правительственной власти, функции которых определялись бы исключительно «потребностями общегосударственного управления» и устанавливались общероссийским законодательством, и органы местного самоуправления. Во-вторых, во главе каждого казачьего войска должен был находиться войсковой атаман, избираемый всем казачьим населением и утверждаемый императором. Атаман являлся бы высшим должностным лицом в войске и контролировал законность действий органов местного казачьего самоуправления. В-третьих, главным органом высшего казачьего самоуправления должен был стать войсковой круг (рада, сбор, съезд), делегаты которого также должны были избираться всем казачьим населением на три года. В его ведение передавались все вопросы «местных казачьих нужд», и прежде всего казачье землевладение и землепользование, хозяйственные дела, связанные с отбыванием казаками воинской повинности. Кругом избирался войсковой исполнительный орган – войсковое правительство. И хотя данный законопроект был отклонен, его выдвижение и обсуждение вызвали определенный общественный резонанс среди казачества, прежде всего в среде казачьей интеллигенции [62].
   В период работы этой Государственной думы по настоянию казачьих депутатов ею была принята специальная рекомендация («пожелание») относительно расширения функций казачьего самоуправления. Она предусматривала «немедленное введение в казачьих областях широкого местного самоуправления на выборных началах, выделение из ведения военного управления гражданских, культурных, экономических вопросов казачьей жизни с передачей их органам местного самоуправления и изъятие органов гражданского управления из ведения военного министерства» [63]. Данное пожелание Думы правительство оставило без внимания, поскольку оно серьезно умаляло прерогативы государства в области существовавшей системы высшего управления в казачьих войсках.
   Впоследствии и центральные правительственные, и местные властные структуры в казачьих областях внимательно следили за деятельностью казачьей общественности в плане постановки данной проблемы и попытках ее вынесения на какое-либо открытое обсуждение. Их отношение к данным действиям было резко отрицательным. Примером может служить следующий факт. В 1909 году во время работы довольно редко созывавшегося Донского войскового съезда два его участника, А.А. Назаров и А.П. Леонов, неожиданно для организаторов и руководителей форума выступили с предложением восстановить форму и основные функции высшего органа казачьего самоуправления – войскового круга [64]. Руководство съезда сразу же поспешило дезавуировать данное заявление и приложило все усилия, чтобы не допустить его обсуждения. Однако реакция правительственных органов на этот, казалось бы, совершенно незначительный эпизод не заставила себя ждать и была крайне негативной.
   Правительство детально разработало и систему местного казачьего самоуправления, призванную функционировать в строгом соответствии с установленными законодательными нормами. Основным документом стало «Положение об общественном управлении станиц казачьих войск». Этот проект был детально рассмотрен в Государственном Совете и с незначительными изменениями и дополнениями, изложенными в «Мнении», утвержден 1 июня 1891 года. А 3 июня данное «Положение» было утверждено императором и в тот же день официально вступило в силу. «Положение» состояло из введения и 163 статей, сгруппированных в шести разделах. Оно четко и всесторонне регламентировало все аспекты формирования и деятельности органов казачьего самоуправления.
   Общественное управление станиц казачьих войск включало в себя станичное и хуторское управление. Станичное общество состояло из лиц войскового сословия, числившихся в станице и принадлежавших ей поселениях. Станичное управление в каждом станичном обществе состояло из станичного сбора, станичного атамана, станичного правления и станичного суда. В станичный сбор входили станичный атаман, его помощники (там, где их не было, – кандидаты), хуторские атаманы, судьи, казначей и казаки-домохозяева. В станицах, насчитывавших до 30 дворов, в сборе участвовали все казаки. В тех станицах, где было от 30 до 300 дворов, на сбор делегировались 30 выборных. В станицах, имевших более 300 дворов, в работе сбора участвовало по одному выборному от 10 дворов. А в станицах, состоявших из 1000 и более дворов, по решению областного, войскового или войскового хозяйственного правления число выборных могло быть не столь большим, но не менее 100 человек.
   Станичному сбору предоставлялись большие полномочия по регулированию местных хозяйственных и иных вопросов, четко определенные в его правах и обязанностях. Основными из них являлись: избрание членов станичного управления, открытие начальных училищ и кредитных учреждений, установление общественных запашек, распределение поземельного довольствия между всеми поселениями станицы, выдача хлебных или денежных ссуд нуждающимся, контроль за исправным снаряжением казаков на службу, исключение из станичного общества его членов и прием новых.
   Главами местной исполнительной власти в станицах и хуторах являлись избираемые на сборах станичные и хуторские атаманы. Они должны были следить за порядком в станичных юртах и осуществлять весьма широкий круг обязанностей по общественным и полицейским делам. Станичное правление состояло из станичного атамана, его помощников или кандидатов, станичного казначея и доверенных. В его ведении находились все дела данной станицы, а также местные хозяйственные и финансовые вопросы. Решение в правлении принималось простым большинством голосов, а при их равенстве решающим был голос атамана. В станичном правлении должно было вестись 13 основных актов делопроизводства (метрическая книга, книга приговоров станичного сбора, ряд других книг, списков, инструкций, ведомостей).
   Станичный суд состоял из суда станичных судей, который существовал в каждой станице, и суда почетных судей (одного на две станицы). В состав суда станичных судей станичным сбором избирались от 4 до 12 членов из числа наиболее уважаемых казаков. В суд почетных судей избиралось от 3 до 6 человек. Непосредственно в работе суда станичных судей участвовали только 3 его члена, один из которых избирался председателем. Остальные судьи считались запасными и исполняли свои обязанности поочередно. В компетенцию суда станичных судей входил разбор имущественных споров и тяжб, размеры которых не превышали 100 рублей, а также незначительных проступков (имущественные преступления, ущерб от которых не превышал 30 рублей, побои, оскорбления, пьянство, нарушения общественного порядка). Суд имел право налагать на виновных штраф до 6 рублей, подвергать их аресту на срок до 8 дней или приговаривать к общественным работам на этот же срок. При неоднократных нарушениях, допущенных одними и теми же лицами, на них мог налагаться штраф до 10 рублей или арест либо общественные работы до 12 дней.
   В хуторское общественное управление входили хуторской сбор и хуторской атаман. Оно образовывалось во всех казачьих поселениях, насчитывающих не менее 60 дворов и имевших свое земельное довольствие.
   «Положение» также регламентировало порядок назначения и снятия со своих постов должностных лиц органов местного казачьего самоуправления (избираемых станичного атамана, его помощников или кандидатов, казначея, судей, доверенных станичного правления, табунных смотрителей, хуторского атамана, а также избираемых или нанимаемых смотрителей магазинов (складов), различных общественных учреждений, сторожей, писарей). Примечательно, что на пост станичного атамана в некоторых войсках должно было избираться несколько кандидатур (в Донском и Оренбургском войске три, в Терском и Кубанском две), одну из которых утверждало вышестоящее начальство. Отдельный, пятый, раздел данного «Положения» содержал нормы обеспечения исправного выхода казаков на действительную военную службу, исполнения ими земских и станичных повинностей. (По этим вопросам станичное общество несло коллективную ответственность, т.е. существовал законодательно оформленный принцип так называемой круговой поруки.) В последнем разделе говорилось об осуществлении надзора за станичным общественным управлением, который возлагался на атаманов отделов (округов), а высший – на областные, войсковые, войсковые хозяйственные правления и на войсковых наказных и наказных атаманов конкретного войска [65]. Как видим, деятельность органов местного казачьего самоуправления, так же как и органов высшего управления казачьими войсками, подробно регламентировалась и достаточно пристально контролировалась соответствующими правительственными структурами.
   Таким образом, существовавшая система высшего управления и местного самоуправления в казачьих войсках страны имела довольно стройную структуру, включавшую в себя управленческие органы всех уровней, отличавшуюся всесторонностью и функциональной эффективностью. Она охватывала практически все стороны жизни и деятельности войск и их структурных элементов внутренней организации. При этом данная система имела два управленческих поля, которые не просто были тесно взаимосвязаны, но даже как бы накладывались друг на друга, составляя при этом единый властно-управленческий комплекс. Во-первых, в нем присутствовали как гражданские, так и военные органы высшего управления войск. Во-вторых, имелись все звенья управленческой вертикали и по гражданской, и по военной частям: верхние (войско), средние (отдел, округ), нижние (станица). Причем последний уровень местного станичного казачьего самоуправления имел достаточно обширный спектр властных полномочий и весьма демократичные принципы формирования и функционирования.
   Еще одной отличительной особенностью системы управления казачьих войск было совмещение в ней, что являлось особенно характерным для казачьих войск азиатской части России, гражданских губернских, военных окружных и собственно казачьих войсковых высших органов власти и управления. Эти войска (от Урала до Уссури) находились либо в подчинении высших должностных лиц административно-территориальных единиц, на которых они располагались (генерал-губернаторов, губернаторов), либо военных округов (командующих этими округами), либо и первых, и вторых одновременно и уж потом – высших должностных лиц собственно войсковой администрации (наказных атаманов). Примечательно, что зачастую все эти высшие посты занимало одно и то же лицо. Свои особенности (структуры и сферы деятельности) имели также и органы войсковой (войсковые управления, войсковые хозяйственные управления, войсковые правления), отдельской или окружной (соответствующие правления) и станичной (станичные правления) администрации.

Казачья жизнь

   Проблема объективной и всесторонней характеристики законодательно оформленных прав и обязанностей казаков, их соотношения, значимости для казачества и для государства, влияния на общее политическое и социально-экономическое положение казачества и, естественно, на происходившие в его среде процессы имела довольно значительную как общественно-политическую, так и научную актуальность. Причем в научном плане она не утратила своей значимости вплоть до настоящего времени.
   Многие аспекты данной проблемы неоднократно находились в центре внимания как официальных, так и различных общественно-политических кругов и весьма активно обсуждались в российском обществе еще с середины XIX века. И споры по ним, то затухая, то разгораясь с новой силой, продолжались вплоть до Октябрьской революции, точнее до ноябрьского 1917 года декрета СНК об упразднении сословий. Причем наиболее активно они шли в переломные периоды жизни общества, связанные либо со значительными внутренними преобразованиями, либо с нарастанием в нем серьезных социальных, политических и экономических противоречий и негативных тенденций, либо с развитием острых и значительных социально-политических кризисных явлений и процессов. Так, достаточно бурное обсуждение многих вопросов, непосредственно связанных с правовым статусом казачества, его привилегиями и тяготами, происходило и в правительственных, и в общественных кругах в период буржуазных реформ 60—70-х годов XIX века, особенно во время подготовки и осуществления военной реформы в конце XIX – начале XX века, наиболее активно в период революции 1905—1907 годов, а также после Февральской революции и в период Октябрьской. Позже эта тема в различных характеристиках, интерпретациях и оценках нашла свое отражение в публицистических и научных работах эмигрантских и советских общественных деятелей и исследователей, а затем и в работах ряда зарубежных авторов.
   В советской историографии основное внимание уделялось рассмотрению привилегий казачества, прежде всего его прав на преимущественное землевладение. Правда, в историографии 20-х – начала 30-х годов еще высказывались различные мнения относительно данной проблемы, а отдельные авторы, например И. Ульянов, М. Лола, предпринимали попытки взвешенного подхода к ее рассмотрению [66]. Однако уже тогда обозначались и крайние точки зрения. Большинство авторов, в частности Г. Ладоха, И. Гольдентул, Н. Янчевский, считали, что сословные привилегии имели для всех казаков большое значение [67]. А М. Лола полагал, что они, наоборот, не являлись сколько-нибудь значимыми в жизни казачества, были мнимыми [68]. Среди исследователей второй половины XX – начала XXI века, внесших наиболее значительный вклад в изучение казачьей проблематики периода кануна и революций 1917 года, эти вопросы в той или иной степени рассматривали В.А. Золотов, Д.С. Бабичев, Ю.К. Кириенко, Л.И. Футорянский, И.Я. Куценко, С.А. Кислицын, Е.И. Дулимов, Р.Г. Тикиджьян [69]. В то же время в их работах доминировало рассмотрение льгот казачества, в первую очередь экономических [70]. И только спустя несколько десятилетий данная позитивная тенденция нашла отражение в некоторых работах второй половины 90-х годов [71].
   Рассматривая проблему прав и обязанностей казачества, их соотношения, следует учитывать такие тесно взаимосвязанные аспекты, как политические, социально-экономические, морально-нравственные, психологические. Каждый аспект нужно анализировать не только с точки зрения его внешнего выражения, но и внутреннего содержания прав и обязанностей казаков и их влияния как на место казачества в политической и социально-экономической структурах общества, так и на всю его жизнь.
   К началу XX века казачество обладало целым комплексом исторически сложившихся и впоследствии дополненных правительством и законодательно закрепленных прав или привилегий. Основными были следующие. В политическом плане это общее довольно значимое положение казаков в государственно-правовой и социальной структурах как особого социального слоя, сословия, своеобразных военных государственных служащих. Значительными были права казачества в области местного самоуправления. По достижении 25-летнего возрастного ценза каждый казак получал право участия в работе органов местного казачьего самоуправления (станичных и хуторских сходов (сборов), право голоса при рассмотрении тех или иных внутренних станичных социально-экономических вопросов, имел право избирать и быть избранным в местные властные и судебные органы. Это создавало условия доминирования казачества в общественно-политической жизни казачьих областей по сравнению с их неказачьим населением.
   В экономическом плане очень важными были права казаков в области землевладения и землепользования. Войсковое землевладение и основанное на нем преимущественное право казаков на законодательно гарантированное получение земельного надела (пая) создавали значительную экономическую основу достаточно прочного положения их хозяйств, финансового и материального благосостояния.
   В каждом казачьем войске существовали и так называемые войсковые капиталы, также игравшие весомую роль в обеспечении экономического положения казачества. Они формировались из различных местных финансовых источников, главным образом за счет средств, получаемых от сдачи в аренду земель войскового запаса, официально установленных местных налогов, части питейного дохода, прибыли войсковых предприятий. Эти капиталы являлись собственностью конкретного войска и играли важную роль в его существовании. На их средства содержались все учреждения гражданского управления, аппарат войскового штаба и наказного атамана, суды, военно-учебные заведения, казармы, казенные и контрольные палаты, казначейство, управление начальника артиллерии, местные воинские команды, запасные батареи, находившиеся на льготе (в запасе) и на пенсии офицеры и чиновники. Определенные суммы из них ежегодно отчислялись на содержание центральных органов управления казачьими войсками, например на существовавшее в свое время Главное управление казачьих войск. Несмотря на это, в самом начале XX века правительство попыталось поставить эти войсковые капиталы под непосредственный контроль и перераспределить его наиболее доходные статьи в свою пользу. Так, в государственный бюджет поступали не только все собираемые на территориях казачьих войск государственные налоги, что являлось вполне закономерным, но и до 90% местных питейных доходов и ряд других местных сборов. Неслучайно в это время военное министерство, в чьем ведении непосредственно находились казачьи войска, стало официально именовать войсковые капиталы общегосударственными [72].
   Одной из основных функций и главных статей расходов войсковых капиталов являлась финансовая поддержка местных станичных бюджетов, расходы которых зачастую намного превосходили доходы. Ведь за счет станичных средств строились и содержались местные образовательные и медицинские учреждения, местная казачья администрация, станичные суды, оказывалась помощь в случае неурожая, стихийных бедствий, эпидемий, массовых мобилизаций, а самое главное – оказывалась необходимая помощь казакам, которые были не в состоянии самостоятельно обеспечить себя необходимым для военной службы снаряжением. Правда, учитывая данное обстоятельство, правительство выплачивало казакам при выходе их на службу специальное единовременное денежное пособие на приобретение строевых коней. Размеры этих пособий были различны для каждого войска и зависели от величины стоимости лошадей в конкретной казачьей области. Исходя из этого, донским казакам, например, полагалось по 100 рублей, сибирским – по 60 рублей, оренбургским и забайкальским – по 50 рублей и т.д. Осознавая, что данные выплаты только частично компенсируют траты казаков на приобретение строевых лошадей, цены на которых в несколько раз превосходили эти пособия и постоянно увеличивались, военному министерству после длительных обоснований и упорных споров удалось добиться в 1904 году правительственного решения об их повышении. В соответствии с вышедшим специальным постановлением правительства для казаков всех казачьих войск было установлено одинаковое 100-рублевое пособие. Казаки, направлявшиеся на службу в пешие части, например кубанские пластунские батальоны, получали по 50 рублей на приобретение обмундирования. Казакам также стали выдаваться и единовременные средства на починку снаряжения, так называемые ремонтные деньги. Конному казаку полагалось 27 рублей 45 копеек, а пешему – 19 рублей. Все эти выплаты, бесспорно, являлись существенным подспорьем для казачества. Но в то же самое время необходимо учитывать, что они далеко не в полной мере покрывали расходы казаков при их выходе на военную службу. Так, в предвоенные годы кануна Первой мировой войны общие расходы во всех казачьих войсках на снаряжение казаков на службу составляли порядка 9,2 млн рублей в год, а государственная помощь им на эти цели всего лишь 545,3 тыс. рублей в год [73].
   К экономическим правам казачества следует отнести и освобождение их от уплаты прямых государственных, в том числе и поземельных, налогов и подушной подати[6], а также земского сбора. В соответствии с юридическими нормами «Положений» о воинской повинности казачьих войск на время нахождения казаков на военной службе они освобождались от всех личных денежных и натуральных повинностей. Исключение составляли налоги на имущество, которое служилые казаки платили наравне со всеми [74].
   Казаки также имели право брать купеческие и промысловые свидетельства, разрешавшие заниматься торговой и мелкой производственной деятельностью. (Исключение составляли казаки, состоявшие в служилом разряде, которые не имели права выходить из войскового сословия и были обязаны отбывать воинскую повинность на общих для всех казаков основаниях.) В начале XX века они могли заниматься беспошлинной торговлей без каких-либо временных ограничений, но только на территориях казачьих областей. (Вне пределов войсковых земель этого права казаки не имели.) За казачьими войсками были закреплены исключительные права пользования находившимися на их территориях недрами, морскими, речными и озерными водами. А добыча полезных ископаемых и рыболовство во многих войсках были важными источниками доходов.
   Казаки также имели права на бесплатное получение медицинской помощи и начальное образование в войсковых медицинских и образовательных учреждениях.
   Все отмеченные права казачества самым непосредственным образом сказывались и на его довольно высоком социальном статусе в обществе, и на более значительных, по сравнению с общероссийской крестьянской массой, доходах, и на существенно лучшем Основными обязанностями казаков являлись следующие. Главной, достаточно сильно влиявшей на многие стороны их жизни, была поголовная, очень длительная и весьма обременительная обязательная военная служба. Порядки ее сроков, условий прохождения четко регламентировались специальными «Положениями» или «Уставами» о воинской повинности или о военной службе для каждого конкретного казачьего войска. (Исключение составляли только Семиреченское и Уссурийское войска, для которых аналогичные особые нормативные акты разработаны не были.) В самом начале XX века содержавшиеся в них конкретные нормативные положения были сведены в единый общероссийский свод «Законов о воинской повинности казачьих войск», изданный в 1901 году [75]. В соответствии с этими законами казаки всех казачьих войск, кроме Уральского, обязывались нести военную службу в течение 20 лет[7]. Уральские казаки служили 22 года. Весь период службы был разбит на три разряда. В первом, приготовительном, казаки служили 3 года, из них последний, 3-й год они находились в специальных тренировочных военных лагерях. После этого переходили в следующий, строевой, разряд, служба в котором продолжалась в течение 12 лет. Этот разряд подразделялся на три очереди, по четыре года в каждой. Действительную военную службу непосредственно в армии в течение 4 лет несли казаки 1-й очереди (на Кубани – частью и 2-й очереди) строевого разряда. Затем они, как тогда говорили, выходили на льготу и переводились в части 2-й очереди. Проходя службу в ней, казаки находились в постоянной мобилизационной готовности, имели строевых коней, полные комплекты исправного снаряжения и обмундирования, каждый год проходили 5-недельные военные лагерные сборы. Потом они переходили в части 3-й очереди, где также находились в течение 4 лет. При этом третьеочередные казаки получали право не содержать строевого коня и призывались на военные сборы только один раз на третьем году нахождения в этой очереди. По истечении 12 лет службы в строевом разряде казаки переводились в запасной разряд, в котором числились 5 лет. И только после этого, то есть после 20-летней службы, они выходили в отставку и могли призываться в армию лишь во время войны в ополчение. Несколько отличным был порядок прохождения военной службы уральскими казаками. После принятия присяги в 19 лет они на два года зачислялись в разряд внутреннеслужащих. Затем 15 лет служили в полевом разряде, из них 4 года на действительной службе. После этого они в течение 5 лет вновь были приписаны к разряду внутреннеслужащих, и далее выходили в отставку.
   В 1901 году на основе предложений специальной правительственной комиссии во главе с генерал-лейтенантом М.А. Газенкампфом, изучавшей общее социально-экономическое положение казачества и причины его ухудшения, были приняты решения об освобождении от службы единственного кормильца в семье, о сокращении сроков лагерных сборов казаков 2-й очереди с 5 до 3 недель [76]. В 1909 году служба казаков в приготовительном разряде была уменьшена с 3 лет до 1 года и за счет этого общая ее продолжительность сокращалась с 20 до 18 лет [77]. Такой порядок воинской службы казачества сохранялся вплоть до 1917 года.
   Выходя на службу, каждый казак обязан был за свой счет приобрести строевого коня, стоимость которого была очень значительной, несколько комплектов обмундирования, все необходимое снаряжение. Так, согласно официально утвержденному номенклатурному перечню, называвшемуся арматурным списком, каждый казак должен был иметь «седло с прибором» (т.е. со стременами, подпругами и так далее), уздечку, два мундира с шароварами и набрюшником, две шинели, полушубок овчинный или крытый (ватный, обшитый прочным сукном), теплую поддевку, теплую фуфайку со шлемом, две папахи, две фуражки, две гимнастические рубахи, две пары сапог, два башлыка, портупею, патронташ, холодное оружие (шашку, пику с погонным ремнем, наконечником и поножником; кубанцам и терцам – еще и кинжал), а также необходимое белье и «разную мелочь по арматурному списку», вплоть до бухч (сумочек с нитками и иголками) и ухналей (гвоздиков для подков) [78].
   Общие прямые, не говоря уже о косвенных, финансовые затраты казачества на службу были достаточно велики. И хотя в каждом конкретном войске они, в зависимости от местного уровня цен на лошадей и амуницию, составляли различные суммы, но, тем не менее, такие траты для основной массы казачества являлись весьма и весьма существенными, а для части его – попросту нереальными. Так, на Дону они, по данным исследователей, составляли порядка 250–300 рублей [79]. (Характерно, что примерно такие же данные приводили в свое время и современники. Например, бывший в течение 11 лет, с 1906 по 1917 год, атаманом одной из донских станиц вахмистр И. Афонин впоследствии, уже находясь в эмиграции, свидетельствовал, что для исправного выхода на службу казаку требовалось порядка 307 рублей. При этом он приводил конкретные цены на все необходимые по арматурному списку предметы обмундирования и снаряжения, на строевых лошадей, которые он знал досконально, исходя из многолетнего опыта [80].) Примерно такими же были расходы и в большинстве других казачьих войск. В Сибирском войске, например, по данным авторитетных исследователей А.И. Долгих и А.Т. Топчего, они составляли до 300 рублей [81]. В Оренбургском войске уровень затрат казаков в начале XX века был одним из самых низких по сравнению с другими казачьими войсками и составлял, по мнению Л.А. Селивановской, тогда около 204 рублей [82]. Но уже к началу Первой мировой войны в том же войске он возрос вследствие постоянного роста цен на строевых лошадей и необходимое снаряжение (по данным Г.В. Пожидаевой, до 350–400 рублей) [83]. Затраты на приобретение всего необходимого при выходе на службу кубанским казакам, по подсчетам Н.И. Лебедика, накануне Первой мировой войны доходили до 500 рублей [84]. Помимо этого, казаки должны были содержать свое военное имущество и снаряжение в полном порядке, что также требовало определенных затрат. В среднем в год они составляли порядка 25 рублей [85]. Также дополнительных расходов требовали подготовка и прохождение казаками 2-й и 3-й очередей регулярных лагерных сборов. В Донском войске, в частности, они, по данным Д.С. Бабичева, обходились казаку в 112 рублей [86]. По мнению Л.И. Футорянского, на обеспечение воинской повинности у донских и оренбургских казаков ежегодно шла примерно половина средств, получаемых с пая середняцкого хозяйства [87]. Правда, данное утверждение нуждается в более обстоятельной и убедительной аргументации, основанной на конкретных цифровых выкладках доходов и расходов казаков.
   Необходимо учитывать также, что все отмеченные финансовые затраты казачества на несение военной службы составляли только прямые денежные расходы. К ним конечно же надо добавить и косвенные материальные потери, связанные с отрывом от производственно-хозяйственной деятельности наиболее трудоспособного мужского казачьего населения. (Численность ежегодно служивших в армии казаков по отношению к общему количеству казачьего населения, по некоторым данным, в 13 раз превосходила неказачье население в целом по стране [88].)
   Расходы, непосредственно связанные с материальным обеспечением выхода казаков на службу, довольно серьезно сказывались на состоянии их хозяйств. Данное обстоятельство отмечалось и официальными войсковыми и правительственными органами.
   Помимо этого казачество было обременено прямыми финансовыми и также натуральными повинностями. Финансовые – это обязательные денежные платежи казаков, в соответствии с установленными в каждом войске порядками и размерами, в войсковые и станичные или, как их именовали в то время в официальных документах, общественные бюджеты. А казаки тех войск, территории которых находились в плане административно-территориального деления в пределах тех или иных губерний, несли дополнительно еще и губернские денежные повинности, составляющие по 0,9 копейки за десятину земельного пая или по 56 копеек с души [89]. Забайкальские казаки, как уже отмечалось, вследствие явных упущений в законодательстве, единственные до 1906 года ежегодно уплачивали и подушную подать. Государственный земский сбор, от уплаты которого казаки лично были освобождены, выплачивался из общих войсковых сумм каждого войска.
   Натуральные повинности включали как общие для всего населения того или иного войска, казачьего и неказачьего, земские повинности, так и те, которые несло исключительно казачество. Земские – это выполнение дорожных, постовых, пожарных и ряда других частных обязанностей. Собственно казачьи натуральные повинности подразделялись на общевойсковые, станичные и хозяйственные. Причем помимо общих для всех казачьих войск обязанностей во многих из них, в основном на востоке страны, существовали и особые, дополнительные обязанности. Так, важнейшей обязанностью дальневосточного казачества являлась охрана государственной границы [90]. К пограничной службе активно привлекались забайкальские, семиреченские, амурские и уссурийские казаки.
   Общевойсковые повинности – это участие в постройке, ремонте и текущем содержании дорог, мостов, служебных государственных и войсковых зданий и помещений, почтовых станций, казарм для расквартированных в области регулярных армейских частей, несение гарнизонной службы, перевозка и охрана или сопровождение почты, конвоирование арестованных и содержание их в пересыльных помещениях, устройство гатей и расчистка зимних дорог по льду рек (особенно активно эти работы велись в Забайкальском, Амурском и Уссурийском войсках), производство опалки (т.е. обивки деревом) мостов при переходе с санного на колесный путь и телеграфной линии и прочее. Помимо этого в том или ином войске казаки обязывались выполнять и иные дополнительные работы, необходимые, по мнению войсковой администрации, в интересах всего войска. Например, в Сибирском войске казачество принудительно использовалось для работы на соляных промыслах, часто привлекалось к перевозке провианта, заготовке сена для войсковых нужд, обслуживало войсковые винокуренные и консервные заводы, мукомольные мельницы и т.д. [91]. А в Амурском войске казаки постоянно осуществляли заготовку дров и угля для казенных пароходов [92]. И подобные названным или иные специфические внутренние войсковые обязанности имелись практически в каждом войске. Причем регламентировались они не государственными юридическими нормами и положениями, а местными подзаконными актами и административными решениями.
   Станичными повинностями являлись подводная (т.е. несение казаками дежурства в станичном правлении с собственной лошадью и подводой (повозкой) для доставки служебной документации, пакетов, перевозы приезжавших по служебным делам представителей войсковой, а при необходимости и гражданской областной администрации), в казачьих войсках на востоке страны эта повинность зачастую называлась гоньбой; обеспечение постоянного сообщения по рекам (летом на лодках, зимой – по льду на санях), что особенно важным было в Амурском и Уссурийском войсках вследствие отсутствия там дорог; выполнение постойной повинности (т.е. предоставление жилых помещений проезжавшим транзитом или командированным в определенную станицу должностным лицам и проходящим войскам); несение караульной службы при станичных правлениях и на других важных общественных объектах (например, в запасных хлебных магазинах (складах); содержание в постоянной готовности летучей почты (экстренной связи посредством специальных верховых посыльных); выполнение казаками обязанностей вестовых при мировых судьях. Казаки также осуществляли строительство и ремонт общественных зданий и хозяйственных объектов в своей станице, плотин, станичных мельниц, паромов, перевозов, общественных зимовников, сенокошение станичных лугов и пойм, благоустройство станичных территорий и т.п. Кроме этого они привлекались и к другим специальным работам, носившим нерегулярный или разовый характер, таким как техническая и охранная помощь при межевании земель, сборе налогов, переписи населения и т.п.
   В станицах всех войск, кроме Оренбургского, также был установлен обязательный ежегодный сбор хлеба или денег на его покупку в общественные станичные хлебные магазины (склады). Это был продовольственный страховой фонд на случай чрезвычайных обстоятельств (неурожая, гибели посевов и т.п.). Из этих же хлебных магазинов выдавались семенные и продовольственные ссуды нуждающимся казачьим хозяйствам, оказывалась безвозмездная помощь казакам и их семьям в экстраординарных случаях (потеря или тяжелая болезнь кормильца семьи, пожар и т.п.). В отличие от всех остальных войск в Оренбургском станичные хлебные магазины пополнялись за счет сохранявшейся, так называемой общественной запашки (т.е. посева, уборки и обмолота зерна, выращенного на общественных станичных землях).
   Выполняя все отмеченные натуральные повинности, казаки не только тратили много сил и времени, но и несли экономические убытки. Несмотря на то что оценить их в денежном эквиваленте весьма сложно, некоторые исследователи, проведя подсчеты, получили следующие цифры. Так, Н.А. Хвостов считает, что все натуральные повинности казаков восточных войск страны в денежном содержании составляли до 60 рублей в год на каждого взрослого казака [93]. Л.А. Селивановская указывает на тот факт, что произведенный в 1906 году в некоторых станицах Оренбургского войска опыт переложения натуральных повинностей казаков на деньги показал, что они обходятся каждому из них в среднем от 50 до 70 рублей в год [94]. А по мнению дореволюционного историка А.П. Васильева, изучавшего положение забайкальского казачества, тяжесть его натуральных повинностей, переведенная на деньги, равнялась 18 руб. 88 коп. в год с каждой души мужского пола [95]. И хотя эта сумма была в несколько раз меньше приведенных выше данных по другим войскам, для основной массы забайкальских казаков и она являлась едва ли не предельной. Это подтверждали и официальные лица войсковой администрации [96].
   Если же в целом оценивать экономический аспект соотношения прав и обязанностей казачества, то в начале XX века весьма значительные денежные расходы, которые несли казаки, еще покрывались за счет доходов, большая часть которых шла за счет имевшихся у них экономических льгот [97].
   Помимо всех тягот и экономических последствий добросовестного исполнения казаками всех своих обязанностей, за чем строго и неустанно следили должностные лица станичных и войсковых администраций, казаки испытывали и немалые неудобства из-за законодательно оформленных ограничений свободы передвижения. В 1897 году были приняты специальные правила о порядке увольнения в мирное время казаков служилого состава в отлучку из мест проживания. В соответствии с ними казак мог покидать свою станицу в случае необходимости на срок до 3 месяцев только с разрешения станичного атамана и с обязательным его уведомлением о цели, месте и сроке поездки. Отлучка до 1 года допускалась только с разрешения атаманов отделов на основании соответствующего разрешения (приговора) станичного общества. Но даже и в этих случаях казак не освобождался от обязательных зимних занятий или лагерных сборов по военной подготовке. Увольнение от них он мог получить только в крайне редком случае по очень весомой причине, исключительно от наказного атамана войска [98]. Покидать место жительства на срок более одного года казакам строевого разряда было запрещено. Исключения из данного положения не допускались. Уехать из станицы на срок от 3 месяцев до года казак мог только после того, как получал специальный отпускной лист с указанием срока обязательного возвращения домой [99]. Такое положение дел давало веские основания современникам критически относиться к существовавшим обязанностям казаков и к условиям их жизни. Авторитетный дореволюционный, а затем эмигрантский донской историк С.Г. Сватиков по данному поводу высказал весьма категоричное суждение: «... вплоть до революции 1917 года казачество продолжало быть полукрепостным служилым сословием». По его мнению, «это видно из тех условий, которыми было обставлено передвижение казака с места на место даже во время состояния его на льготе» [100].
   В морально-нравственном и психологическом планах отношение казаков к своим обязанностям было следующим. С одной стороны, чувство вполне законной гордости, определенного морального превосходства, основанные на общем социальном статусе казачества в обществе и на его отношении к возложенным обязанностям. Ведь главная из них – военная служба – рассматривалась ими не столько как обязательная тяжелая, длительная и обременительная повинность, а прежде всего как форма, причем весьма важная, ответственная и даже почетная, государственной службы. И думается, вся сложность и обременительность данной обязанности во многом нивелировалась ее общим государственным, а следовательно, почетным статусом. Принцип служения Отечеству считался в казачьей среде поистине основополагающим, незыблемым, одним из основных в целом в менталитете казачества. Восприятие его казаками, их отношение к нему во многом определяли и их жизненную парадигму. Отсюда и крайне серьезное отношение казаков к исполнению своего гражданского и воинского долга, высокое чувство ответственности при выполнении возложенных на них государством обязанностей. Казачество, исходя из доминировавших в его среде общих морально-нравственных принципов, в основной массе сознательно относилось к законодательно закрепленным обязанностям. А все это самым непосредственным образом влияло на формирование и постоянное укрепление устойчивой общественной и индивидуальной психологии казачества. Удивляющие современников стойкость и выносливость казаков, позволяющие им спокойно переносить все физические и морально-психологические тяготы военной службы и другие возложенные на них обязанности, основывались на весьма значительной и прочной базе, иными словами, на своего рода военно-корпоративном духе и особых чертах ментальности.
   Вместе с тем имел место и известный консерватизм мышления, значительно влиявший на очевидное господство в сознании казаков практически полностью устоявшихся традиционных взглядов на существовавшие общественные и политические порядки, на основы политического строя и государственного устройства, представлявшиеся казакам незыблемыми. Это стало серьезным препятствием объективной оценке действительности с их стороны.
   Несмотря на значительные материальные расходы казаков, на несение обязанностей, ухудшение общего экономического состояния их хозяйств, физический и морально-психологический гнет сословных тягот, подавляющее большинство, причем вне зависимости от их социального положения, довольно категорически выступало за сохранение существовавшей сословной организации казачества и самого его статуса как такового [101].
   Таким образом, складывавшаяся на протяжении довольно длительного времени система прав и обязанностей казачества являлась одним из основных признаков его особой социальной организации в виде своеобразного военно-служилого сословия. Но в начале XX века внутри этой системы все более и более отчетливо обозначалось объективное, постоянно усиливавшееся кризисное состояние, обусловленное растущим несоответствием привилегий и тягот казаков, особенно в социально-экономическом и морально-психологическом планах. Причем данное проявление носило характер системного кризиса. Относительная устойчивость системы прав и обязанностей казаков определялась многими факторами, ключевыми из которых были ее официальные, законодательно оформленные принципы существования, постоянный государственный контроль за их сохранением и бесперебойным функционированием, а также существовавшие морально-нравственные основы казачьего мировоззрения по отношению к ней. Однако каждый из отмеченных аспектов помимо своей устойчивости и сильных проявлений имел и определенные противоречия как внешнего, так и внутреннего характера. Так, существовавшая законодательная база в данной области отставала от происходивших как в общем в стране, так и в казачьей среде, в частности, объективных социально-экономических процессов, неадекватно отражала частью уже сложившиеся, частью складывавшиеся новые жизненные реалии. Большому внешнему давлению и определенным внутренним противоречиям подвергались и лежавшие в основе отношения казачества к своим правам и обязанностям многие важные мировоззренческие принципы. Правда, некоторые из отмеченных аспектов существовали в скрытых формах, как, например, те, что были связаны с мировоззренческими установками казаков.
   Растущая необходимость существенных корректировок и даже определенных реформационных преобразований в системе прав и обязанностей казаков диктовалась требованиями жизни, ее изменившимися условиями. Это вполне отчетливо осознавалось и представителями войсковых и даже правительственных органов власти и отчасти самим казачеством, особенно казачьей интеллигенцией.
   Основу материального благосостояния казачества составляли доходы, получаемые главным образом от реализации его законодательно оформленных прав, и прежде всего от преимущественного земельного обеспечения. Одним из первых документов, регламентировавших положение дел в данной области, стало особое приложение к «Положению о Войске Донском» 1835 года, которое называлось «О поземельных довольствиях». В соответствии с ним служащим и отставным генералам полагалось по 1500 десятин земли, штаб-офицерам – по 400 десятин, обер-офицерам – по 200 десятин, рядовым казакам – по 30 десятин. Нормы этого документа были положены в основу аналогичных законодательных актов, относящихся ко всем другим казачьим войскам страны. 21 апреля 1869 года императором было утверждено «Мнение» Государственного Совета «О поземельном устройстве в казачьих войсках». По нему все земли того или иного войска подразделялись на три основные категории: 1) на отвод станицам; 2) на наделы генералов, штаб-офицеров и классных чиновников войска; 3) на различные войсковые надобности (так называемый войсковой запас) [102]. Новый статус получало станичное землевладение. Если раньше станичные земли юридически являлись собственностью каждой конкретной станицы, то теперь они находились в общинном владении. Это, естественно, гарантировало неприкосновенность данных земель и ограждало их от каких-либо посягательств со стороны как частных, так и юридических лиц, включая государственные и войсковые структуры. Правда, в случае возникновения необходимости изъятия части этих земель войсковыми органами между ними и станичными обществами возникали конфликтные ситуации из-за юридической неурегулированности данных процедур. И только с выходом в 1898 году специального положения Военного совета «О порядке принудительного отчуждения станичных земель для общественных войсковых нужд» была создана необходимая юридическая база и установились порядки разрешения возникавших спорных ситуаций [103].
   Из отведенного каждой станице общего количества земли (так называемого станичного юрта) уже непосредственно на месте выделялись в первую очередь необходимые площади под так называемые общественные нужды (участки под станичные сенокосы, толоки, выгоны, дороги и т.п.). Затем для обеспечения увеличивавшегося вследствие естественного прироста казачьего населения предусматривалось формирование специального станичного (юртового) земельного запаса. И только после этого оставшаяся станичная земля делилась (нарезалась) на индивидуальные казачьи наделы (паи). Право на получение пая имели все казаки, достигшие 17-летнего возраста, а также казачьи вдовы (с детьми – полный пай, без детей – половину пая). Станичные юрты, а в Забайкальском, Амурском и Уссурийском войсках станичные округа, формировались из расчета обеспечения каждого казачьего пая 30 десятинами земли. Станичные земли не могли переходить в чью-либо частную собственность. Генералы и офицеры получали полагавшиеся им земельные участки в пожизненное владение. (Позже, в 70-х годах XIX века, в соответствии с нормами целого ряда законов они перешли в полную потомственную собственность владельцев.) Казаки имели право сдавать свои паи в аренду любым лицам на любой срок. (В 1888 году правительство приняло решение о запрете сдачи казаками своих паев в аренду на условиях закона 1869 года. А в соответствии с утвержденным императором 1 июня 1891 г. «Мнением Государственного Совета», ставшим своеобразной преамбулой «Положения об общественном управлении станиц казачьих войск» того же года, казаки могли сдавать свои паи в аренду лицам войскового и невойскового сословия на срок не свыше одного года [104].) Законодательные нормы данного «Мнения» Государственного Совета «О поземельном устройстве в казачьих войсках» стали основным правовым инструментом, регулировавшим, с некоторыми изменениями и дополнениями, порядки землевладения и землепользования в казачьих войсках вплоть до 1917 года.
   Собственником земель, составлявших его территорию, являлось казачье войско. Данная норма неоднократно закреплялась и подтверждалась государством юридически в отношении каждого конкретного войска на протяжении того или иного исторического периода. В очередной раз это было сделано в самом начале XX века. В 1901 году специальным указом императора Николая II за всеми казачьими войсками навечно закреплялись все земли, которыми они владели. А по закону 1906 года земли Терского, Оренбургского, Астраханского, Уральского, Сибирского и Семиреченского войск считались их полной собственностью. (Донскому и Кубанскому, точнее, еще одному из его предшественников – Черноморскому, войскам земли в собственность были пожалованы, как известно, еще в ХVIII веке.) Исключение составило Забайкальское войско, которое прав полной собственности на занимаемые земли официально не получило. Причиной являлось то, что в данных войсках не было полностью завершено ни внешнее размежевание земель (т.е. не были точно определены границы войсковых территорий), ни внутреннее землеустройство (т.е. не были окончательно выделены площади станичных надельных земель и земель войскового запаса, а также не были выделены окружные владения каждой станицы). Эти казачьи войска по существовавшему законодательству владели своими землями на правах бессрочного пользования (по официальной терминологии того времени земли находились у них «в вечном владении»). Но по мере завершения землеустроительных работ им, так же как и другим войскам, должны были быть предоставлены права полной собственности на все занимаемые территории. Так, соответствующий законопроект, проект «Высочайшей грамоты», о передаче Забайкальскому войску его земель в полную собственность был представлен Казачьим отделом Главного штаба в правительство только в августе 1914 года, но в связи с начавшейся войной его рассмотрение было отложено.
   При определении размеров войсковых земель по состоянию на 1913 год, вплоть до настоящего времени в литературе, включая серьезные специальные исследования и энциклопедические издания, имеют место расхождения. Примером может служить ситуация с Донским войском. По одним данным, содержащимся в авторитетном энциклопедическом издании, на его территории собственно войсковой земли было 12 млн 820 тыс. 781 дес. земли [105]. По другим – свыше 12 млн дес. [106]. По третьим – 12 млн 151 тыс. 788 дес., а без учета офицерских участков – 11 млн 577 тыс. 650 дес. [107]. В четвертых источниках речь идет об 11 млн 603 тыс. 492 дес. (77% от всей земли области) [108]. По нашим подсчетам, основанным на архивных материалах, из общего размера территории Донской области в 15 млн 11 тыс. 40 дес. войсковой земли числилось 11 млн 604 тыс. 157 дес. (77,3%), а невойсковой – 3 млн 406 тыс. 883 дес. (22,7%) [109]. (При этом из общего количества войсковой земли удобной, т.е. наиболее пригодной для земледелия, числилось 9 млн 846 тыс. 653 дес. [110].) Станицам всего было отведено 9 млн 678 тыс. 748 дес. надельной земли [111], включая 582 тыс. 57 дес., находившихся у 13 калмыцких станиц Сальского округа, из нее удобной – 8 млн 265 тыс. 7 дес. (включая 555 тыс. 134 дес. удобной земли калмыцких станиц) [112]. В распоряжении войскового земельного совета[8], включая земли областного правления, находилось 737 тыс. 551 дес. земли [113], в том числе 684 тыс. 560 дес. прежней войсковой и 52 тыс. 991 дес. купленной [114]. (По другим данным – 737 тыс. 541 дес. [115].) Под участки специального назначения было отведено 1 млн 105 тыс. 561 дес. земли [116]. Частновладельческие земли составляли, по нашим сведениям, 2 млн 472 тыс. 886 дес. [117]. (По данным энциклопедических изданий – 1 млн 264 тыс. 425 дес. [118], а по содержащимся в специальных работах – 2 млн 318 тыс. 53 дес. [119].)
   Достаточно непросто установить и количество земли, которой располагали некоторые войска на востоке страны, в частности Забайкальское, Амурское и Уссурийское, поскольку их земли не были окончательно разграничены. Так, территория Забайкальского войска не была разграничена с землями, также находившимися на территории Забайкальской области, местных крестьян, бурят и владениями «Собственного Его Императорского Величества Кабинета». Станицам их надельные земли точно отведены не были, что иногда приводило к спорам с крестьянами, «Кабинетом». Не определены были и земли войскового запаса. Зачастую наделение казаков землей осуществлялось чересполосно или вообще на временных земельных отводах. К тому же, пользуясь существовавшей неопределенностью в земельном размежевании, казаки зачастую распахивали и смежные земли. Такая захватническая форма землепользования являлась противозаконным, но фактически устоявшимся явлением, с которым, несмотря на возникавшие споры и связанные с ним проблемы, поневоле вынуждены были мириться даже официальные государственные и войсковые органы. С целью упорядочения внешнего размежевания Забайкальского войска в 1899 году Сенат принял решение об образовании Особого совещания, на которое и возлагалась ответственность за решение данного вопроса. Однако вся практическая деятельность в этом направлении ограничивалась принятием 15 мая того же года правительственного решения о передаче Забайкальскому войску Нерчинского округа Забайкальской области, земли которого уже достаточно давно использовались казаками в захватном порядке. Войску также передавались и свободные земли Акшинского и Троицко-Савского округов области. В июне 1901 года, после специального рассмотрения об отводе земель Забайкальскому войску, Государственный Совет принял «Положение об отграничении земель Забайкальского казачьего войска от прочих земель Забайкальской области». Для его реализации была создана специальная комиссия в составе 7 человек, которая начала работу 1 января 1902 года в городе Чите [120]. Но в силу целого ряда объективных трудностей, с которыми она столкнулась, ее практическая деятельность в Нерчинском округе началась только в следующем году. К началу 1905 года комиссия прекратила свою деятельность, возобновить которую удалось лишь через несколько лет. Работа комиссии была официально завершена в 1912 году.
   Землевладение Забайкальского войска составляло, по одним данным, 8 млн 983 тыс. 901 дес., из которых 6 млн 122 тыс. 79 дес. было отведено станицам, а 2 млн 861 тыс. 822 дес. относились к войсковому запасу [121]. По другим сведениям, войско располагало землями в размере около 10 млн. дес., в том числе 6 млн 133 тыс. 848 дес., находившихся в фактическом пользовании станичных обществ, и 2 млн 221 тыс. 38 дес. свободной земли Акшинского и 1 млн 645 тыс. 114 дес. Троицкосавского округов [122]. А согласно третьим источникам, в пользовании забайкальских станиц имелось 6 млн 775 тыс. 897 дес. земли, что составляло 67,7% всех войсковых земель [123]. Частновладельческих земель в войске, кроме «кабинетских», не было. Однако все эти данные не могут быть признаны абсолютно верными, поскольку государственная комиссия по разграничению земель войска не выполнила весь необходимый объем землеустроительных работ. Ею даже не были произведены замеры и съемки наделов всех станиц и поселков войска [124]. Данная работа была произведена лишь выборочно. Размежевание земель между станицами и выделение войскового запаса, шедшее после 1912 года, осуществлялось медленно. (В итоге к 1917 году из округов всех 63 забайкальских станиц были размежеваны земельные наделы только в 14 станицах [125].)
   Оренбургскому казачьему войску, занимавшему 44% территории Оренбургской губернии, принадлежало, по одним данным, 6 млн 458 тыс. 170 дес. земли (из них 4 млн 967 тыс. 256 дес. станичной и 1 млн 490 тыс. 914 дес. войскового запаса) [126]. (По другим сведениям, войско владело 8 млн 16 тыс. 29 дес., включавших 4 млн 919 тыс. 569 дес. станичных земель и 3 млн 96 тыс. 460 дес. войсковых запасных [127].)[9] А по третьим данным, содержащимся тоже в энциклопедическом издании, войско имело свыше 7 млн 400 тыс. дес. земли [128].
   Из общего количества земли Кубанской области в 8 млн 620 тыс. 589 дес. собственно войсковые земли составляли 6 млн 785 тыс. 144 дес. [129]. (По данным органов войсковой статистики, земли войска составляли 78,4% всей территории области [130].) Станицам, по сведениям войсковой администрации, было отведено 5 млн 970 тыс. 336 дес. (из них 4 млн 675 тыс. 224 дес. удобной земли), войсковой запас составлял 329 тыс. 324 дес., наделы офицеров 425 тыс. 458 дес. [131]. По другим данным, станичными являлось 5 млн 269 тыс. 289 дес. земли, войскового запаса было 1 млн 25 тыс. 61 дес., а частновладельческими – 550 тыс. 501 дес. [132].
   Войсковые земли Уральского казачьего войска включали в себя 6 млн 464 тыс. 603 дес. [133]. Причем расхождений относительно этих данных в литературе нет. Особенностями землевладения в этом войске являлось отсутствие частновладельческих земель, что, впрочем, было характерно для Забайкальского и Уссурийского войск и что являлось исключительно индивидуальным отличием – отсутствие земель войскового запаса. То есть все земли войска были разделены между станицами.
   Сибирское казачье войско имело 4 млн 923 тыс. 999 дес. земли [134]. При этом тот факт, что войску принадлежало около 5 млн дес. земли, является практически общепризнанным [135]. Из этого количества земли, по одним данным, представляющимся нам наиболее точными, станицам было отведено 3 млн 493 тыс. дес., из них удобной земли – 1 млн 460 тыс. дес., остальные являлись частновладельческими [136]. А по другим сведениям, станицы располагали 2 млн 926 тыс. 153 дес., земли войскового запаса насчитывали 1 млн 403 тыс. 510 дес., частновладельческие – 594 тыс. 336 дес. [137].
   Терскому казачьему войску принадлежало, согласно сведениям войсковой администрации, 2 млн 6 тыс. 223 дес. земли [138]. (Это составляло 29,6% всей территории Терской области [139].) Из них станичной было 1 млн 738 тыс. 310 дес. [140] (удобной – 1 млн 414 тыс. 711 дес. [141], что составляло 53,4% всей удобной земли Терской области [142]), войсковых запасных – 149 тыс. 574 дес., частновладельческих – 118 тыс. 339 дес. [143].
   Определить размеры землевладения Амурского казачьего войска довольно сложно. Во-первых, длительное время войско существовало в условиях, когда в нем не были проведены землеустроительные работы по его внешнему территориальному разграничению и установлению точных границ войсковой территории. Во-вторых, с 1894 по 1913 год общие размеры отведенных войску земель дважды существенно изменялись: увеличены более чем в пять раз, а затем вновь сокращены примерно до первоначального размера. В-третьих, по данному вопросу в историографии присутствует определенная путаница.
   До 90-х годов XIX века Амурское войско располагало примерно 970 тыс. дес. земли. Исходя из необходимости военного и пограничного обеспечения протяженной и очень слабо прикрытой границы с Китаем, а также учитывая те обстоятельства, что в крае существовали обширные неосвоенные и незаселенные земельные массивы при явном недостатке земель сельскохозяйственного назначения у Амурского войска, усугублявшемся полным отсутствием удобных земель, в 1894 году генерал-губернатор Приморской области М.С. Духовский распорядился передать войску всю прибрежную незаселенную территорию вдоль реки Амура. Она тянулась длинной полосой шириной 50–60 верст от западных до восточных границ области. (Этим же решением большая часть этих земель передавалась Уссурийскому войску.) Данные земли получили наименование «отвода Духовского». Поселение на них крестьян-переселенцев запрещалось. В общей сложности Амурское войско получило около 6 млн дес. земли, из которой станицам было выделено всего чуть более 800 тыс. дес. [144]. (По более точным сведениям, «отвод Духовского» для Амурского войска составил 5 млн 785 тыс. дес. земли [145].) Но в 1913 г. правительство отменило данное решение. «Отвод Духовского» был упразднен, а все его свободные земли с 1 января 1914 года передавались переселенческому управлению министерства земледелия для их последующего заселения крестьянами-переселенцами. В распоряжении Амурского войска остался 1 млн 77 тыс. дес. земли [146]. Удобных земель в войске было очень мало. (Некоторое увеличение войскового землевладения по сравнению с 1894 годом произошло за счет заселения и хозяйственного освоения амурскими казаками небольшой части «отвода Духовского», которая в соответствии с решением правительства была оставлена у войска.) В этой связи вызывают удивление сведения, содержащиеся как в некоторых авторитетных энциклопедических изданиях, так и в отдельных сравнительно недавно вышедших специальных работах, по которым Амурскому войску накануне Первой мировой войны принадлежало якобы 5 млн 609 тыс. 353 дес. земли, в том числе 5 млн 272 тыс. 498 дес. земель войскового запаса, 336 тыс. 241 дес. надельных станичных и 614 дес. частновладельческих [147].
   При характеристике земельных владений Уссурийского казачьего войска возникает ситуация, схожая с положением в Амурском войске. В 90-х годах XIX века Уссурийское войско имело 465 тыс. дес. земли [148]. Часть «отвода Духовского», переданная войску в 1894 году, включала 9 млн 42 тыс. 800 дес. [149]. Но после упразднения «отвода Духовского» в 1913 году почти все эти земли, за исключением тех, которые были заселены и введены в хозяйственный оборот уссурийскими казаками, так же как и находившиеся в этом «отводе» земли Амурского войска, были переданы в фонд переселенческого управления министерства земледелия.
   Относительно количества земель, оставшихся у Уссурийского войска после этих реорганизаций, существуют различные данные. По одним сведениям, войско располагало 617 тыс. дес. земли [150], по другим – 754 тыс. дес. [151], по третьим – 1 млн 8 тыс. дес. [152], а по четвертым – 1 млн 73 тыс. [153]. Наиболее верными нам представляются последние. Удобных земель в войске, как и в соседнем Амурском, было крайне мало.
   Астраханское казачье войско владело общими земельными массивами, величина которых, по одним сведениям, составляла 773 тыс. 689 дес. (из которых 610 тыс. 392 дес. находились в наделах станиц, 87 тыс. 338 дес. составляли войсковой запас, 75 тыс. 959 дес. были у частновладельцев) [154], по другим – 810 тыс. дес. [155], а по третьим – 808 тыс. дес. земли [156]. На наш взгляд, последние данные являются наиболее точными. (Первые сведения, содержащиеся в авторитетном энциклопедическом издании, хотя и отнесены авторами к 1917 году, фактически отражают состояние землевладения войска на 1908 год и не учитывают вошедших позднее в состав войска некоторых земельных участков Астраханской губернии. Вторые данные, как нам представляется, вобрали в себя и земельные владения калмыцких орд князей Тундутова и Тюмень, хотя официально эти калмыцкие рода были приняты в состав Астраханского войска буквально накануне Октябрьской революции.)
   Семиреченское казачье войско имело, по официальным данным того времени, 681 тыс. дес. земли [157]. Эти сведения полностью подтверждаются современными исследователями и не имеют разночтений [158]. Подавляющее большинство войсковых земель, исходя из их географических, природно-климатических и хозяйственно-экономических специфических черт, использовалось не для ведения земледелия, а для развития скотоводства. Семиреченские казаки производительно использовали лишь довольно небольшую часть своих земель. Данное обстоятельство прямо отражалось официальной статистикой в 1913 году [159]. Широко практиковалась сдача войсковых земель в аренду казахам, киргизам, русским, а также крестьянам-переселенцам. Причем в основном аренда осуществлялась не за денежную плату, а на основе отработок [160].
   Иркутские и енисейские казаки, не имевшие собственной войсковой организации ввиду малочисленности, рассматривались официальными правительственными органами как казачье население Иркутской и Енисейской губерний [161]. Вопрос о наделении их землей решался очень долго, около трех десятилетий [162]. В результате принятых решений было установлено, что иркутские и енисейские казаки должны пользоваться землей на тех же основаниях, что и крестьяне этих губерний [163]. При этом казачьи наделы, несмотря на то что эти казаки платили все сборы и подати наравне с местными крестьянами и кроме того несли тяжелую двадцатилетнюю военную службу[10], были значительно меньше крестьянских. А проводимое с 1904 года землеустройство этих казаков только еще больше ухудшило их положение и увеличило их малоземелье [164].
   В исторической литературе, посвященной изучению социально-экономического положения казачества, большое внимание уделяется не только характеристике аграрных порядков в казачьих войсках, общим размерам войсковой земельной собственности, но и особо выделяется вопрос о непосредственном земельном обеспечении казаков. И это вполне правомерно, поскольку экономическую основу подавляющего большинства казачьих хозяйств, наиболее крупных по численности войск, составляли положенные им по закону земельные паи. (Исключение составляли казачьи хозяйства Астраханского и Семиреченского, а также частично Забайкальского, Амурского и Уссурийского войск, где в силу природно-климатических и хозяйственно-экономических условий земледелие не являлось определяющей сферой сельхозпроизводства.)
   Размеры конкретного казачьего пая непосредственно зависели не только от общего количества войсковой земли в данном войске, но и от масштабов земельных наделов его станиц. Величина казачьего пая в той или иной станице определялась при разделе ее земельного юрта на количество паев по числу проживавших в ней казаков и казачьих вдов, имевших право на их получение. У рядовых казаков одной и той же станицы земельные паи были одинаковы и по площади и по качеству земли. Последнее достигалось путем нарезки каждого пая в нескольких местах, на разных по качеству землях, что неизбежно вело к чересполосности и дальноземельности казачьих наделов. Вследствие естественного прироста казачьего населения и ограниченности войскового запаса, что отмечалось в большинстве войск, размеры паев с течением времени неуклонно сокращались. Исключение составляли только Забайкальское, Сибирское, Амурское и Уссурийское войска, где существовал значительный войсковой запас ввиду наличия на их территориях больших земельных массивов, а в двух последних войсках даже незаселенных и неосвоенных. Во всех этих войсках была относительно небольшая численность казачьего населения и, как следствие, низкая его плотность. Поэтому здесь казачьи паи почти не уменьшались [165].
   Если исходить из общего количества земли, как удобной, так и неудобной, отводимой на казачьи паи, то их средняя величина в каждом из войск была следующей. В Донском войске на один казачий пай в среднем приходилось порядка 13,5 дес. земли [166]. При этом наибольшие наделы были у казаков Сальского округа, а наименьшие у казаков Донецкого округа [167]. В Кубанском войске величина среднего пая колебалась в пределах 9 [168] – 9,8 дес [169]. В некоторых станицах казачьи наделы составляли, по официальным данным, всего 4–6 дес. земли [170]. В целом по войску, согласно войсковой статистике за 1913 год, наибольшие паи имели казаки Майкопского отдела – 14,35 дес., а наименьшие – казаки Екатеринодарского отдела – 7,5 дес. [171].
   В Оренбургском войске средний казачий пай составлял 24 дес. пахотной земли [172]. Кроме этого, в войске полагалось на каждый пай 6 дес. лугов на сенокос, а там, где их не было, 12 дес. ковыльной степи [173]. В Оренбургском войске для достижения максимального равенства казачьих паев по качеству земли она была разделена на большое число категорий. Так, земли 1-го отдела войска подразделялись на 11 качественных категорий, 2-го отдела – на 9 категорий [174]. Наибольшая величина пая отмечалась в 1-м отделе – от 23,5 до 48 дес., а наименьшая – в 3-м отделе – от 21 до 29 дес. [175]. Если же исходить из количества удобных земель, то нормы наделов по категориям колебались от 40,8 до 17,8 дес. [176].
   В Терском казачьем войске средний казачий пай составлял в начале XX века 16,8 дес. земли [177], а к началу Первой мировой войны он снизился до 15,1 дес. [178]. Наибольшая величина пая была в Кизлярском отделе – 24,9 дес., наименьшая – в Сунженском отделе – 9,6 дес. земли [179].
   В Забайкальском казачьем войске средний казачий пай составлял 55 дес. земли [180]. Но поскольку в войске не были проведены необходимые землеустроительные мероприятия, не разграничены и четко не определены границы станичных юртов, распределение земли между казаками разных отделов и станиц было крайне неравномерным. Так, например, в станицах Акшинской и Чалбучинской 2-го отдела на один пай приходилось всего по 7,28 дес. земли. А в станице Дуроевской этого же отдела казаки имели паи по 126,32 десятины [181]! Контраст разительный.
   Из-за очевидных издержек существовавшего положения после довольно длительного обсуждения этого вопроса 1 сентября 1911 года правительство утвердило специальные «Правила размежевания земель Забайкальского казачьего войска», в соответствии с которыми надел на одного казака должен был составлять не менее 30 десятин всей земли. В него по нормам данных правил помимо используемых под пашню удобных земель, которые составляли половину всей величины пая, включались и участки под сенокосы, выгоны и даже лесные массивы. Самостоятельно очищенные от лесов и осушенные от болот земельные участки должны были входить и в станичные, и в поселковые, и в личные наделы сверх установленных норм и отведенных земельных наделов [182]. Но, несмотря на принятые решения, процесс размежевания станичных земель шел очень медленно и не завершился вплоть до революции 1917 года.
   Вот данные относительно величины казачьего пая в 1913 году. Одни авторы считают, что в среднем пай равнялся 50,55 дес. [183], другие – 46 дес. [184], третьи – до 34 дес. [185], четвертые – до 27 дес. [186], а пятые – около 10 дес. [187]. Разница огромная. Причем все отмеченные точки зрения основываются на тех или иных статистических выкладках. Причина, видимо, кроется в использовании исходного материала не комплексно, не в целом по войску, а по отдельным округам и даже станицам, в задействовании различных методик его отбора и обработки.
   Данные относительно сведений о размерах среднего казачьего пая в Сибирском казачьем войске также весьма существенно различаются между собой. По одним сведениям, средний пай был равен здесь 27,4 дес. [188], согласно другим – около 41,6 дес. [189], по третьим – в пределах 30–50 дес. [190], а по четвертым – от 27 до 43 дес. земли [191]. В специальной литературе наиболее распространена последняя точка зрения. Нам же представляются наиболее верными данные о величине среднего пая в Сибирском войске в размере около 41,6 дес. земли. Они вычислены нами на основе базовых статистических выкладок, содержащихся в работе сибирского исследователя Б.В. Коршунова, по количеству трудоспособного казачьего населения в каждом из трех отделов войска и общего количества земли в каждом из трех отделов Сибирского войска по отдельности. В Сибирском войске, по нашим данным, наибольшие наделы имели казаки 2-го отдела, а наименьшие – казаки 3-го отдела [192].
   В Уральском казачьем войске на один казачий пай в 1913 году в среднем приходилось до 80 дес. земли [193]. Но необходимо учитывать, что удобной земли там было в три раза меньше. Одновременно надо отметить и то обстоятельство, что в целом социально-экономическое положение и вопросы землевладения и землепользования уральских казаков изучены крайне слабо.
   Определение величины среднего казачьего пая в Амурском казачьем войске также сталкивается со значительными сложностями. Первоначально, учитывая, что войско образовывалось на практически совершенно необжитой обширной территории, занятой в основном лесами и болотами, в «Положении об Амурском казачьем войске» 1860 года было сказано, что земельный надел казакам должен был отводиться в соответствии с «...силою и возможностями оную (т.е. землю) расчистить от леса, осушить из-под болот и обратить в полезное хозяйственное употребление» [194]. Позже, на основании норм «Мнения» Государственного Совета «О поземельном устройстве в казачьих войсках» от 21 апреля 1869 года, рядовым амурским казакам, как и казакам всех других войск, полагался надел 30 дес. земли. Исходя из этого, в 80-х годах XIX века на прилегавших к станицам землях было проведено временное землеустройство. Каждый казак, имевший право на пай, получал надел в 30 дес. удобной пахотной земли. В дополнение к этому каждой казачьей семье было отведено еще по 10 дес. удобной земли «на прирост». На Амурское войско с учетом ландшафтно-географических условий (лесисто-болотистая местность) и с целью стимулирования, вовлечения в хозяйственный оборот неосвоенных земель было распространено специальное правительственное решение, в соответствии с которым вся земля, которую казак осушал от болот и расчищал от леса, передавалась ему в частную собственность. Однако самостоятельно освоить эти территории амурским казакам было очень трудно, поэтому объемы их частных земель оставались крайне незначительными.
   После передачи в распоряжение войска обширных земель «отвода Духовского» средний надел на казачью семью значительно увеличился и составил до 140 дес. земли [195]. В то же время до 85% выделенных земель пустовало, поскольку казаки попросту не могли их освоить [196]. А после упразднения «отвода Духовского» и передачи составлявших его земель Переселенческому управлению министерства земледелия общие размеры казачьих паев резко сократились. Накануне Первой мировой войны средний пай в войске составлял, по одним сведениям, 104,3 дес. [197], по другим, варьировал в пределах от 17 до 50,3 дес. [198], по третьим – от 17 до 51 дес. [199], по четвертым – 19,7 дес. [200], а по пятым, он не достигал и половины установленной нормы, т.е. равнялся 15 дес. земли [201]. Данные о величине пая в более чем 100 дес. правомерны, по нашему мнению, только для периода 1894–1913 годов, т.е. времени существования «отвода Духовского», а его размеры в 15–19 дес. следует отнести только к удобным землям. Исходя из этого, наиболее правомерным представляется определение величины среднего пая в размере более 50 десятин земли.
   Определяя средний пай в Уссурийском войске, исследователи приводят сильно разнящиеся между собой сведения. Так, в одних работах говорится, что на одного казака приходилось 145,6 дес. земли [202], а в других речь идет всего о 18,1 дес. [203]. В третьих, и эта точка зрения наиболее распространена, указывается, что средний душевой надел в войске составлял 16–18 дес. земли [204].
   Несмотря на большую разницу в приводимых сведениях, они все-таки отражают некоторые аспекты землепользования уссурийских казаков. Первые данные о более чем 145 дес. наделах относятся ко времени существования «отвода Духовского», а вторые и третьи – о 16–18 дес., отражают наличие в пае только удобных земель. Таким образом, картина землепользования в Уссурийском войске совпадает с положением в Амурском войске.
   Юридически все необходимые правила и нормы землевладения и землепользования в Семиреченском войске были окончательно определены специальным законом «Об установлении правил и наделении землей Семиреченского казачьего войска» от 3 июля 1914 года. По нему на каждого имевшего право на пай казака полагалось по 30 десятин удобной (!) земли. Кроме этого каждой станице и выселку полагалось дополнительно еще до одной трети, т.е. до 10 дес. на каждый пай, общей площади «в запас».
   По сведениям дореволюционных исследователей, на средний пай в этом войске приходилось 95,3 дес. земли [205]. В ряде современных работ, без каких-либо пояснений, даются на них ссылки, и их авторы соглашаются с приведенными цифрами [206]. Хотя, по общепризнанному мнению современных исследователей, средний пай в Семиреченском войске составлял всего порядка 28 дес. земли [207].
   В Астраханском войске средний пай равнялся, по данным некоторых дореволюционных исследователей и согласных с ними отдельных современных авторов, 49,1 дес. [208]. Но, по мнению других современных исследователей, он равнялся всего 8 дес. [209]. Доминирующими же в современной специальной литературе являются данные, что размеры пая в этом войске колебались от 24 до 36 десятин земли [210].
   Иркутские и енисейские казаки пользовались землей на тех же основаниях, что и крестьяне этих губерний. Результатом этого было постоянное уменьшение их земельных наделов. Казаки испытывали значительные трудности с земельным обеспечением. Большинство их имело наделы в лучшем случае в 5–6 десятин земли [211].
   Характеризуя земельное обеспечение казаков, необходимо учитывать не только среднюю конкретную величину их земельного пая в общем, но и особенно выделять количество удобной земли, на которой велось пашенное земледелие. Ведь доходы и общее экономическое состояние казачьих хозяйств, основным видом деятельности которых являлось пашенное земледелие, зависели от наличия именно максимально пригодных для земледелия удобных земель. Данное важное обстоятельство учитывалось и особо выделялось официальной статистикой того времени. Поэтому практически во всех статистических отчетах указывалось не только общее количество земли в том или ином войске, станице, пае, но и отдельно – количество удобных земель. Конечно, наиболее важное значение это обстоятельство имело в тех казачьих войсках, где основная масса казачьих хозяйств носила или исключительно, или преимущественно земледельческую зерновую направленность. Прежде всего это конечно же войска юго-востока европейской части страны (Донское, Кубанское, Терское), а также, хотя и в несколько меньшей степени, Оренбургское, Сибирское и Уральское. А для дальневосточных войск (Забайкальского, Амурского, Уссурийского) и Семиреченского войска, где хозяйства казаков являлись скотоводческо-земледельческими и где ведение рентабельного земледельческого хозяйства было практически невозможно в силу существовавших там природно-климатических условий, данный фактор не имел столь определяющего значения.
   Удобных земель в среднем казачьем пае в Донском войске было порядка 10,4 [212] – 11 дес. [213]. (Сведения, содержащиеся в работах некоторых дореволюционных авторов о том, что на надел донского казака приходилось 5–10 дес. удобной земли [214], представляются явно преуменьшенными.)
   В Кубанском войске на средний пай приходилось, по официальным данным того времени, 7,6 [215] – 7,7 дес. удобной земли [216]. Современные авторы, в частности авторитетный кубанский исследователь В.Н. Ратушняк, обстоятельно изучив этот вопрос, пришли к аналогичному выводу [217]. В Оренбургском войске данные показатели равнялись 20 [218] – 24 дес. [219], в Уральском – 31,1 дес. [220], в Сибирском – до 24,7 дес. [221], в Забайкальском – от 27 [222] до 43,1 дес. [223] (последние данные представляются явно завышенными), в Амурском – до 19,7 дес. [224], в Уссурийском – до 18,1 дес. [225], в Терском – 12,3 [226] – 12,4 дес. [227]. (В 1905 году было 13,7 дес. [228], т.е. за 8 лет сокращение составило без малого 1,5 десятины, что весьма существенно.)
   Данные о количестве удобной земли в среднем казачьем пае по Астраханскому и Семиреченскому войскам отсутствуют. Дореволюционные авторы приводили цифру 18,2 дес. удобной земли в среднем пае астраханских казаков, с чем полностью согласились и некоторые современные исследователи [229]. Другие современные авторы, например П.В. Казаков, указывают, что площадь запашки на одно казачье хозяйство в Астраханском войске составляла около 8 дес. земли [230]. При этом они подразумевали общее количество земли в пае, поскольку об удобных землях вообще ничего не говорили.
   Существовавшие порядки землевладения и землепользования во многих казачьих войсках имели и другие специфические особенности, которые серьезно сказывались на хозяйствах казаков и, естественно, на их общем экономическом положении. Так, в казачьих войсках юго-востока европейской части России (Донском, Кубанском, Терском) имевшийся земельный фонд был практически весь задействован, его потенциал с большим трудом покрывал ежегодно увеличивавшиеся потребности казачьих хозяйств (вследствие естественного прироста казачьего населения) в земельных наделах. Это обстоятельство свидетельствовало о неуклонном нарастании внутреннего кризиса всей системы казачьего землевладения и землепользования. Причем кризиса практически неразрешимого в существовавших условиях. В результате с каждым годом возрастал дефицит юртовых земель, подавляющее большинство станиц этих войск испытывало значительный земельный голод. Стремление к максимально равномерному распределению станичных юртов на паи как по количеству, так и по качеству земли закономерно приводило к росту так называемого клинового деления юрта, а это, в свою очередь, увеличивало и без того большую чересполосицу [231]. Постоянно сокращались и сроки переделов станичных земель на паи. На Кубани, например, 14,7% станиц делили землю через год(!), 22,4% – через четыре года, 46,3% – через пять-шесть лет [232]. Самым непосредственным образом это сказывалось на соблюдении агротехнических норм и принципов, вело к нерациональному использованию земельных ресурсов, снижению плодородия почв и в конечном счете сокращению доходов казачьих хозяйств от земледелия.
   В большинстве войск ощущался значительный недостаток наиболее пригодных для земледелия удобных земель. Причем это было характерно не только для войск юго-востока европейской части страны, но и для обладавших весьма обширными земельными массивами войск востока страны (Амурского и Уссурийского).
   Свои особенности в различных войсках были и в порядках землепользования. В Сибирском войске, например, внутри казачьей общины действовали зачастую различные направления так называемого захватного права. В результате лучшие надельные земли занимали наиболее зажиточные казаки, имевшие экономически сильные хозяйства. Нормы использования земли ими также не соблюдались. А бедные казаки иногда не имели даже положенного им по закону количества земли. В том же войске в тех станицах, где активно велось пашенное земледелие, сильно различались сроки переделов надельных земель на паи – от довольно частых до пожизненных. А в тех станицах, где определяющую роль в хозяйствах казаков играло скотоводство, отмечались даже случаи отсутствия раздела станичных земель на паи, норм запашки. Об этом, в частности, писал бывший войсковой агроном Н.Г. Овчинников накануне Первой мировой войны [233]. В то же самое время во всех сибирских станицах вследствие широкого развития скотоводства строго соблюдались нормы раздела на паи лугов. Для достижения их равенства переделы станичных лугов осуществлялись ежегодно. А в некоторых станичных обществах для достижения равенства использования выгонов даже устанавливались предельные нормы содержания количества скота в каждом казачьем хозяйстве. При их превышении казаки платили своеобразный местный налог в станичную казну [234].
   Захватная форма землепользования довольно широко практиковалась и в Забайкальском войске. Предпосылками для этого служило отсутствие размежевания многих станиц [235].
   Своя особенность в землепользовании отмечалась и в Уральском казачьем войске. Она, к сожалению, практически полностью выпала из поля зрения исследователей, хотя отдельные эмигрантские авторы о ней упоминали. В войске официально присутствовал порядок, при котором в тех станицах, где не было проведено земельного размежевания, а таких там было немало, каждое казачье хозяйство имело право занимать и бесплатно пользоваться 20 дес. удобной земли при условии, что она была свободна и не поделена на паи. Если же казак хотел занять большее количество земли и для этого были соответствующие возможности, он был обязан заплатить в войсковую казну сумму из расчета 3 рублей за 1 десятину [236].
   В Оренбургском войске особенностью землепользования являлись довольно длительные сроки передела паев – 12 лет. Спецификой ведения казачьих хозяйств было то, что, несмотря на довольно большие земельные наделы, засевалось зерновыми культурами в основном не более 7–10 дес. Большая же часть паев, как правило, сдавалась казаками в аренду по цене от 3 до 10 руб. за десятину в год [237].
   В Семиреченском войске помимо полагавшихся казакам 30 дес. удобной земли станицам дополнительно отводились земли «в запас» для обеспечения новых паев, необходимость чего диктовалась естественным приростом казачьего населения. Причем размеры этих дополнительных земель составляли до одной трети общих масштабов станичного юрта. Такая практика была характерна только для этого войска. Семиреченские казаки, так же как и оренбургские, производительно использовали только часть своих земельных наделов [238]. В результате накануне Первой мировой войны под посевами у них были заняты довольно небольшие земельные площади, составлявшие в своей совокупности по войску чуть более 67 тыс. дес. [239]. Здесь также очень широко практиковалась сдача и казаками, и войском своих земель в аренду местным русским крестьянам, инородцам и переселенцам.
   В Амурском и Уссурийском войсках наблюдалось, с одной стороны, наличие значительных массивов неосвоенных земель, а с другой – отсутствие необходимого количества удобных земель. Местные казачьи хозяйства, имевшие скотоводческо-земледельческую направленность, были малопроизводительными и в основе своей носили натуральный характер. Серьезно сказывался и негативный природно-климатический фактор. Территории этих войск находились в зоне так называемого рискованного земледелия. Неурожаи здесь были явлением достаточно частым.
   Аналогичная ситуация с недостатком удобных земель и негативными для занятия земледелием природно-климатическими условиями складывалась в Астраханском войске. Поэтому основными сферами хозяйственной деятельности астраханских казаков являлись не земледельческие отрасли, а рыболовство и скотоводство.
   В Астраханском, Уральском и Донском войсках очень большое значение имело рыболовство, являвшееся здесь отдельной и важной отраслью местной экономики. В Астраханском войске до 25% всех казачьих хозяйств являлись чисто рыболовными, а в хозяйствах смешанного земледельческо-промыслового типа рыболовство давало до 32% доходов от всей производительной деятельности [240]. Причем в станицах 1-го отдела войска выручаемые от продажи рыбы и рыбной икры денежные средства составляли до 70% общего ежегодного дохода. В целом же по войску денежные поступления от рыбного промысла достигали 57% его совокупного ежегодного дохода [241]. Доходы от рыбных промыслов на Дону ежегодно составляли более 1 млн руб. [242]. Весьма большую статью доходов составляла продажа рыбы и рыбопродуктов в Уральском войске.
   При этом в каждом из данных войск рыбный промысел имел свои особенности. В Уральском войске, например, он носил не индивидуальный, а общинный характер [243]. А в Астраханском войске постоянное рыболовство казаков ограничивалось только районами их станичных рыболовных вод, в которых рыбы было не очень много. В обильных рыбой больших водах, принадлежавших войску, казаки имели право ловить рыбу только в период с 15 ноября до 15 марта. Во все остальное время, когда собственно и осуществлялась путина, эти воды сдавались войсковыми правлениями в аренду любым физическим и юридическим лицам. При этом все арендаторы после вылова рыбы обязаны были продавать ее войску и по заранее определенным твердым ценам [244].
   Неплохим подспорьем для казачьих хозяйств являлись доходы от рыболовства и в некоторых других войсках, в частности в Кубанском, Амурском, Уссурийском. В двух последних они составляли ежегодно 10–15 руб. на душу мужского пола [245].
   Среди других важных промыслов казаков можно назвать существовавшее во всех войсках огородничество. (Причем в некоторых из них, например в Донском и Кубанском, вблизи крупных городов оно носило ориентированный на рынок промышленный характер.) Во всех казачьих войсках, кроме Забайкальского, Амурского и Уссурийского, развивалось скотоводство. В Астраханском и частично в Донском и Кубанском войсках существенных размеров достигало бахчеводство. Кубань являлась крупнейшим в стране производителем подсолнечника [246].
   В войсках на востоке страны существовал звериный промысел. Важное место он занимал в Забайкальском, Уссурийском и Амурском войсках. Доход от него в Забайкальском войске составлял 46 тыс. руб. в год, в Уссурийском – 26,5 тыс. руб., чуть меньше в Амурском [247]. Этот промысел существовал и в Сибирском войске, но большого значения для казачьих хозяйств не имел [248].
   Казаки всех войск в большей или меньшей мере занимались и другими самыми разнообразными промыслами, такими как: пчеловодство, выращивание технических культур, смолокурение, виноградарство, табаководство, добывание соли. А также охотничьим, лесным, извозным и другими промыслами. Но все они в экономике основной массы казачьих хозяйств играли, как правило, вспомогательную роль. В то же самое время значение дополнительных доходов во многих из них постепенно возрастало.
   На всю существовавшую в казачьих войсках систему социально-экономических отношений значительный отпечаток накладывали взаимоотношения местного казачьего и неказачьего населения. И хотя анализ положения последнего не входит в задачи данной работы, его некоторые характеристики представляются все же необходимыми.
   Все население казачьих областей невойскового сословия подразделялось на три основные социальные категории, обладавшие различным правовым статусом и имевшие разное социально-экономическое положение. К первой относилось так называемое коренное крестьянство – это местное крестьянское население, в том числе коренные жители, проживавшие на территориях казачьих войск либо еще до их организационного оформления, либо до реформы 1861 года, либо имевшие переселенческий статус. Коренные крестьяне обладали всеми законодательно оформленными основными гражданскими и имущественными правами, в том числе всеми правами собственности, включая земельную. Они проживали в принадлежавших им на праве частной собственности подворьях, располагавшихся или на их собственных надельных, или на государственных землях. Личное хозяйство они вели либо на собственных, либо на арендуемых у войска или частных лиц, либо (и это было наиболее распространенным явлением) и на тех, и на других одновременно землях. Их правовое и социально-экономическое положение было близко к положению казачества.
   Ко второй категории относились так называемые иногородние, имеющие оседлость. (В казачьих областях на востоке страны их в обиходе именовали разночинцами.) В основном это были лица из числа пришлого населения. Они имели право приобретения недвижимости на территории войска (домов, усадеб, земли). Свое хозяйство они вели или на собственных, или чаще на арендуемых землях. В то же время данная категория населения была ограничена и в правовом, и в имущественном отношениях, занимала более низкое положение на социальной лестнице. На этих людях, помимо общих для всех жителей области, лежали и юридически узаконенные дополнительные обязанности, главной из которых была ежегодная уплата в станичные кассы посаженной платы. Она начислялась с каждой занимаемой ими десятины земли. Конкретная величина посаженной платы зависела от различных условий каждого войска и общего количества занимаемой этими крестьянами земли.
   Третью категорию составляли иногородние неоседлые (во многих войсках в обиходе их называли квартирантами). Они не имели в своей собственности земли и другой недвижимости. Эта категория крестьян либо вела хозяйство на арендованных у войска или частных землевладельцев землях, либо нанималась на различные работы.
   В начале XX века невойскового населения в Терском войске было 80,4% от всех жителей, в Донском – 57,2%, в Кубанском – 55,4%, в Уральском – 45,6%, в Сибирском – 42,3%, в Семиреченском – 19,9%, в Оренбургском – 17,5%, в Астраханском – 14,2%, в Амурском – 12,1%, в Забайкальском – 3,4%, в Уссурийском – 2,2% [249].
   В большинстве казачьих войск общее социально-экономическое положение проживавшего там неказачьего населения было худшим, чем казачьего. Исключение составляли Сибирское, Забайкальское, Амурское и Уссурийское войска, где у местных крестьян был более высокий уровень жизни, чем у казаков. Говоря о неравенстве социально-экономического положения казачьего и неказачьего населения, большинство исследователей акцентирует внимание на существовавших диспропорциях в их земельном обеспечении в пользу казаков. Такой подход является односторонним. Во-первых, подобное положение дел было характерно отнюдь не для всех казачьих войск страны. Во-вторых, и это, пожалуй, главное, при этом не учитывались ни общее соотношение доходов и расходов различных категорий населения казачьих областей, ни влиявшие на них особенности их правового статуса, ни специфика ведения хозяйств, их производительность, хозяйственно-экономическая направленность. Даже если сравнивать только земельное обеспечение войскового и невойскового населения, необходимо учитывать существенную разницу в положении разных категорий последнего (коренных и иногородних крестьян). На Дону, например, ситуация в данном плане была следующей. На одно казачье хозяйство здесь приходилось в среднем 16,9 дес. земли, на одно хозяйство коренных крестьян – 15,1 дес., а на одно хозяйство иногородних крестьян – 7,7 дес. [250]. Как видим, разница между хозяйствами казаков и коренных крестьян была небольшой, а по сравнению с хозяйствами иногородних крестьян – весьма значительной. В других войсках, особенно на востоке страны, ситуация была обратная. В Сибирском войске, например, во многих станицах и поселках казаки имели наделы меньше крестьянских [251]. В Амурском войске [252] величина крестьянских наделов, как старожильческих, так и переселенческих, заметно превосходила казачьи. (Причем и общий уровень жизни крестьян был выше казачьего [253].) Таким образом, и само общее социально-экономическое положение неказачьего населения, и в частности его земельное обеспечение, и его сравнение с положением казачества в разных казачьих войсках имели свои отличия. Общим же для всех войск являлось то, что взаимоотношения казачьего и неказачьего населения оказывали значительное влияние на существовавшие в них системы социально-экономических отношений и на их общественную жизнь.
   Хотя в целом общее экономическое положение основной массы казачьих хозяйств во всех войсках было довольно устойчивым, с течением времени оно в связи с ростом расходов казаков на несение военной службы и исполнение других обязанностей и одновременном сокращении их доходов постепенно ухудшилось. Данный процесс протекал неуклонно, хотя достаточно медленно, внешне зачастую даже незаметно. Это беспокоило не только самих казаков, но и официальные властные структуры. Озабоченность и правительственных, и войсковых органов данной проблемой была вполне объяснима: ведь от уровня общего благосостояния казачьих хозяйств самым непосредственным образом зависело исполнение казаками своих обязанностей, и прежде всего воинской. А это, в свою очередь, исходя из доли и значения казачьих частей в общем составе кавалерии Русской армии, могло негативно сказаться на общем состоянии столь важного рода войск.
   В самом конце XIX века правительство предприняло попытки выяснения действительного экономического положения казачества и уровня его благосостояния в некоторых войсках. Так, в 1897 году на Дону работала социальная комиссия по изучению экономического положения Донского казачьего войска во главе с генерал-лейтенантом Н.А. Маслаковцом. На основании итогов обследования десяти станиц[11] члены комиссии пришли к заключению, что только 21% донского казачьего населения существуют в благоприятных экономических условиях, позволяющих ему нести все тяготы воинской повинности, для 45% это сопряжено «со значительными потрясениями хозяйственного быта», а 34% казачьего населения было отнесено к несостоятельному. По данным этой комиссии, только 52% казаков самостоятельно обрабатывали свои паи. Остальные же вынуждены были сдавать их в аренду, либо это делалось в принудительном порядке по решению станичных правлений в счет погашения долгов [254].
   Через год по инициативе правительства и с ведома императора создаются комиссии для всестороннего обследования экономического положения казачества в Терском и Кубанском войсках. В их состав вошли правительственные и областные чиновники, наказные атаманы войск и атаманы отделов. В 1898 году приступила к работе комиссия по изучению общего экономического состояния казачьих хозяйств Терского войска. Всесторонне рассмотрев все интересовавшие ее вопросы, комиссия в качестве основных причин ухудшения материального положения терских казаков признавала общее понижение доходности земледелия и значительный рост расходов, связанных с исполнением ими военных обязанностей. В материалах этой комиссии говорилось, что доход, получаемый с паевого надела, «далеко не соответствует затратам на снаряжение казака на службу». Отмечалось также, что снижение уровня материального благосостояния казаков происходит с угрожающей быстротой [255]. Через год, в 1899 году, к аналогичным выводам пришла и комиссия по выяснению причин «оскудения» кубанского казачества. По мнению ее членов, таковыми являлись нерациональное ведение казаками хозяйства, постоянный передел ввиду малоземелья станичных юртов и конечно же большие издержки, связанные с несением военной службы. Признавалось, что отрицательные последствия для экономического состояния казачьих хозяйств имеют не только расходы, связанные с выходом казака на службу, но и постоянное отвлечение от хозяйства на длительное время наиболее дееспособного казачьего населения. Все это крайне негативно сказывалось на общем экономическом положении казачества и вело к усилению социальной дифференциации в казачьей среде. Так, после обследования Лабинского отдела в одном из документов комиссии указывалось, что казаки «...имевшие даже среднее состояние, оставляя таковое при женщинах или дряхлых стариках, после 4-летней действительной службы по возвращении домой уже переходили в разряд неимущих, с каждым годом увеличивая эту категорию казаков и тем самым понижая общий уровень казачьего благосостояния» [256].
   В 1900 году с целью оценки воинского потенциала и ознакомления с экономическим положением донского казачества на Дон прибыла специальная инспекция Военного министерства, которую лично возглавлял военный министр генерал от инфантерии А.Н. Куропаткин. После проведенного обследования он представил императору доклад, в котором отмечалось осложнение экономического положения донского казачества. В качестве одной из мер его поддержки военный министр предлагал ввести правительственные денежные единовременные пособия выходящим на службу казакам [257].
   На основании всех представленных в правительство отчетов и докладов данных специальных комиссий, изучавших проблемы экономического положения казачества и возможные перспективы дальнейшего выполнения ими своих обязанностей, правительство пришло к заключению о необходимости принятия конкретных мер в плане экономической помощи казакам. С целью разработки конкретной программы по данному вопросу в 1901 году создается правительственная комиссия под председательством генерал-лейтенанта М.А. Газенкампфа. В представленной ею программе мер предлагалось сокращение учебных лагерных сборов находящихся на льготе казаков 2-й очереди до 3 недель, освобождение от службы единственного кормильца в семье, выдача выходящим на службу казакам единовременного государственного денежного пособия в размере 100 рублей для приобретения строевых лошадей, а также специальных государственных денежных компенсационных выплат казачьим хозяйствам, пострадавшим от стихийных бедствий (наводнений, засухи, неурожаев и т.п.) [258].
   В 1902 году в Оренбургское войско была командирована с аналогичной инспекционной целью комиссия Главного управления казачьих войск во главе с его начальником генерал-лейтенантом П.О. Щербовым-Нефедовичем. В своем отчетном докладе он констатировал, что «хотя в Оренбургском казачьем войске снаряжение на службу обходится дешевле, чем в прочих войсках, но затрата и такой суммы ложится довольно тяжелым бременем на хозяйство казака даже средней зажиточности, а для малоимущего казака является непосильным расходом, вовлекающим его в долги и расшатывающим его хозяйство» [259]. Аналогичная, а зачастую и еще более тяжелая картина наблюдалась и в других войсках. Например, исследователь Сибирского казачьего войска Ф.Н. Усов отмечал тогда, что казачья семья, имевшая несколько мужчин, после призыва их на службу полностью разорялась [260].
   Но, несмотря на заключения комиссий о достаточно серьезных экономических трудностях казачьих хозяйств, которые не могли не сказаться на состоянии не только казачьих полков, но и всего военно-служилого сословия, никаких реальных мер для улучшения сложившегося положения принято не было. Причины этого следует искать не в невнимательности правительства или в его нежелании нести дополнительные финансовые расходы, как утверждали многие представители казачьей администрации. Скорее, наоборот. Ухудшение положения дел заключалось в неуклонно обострявшихся противоречиях между устаревшими общинными поземельными отношениями и жизненными реалиями развивавшихся капиталистических отношений. В условиях постоянного расширения глубины и масштабов товарно-денежных отношений, в характерных для более раннего исторического периода социально-политических институтах государства усиливались кризисные явления. Поэтому экономические трудности казачества как военно-служилого сословия во многом были объективно обусловлены.
   Определенные попытки анализа экономического положения казачьих хозяйств и выработки мероприятий по его улучшению предпринимались непосредственно на местах в некоторых казачьих войсках. Так, в 1902 году в Кубанской и Терской областях образовываются «Комитеты о нуждах сельскохозяйственной промышленности». Причем к участию в их работе помимо официальных лиц местных администраций были привлечены представители местных органов казачьего самоуправления и даже некоторые авторитетные частные лица. Этим комитетам удалось собрать, обобщить и проанализировать значительный материал, большую часть которого составляли предложения станичных, хуторских и сельских обществ и отдельных лиц по широкому кругу вопросов, связанных с улучшением дел в сельскохозяйственной сфере. Особо отмечались такие проблемы, как тяжесть отбывания казаками воинской повинности (особенно приобретения лошадей и снаряжения), высокие арендные цены за землю, неразмежеванность юртовых земельных наделов и частных участков, отсутствие специальных органов местного самоуправления по нуждам сельского хозяйства. Имелись предложения по организации на местах агрономических станций, по введению должностей инструкторов по сельскому хозяйству, по открытию низших сельскохозяйственных школ [261]. В адрес этих комитетов также поступали и многочисленные «приговоры» целых станичных обществ, в которых обращалось особое внимание на процесс постоянно усиливавшегося малоземелья казачьих станиц. Причем в качестве разрешения столь сложной проблемы предлагалось отвести станицам дополнительные земли из войскового запаса, за счет войсковых капиталов выкупить частновладельческие земли и передать их в фонд станичных наделов, предоставить казачьему населению право пользования услугами Крестьянского поземельного банка для получения кредитов на приобретение частных участков, а также отменить существовавший запрет на сдачу казачьих паев в аренду на срок более одного года. В результате своей деятельности комитеты определили более 30 основных необходимых мероприятий, направленных на улучшение положения дел в сельскохозяйственной сфере [262]. Некоторые из выделенных предложений представляли несомненный практический интерес и были доведены до сведения соответствующих правительственных органов. Спустя некоторое время на их основе были приняты конкретные решения. В частности, на казачье население некоторых областей было распространено действие Крестьянского поземельного банка (в 1907 году на Кубанскую, в 1913 году на Терскую и ряд других областей). Также были поддержаны ходатайства казачьих администраций о том, чтобы при покупке земель через банк преимущества отдавались бы прежде всего казачьим станицам [263]. Хотя в целом покупка ими земель не получила сколько-нибудь масштабной реализации.
   Следствием растущей обеспокоенности официальных органов положением в социально-экономической области в казачьих войсках и возможными значительными негативными последствиями этого, а также пониманием того очевидного факта, что изменить его можно только путем реформирования либо всей системы аграрных отношений в казачьей среде, либо ее отдельных ключевых элементов, стало решение представителем государственных структур вынести на обсуждение вопрос о возможных аграрных преобразованиях в казачьих областях. Впервые к данной проблеме обратились в 1909 году депутаты III Государственной думы при утверждении бюджета Военного министерства на следующий год. Тогда же в адрес последнего прозвучали и думские рекомендации относительно возможного перехода в казачьих войсках от землепользования общинного к подворному и отрубному, с предоставлением на подворные участки прав единоличной собственности [264]. Данные предложения подразумевали реализацию своеобразного «казачьего варианта» столыпинской аграрной реформы [265]. В то же самое время, учитывая, что возможные преобразования в данной сфере повлекут за собой более чем значительные изменения в характере казачьего землепользования и даже землевладения, вызовут значительные трансформации в казачьей среде в целом, правительственные чиновники вполне благоразумно решили предварительно выяснить доминирующие мнения по данному вопросу у официальных должностных лиц войсковых и местных станичных администраций, и даже у самого казачества. В июне 1911 года казачий отдел Главного штаба предписал войсковым штабам всех казачьих войск страны собрать и направить в его распоряжение официальные заключения по данной проблеме высших должностных лиц войсковых администраций – войсковых наказных и наказных атаманов. Атаманы же, в свою очередь, вынесли эту проблему на обсуждение непосредственно станичных и хуторских сборов и местных станичных администраций. В ходе развернувшегося обсуждения предлагаемых нововведений и их последствий для казаков последними высказывались самые различные суждения. Например, собрание атаманов Екатеринодарского отдела Кубанской области, состоявшееся в октябре 1911 года, не нашло возможным коренным образом изменить существующее общинное владение и пользование землей. По мнению его участников, предоставление прав единоличной собственности на землю, устройство отрубов, хуторов и поселков «неминуемо создаст класс безземельных» и вызовет рознь среди казачества [266]. Станичные сборы Лабинского отдела пришли к небезосновательному выводу, что при установлении отрубного хозяйства образуется, с одной стороны, класс населения, утративший собственность по различным причинам, а с другой – «класс казаков-богачей, сумевший скупить земли у слабых хозяев» [267]. А станичные и хуторские атаманы Таманского отдела считали, что предлагаемые меры приведут не только к разладу, упадку «казачьей семьи», но даже «...к уничтожению самого казачества» [268]. И такие утверждения носили достаточно распространенный характер. В донесении чинов местной кубанской войсковой администрации в военное министерство с тревогой отмечалось, что некоторые сборы и атаманы «...в возбуждении самого этого вопроса Государственной думой заподозрили последнюю в стремлении к упразднению казачества» [269].
   Последствия предлагаемых реорганизаций были очевидны не только для казаков, но и для ответственных чинов военного ведомства. Они хорошо осознавали, что раздел и передача общинной казачьей земли в частную собственность казаков в самом ближайшем будущем приведет к неравенству в их земельном обеспечении. А образование значительного контингента малоземельных или безземельных казаков ставило под угрозу весь существовавший порядок казачьей воинской службы [270]. Более того, это самым непосредственным образом затронуло бы общее состояние такого важного в то время рода войск русской армии, как кавалерия. С другой стороны, правительственные чиновники осознавали всю глубину и остроту противоречий, изнутри раздиравших казачью общину, и надеялись если не устранить их полностью, то хотя бы ограничить возможные последствия. Поэтому, несмотря на одинаковые точки зрения на обсуждавшуюся проблему атаманов и представителей Военного министерства в казачьих областях о нежелательности перевода казачьих хозяйств на отруба [271], окончательное решение вопроса затянулось.
   Получив и проанализировав поступившие отчеты наказных атаманов многих войск, правительственные органы предприняли попытку своеобразного «обходного маневра».
   В постановлении Военного совета от 24 апреля 1913 года и директиве Главного штаба от 26 июля того же года, разосланных в казачьи войска, содержались конкретные указания по разработке и осуществлению комплекса мероприятий по улучшению экономического положения казачьих хозяйств и их землепользования без радикального изменения существовавших порядков казачьего землевладения. 29 августа 1913 года Военный совет принял окончательное постановление по разрешению этой сложной проблемы. В нем переход от общинного землевладения к личному на праве собственности признавался нежелательным и недопустимым [272]. Вместе с тем в данном постановлении местным начальствам всех казачьих войск предлагалось при участии самого казачьего населения решить вопрос о том, какие мероприятия было бы желательно провести в жизнь для улучшения порядка землепользования.
   В ответ на данное предложение в казачьих областях развернулась активная работа. И уже в скором времени от станичных и хуторских обществ последовало множество конкретных предложений. Наиболее распространенными из них являлись пожелания о введении значительно более продолжительного (до 8–15–20 лет) срока передела юртовых земель на паи [273]. Но ввиду малоземелья во многих станицах введение длительных сроков передела паевых земель и использования трехпольной системы, также предлагавшейся казаками, не представлялось возможным [274]. Многие заявления казачьих сходов касались необходимости улучшения и повышения культуры хозяйствования, как, например, введения чередования посевов различных сельскохозяйственных культур, развития садоводства и огородничества, организации сети участковых агрономических школ с опытными полями и т.д. [275].
   Некоторые станичные сходы настаивали на передаче паев в постоянное наследственное пользование [276], одновременно «воспретив продажу земли и поставив сдачу ее в аренду под контроль станичного сбора» [277]. Были высказаны и довольно интересные мнения об образовании хуторов по типу «немецких колонок (колоний)» в 10–30 дворов, с введением между ними обязательной трехпольной системы [278].
   Не остались в стороне от обсуждаемых вопросов и местные власти. Видя сложности экономического положения казачьих хозяйств, понимая необходимость разрешения хотя бы части назревших проблем в рамках существующих отношений, администрации Донского, Терского, Уральского и Семиреченского войск выдвинули своеобразное компромиссное предложение по улучшению порядков казачьего землепользования. Суть его заключалась в образовании более мелких казачьих общин, состоявших из одного небольшого поселения с ограниченным количеством дворов. Тем самым несколько упорядочивалось бы местное станичное землепользование, места жительства казаков непосредственно приближались бы к их земельным наделам [279]. Органы исполнительной власти Астраханского войска внесли предложение об изменении сроков предоставления казакам земельных паев и передаче их в пожизненное пользование. Атаманы Оренбургского и Забайкальского войск, выступив в поддержку идеи перехода казаков к индивидуальной хуторской системе, тут же сделали оговорку об одновременном обязательном сохранении казачьей общины. О том же, как совместить эти два разноплановых мероприятия, они ничего не сказали [280]. Войсковые администрации Донского и Терского войск заявили о необходимости ограничить право станичных обществ, противодействовать образованию новых казачьих хуторов [281].
   В результате обсуждения всех поднятых проблем станичными сборами, войсковыми специалистами по землеустройству и войсковой администрацией Сибирского казачьего войска была выработана своеобразная местная программа необходимых преобразований. Она включала в себя следующие мероприятия. В области землеустройства предлагались конкретные меры по ликвидации дальноземелья и чересполосицы за счет приближения надельных паевых участков к станицам и поселкам и объединения их в один нераздробленный юрт. Основным путем достижения этого должны были стать прирезка или обмен земли, переселение казаков во вновь образуемые на войсковых запасных землях поселки, предварительное снятие планов участков. В сфере землепользования намечалась окончательная замена захватной формы передельно-паевой, существенное, до 17 лет, увеличение сроков передела паев, что должно было заметно стимулировать улучшение агротехники, обязательное сохранение при очередных переделах за казаками хотя бы части их прежних паев, а также придания последним максимально возможных удобных для обработки очертаний, соединений их в группы по селениям и т.п. Предусматривались и меры по урегулированию арендных отношений путем увеличения срока аренды с 1 года до 6 лет, но с ежегодным внесением арендной платы, по улучшению общей культуры ведения сельскохозяйственной деятельности (обязательный переход от залежной к трехпольной и многопольной системе земледелия, расширение войсковых агрономических и ветеринарных служб, мероприятия по развитию кооперирования и т.п.). Кроме этого в программе были и особые пункты относительно обязательного учета традиций казачьего самоуправления, в соответствии с которыми казакам должен был быть гарантирован самостоятельный выбор казачьими обществами порядка землепользования, проведение переделов по решению станичного схода и по жребию [282].
   Но, несмотря на множество конкретных предложений, возможности правительства и местных властей были сильно ограничены жесткими рамками существовавших общественно-экономических порядков и отношений, общим курсом самодержавия на незыблемость его социальных институтов. В таких условиях осуществление каких-либо принципиально значимых преобразований было попросту невозможно. И на деле реализовывались лишь второстепенные частные меры по улучшению агротехники в казачьих хозяйствах.
   В казачьих областях по плану намеченных мер по улучшению эффективности и культуры земледелия образовывались технические прокатные станции и пункты. В их задачу входил показ приемов работы с новыми сельскохозяйственными орудиями и инвентарем для обработки почвы, посева, очистки и сортировки зерна, аппаратов для борьбы с вредителями и пр. Кроме того, предусматривалась конкретная помощь населению посредством проката данного инвентаря. Работа этих учреждений, находившихся в заведовании лучших хозяев, осуществлялась под личным наблюдением участковых агрономов. Общее число станций и пунктов было невелико. На Дону, например, их действовало всего 32 [283].
   Довольно серьезная работа по улучшению общего уровня сельскохозяйственной образованности казаков чуть позже была развернута и в других войсках. Например, в Забайкальском войске в ст. Сухомлинской для казаков были организованы курсы по земледелию, в ст. Улятуйской – по скотоводству и молочному делу, в г. Чите при учебно-показательном поселке – по пчеловодству. В г. Нерчинске действовала сельскохозяйственная школа, в которой обучалось до 48% забайкальских казаков [284].
   Все отмеченные мероприятия, хотя, безусловно, и приносили известную пользу, не могли существенным образом повлиять на общее состояние казачьих хозяйств в сторону улучшения их общего экономического положения. Общая тенденция осложнения положения была очевидной. И на данное обстоятельство продолжали обращать внимание и войсковые, и правительственные органы. Буквально накануне Первой мировой войны, в мае 1914 года, ответственные чиновники Военного министерства констатировали, что экономическое состояние казачьих войск находилось в «... крайне неудовлетворительном и даже угрожающем положении» [285]. Хотя буквально воспринимать данное заявление не следует, поскольку общее экономическое положение казачества становилось «угрожающим» не в абсолютном плане, оно ухудшалось по сравнению с предшествующим периодом времени и отнюдь не являлось бедственным. В то же время многочисленные и довольно масштабные предкризисные, а в некоторых случаях даже явные кризисные проявления вполне очевидны. Причем с течением времени они неуклонно обострялись.
   Ухудшение общего экономического положения казачества стимулировало развитие в его среде процессов социальной дифференциации. Рассмотрению этой проблемы в отечественной историографии уделялось большое внимание. При этом сказывалось не только непосредственное влияние теоретико-методологических установок господствовавшей в советское время марксистской идеологии и соответствующих политико-идеологических постулатов, но (это следует отметить особо) и непосредственная значимость данной проблемы, как таковой, для всестороннего и объективного исследования социально-экономического положения казачества. А без этого, в свою очередь, необходимая характеристика его социально-политического облика, анализ политических позиций в период революций и Гражданской войны были бы серьезно затруднены.
   Вопрос социальной дифференциации казачества предметом самостоятельного изучения стал в начале 30-х годов. Одним из первых к нему обратился И.П. Борисенко, который проделал большую работу по конкретному подсчету процентного соотношения уровня социальной дифференциации казачества Дона и Северного Кавказа. В результате он пришел к выводу о том, что 5–10% казаков являлись бедняками, 60–65% – середняками, 10–15% – кулаками. Он также посчитал необходимым отдельно выделить особую имущественную группу казаков, занимавшую промежуточное положение между бедняками и середняками, насчитывавшую, по его мнению, порядка 8–15% маломощных казачьих хозяев [286]. С этим выводом позже полностью согласились Н.Т. Лихницкий [287], С. Бойков, Н. Буркин, З. Кондюрина [288], которые в своих работах опирались на приведенные данные И.П. Борисенко. О преобладании середняцких казачьих хозяйств говорил и Н.Л. Янчевский [289]. Однако чуть позже в исторической литературе появляются иные данные относительно уровня социальной дифференциации казачества. Так, по подсчетам И.М. Разгона, на Кубани 48% всех казачьих хозяйств являлись бедняцкими, 41,1% – середняцкими, 10,9% – кулацкими [290].
   В 50–60-х годах в историографии появляются новые процентные выкладки соотношения различных социальных групп среди казачества. При этом мнения исследователей относительно того, какая из них преобладала, разделились. Так, П.В. Семернин считал, что наибольшим был процент середняцких хозяйств. Они, согласно его расчетам, составляли от 41 до 62% общего числа казачьих хозяйств. Бедняцких, по его мнению, было 25–30%, а кулацких – 21–23% [291]. Разделяя общий вывод П.В. Семернина о преобладании в казачьей массе середняка, В.П. Зайцев привел несколько иные данные: 33,3% среди казаков составляли бедняки, 45% середняки, 21,7% кулаки [292]. Примерно о таком же соотношении, рассматривая состояние казачьих хозяйств терских казаков, говорил и Д.З. Коренёв [293].
   Но в тот же период выходят и работы, в которых говорилось о преобладании бедняцких казачьих хозяйств. В.А. Золотов полагал, что 35–40% донских казачьих хозяйств были бедняцкими, а свыше 30% – зажиточными и кулацкими [294]. Данную точку зрения полностью разделяли Л.И. Берз и К.А. Хмелевский [295]. Эти же процентные выкладки были приведены и в совместной работе В.А. Золотова и А.П. Пронштейна [296]. И.В. Корольков согласился с данными И.М. Разгона [297]. Д.С. Бабичев, основываясь на данных официальных войсковых структур, пришел к заключению о том, что в самом конце XIX века обедневшие казачьи хозяйства составляли на Дону около 50% их общей численности [298], а в 1916 году 20% казачьих хозяйств были сильными, кулацкими, 23% середняцкими, 57% бедняцкими [299]. Отдельные авторы говорили даже о преобладании среди казаков кулаков. Так, например, В.П. Малышев считал, что кулацкими являлись 47,4% всех хозяйств амурских казаков [300]. В дальнейшем такой подход не только не получил развития, но и был практически дезавуирован.
   В 70—90-х годах историками был сделан новый важный шаг в направлении более глубокого и всестороннего изучения этой проблемы. Но споры относительно того, какая из социально-имущественных групп, бедняцкая или середняцкая, доминировала в казачьей среде, продолжались. Л.И. Футорянский полагал, что во всех казачьих войсках страны, за исключением Оренбургского и Амурского, накануне Первой мировой войны 39,8% казачьих хозяйств являлось бедняцкими, 34,9% середняцкими, 25,3% кулацкими (а к 1917 году число бедняцких хозяйств выросло до 55,4%) [301]. Однако он не обосновал методику своих подсчетов. В его последней работе после приведения несколько иных данных процентного соотношения бедняцких, середняцких и кулацких казачьих хозяйств, основанных на военно-конской переписи 1912 года, содержится фраза: «Если судить только по количеству лошадей, процент зажиточных, кулацких элементов в казачестве (25,4%) был значительно выше, чем в крестьянстве» [302]. Возникает вопрос о правомерности рассмотрения проблемы социальной дифференциации казачества на основе одного этого критерия. Такой подход конечно же не может считаться научно обоснованным. Л.И. Футорянский также утверждает, что «наибольший удельный вес зажиточных казачьих хозяйств был на Кубани, в Забайкальском, Сибирском и Семиреченском казачьих войсках, середняцких – в Терском, Кубанском, Донском. Бедноты – в Астраханском (62,9%), Уральском (58,2%), Уссурийском (55,4%), Терском (47,1%)» [303]. Однако автор ничего не сказал ни о методике вычислений, ни о критериях, положенных в основу подсчетов. Неясно также, почему в Кубанском войске одновременно, если судить по приведенному выше высказыванию, преобладали и зажиточные, т.е. кулацкие, и середняцкие казачьи хозяйства, а в Терском – и середняцкие, и бедняцкие.
   По мнению А.Я. Ворониной, в Забайкальском войске преобладали бедняцкие хозяйства. Согласно ее подсчетам, в земледельческо-скотоводческой группе хозяйств забайкальских казаков к бедным отнесены 42% хозяйств, к средним 38%, к зажиточным 20%. В скотоводческо-земледельческой группе соотношение было несколько иным: бедных 44,7%, средних 35%, зажиточных 20,3% [304]. А.И. Долгих считает, что 51,8% сибирских казаков не могли самостоятельно вести хозяйство [305].
   В свою очередь, многие исследователи пришли к заключению о том, что в казачьей среде доминировали не бедняцкие, а середняцкие хозяйства. И.П. Осадчий сделал заключение, что на Кубани бедные казачьи хозяйства насчитывали 35,5%, средние 43,5%, зажиточные кулацкие 21% [306]. В.Н. Ратушняк указал на то, что 36,1% кубанских казачьих хозяйств являлись малопосевными, засевали всего лишь 6% общей посевной площади, а 5,1% были многопосевными и имели под посевами 21,5% площади [307]. Данный факт убедительно свидетельствует о преобладании в Кубанском войске среднепосевных хозяйств, т.е. середняцких. М.Д. Машин, рассмотрев данные о площади посевов оренбургских и уральских казачьих хозяйств, сделал следующий вывод: 33,4% казачьих хозяйств были малосеющими, 43,8% среднесеющими, 22,8% многосеющими [308]. А.П. Ермолин считает, что среди казаков бедняки составляли 25–30%, середняки около 60%, кулаки 15–20% [309].
   Различные, подчас противоречивые и спорные выводы по проблеме социальной дифференциации казачества являются прямым следствием не столько ее сложности, хотя она сама по себе достаточно непростая, сколько отсутствием среди исследователей какого-либо общепризнанного подхода к ее разрешению. Конечно, совершенно не учитывать такие значимые факторы, как величина земельного надела, наличие рабочего и домашнего скота, инвентаря и пр., недопустимо. Но судить о степени социальной дифференциации, исходя только исключительно из этих данных, как это делали практически все занимавшиеся этим вопросом специалисты, представляется не совсем правомерным.
   В Донской области 15,6% казачьих хозяйств не имело рабочего скота, 15,3% – коров, 8,5% числилось без всякого скота [310], 25,8% не имело инвентаря [311]. Но это не исключает возможности заниматься садоводством или виноградарством и получать доходы, превосходящие средний уровень. Не имея сельхозинвентаря, можно строить свое хозяйство на товарном скотоводстве или вести мелкую, но прибыльную торговлю и получать неплохой доход. И таких вариантов довольно много. Поэтому необходима всесторонне разработанная и научно обоснованная методика определения степени социальной дифференциации в казачьей среде, опирающаяся на единый комплекс объективных критериев [312].
   Источники, на которых основываются в своих расчетах историки, достаточно многообразны. Среди них есть и такие, которые носят заметно односторонний, тенденциозный характер. Естественно, что при работе со всеми ними каждый исследователь использует свой метод, базирующийся на том или ином источниковедческом подходе. Но, как правило, сущность используемого метода, его составные компоненты, да и сама основа, на которой он строится, не раскрываются. Поэтому большинство предлагаемых подсчетов не имеют необходимого высокого уровня научного обоснования. Проверить их объективность и подвергнуть критическому анализу не представляется возможным. Все это непосредственно отражается на общих выводах и заключениях и в целом на уровне исследования.
   Нужно также учитывать и большое число историко-географических, экономических, социальных и внутриполитических факторов. Однако даже при их комплексном изучении ответить на многие вопросы крайне сложно. Ведь в каждой из трех основных социальных групп можно выделить три подгруппы – верхнюю, среднюю, нижнюю. Но и они могут быть далеко не одинаковы [313].
   А.И. Козлов предположил, что одним из ключевых элементов определения уровня социальной дифференциации является годовой прожиточный минимум наиболее распространенной по составу казачьей и крестьянской семьи юго-востока России [314]. На долю середняцких хозяйств, по его подсчетам, приходился 51,6%, бедняцких 24,6%, кулацких 23,8% [315].
   Таким образом, доля середняцких хозяйств в большинстве казачьих войск страны была преобладающей. Нечто наряду со спецификой внутренней организации казачьей общины придавало ей известную устойчивость. Однако такое положение тормозило процесс социально-экономического разрушения общины и, как следствие, социальной дифференциации казачества. Но объективно обусловленные капиталистические отношения, социальная дифференциация казачества неуклонно развивались и ставили на повестку дня целый ряд экономических и социальных проблем и противоречий, разрешить которые в рамках существовавших отношений было практически невозможно. Внутри казачьей общины нарастали кризисные явления, в той или иной степени сказывавшиеся почти на всех сторонах жизни казачества.
   Свои проблемы существовали и в жизни казачества. И войсковые, и местные станичные административные органы старались уделять значительное внимание развитию таких важных и социально значимых направлений, как народное образование и здравоохранение. По существовавшим порядкам финансовые средства на эти цели выделялись из войсковых и станичных бюджетов. И хотя их возможности, как правило, были довольно ограниченны, тем не менее общие показатели уровней начального образования и местного медицинского обслуживания в казачьих областях были значительно выше, чем в целом по стране. В Донском войске общий процент грамотности среди казачьего населения накануне Первой мировой войны составлял без малого 69% против 21% по стране. При этом среди донских казаков грамотных было 85,5%, а среди казачек 48,1% [316]. (По другим данным, грамотных донских казаков насчитывалось несколько меньше, порядка 74,8%, а казачек 48,7% [317].) Среди кубанского казачества в целом грамотных насчитывалось 43,1%. Среди казаков их было 68,8%, а среди казачек 30,2% [318]. В Терском войске грамотность казачьего населения составляла среди мужчин свыше 75%, а среди женщин 24,9% [319]. В Астраханском войске грамотных казаков было порядка 64%, а казачек 33% [320]. В Оренбургском войске общий уровень грамотности казачьего населения составлял 64,7%, в том числе среди казаков 77%, а среди казачек 52,7% [321]. (По другим данным, общий уровень грамотности среди оренбургского казачества равнялся 59% [322].) Общий уровень грамотности уральского казачества составлял более 34% [323], сибирского 39,9% [324], амурского 35,5% [325], уссурийского 33,2% [326]. Значительно более низким был уровень грамотности казачьего населения в Забайкальском войске – 20,5%. При этом грамотных забайкальских казаков было 32%, а казачек 9% [327].
   Необходимо отметить, что темпы роста уровня грамотности среди казачества в начале XX века были весьма значительными. Например, в Амурском войске они составляли порядка 1% в год (в начале века уровень грамотности казачьего населения в целом равнялся 21,5%, а к концу 1914 года уже 35,5% [328]). А в самом отставшем по этим показателям Забайкальском войске уровень грамотности казачек за 10 лет, в период с 1904 по 1914 год, возрос почти в два раза: с 5% до 9% [329].
   Примечателен и тот факт, что столица Донского казачьего войска г. Новочеркасск по показателю соотношения общей численности населения (70 тыс. чел.) и количества учащихся всех типов учебных заведений (около 20 тыс. чел.) занимала первое место в Европе [330].
   Но если положение дел с начальным образованием в казачьих областях обстояло достаточно благополучно, то со средним и высшим были большие проблемы. Отсутствие необходимого количества высших учебных заведений негативно сказывалось на наличии в казачьих войсках квалифицированных специалистов самых разных специальностей: врачей, агрономов, ветеринаров, горных инженеров и т.д. Во многих войсках поднимались вопросы об открытии на их территориях вузов. Накануне войны, например, официальные органы Донского войска ходатайствовали в правительстве об открытии в г. Новочеркасске университета, который, по их мнению, был крайне необходим для подготовки квалифицированных специалистов для всех казачьих областей Юго-Восточного региона [331]. Но тогда положительного решения принято не было. (Только в 1915 году в г. Ростове-на-Дону начал функционировать эвакуированный сюда университет из г. Варшавы.)
   Несколько двойственная ситуация складывалась в области здравоохранения. С одной стороны, практически в каждой станице большинства войск существовали и довольно успешно функционировали фельдшерские пункты. Причем медицинскую помощь в них получали не только казаки, но и представители местного неказачьего населения. С другой, во всех войсках отмечалась нехватка, причем зачастую весьма острая, медицинского персонала, особенно врачей. Не хватало и больниц, а в имевшихся было ограничено количество коек. Такое положение наблюдалось даже в достаточно благополучных в плане организации здравоохранения казачьих войсках. Так, в одном из докладов областного правления войска Донского накануне войны отмечалось: «... врачей в округах (т.е. на местах, в станицах. – В. Т.) почти нет, а больниц имеется крайне ограниченное количество» [332]. Заметно хуже обстояло дело с организацией здравоохранения в казачьих войсках на востоке страны. В Сибирском войске, например, было всего 9 врачебных участков, один врач приходился на 33,7 тыс. чел. войскового сословия [333]. Еще более сложное положение было в Амурском, Уссурийском и Семиреченском войсках. Эта проблема во всех без исключения войсках осложнялась тем, что войсковые и станичные бюджеты не могли выделять необходимые средства на развитие здравоохранения, очень остро стоял вопрос о значительной нехватке квалифицированных медицинских кадров. Хотя по сравнению с ситуацией в целом по стране положение дел в казачьих войсках, с учетом конечно же их местонахождения, было относительно благополучным.
   Таким образом, существовавшая система казачьего землевладения и землепользования, несмотря на постоянно усиливавшееся влияние объективных внешних факторов, прежде всего товарно-денежных отношений и внутренних противоречий (в частности, неуклонного снижения величины земельного обеспечения казачьих хозяйств), продолжала обеспечивать довольно устойчивое положение основной массы казачества. Однако предкризисные проявления и кризисные обострения в данной области свидетельствовали об объективно обусловленных, масштабных и глубоких проблемах и противоречиях ее организации и функционирования.
   Центральной фигурой практически во всех казачьих войсках, несмотря на имевшиеся различия в конкретных процентных соотношениях, являлся середняк.
   Войсковая и общинная организации казачества сдерживали процессы его социальной дифференциации. Внешне их основные институты казались монолитными.
   Официальные войсковые и правительственные структуры осознавали необходимость реформирования казачьей организации или ее отдельных элементов. Одновременно они опасались, что даже небольшие изменения в существовавшей системе социально-экономической организации казачества даже в каком-либо одном из ее основополагающих элементов могут иметь серьезные негативные последствия для ее дальнейшего существования. Но объективные социально-экономические процессы все сильнее и сильнее воздействовали на данную систему, ускоряли и обостряли шедшие в ней внутренние процессы экономического и социального развития, усиливали имевшиеся противоречия.
   Таким образом, во всех казачьих войсках страны существовала окончательно оформившаяся и активно функционировавшая властно-управленческая система. При этом, в отличие от общероссийской, она имела ряд специфических особенностей, одновременно вобрав в себя как гражданские, так и военные органы власти и управления. В некоторых войсках, главным образом азиатской части страны, властные структуры очень тесно сочетались и взаимодействовали, можно сказать, накладывались друг на друга, с местными общероссийскими гражданскими (губернскими) и военными (генерал-губернаторскими или военно-окружными) органами власти. Кроме этого, казачья система власти и управления сочетала соответствующие элементы трех уровней единой властно-управленческой вертикали: высшего (войскового), среднего (отдельского или окружного) и нижнего (станичного). Причем если высший уровень формировался и функционировал на основе решений, принимаемых правительственными органами, а средний – непосредственно войсковыми, то нижний – путем реализации волеизъявления казачьего населения на основе существовавшего законодательства. Последний, в лице органов местного казачьего самоуправления (станичного и хуторского), обладал весьма значительными для своего уровня властными полномочиями. Принципы формирования и деятельности местных органов власти отличались демократичностью и открытостью.
   Отличительные особенности казачьи органы власти и управления имели также и в плане их внутренней структурной организации (начиная от названий и заканчивая наличием соответствующих структурных подразделений), областей деятельности и форм и методов управления.
   Законодательно оформленные права и обязанности казачества, составлявшие единую систему, отражали специфику его своеобразной социально-классовой организации как особого военно-служилого сословия. (Хотя в официальных документах такое определение казачества отсутствовало.) Противоречия, обозначившиеся и с течением времени постоянно усиливавшиеся, свидетельствовали как о растущем несоответствии прав и обязанностей казаков объективным процессам трансформации общего социально-экономического развития страны, так и об углублении и кризисном обострении внутренних противоречий всей системы. Относительная устойчивость системы продолжала сохраняться главным образом за счет влияния политических факторов. Вполне определенную роль играли и соответствующие мировоззренческие установки казачества.
   Хотя существовавшая система всей внутренней организации казачества продолжала свое функционирование и внешне выглядела вполне устойчиво, внутри нее происходили противоречивые процессы.
   Нарастал внешне скрытый процесс внутреннего социально-экономического кризиса казачьей войсковой и общинной организации. Развивавшиеся капиталистические отношения способствовали более активной социальной дифференциации казачества, которая, в свою очередь, обостряла и осложняла внутриобщинные экономические и социальные противоречия. Причем взаимное влияние и взаимное стимулирование данных тенденций постоянно возрастали.
   В социальной структуре казачества всех казачьих войск доминировали середняки, хотя их процентное преобладание в различных войсках было несколько отличным: в казачьих войсках юго-востока европейской части страны несколько большим, чем в войсках ее восточной азиатской части. При этом внутренняя структура середняцких хозяйств в плане их экономической силы имущественного благосостояния не была статичной и монолитной. Она имела свои уровни, которые обладали известной динамикой: верхний тяготел к зажиточно-кулацкой части казачества, нижний, наоборот, к бедняцкой. Значительное преобладание середняков придавало дополнительную устойчивость казачьей социально-экономической организации. Однако данное обстоятельство не могло быть определяющим в процессе ее объективно обусловленного внутреннего развития.

Глава 2
На сопках Маньчжурии

   В последнем десятилетии XIX века одним из важнейших регионов, к которому было привлечено внимание целого ряда ведущих мировых держав, являлся Дальний Восток, а именно – обладавший большим людским и ресурсным потенциалом Китай. Эта обширная страна являлась предметом вожделений Японии, России, Англии, Франции и Германии, боровшихся за расширение своего политико-экономического влияния в рассматриваемом регионе. В 1894 году Япония развязала войну против Китая, итогом которой стал переход под японский контроль островов Формоза (Тайвань) и Пэнхуледао по Симоносекскому мирному договору 1895 года. Япония также приобретала права на аренду имевшего стратегическое значение Ляодунского полуострова с портами Люйшунь, считавшимся военно-морской крепостью, и Даляньвань. Помимо данных территориальных уступок Китай полностью отказывался от своего сюзеренитета над Кореей, что создавало благоприятные возможности для японской экспансии в эту страну. Опасаясь чрезмерного усиления в регионе позиций Японии, в японо-китайский спор вмешались Россия, Германия и Франция. В результате под их давлением Япония вынуждена была отказаться от аренды Ляодунского полуострова.
   В 1896 году между Россией и Китаем был подписан договор о дружбе, в соответствии с рядом положений которого Россия получала разрешение провести один из участков Транссибирской железной дороги к Владивостоку через китайскую Северную Маньчжурию. И в 1898–1900 гг. здесь была построена Китайско-Восточная железная дорога (КВЖД), в территориальной полосе отчуждения которой поселились обслуживавшие ее русские технические специалисты и расположились охранные воинские части. Весной 1898 года Россия заключила договор с Китаем об аренде Ляодунского полуострова с портами Люйшунь (Порт-Артур) и Даляньвань (Дальний) сроком на 25 лет. Россия также получала право на строительство железнодорожной линии через южную Маньчжурию для соединения указанных портов с Транссибирской магистралью [1].
   В 1899 году в ответ на открытое вмешательство иностранных государств в Северном Китае начались движения социального протеста, вылившиеся в следующем, 1900 году в восстание ихэтуаней. Европейцы называли их «большими кулаками» или «боксерами». Вскоре к восставшим примкнули и войска китайской армии. Восставшие осадили иностранный (посольский) квартал в Пекине, а также заняли значительные территории в Северном Китае. Повстанцы разрушали железнодорожные линии и поселения иностранцев. На борьбу с ними были направлены объединенные военные силы Англии, Франции, России, Италии, США, Австро-Венгрии и Германии. И уже в скором времени международный экспедиционный корпус под командованием генерала Н.П. Линевича нанес поражения войскам восставших и первого августа 1900 года занял Пекин.
   Значительный размах и особую ожесточенность восстание приобрело в Маньчжурии. Здесь многочисленные отряды регулярной Китайской армии, «боксеров» и хунгузов нападали на русские посты и поселки практически на всем протяжении КВЖД. В середине июня они заняли всю полосу дороги и осадили переполненный беженцами ее основной пункт г. Харбин. Примерно в это же время китайская артиллерия с правого берега Амура подвергла массированному обстрелу административный центр Амурского казачьего войска г. Благовещенск [2]. Русское правительство в спешном порядке стало перебрасывать войска из европейской части страны на Дальний Восток и приступило к формированию воинских соединений непосредственно в Приамурском военном округе. Учитывая сложность обстановки, для похода в Маньчжурию были спешно мобилизованы в полном составе подразделения и части Амурского, Забайкальского и Уссурийского казачьих войск. Позже к находившимся в Китае русским частям присоединилась и Сибирская казачья дивизия. В июле с четырех сторон началось наступление русских войск в Маньчжурию. И уже к 20-м числам августа ими была полностью занята территория КВЖД. Через месяц вооруженное восстание в Маньчжурии было полностью подавлено. За участие в китайской военной кампании многие казачьи части получили почетные боевые отличия. Так, 4-й и 6-й Забайкальские казачьи батальоны были удостоены почетных знаков на головные уборы «За отличие в 1900 году», Амурский казачий полк был награжден почетными Георгиевскими серебряными трубами за победу у Хингана, 1-й Верхнеудинский казачий полк – такими же трубами за взятие Тяньцзиня и Пекина и знаками на шапки «За отличие 1900 года», 3-й Верхнеудинский казачий полк получил знаки на шапки за отличие в Северной Маньчжурии, 1-й Читинский казачий полк – знаки на шапки за Бейтан и Пекин, 1-й Нерчинский казачий полк – Георгиевские трубы за Хинган и Цицикар, 1-й Аргунский казачий полк – Георгиевские трубы и знаки на шапки за отличие в Северной Маньчжурии, 2-я Забайкальская казачья батарея – знаки на шапки «За отличие в 1900 году» [3]. В целом обстановка на Дальнем Востоке продолжала оставаться сложной. К тому же с течением времени все отчетливее обозначалось усиление напряженности в русско-японских отношениях.
   Подавляющее большинство отечественных историков вполне обоснованно отмечает такие негативные факторы, как существовавшие накануне войны серьезнейшие просчеты русского правительства в общей оценке политической и военно-стратегической ситуации на Дальнем Востоке, неготовность русской армии в войне с Японией, отсутствие даже планов возможного ведения войны, серьезная недооценка сил предполагаемого противника. Все это, безусловно, верно. Однако данную проблему необходимо рассмотреть более глубоко и всесторонне. Отмечая грубейшие просчеты русского правительства в общей оценке существовавшей военно-политической ситуации в Дальневосточном регионе, целый ряд серьезных ошибок при осуществлении конкретных мероприятий в Маньчжурии и Корее, не следует упускать из виду чрезвычайную сложность общей политической ситуации в рассматриваемом регионе, тесное переплетение геополитических, военно-стратегических и экономических интересов ведущих мировых держав. В такой сложной ситуации русская дипломатия не сумела проявить себя на должном уровне, а руководство Военного министерства практически все внимание сосредоточило на европейском направлении. Очень большое влияние на формирование правительственной политики в регионе в это время оказывали обладавшие значительным политическим весом различные придворные группировки. Причем зачастую они толкали правительство на поспешные, непродуманные, а иногда и откровенно авантюрные действия. Хорошо известна в этом плане деятельность группы крупных столичных предпринимателей во главе со статс-секретарем Безобразовым, организовавших консорциум для разработки лесных массивов на реке Ялу вдоль корейско-маньчжурской границы. Опираясь на поддержку высших придворных кругов, «безобразовская группировка» развернула активную хозяйственно-экономическую деятельность в этом крае, что вызвало крайнюю озабоченность и негативную реакцию Японии, открыто заявлявшей о своих претензиях на корейскую территорию. В военно-политическом ракурсе высшее русское государственное и военное руководство считало дальневосточное направление второстепенным, что негативно отражалось на количестве, военно-техническом обеспечении и общей боеготовности находившихся на Дальнем Востоке вооруженных сил. Безусловно, вероятность возникновения масштабного военного конфликта в регионе учитывалась русским Генеральным штабом. Еще в 1895 году был разработан план ведения боевых действий в случае войны с Японией. Позже он дважды пересматривался и дополнялся. Основным недостатком этого плана следует признать отсутствие в нем положений об активных наступательных действиях, ориентация на пассивную оборону с целью сдерживания сил вероятного противника до прибытия подкреплений из Сибирского и Казанского военных округов. Тем не менее на Дальнем Востоке были осуществлены такие важные мероприятия, как увеличение общей численности войск, улучшение их качественного состава, обученности и боеготовности [4]. С целью совершенствования административного и военного управления в крае в конце лета 1903 года на Дальнем Востоке учреждается наместничество, в состав которого вошли Амурское генерал-губернаторство и занятые территории в Маньчжурии. Все эти преобразования по времени практически совпали с нарастанием в регионе серьезного политического кризиса. Начавшиеся летом 1903 года русско-японские переговоры о разграничении сфер влияния в Корее и в Маньчжурии шли трудно и медленно. Русская делегация, следуя указаниям правительства, уклонялась от окончательного разрешения данного вопроса. В итоге дело дошло до того, что 31 декабря 1903 года японское правительство направило в Петербург весьма резкую дипломатическую ноту с требованиями принятия японских предложений о разграничении сфер влияния (России – Маньчжурия, Японии – Корея). После некоторых раздумий русское правительство согласилось с предложенными условиями и отправило возглавлявшему русскую делегацию на переговорах послу в Японии соответствующую телеграмму. Но она пришла в Токио слишком поздно. По одной из версий, Япония, уже полностью подготовившись к войне, окончательно сделала выбор в пользу военного разрешения спора с Россией и пошла на прямую провокацию: переданная 21 января 1904 года из Петербурга правительственная телеграмма русскому посланнику в Токио специально была задержана японскими властями и вручена ему только 25 января [5].
   24 января 1904 года Япония в одностороннем порядке разорвала дипломатические отношения с Россией. В ночь с 26 на 27 января без объявления войны японские корабли внезапно атаковали стоявшую на рейде Порт-Артура русскую эскадру и нанесли ей серьезный урон. Началась Русско-японская война.
   Основу кавалерии русской армии на Дальнем Востоке составляли казачьи части. Накануне войны здесь находились пять казачьих полков (первоочередные шестисотенные 1-й Верхнеудинский, 1-й Читинский, 1-й Нерчинский, 1-й Аргунский полки Забайкальского казачьего войска и трехсотенный Амурский казачий полк Амурского войска), один казачий конный дивизион (двухсотенный Уссурийский казачий дивизион Уссурийского войска), а также две шестиорудийные казачьи батареи (1-я и 2-я Забайкальские казачьи батареи). Общая численность этих казачьих частей составляла около 5 тысяч человек [6]. В Порт-Артуре находилась 4-я сотня 1-го Верхнеудинского казачьего полка.
   Сразу же после начала войны вышел приказ о мобилизации казачьих частей и подразделений второй очереди всех казачьих войск страны, территории которых входили в состав Приамурского и Сибирского военных округов. Помимо них мобилизации подлежали и некоторые второочередные казачьи части Уральского, Оренбургского и Донского казачьих войск. И уже 28 января в Амурском, Забайкальском и Уссурийском казачьих войсках началась массовая мобилизация казаков. В первых числах февраля она была объявлена в Сибирском и Оренбургском казачьих войсках. Мобилизация казаков в указанных войсках прошла очень быстро и организованно.
   27 января 1904 года вышло правительственное постановление, согласно которому все финансовые расходы по формированию льготных и запасных казачьих частей Сибирского и Забайкальского казачьих войск «... в случае их мобилизации в этом году, вследствие наших осложнений с Японией отнести полностью на казну» [7]. В нем также содержалось положение о выплате единовременного государственного пособия всем казакам Сибирского, Забайкальского, Амурского и Уссурийского казачьих войск, призванных в армию в составе льготных частей второй и третьей очереди и запасных частей. Другое постановление правительства от 31 января уточняло, что единовременные денежные пособия полагались также и казакам названных войск, призываемым в состав пополнения первоочередных казачьих частей [8]. В этот же день вышел и императорский указ о формировании в Кавказском военном округе отдельной Кавказской конной бригады. Полки этой бригады должны были формироваться из кубанских казаков и горцев-добровольцев. В первый Кубано-Терский полк бригады вошли 1-я Екатеринодарская и 2-я Баталпашинская сотни кубанских казаков, а также Осетинская, Кабардинская, Чеченская и Ингушская конные сотни горцев-добровольцев, на которых всеобщая воинская повинность в то время не распространялась. Из горцев также формировался и второй полк бригады – Дагестанский. В Забайкальском казачьем войске в ходе мобилизации была сформирована Забайкальская казачья дивизия в составе второочередных 2-го Аргунского, 2-го Верхнеудинского, 2-го Нерчинского и 2-го Читинского полков, 3-й и 4-й Забайкальских казачьих батарей. Уссурийское казачье войско выставило по мобилизации второочередной Уссурийский казачий полк шестисотенного состава, а Амурское казачье войско – также второочередной шестисотенный Амурский казачий полк и трехсотенный Амурский казачий дивизион [9].
   Не располагая определенными сведениями о противнике, командование русской армии оказалось в весьма непростом положении. В такой ситуации адмирал И.Е. Алексеев приказал конному отряду под командованием П.И. Мищенко, в который входили 1-й Аргунский и 1-й Читинский казачий полки, Уссурийский казачий дивизион и 1-я Забайкальская казачья батарея, произвести глубокую рекогносцировку территории Северной Кореи с целью получения данных о численности и предполагаемых направлениях движения войск противника. Выполняя полученный приказ, генерал Мищенко, не дожидаясь окончания формирования своего отряда, выслал в разведку три казачьих разъезда из состава 1-го Читинского полка. Командиры этих подразделений – хорунжий Лоншаков, хорунжий Святополк-Мирский и подхорунжий Назаров – получили приказ произвести глубокую разведку, двигаясь вдоль западного побережья Корейского полуострова по направлению к городу Пхеньяну. Через два дня вслед за этими разъездами в том же направлении проследовала 3-я сотня 1-го Читинского казачьего полка, возглавляемая войсковым старшиной Куклиным. Предпринятые действия по активной разведке были более чем своевременными, поскольку 6 февраля началась крупномасштабная десантная операция японских войск по высадке на юге Кореи в районе города Фузан 1-й армии генерала Куроки. 9 февраля к шедшим в разведку казачьим разъездам присоединился 1-й Аргунский казачий полк, а через три дня по направлению к Пхеньяну в полном составе выступил и весь конный отряд генерала Мищенко [10]. 14 февраля 1-я сотня 1-го Читинского полка под командованием есаула Перфильева практически вплотную приблизилась к Пхеньяну, но в 15 км от него подверглась сильному ружейному обстрелу и отошла на исходные позиции. Казакам, со слов местного корейского населения, удалось установить, что в самом городе находилось до восьми тысяч японцев, а высадка их основных сил происходит в порту Цинампо. 22 февраля отряд генерала Мищенко возвратился обратно. Несмотря на то что он прошел 150 км в глубь корейской территории, поставленную задачу командование отряда не выполнило. Не были обнаружены основные силы противника и важнейшие районы его сосредоточения. В марте казачьи разъезды неоднократно посылались в разведку на расстояние 100–150 км, однако собрать необходимые сведения о японских войсках казакам не удавалось. В 20-х числах марта отряд генерала Мищенко с большими трудностями был вынужден отойти на правый берег реки Ялу из-за опасности быть отрезанным начавшимся на реке ледоходом от основных сил русской армии. Только в начале апреля казачьи сотни, достигнув Пхеньяна, смогли установить, что 1-я японская армия двигалась к нижнему течению реки Ялу в направлении города Тюренчен.
   В это же время завершилось сосредоточение сил и русской Маньчжурской армии, и 1-й японской армии. Захватив инициативу, японцы перешли в наступление и без особых трудностей переправились на правый берег реки Ялу. 18 апреля произошло сражение на реке Ялу. Его основные события развернулись на десятикилометровом участке фронта в районе Туренчена. Из-за 5—6-кратного превосходства в силах японцы нанесли поражение русским войскам, которые вынуждены были отступить. 23 апреля началась высадка 2-й японской армии генерала Оку на Квантунском полуострове, а чуть позже – 3-й армии генерала Ноги. В это время казакам отряда генерала Мищенко, реорганизованного в отдельную Забайкальскую казачью бригаду, пришлось участвовать в упорных и ожесточенных боях с авангардом японских войск. Однако малочисленным казачьим подразделениям не удалось воспрепятствовать высадке японских сил в районе Дагушань—Сюань—Хайчен.
   В начале мая в составе Маньчжурской армии помимо конного казачьего отряда генерала Мищенко были конный отряд генерала П.К. Ренненкампфа (20 казачьих сотен, три пехотных батальона, 12 орудий), конный отряд генерала А.В. Самсонова (2 казачьих полка и 6 орудий) и конный Ляохейский отряд (10 сотен, полтора пехотных батальона, 8 орудий) [11]. В это же время на театр боевых действий прибыла Сибирская казачья дивизия генерала Н.А. Симонова в составе 4-го, 5-го, 7-го и 8-го Сибирских казачьих полков.
   17 мая у станции Вафаньгоу произошел бой двух сотен 8-го Сибирского казачьего полка и двух сотен конных пограничников с японской кавалерийской бригадой генерала Акиямы в составе 8 кавалерийских эскадронов, двух пехотных рот с 4 пулеметами. Несмотря на значительную разницу в силах, казаки 4-й и 6-й сотен 8-го Сибирского казачьего полка под общим командованием подъесаула Долженко в конном строю смело атаковали неприятеля и обратили японцев в бегство. При этом один эскадрон японской бригады был почти полностью изрублен. За проявленные в этом бою мужество и героизм сибирские казаки И. Великанов, М. Самсонов, В. Кузьмин, И. Замотаев и М. Сазонов были награждены Георгиевскими крестами [12].
   Примерно в это же время на другом фронте в районе Порт-Артура отличились находившиеся там казаки 4-й сотни 1-го Верхнеудинского полка. Несмотря на сложные условия, казаки постоянно вели разведку, а позднее храбро сражались при обороне этой крепости. Затем казаки были переведены в резерв командующего сухопутной обороной Порт-Артура генерал-лейтенанта Р.И. Кондратенко. За совершенные подвиги и проявленный героизм многие казаки сотни были награждены Георгиевскими крестами и медалями, а сама 4-я сотня позже, в 1907 году, была удостоена Георгиевских серебряных труб. Героем обороны Порт-Артура стал командовавший всей артиллерией крепости кубанский казак, генерал-майор В.Ф. Белый [13].
   Но далеко не всегда казачья конница действовала успешно на поле боя. Так, казачьи части весьма слабо проявили себя в ходе сражения при Ляояне. В бою 17 августа кавалерийская группа генерала Мищенко не вступила в бой с японской кавалерией и отошла. Создавшееся угрожающее для 1-го Сибирского корпуса положение было исправлено после подхода к группе Мищенко резерва Уральской казачьей бригады. После этого казаки оказали упорное сопротивление наступавшим превосходящим силам противника и остановили его дальнейшее продвижение. В ходе сражения довольно нерешительно действовал и конный отряд генерала Самсонова. Командование этого отряда не использовало представившуюся возможность нанести сильный удар во фланг и тыл японской 12-й дивизии и спасти от поражения 54-ю дивизию генерала Орлова. Когда же она была фактически разбита, спешившиеся сибирские казаки отряда Самсонова в течение суток в упорных боях удерживали стратегически важные позиции у Янтайских копей и практически спасли находившуюся в трудном положении всю Маньчжурскую армию. Проявленное во время этого боя мужество сибирских казаков было особо отмечено главнокомандующим русской армией на Дальнем Востоке генералом А.Н. Куропаткиным. 20 августа по приказу командования русские войска отошли к городу Мукдену.
   В начале октября на фронт прибыла 4-я Донская казачья дивизия под командованием генерал-майора М.Н. Телешова. В ее состав входили 19-й, 24-й, 25-й и 26-й Донские казачьи полки и двухбатарейный 3-й Донской казачий артиллерийский дивизион. Примечательно, что перед отправкой дивизии на фронт в Маньчжурию в Персиановских военных лагерях около Новочеркасска находившийся там проездом император Николай II произвел ее смотр и высказал удовлетворение боевой подготовкой казаков. Шестнадцать сотен этой дивизии вошли в западный отряд Маньчжурской армии. В октябре началось и формирование Сводной Кавказской казачьей дивизии в составе 1-го Екатеринодарского и 1-го Уманского казачьих полков Кубанского войска, 1-го Кизляро-Гребенского и 1-го Сунженско-Владикавказского казачьих полков Терского войска. Примерно в это же время 1-я Кубанская и 1-я Терская казачьи батареи были сведены в Кавказский казачий артиллерийский дивизион. В ноябре к отправке на фронт стала готовиться сформированная 2-я Кубанская пластунская бригада в составе 8-го, 9-го, 10-го, 11-го и 12-го Кубанских казачьих пластунских батальонов.
   В 20-х числах ноября 1904 года была проведена структурная реорганизация соединений Маньчжурской армии. Входившие в ее состав Западный и Восточный отряды расформировались, вместо них образовывались три армии. В их состав вливались и казачьи отряды, действовавшие в качестве отдельных воинских подразделений. Так, в находившуюся на правом фланге 1-ю Маньчжурскую армию под командованием генерала Н.П. Линевича наряду с другими частями вошли 5-й и 6-й Забайкальские пешие казачьи батальоны, Сибирская казачья дивизия, Забайкальская казачья дивизия. Во 2-ю Маньчжурскую армию под командованием генерал-адъютанта О.-Ф.К. Гриппенберга, находившуюся на левом фланге, были включены 4-я Донская казачья дивизия, 2-я бригада Оренбургской казачьей дивизии, 1-й Аргунский и Амурский казачьи полки. В 3-й Маньчжурской армии под командованием генерала А.В. Каульбарса находились Урало-Забайкальская казачья дивизия, Кавказская конная бригада, 1-й и 10-й Оренбургские казачьи полки и Уссурийский казачий полк [14].
   В начале ноября командование русской армии приняло решение о сформировании отдельного большого кавалерийского отряда для активных боевых действий во вражеском тылу. Основными задачами этого подразделения должны были стать многокилометровые рейды по занятой неприятелем территории, разрушение коммуникаций (в первую очередь железнодорожной инфраструктуры), по которым осуществлялась переброска 3-й японской армии из района Порт-Артура, захват и уничтожение обозов и складов противника и, самое главное, занятие одной из важнейших баз снабжения неприятеля и стратегического железнодорожного и морского узла – станции и порта Инкоу. Однако подготовка предстоящего рейда велась довольно медленно, без соблюдения необходимой в таких случаях секретности. О предстоящей операции, по некоторым данным, открыто говорили не только на Маньчжурском театре военных действия, но даже в Петербурге [15]. В образованный сводный конный отряд, состоявший из 72 казачьих сотен и эскадронов регулярной кавалерии, вошли части Урало-Забайкальской казачьей дивизии, 4-й Донской казачьей дивизии, Кавказской конной бригады, трех драгунских полков, четырех конно-охотничьих команд. Общая численность этого отряда составляла 7,5 тысячи шашек [16] при 22 орудиях [17]. Вместе с отрядом должен был следовать и огромный обоз в полторы тысячи лошадей, груженных вьюками с продовольствием. Большой вьючный транспорт и пешие проводники очень сильно сковывали отряд и снижали скорость его передвижения. Но на это важное обстоятельство никто из представителей командования, к сожалению, внимания не обратил. Руководство отрядом поручили генералу Мищенко.
   26 декабря отряд тремя колоннами вышел в рейд. По пути его продвижения были уничтожены некоторые мелкие части противника, в двух местах повреждено железнодорожное полотно, захвачено более 500 неприятельских повозок с продовольствием, фуражом и снаряжением. Для штурма Инкоу генерал Мищенко выделил всего около третьей части имевшихся в его распоряжении сил. Но буквально накануне штурма японцы перебросили в город дополнительные части. Поздним вечером 30 декабря пешим строем казаки пошли в атаку на Инкоу. Однако противник сумел организовать сильную оборону и отбил атаку. Неудачей закончилась и вторая атака, в ходе которой атакующие понесли серьезные потери. 1 января 1905 года генерал Мищенко отдал приказ об отходе отряда. Начав на следующий день отступление от Инкоу, русские части были неожиданно атакованы японцами. Их основной удар пришелся на подразделения 4-й Донской казачьей дивизии. В ходе скоротечного, но очень ожесточенного боя 2 января донские казаки, понеся немалый урон, отбили все атаки противника и прикрыли основные силы отряда. 5 января участники рейда возвратились на исходные позиции. В целом отряду не удалось выполнить все поставленные перед ним задачи. Замедлить переброску сил 3-й японской армии на основной участок военных действий в результате рейда не удалось. Потери, понесенные отрядом, составили 39 офицеров и нижних чинов, в основном казаков. Результатами 300-километрового рейда стали захват 69 пленных, уничтожение до трех рот пехоты противника, около 500 повозок с имуществом, поджог нескольких японских складов в пригороде Инкоу [18].
   Значительно более успешно действовало соединение генерала Мищенко во время январского наступления русской армии на город Сандепу. После переформирования в его состав входили 42 сотни Урало-Забайкальской казачьей дивизии, 4-й Донской казачьей дивизии, Кавказской конной бригады и 24 орудия 1-й и 2-й Забайкальских и 3-й Донской казачьих батарей. Казачий отряд Мищенко активно поддерживал наступление 2-й Маньчжурской армии. 12 января казаки начали наступательные действия, в ходе которых уже на следующий день части отряда переправились через реку Хуньхэ и атаковали фланг и тыл оборонявшихся японских соединений. В результате уже к вечеру того же дня им удалось охватить весь левый фланг основных сил противника и вынудить его к отступлению. Отмечая успешные наступательные действия казаков, командующий 2-й Маньчжурской армией Гриппенберг направил в адрес генерала Мищенко специальную телеграмму с выражением благодарности. Для награждения казаков отряда было пожаловано по пять Георгиевских крестов на каждую сотню, а наиболее отличившиеся казаки и офицеры были представлены к именным знакам отличия Военного ордена и к внеочередным воинским чинам [19]. Впоследствии, в 1910 году, действия казаков отряда Мищенко под Сандепу специальной военно-исторической комиссией Генерального штаба Военного министерства России по изучению Русско-японской войны были охарактеризованы как «прекрасный образец боевых действий кавалерии в условиях дальневосточного театра военных действий и современной военной науки» [20].
   Накануне знаменитого Мукденского сражения конный отряд полковника Я.Ф. Гелленшмитта, в который входили казаки двух сотен 1-го Верхнеудинского полка и по одной сотне от Кубано-Терского казачьего и 2-го Дагестанского полков, совершил успешный кавалерийский набег в глубокий тыл противника с целью разрушения его транспортных коммуникаций. Совершив быстрый многокилометровый переход, умело маневрируя, этот отряд на третий день операции вышел к цели – большому железнодорожному мосту через реку Сяохэ севернее города Хайчена и вечером 8 февраля захватил этот мост. Казаки серьезно повредили железнодорожное полотно, но взорвать мост не смогли из-за недостатка взрывчатки. Выполнив поставленную задачу, они успешно возвратились [21]. Все эти удачные боевые эпизоды весьма красноречиво свидетельствовали, что при грамотной организации и умелом командовании казачьими кавалерийскими частями они успешно выполняли самые сложные задания, дезорганизуя тыловое снабжение и передвижение противника, нанося ему урон и вызывая панику. К сожалению, таких успешных рейдов казачьих отрядов по тылам неприятеля из-за недостаточного внимания к их организации командования было довольно мало. Хотя возможная результативность их действий могла бы оказаться весьма значительной.
   Непосредственно в ходе Мукденского сражения в феврале 1905 года отличились забайкальские казаки 1-го Аргунского, 1-го Нерчинского, 2-го Читинского казачьих полков, уральские казаки 5-го Уральского казачьего полка, уссурийские казаки Уссурийского казачьего полка, сибирские казаки 4-го, 5-го, 7-го и 8-го Сибирских казачьих полков, оренбургские казаки 11-го и 12-го Оренбургских казачьих полков, а также казаки 5-го Забайкальского пешего батальона и 4-й Забайкальской казачьей батареи.
   После Мукденского сражения русская армия отошла на Сыпингайские позиции. Казачий отряд генерала Мищенко, располагавшийся на правом фланге армии, выполнял задачи по охране этого фланга и ведению постоянной разведки перед фронтом 2-й Маньчжурской армии. Чуть ли не ежедневно казаки участвовали в боевых столкновениях с противником. Так, в середине марта высланная в разведку одна из сотен 4-го Уральского казачьего полка под командованием подъесаула П.В. Железнова неожиданно столкнулась с двумя усиленными эскадронами японских гусар. Несмотря на более чем трехкратное численное превосходство противника, подъесаул Железнов отдал приказ об атаке неприятеля. Неожиданная лихая атака уральских казаков ошеломила японцев. Один из эскадронов бежал с поля боя. Однако оставшиеся японские кавалеристы, видя свое значительное численное превосходство, двинулись навстречу казакам. Завязался беспощадный встречный кавалерийский бой. Благодаря мужеству и высокой военной выучке уральские казаки полностью разгромили противника. За это сражение подъесаул был награжден орденом Святого Георгия IV степени, а наиболее отличившиеся казаки – Георгиевскими крестами [22].
   В первых числах мая 1905 года конному отряду генерала Мищенко была поставлена боевая задача – совершить рейд в тыл 3-й японской армии, нарушить работу одного из ее коммуникационных путей и тем самым задержать переход этой армии в наступление. Учитывая предыдущий опыт подобных операций, 4 мая отряд в составе 46 сотен с минимальным объемом снаряжения, двумя колоннами вышел в поход. Правая колонна под командованием генерала Карцева двинулась по бездорожью параллельно дороге на Ляоянвопынь, а левая колонна под командованием генерала Логвинова направилась непосредственно по этой дороге. В боях 5 и 7 мая казаки отряда нанесли поражение ряду частей противника, заняли несколько важных населенных пунктов, уничтожили неприятельский обоз в 800 повозок, захватили много пленных. С боями отряд продвинулся далеко в глубь тыла 3-й японской армии и серьезно осложнил работу ее тыловых структур. Выполнив поставленные задачи, 11 мая отряд возвратился. В ходе рейда казаки убили и ранили 270 японских солдат и офицеров, взяли в плен 234 человека, захватили 2 пулемета, уничтожили несколько неприятельских обозов и складов. Потери отряда составили 37 человек убитыми и 150 человек ранеными [23]. Но самое главное – казаки успешно выполнили трудное боевое задание.
   На полях сражений Русско-японской войны казаки многократно демонстрировали образцы личного и коллективного мужества и героизма. Они не только стремились полностью выполнить стоявшие перед ними задачи, но зачастую с риском для жизни совершали подвиги, которые сразу становились известны во всей армии и поднимали боевой дух ее солдат и офицеров. В качестве одного из таких примеров можно привести боевой эпизод, имевший место на участке Сибирской казачьей дивизии. 19 июня солдаты одного из стрелковых полков и казаки-сибирцы выдержали несколько напряженных боев с наступавшими силами противника. Пользуясь значительным численным превосходством, неприятелю удалось несколько потеснить казаков и солдат, которые отошли из одного населенного пункта на новые позиции. Но когда бой уже затих, среди измученных жаркими схватками солдат и казаков пронесся слух о том, что в спешке солдаты не успели вынести из оставленной деревни одного из раненых. Несмотря на смертельную опасность, есаул Егоров с тремя казаками отправился в занятую японцами деревню на поиски оставленного солдата. С большим трудом его удалось разыскать и вынести живым на свои позиции [24]. И таких случаев мужества и отваги казаков было немало.
   28 августа 1905 года военные действия на всех фронтах были прекращены. Неудачная для России война закончилась.
   В период войны в армию было мобилизовано большое количество казаков всех трех очередей строевого разряда многих казачьих войск, прежде всего с востока страны. Массовые мобилизации казаков были проведены в Уссурийском, Забайкальском и Сибирском казачьих войсках. В боевых действиях в Маньчжурии принимали участие подразделения Оренбургского, Уральского, Амурского, Кубанского, Терского и Донского казачьих войск.
   Относительно численности воевавших казаков каждого из казачьих войск страны в исторической литературе приводятся различные данные. Так, по одним сведениям, в Забайкальском войске в период войны на фронт было направлено свыше 15 тысяч казаков [25]. По другим – более 19 тысяч, 17 401 человек из числа которых непосредственно находился в действующей армии, а 2 тысячи казаков запасного разряда было послано на охрану дальневосточной границы [26]. Уссурийское казачье войско в период войны выставило около полутора тысяч казаков [27]. В Амурском казачьем войске всего было призвано в армию 1687 человек, большинство из которых, однако, непосредственного участия в боевых действиях не принимало [28]. Сибирское казачье войско направило на фронт около 12 тысяч казаков [29]. Численность находившихся в действующей армии уральских казаков может быть определена исходя из того факта, что непосредственно на театре военных действий находилось всего два уральских казачьих полка, насчитывавших 1488 человек [30]. Кроме этого небольшое количество уральских казаков несло службу в отдельных и запасных казачьих сотнях, находившихся в ближних и дальних тыловых районах. В Оренбургском казачьем войске в армию во время войны было отправлено, по одним данным, свыше 5000 казаков, из которых 4780 конных и 340 пеших и служивших в пяти пулеметных командах [31]. По другим, всего в войске было мобилизовано 429 казачьих офицера и 19 755 рядовых казаков [32]. Кубанских казаков непосредственно на фронте насчитывалось 8574, терских – 2264, донских – 3700 [33]. Из всех казачьих войск страны, таким образом, только Семиреченское и Астраханское войска не направили свои казачьи части на войну. Всего в период Русско-японской войны в действующей армии находилось около 54 тысяч казаков и казачьих офицеров.
   Мужество, героизм, высокая воинская доблесть, проявленные казаками в ходе войны, многократно отмечались командирами и начальниками русской армии. Ярким свидетельством проявленных казаками в боях высоких морально-нравственных и боевых качеств стали полученные ими почетные военные награды. В период войны сотни казаков были награждены Георгиевскими крестами, а 16 казачьих офицеров и 1 казачий генерал были удостоены орденов Святого Георгия Победоносца. После учреждения в начале 1906 года особой медали за участие в войне с Японией 1904–1905 гг. все непосредственно участвовавшие в боевых действиях казаки были награждены светло-бронзовыми (второй степени) медалями. Казаки, несшие в период войны различную тыловую, охранную и пограничную службу в частях, находившихся на Дальнем Востоке, получили темно-бронзовые (третьей степени) медали. А участвовавшие в обороне Порт-Артура забайкальские казаки 4-й сотни 1-го Верхнеудинского полка были награждены серебряными (первой степени) медалями.
   Почетных воинских наград после войны были удостоены целые казачьи части и подразделения. Так, 4-й, 5-й, 7-й и 8-й Сибирские казачьи полки Сибирского войска, 1-й Верхнеудинский и 1-й Читинский казачьи полки Забайкальского войска были награждены Георгиевскими знаменами «За отличие в войну с Японией в 1904 и 1905 гг.». 4-я сотня 1-го Верхнеудинского казачьего полка и 2-я Забайкальская казачья батарея Забайкальского войска удостоились Георгиевских серебряных труб соответственно «За Порт-Артур в 1904 году» и «За Бедайлинский перевал с 16 по 23 февраля 1905 г.». 4-й и 5-й Уральские казачьи полки Уральского войска, 1-й Аргунский, 2-й Аргунский, 2-й Верхнеудинский, 2-й Читинский, 2-й Нерчинский казачьи полки, 3-я и 4-я Забайкальские казачьи батареи Забайкальского войска, 1-й, 11-й и 12-й Оренбургские казачьи полки Оренбургского войска, Уссурийский казачий полк Уссурийского войска, Амурский казачий полк Амурского войска получили знаки отличия на головные уборы «За отличие в войну с Японией в 1904 и 1905 гг.», 1-й Екатеринодарский, 1-й Уманский казачьи полки и 1-я Кубанская казачья батарея были награждены знаками отличия на головные уборы «За отличие при покорении Западного Кавказа в 1864 г. и в войну с Японией в 1904–1905 гг.», 3-я сотня 1-го Сунженско-Владикавказского казачьего полка Терского войска получила знаки отличия на головные уборы «За отличие в турецкую войну 1877–1878 гг. и за дело 7 мая 1905 года». 1-й Нерчинский казачий полк Забайкальского войска был награжден знаками отличия на головные уборы «За поход в Корею в 1904 и 1905 гг.» [34].
   Показателем проявленной казаками в тяжелой и неудачной Русско-японской войне воинской доблести стало и то обстоятельство, что пленных казаков практически не было. Исключение составили только казаки 4-й сотни 1-го Верхнеудинского полка, участвовавшие в героической обороне Порт-Артура и вместе с остатками его гарнизона попавшие в плен после сдачи крепости, а также буквально единичные случаи пленения неприятелем, как правило, раненых и контуженых казаков на различных участках фронта в Маньчжурии. В этой связи можно привести весьма характерное замечание начальника штаба Забайкальской казачьей дивизии подполковника А.И. Деникина. В своей книге «Путь русского офицера» он отмечал, что «наши казаки считали бесчестием попасть в японский плен и предпочитали рисковать жизнью, чтобы избавить от него себя и товарищей. Мало того, я помню случай, когда в одном бою уральцев сменили на позиции забайкальцы, и восемь уральских казаков, никем не побуждаемых, остались до ночи в цепи, подвергавшейся сильнейшему обстрелу, желая вынести тело своего убитого урядника, лежавшего в ста шагах от японской позиции... и вынесли» [35].
   Участвовавшие в Русско-японской войне 1904–1905 годов казаки стойко и доблестно сносили выпавшие на их долю суровые испытания. Они мужественно переносили боль потерь, горечь поражений, страдания и тяготы войны. Воинская стойкость и мастерство, личный и массовый героизм служили примерами и моральной поддержкой для солдат и офицеров всей русской армии. Казаки с честью выполнили свой воинский долг перед Родиной.

Глава 3
Вихри враждебные

   Существовавшие в стране в начале XX века значительные противоречия в общественно-политической, социально-экономической, национально-государственной и других сферах внутренней жизни государства, постепенно накапливаясь и усиливаясь, стали приводить к серьезным кризисным обострениям. В это время в основных социальных слоях российского общества возрастали критические настроения. В стране довольно отчетливо обозначились проявления общественно-политического кризиса. Его окончательное созревание и дальнейшее развитие было заметно ускорено неудачами в ходе Русско-японской войны, которые, по мнению С.Ф. Платонова, «...дали окончательный толчок общественному недовольству, и оно вылилось в ряд революционных вспышек» [1]. Правительство, в свою очередь, всячески стремилось, не прибегая к сколько-нибудь значительным преобразованиям, разрядить внутриполитическую ситуацию. Назначенный еще в конце августа 1904 года министром внутренних дел П.Д. Святополк-Мирский заявил о стремлении правительства установить с обществом некие отношения «доверия». Вслед за этими высказываниями предпринимаются и некоторые конкретные действия. Прежде всего была ослаблена цензура, и как следствие этого в печати стали свободно критиковаться как отдельные недостатки существовавшего бюрократического управления, так и изъяны всей государственно-политической системы. Активно обсуждались и вопросы необходимости существенных, а в некоторых случаях коренных, реформ государственного строя и управления. 12 декабря был опубликован правительственный Указ «О предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка», в котором нашли отражение планы определенных общественных преобразований [2]. Однако в нем ничего не говорилось об одном из самых главных требований широких общественных кругов – о введении так называемого народного представительства, то есть о парламентских реформах.
   Известные события в столице 9 января 1905 года стали точкой отсчета первой русской революции, в бурные и трагические события которой были вовлечены практически все социальные слои российского общества. Не стало исключением и казачество. При этом, правда, в общественном сознании на долгие десятилетия укоренился поверхностный взгляд на казачество исключительно как на карательно-охранную силу. Он преобладал в подавляющем большинстве работ советской историографии [3]. И даже в некоторых публикациях самого последнего времени встречаются следующие утверждения: «В начале революции казаки послушно выполняли роль прислужников полиции, бесчинствовали над безоружными гражданами, проявляли зверства в разгроме демонстрантов, в стрельбе по ним. Вполне заслуженно слова „казак“ и „казачья нагайка“ стали тогда символом палачества» [4]. С другой стороны, некоторые исследователи при рассмотрении данного вопроса основное внимание уделяли революционным и антиправительственным выступлениям казаков [5]. Существует и объективный, наиболее позитивный подход при характеристике поведения казачества в период революционных событий 1905–1097 годов [6]. Данная проблема нуждается в дальнейшем всестороннем изучении, объективном и деидеологизированном беспристрастном научном осмыслении и анализе.
   После начала революции правительственные структуры для борьбы с различными революционными и стихийными анархистскими выступлениями кроме полиции и жандармерии стали все чаще и чаще прибегать к использованию армейских подразделений. Причем активность и масштабы их привлечения по мере расширения революционного движения неуклонно возрастали. Коснулось это конечно же и казачьих частей. Так, уже во время Кровавого воскресенья 9 января 1905 года в Петербурге против народного шествия было выставлено 19 пехотных полков, гвардейский экипаж, отдельный саперный батальон и 8,5 сотни Лейб-гвардии Атаманского и Лейб-гвардии Казачьего Его Величества полков [7].
   Причем если в начале революции для борьбы с беспорядками использовались находившиеся в армии на действительной военной службе полки 1-й очереди всех казачьих войск страны и часть полков 2-й очереди Кубанского казачьего войска, то уже 22 февраля 1905 года была проведена первая частичная мобилизация второочередных казачьих полков, по которой на «внутреннюю службу» направлялось 16 полков [8]. В июне-июле дополнительно мобилизуется 9 второочередных казачьих полков, а в августе еще три казачьих полка второй очереди [9].
   Осенью 1905 года в правительственных кругах встал вопрос о гораздо более масштабном и активном использовании казачьих частей и подразделений для борьбы с различными антиправительственными выступлениями. Первого ноября последовало «Высочайшее повеление» о мобилизации 12 третьеочередных льготных сотен Оренбургского, 24 второочередных и третьеочередных сотен Донского и 12 льготных конных сотен Кубанского казачьих войск [10]. По другим данным, в это время было мобилизовано 18 сотен третьей очереди Оренбургского, 24 сотни второй очереди Донского и 6 пластунских батальонов Кубанского казачьих войск [11]. Причем казаки всех этих подразделений призывались в армию исключительно для поддержания порядка в различных регионах страны. Во многом это было поистине беспрецедентное решение, поскольку оно шло вразрез не только с давно установленным и строго соблюдавшимся до этого времени порядком направления мобилизуемых льготных казачьих частей именно на фронты различных войн, но и с действовавшим законодательством. Согласно имевшему законодательный статус «Уставу о воинской повинности Донского казачьего войска» 1874 года мобилизация и вывод с территории Донской области казачьих частей и подразделений второй и третьей очередей в мирное время не допускались. Они могли быть мобилизованы только для борьбы с внешним врагом. Однако данное обстоятельство не смущало правительственных чиновников, сильно обеспокоенных вопросами ликвидации и революционных, и откровенно погромных народных выступлений.
   Масштабы привлечения для этих целей казачьих частей существенно увеличивались, и уже 26 ноября 1905 года всем казачьим войскам страны официально объявляется особая «Высочайшая» благодарность «за их самоотверженную, неутомимую и верную службу Царю и Родине» как на фронтах войны, так и при поддержании порядка внутри империи [12]. 31 декабря последовала «Высочайшая благодарность» донскому казачеству за ревностную службу [13].
   Ширились и размеры мобилизации казаков льготных 2-й и 3-й очередей в армию. К началу 1906 года в армии находилось уже 125 казачьих полков (в начале 1905 года их количество составляло 81 полк) [14]. В феврале 1906 года была проведена последняя в период революции мобилизация казачьих частей третьей очереди, в соответствии с которой в армию призывалось 12 казачьих сотен, направлявшихся на «внутреннюю службу» [15]. В результате массовых призывов в армию в Донском войске, например, к началу 1906 года были полностью мобилизованы все части и подразделения второй очереди за исключением батарей. В этом же году мобилизовались и некоторые третьеочередные донские части (35-й, 36-й, 41-й полки) [16]. Всего же во время революции было мобилизовано 39 донских полков (Лейб-гвардейский Атаманский, Лейб-гвардейский Казачий, 1-й, 36-й, 41-й Донские казачьи полки, причем после ратификации 2 октября 1905 года мирного договора между Россией и Японией, подписанного 23 августа, находившиеся на фронте 19-й, 24-й, 25-й и 26-й Донские казачьи полки 4-й Донской казачьей дивизии не были демобилизованы, их направили на «внутреннюю службу») и 36 отдельных донских сотен (с 1-й по 36-й отдельные Донские казачьи сотни; позже сотни с 13-й по 36-ю включительно были сведены в 1-й, 2-й, 3-й и 4-й Сводно-Донские казачьи полки[12], и всего донских полков стало 43) [17]. В Кубанском казачьем войске помимо находившихся в армии всех первоочередных, ряда второочередных полков и пластунских батальонов в это время были мобилизованы все второочередные части [18]. В Русско-японской войне участвовали только два первоочередных кубанских полка – 1-й Екатеринодарский и 1-й Уманский, 6 пластунских батальонов второй очереди и 1-я батарея Кубанского войска [19]. Также в 1905—1906 годах помимо несших действительную военную службу всех полков первой очереди Терского войска (из них 1-й Сунженско-Владикавказский и 1-й Кизляро-Гребенской сражались на фронте в Маньчжурии) были мобилизованы все части второй очереди [20]. Для «поддержания порядка внутри империи» в 1906 году были полностью мобилизованы все три полка Астраханского казачьего войска [21]. С этой же целью в период революции мобилизуются все части и подразделения Уральского казачьего войска. (Исключение составили находящиеся на фронте 4-й и 5-й Уральские казачьи полки [22].) В 1905—1906 годах помимо воевавших 1-го, 9-го, 10-го, 11-го и 12-го Оренбургских казачьих полков была осуществлена мобилизация всех полков и сотен Оренбургского казачьего войска [23]. В эти же годы аналогичные мероприятия осуществляются и в Сибирском казачьем войске (4-й, 5-й, 7-й и 8-й Сибирские казачьи полки находились на фронте, а все остальные части войска – на «внутренней службе») [24]. В 1905 году были мобилизованы все три полка Семиреченского казачьего войска [25]. После окончания Русско-японской войны Забайкальское казачье войско в 1905–1906 годах в полном составе принимало участие в ликвидации «беспорядков» на Дальнем Востоке [26]. Также после войны на борьбу с революционными выступлениями в крае были брошены все части и подразделения Амурского и Уссурийского казачьих войск [27]. (Правда, к октябрю 1906 года все третьеочередные полки были демобилизованы [28].) Всего для «поддержания порядка» внутри страны было направлено, согласно официальным данным Главного управления казачьих войск, до 17% всего взрослого казачьего населения (около 110 тысяч человек) [29]. Из них примерно 50 тысяч составляли казаки второй и третьей очередей [30]. Приводимые в некоторых публикациях иные сведения, почерпнутые из периодической печати, о том, что, например, во время революции только Донское войско выставило 133 тыс. 377 чел. [31], представляются явно завышенными[13].
   Примечательно, что в 1905 году численность казаков, брошенных на борьбу с беспорядками и на усиление пехотных армейских частей, превышала численность выделенных для этих же целей кавалерийских подразделений, составляющих тогда порядка 10% общей численности всех военнослужащих русской армии, в 4,7 раза. Однако активность использования кавалерийских частей при этом была примерно в 1,5 раза выше, чем пехотных (в 1906 году это соотношение увеличилось до 2,5 раза, а в 1907 году – значительно снизилось) [32]. Частота же использования казачьих частей по сравнению с частотой использования других войск составляла всего лишь 11,7% [33]. Приведенные цифровые выкладки убедительно свидетельствуют: утверждения о какой-то особой роли казачьих частей в борьбе с различного рода народными возмущениями не соответствуют действительности.
   В период революции казачьи части и подразделения привлекались, как и все другие армейские формирования, для выполнения самых разных заданий – от разгонов митингов и демонстраций, борьбы с забастовщиками и стихийными выступлениями крестьян до охраны важных объектов, отдельных помещичьих имений, для усиления полиции, патрулирования и поддержания порядка в городах. И казаки, как правило, беспрекословно выполняли все приказы командования. Одной из основных причин такого поведения в период революционных катаклизмов 1905–1907 годов являлось то обстоятельство, что в это время в их сознании доминировали такие морально-нравственные принципы, как высокое чувство ответственности, верность воинскому долгу и присяге, исполнительность, неукоснительное следование всем существовавшим законодательным установлениям. При этом наиболее значимым для них являлся, безусловно, воинский долг и все связанные с ним установки, не без основания олицетворявшиеся в сознании казаков с общей глубокой и высокой идеей служения Родине. Поэтому отношение казачества к армейской службе было очень серьезным и ответственным, а сама она рассматривалась им как одна из форм выполнения государственных обязанностей. Незыблемыми представлялись казакам и все основы существовавшего политического строя и государственного устройства. Кроме того, с известной долей осторожности можно говорить о господстве в рассматриваемый период времени в казачьей среде своеобразного военно-корпоративного духа. Следствием всего этого являлись не только чувство высокой гражданской ответственности, но и известный консерватизм мышления. А последнее обстоятельство самым непосредственным образом сказывалось на существовании у казаков устойчивых взглядов и представлений о тогдашних порядках [34].
   Все это вместе взятое, а также и целый ряд других важных факторов сугубо практического характера способствовали активному привлечению казачьих частей различными государственными структурами для «внутренней службы». И казачьи части, как правило, неукоснительно исполняли все приказы. Уже в начале 1905 года многие казачьи подразделения направляются на борьбу с революционными выступлениями. Так, во время Февральской стачки в г. Ростове-на-Дону 17 февраля 1905 года казаки разогнали полуторатысячную демонстрацию рабочих. На следующий день они вновь разгоняли ростовских стачечников [35].
   По мере роста революционного движения от Польши до Дальнего Востока возрастало и привлечение для борьбы с ним армейских, в том числе и казачьих подразделений. Весной-летом 1905 года они очень часто направлялись на борьбу с набирающим силу движением крестьян против помещиков [36].
   Даже фронтовые казачьи части сразу же после окончания военных действий в Маньчжурии направлялись для наведения порядка внутри страны. В сентябре 1905 года именно казачьи сотни бросили против бесчинствовавших в городах и на станциях Маньчжурии солдат различных запасных формирований, которые громили продовольственные склады, магазины, питейные заведения и силой захватывали поезда для отъезда вне очереди в Россию [37]. В этом же месяце казаков неоднократно бросали против бастовавших железнодорожных рабочих на Дальнем Востоке [38]. Они также несли службу по охране промышленных предприятий, шахт, рудников и других важных объектов с целью предупреждения возможных выступлений забастовщиков [39]. В октябре 1905 года для подавления стихийного бунта солдат и матросов Владивостокского гарнизона, требовавших немедленной отправки домой, в город спешно были направлены 1-й Верхнеудинский казачий полк и 1-я Забайкальская казачья батарея под общим командованием генерала П.И. Мищенко. Казаки выполнили приказ. При этом, как отмечалось в официальной реляции, усмирение было осуществлено бескровно [40]. 7 ноября казачьи разъезды вызывались на усиление полиции, разгонявшей митинговавших рабочих и работниц ростовских табачных фабрик [41]. В декабре казачьи сотни совместно с другими частями армии участвовали в вооруженных столкновениях с рабочими Владикавказских железнодорожных мастерских, на баррикадах в районе рабочих кварталов на Темернике и на железнодорожном вокзале в городе Ростов-на-Дону [42]. 7 декабря солдаты и взвод казаков выполнили приказ по разгону митинга рабочих депо и мастерских станции Уфа [43]. Казаки направлялись против бастовавших железнодорожников Челябинска, заняли депо и станцию [44]. В декабре сотня казаков совместно с батальоном солдат участвовала в вооруженных столкновениях с рабочими станции Мотовилиха. Причем эти столкновения, как известно, вскоре переросли в настоящий бой, было убито 10 рабочих, отмечены жертвы среди солдат и казаков [45]. Трагическая хроника революции продолжалась день за днем, месяц за месяцем. Свое место в ней поневоле сыграли и казаки, в 1906—1907 годах казачьи части использовались против различных народных выступлений. Особенно активно в это время они привлекались для борьбы с так называемыми аграрными беспорядками. Причем география их использования для этих целей более чем обширна – от Кавказа и западных губерний страны до Алтая и Забайкалья. В Забайкалье, например, по приказам губернатора Забайкальской области и наказного атамана Забайкальского казачьего войска генерал-лейтенанта Холщевникова забайкальские казаки многократно привлекались для выполнения жандармско-полицейских заданий [46]. Небольшие казачьи подразделения часто направлялись местными властями на борьбу с самовольными порубками лесов на Алтае. Так, в марте 1906 года исполняющий обязанности начальника Алтайского округа получил в свое распоряжение команду из 50 казаков для секвестра на самовольно вырубленный местными крестьянами лес в ряде частных имений [47]. Казачьи сотни неоднократно бросались против крестьян, выступавших летом 1906 года в Донецком округе Донской области [48]. Аналогичных примеров можно привести довольно много.
   Казачьи части, как правило, исправно справлялись с возлагаемыми на них обязанностями. Со своей стороны, правительство, заинтересованное в дальнейшем привлечении казачьих подразделений для выполнения полицейских функций, предпринимало вполне конкретные действия, направленные на предоставление различных, в частности финансовых компенсаций. 6 февраля 1907 г. Главное Управление казачьих войск направило ходатайство в Совет Министров об отпуске 7,5 млн руб. на экономическое поддержание хозяйств мобилизованных казаков [49]. И уже 17 февраля того же года по указанию Николая II Государственный Совет принял постановление о выделении на эти цели 5,2 млн руб. [50]. Из этих средств каждый мобилизованный на «внутреннюю службу» казак получал специальное пособие в размере 207 рублей [51]. Немалая сумма для рядовых казаков. Однако не стоит на основании данного факта впадать в какую-либо крайность или упрощать вопрос выдачи казакам денежных пособий и говорить об их якобы прямом подкупе [52]. Тогдашняя действительность была намного сложнее, и все ее проблемы и противоречия, в том числе и отношение казачества к привлечению к полицейской службе, нельзя примитивизировать и сводить к сугубо материальным аспектам. Как справедливо отмечал М.П. Богаевский, на эту службу казачество шло не потому, что раздавались «пособия и обещания ублаготворить различными милостями, но потому, что в душе казачества жило сознание государственной необходимости и мысль о незыблемости» [53].
   Немало споров возникало среди исследователей и по вопросу о масштабах использования казачьих частей при подавлении различных выступлений в период революции. Подавляющее большинство авторов утверждало, что они были очень и очень значительны. Правда, данные суждения не подкреплялись конкретными выкладками. Только в отдельных работах содержались обоснованные цифровые данные, которые свидетельствовали о том, что доля привлеченных для борьбы с «внутренними беспорядками» казачьих частей и подразделений составляла 16,7% от общего количества использованных с этими целями войск русской армии в 1906 году [54]. В следующем году она снизилась до 12,6% [55]. Эти данные можно охарактеризовать по-разному: и как значительные, и как не очень большие. Однако если оценивать их объективно, учитывая и долю казачьих частей в общем составе вооруженных сил страны, то можно прийти к заключению, что они свидетельствуют о довольно масштабном привлечении казачьих формирований для борьбы с революцией.
   Почему же правительственные органы с такой охотой прибегали к использованию именно казачьих подразделений? Думается, что правящие круги исходили из целого ряда серьезных предпосылок, начиная от идейно-политических воззрений казаков и их моральных качеств и заканчивая факторами сугубо практического свойства. К сожалению, на последнее обстоятельство в исторической литературе внимания практически не обращалось. Между тем это очень важный момент, нуждающийся в самом пристальном рассмотрении. Именно на это обстоятельство еще в период революции указывали некоторые видные царские сановники, непосредственно руководившие борьбой с революционными выступлениями. При этом в большинстве случаев они стремились использовать не пехотные, а кавалерийские подразделения. Потому что, во-первых, когда против манифестантов, забастовщиков или демонстрантов бросались пешие солдатские части, это зачастую приводило к многочисленным жертвам и, как следствие, к усилению возмущения и революционной активности масс. Свидетельство тому – кровавый опыт трагических событий в Петербурге 9 января 1905 года и во многих других городах страны. Это осознавали многие видные правительственные чиновники. Один из них – товарищ (заместитель) министра внутренних дел в кабинете П.А. Столыпина, а позже заведующий делами департамента полиции генерал П.Г. Курлов в своих воспоминаниях, опубликованных уже в эмиграции в начале 20-х годов, особо отмечал, что он был «врагом применения пехоты для подавления беспорядков, так как прекрасно знал, что при современном состоянии оружия столкновение толпы с пехотными частями неизбежно влекло за собой значительные человеческие жертвы, а потому прибегал всегда в таких случаях к кавалерии» [56]. Во-вторых, конные подразделения являлись наиболее мобильными, их можно было быстро направить в любые отдаленные районы, города или села, охваченные волнениями. Ну а поскольку казачьи полки и сотни составляли большую часть всей кавалерии русской армии, то довольно часто именно их бросали на подавление восставших. Практически все ответственные высшие чиновники Министерства внутренних дел неоднократно заявляли о том, что «при возникновении крестьянских беспорядков испытывается необходимость в военных силах, главным образом казачьих частях, как наиболее подвижных и пригодных для указанной цели» [57]. Такого же мнения, исходя из анализа конкретной обстановки и имевшегося практического опыта, придерживались и главы местных губернских властей. Так, бывший в 1905 году уфимским губернатором генерал Цехановский также отмечал в своих воспоминаниях: «Когда крупные земельные беспорядки разыгрались в двух соседних губерниях (Казанской и Самарской) и докатились до Уфимской губернии, нужна была конница, чтобы быстро перебрасывать в каждую угрожающую местность и вовремя парализовать всякое поползновение к грабежу» [58]. Далее он указывал, что «наиболее пригодным для поддержания порядка в деревнях» являлось соседнее с Уфимской губернией Оренбургское казачье войско. «Я отправлял телеграмму за телеграммой министрам – военному и внутренних дел, – писал бывший губернатор, – настаивая на безусловной необходимости присылки трех казачьих эскадронов (сотен. – В. Т.) в Уфимскую губернию, чтобы быть в состоянии везде поддерживать порядок»[14][59].
   Стоит обратить внимание также и на сугубо технические аспекты причины частого задействования казачьих формирований при разгоне митингов и демонстраций. Данный вопрос только однажды затрагивался в статье Б.А. Алмазова [60]. По его мнению, система обеспечения безопасности в городах царской России была тщательно разработана и работала весьма эффективно. Наряду с четко функционировавшими полицейскими и пожарными частями существовал конная полиция и конная жандармерия, постоянно использовавшиеся против демонстрантов. Наряду с ними для этих же целей часто использовались и казачьи сотни. Причины этого Б.А. Алмазову видятся чисто технические, а именно – особенности казачьей экипировки. Как правило, казаки сидели в мягких высоких кавказских седлах, в них всадник держался гораздо лучше, чем в обычном седле строевого образца. Кроме этого, в иррегулярных казачьих частях применялось простое, но веками проверенное очень эффективное изобретение, которое позволяло всаднику прочно держаться в седле, даже сражаясь в самой гуще пехоты: под брюхом коня стремена были скошеваны, т.е. состегнуты специальным прочным ремнем, что во много раз повышало устойчивость седла. Поэтому выбить всадника из такого седла было очень трудно, скорее можно было повалить коня [61]. Далее, именно казаки были в состоянии быстро разогнать демонстрацию или митинг, так как очень умело управляли лошадьми. При этом часто все обходилось без большого кровопролития и жертв[15]. На разгон демонстраций казаки направлялись, как правило, без огнестрельного оружия, они могли использовать лишь нагайки. Нагайка полагалась каждому казаку как обязательный компонент его экипировки и предназначалась для подстегивания коня, поскольку в силу сложившихся традиций казаки, в отличие от всех других кавалеристов, не имели шпор. В экипировке казаков, как довольно точно заметил Б.А. Алмазов, были нагайки двух видов. Основная масса имела простые нагайки – обыкновенная камча на обтянутой кожей деревянной или костяной рукоятке с расширением на конце. Такой нагайкой можно было нанести максимум оглушающий удар, сопровождаемый сильным хлопком, но покалечить человека, например разбить голову или повредить глаз, нельзя. Второй вид нагаек – это оплетенные кожей стальной трос или тонкая цепочка со специальным мешочком на конце, в котором лежали пули или кусочки свинца. Такая нагайка весила до двух килограммов и могла причинить тяжелые увечья. Но их имели лишь два-три человека во взводе из числа опытных старослужащих вахмистров. Они могли применять такие нагайки в крайних случаях, главным образом против находящихся в толпе среди демонстрантов вооруженных экстремистов, боевиков, хулиганов [62]. Да и простые нагайки использовались казаками при разгонах митингов и демонстраций далеко не всегда. Стремительный выезд казаков, со свистом и гиком навстречу демонстрантам, грозный вид казачьей конницы в большинстве случаев обращал последних в бегство [63]. Известный историк Г.З. Миронов подчеркивал, что всадник, сидевший на высоте двойного человеческого роста, уже выглядел очень внушительно. Эффективность действий кавалеристов, по его мнению, была таковой, что иногда даже толпу в пять тысяч человек рассеивали взвод полицейских, полувзвод конных жандармов и взвод казаков, то есть всего 70—100 человек [64].
   Не стоит забывать и о высокой дисциплинированности, исполнительности казаков, их верности воинскому долгу и присяге царю, общей политической и общественной благонадежности. Все эти обстоятельства, вместе взятые, и определяли частое привлечение казачьих подразделений для выполнения ими жандармско-полицейских функций.
   В общем и целом казачьи части, как и все остальные армейские подразделения, безусловно, внесли свой вклад в дело подавления различных революционных выступлений. И на данное обстоятельство указывали многие отечественные и зарубежные исследователи [65]. В то же время не следует впадать в крайность и утверждать, что, например, «казаки подавили революцию», «задушили свободу», играли роль «опричников», «нагаечников» и т.п.[16] Их доля в общем количестве войск, брошенных правительством на подавление восставших, не была преобладающей.
   Вопрос о привлечении казаков к несению жандармско-полицейской службы уже в период революции обсуждался в различных общественных кругах, его ставили и в Государственной думе. Однако реакция при этом была неоднозначной. В ходе возникших дискуссий представители революционно-демократической и либеральной частей общества резко отрицательно отзывались о роли казаков, сторонники консервативных сил одобряли их действия, отдельные представители казачьей интеллигенции пытались найти объективный ответ. Усилия последних не проходили бесследно. Большой общественный резонанс получили аргументированные статьи в газете «Русское слово» походного атамана Войска Донского П.Х. Попова, ставшего впоследствии известным общественно-политическим и военным деятелем. Он служил штаб-офицером для поручений в штабе Московского военного округа и располагал достаточными данными. Как отмечали позже современники, П.Х. Попов «с цифрами в руках доказывал необоснованность обвинений» казаков и выступал решительно против негативных широких обобщений в адрес казачества [66]. Однако, хорошо зная казачью историю и имея опыт сотрудничества с такими печатными органами, как «Донская старина», «Донские областные ведомости», «Донской край», он зачастую заканчивал свои статьи историческими справками об участии казаков в строительстве Русского государства и явно хватал через край, утверждая, что «это их участие не только давало им право, но и налагало обязанность бороться с анархией и поддерживать порядок в стране» [67].
   Несмотря на то что основная масса армейского казачества послушно исполняла все приказы по «наведению порядка», с течением времени и там стало назревать недовольство возложенными на казаков жандармско-полицейскими обязанностями. Более того, в некоторых случаях дело доходило до открытого неповиновения и даже до антиправительственных выступлений. Все это было характерно не только для армейского казачества, хотя именно в его среде отмечалось большинство подобных случаев, но и для станичного. На Дону уже в самом начале мобилизации казаков второй и третьей очередей в целом ряде станиц они не являлись на мобилизационные пункты, заявляя при этом, что «не хотят защищать помещиков» [68]. (Такое поведение известных своей дисциплинированностью и исполнительностью казаков стало событием поистине экстраординарным.)
   К осени 1905 года нарастающее недовольство казаков многих частей и подразделений, участвовавших в различных усмирениях, приводит к нарушению воинской дисциплины, отказам от выполнения приказов, связанных с выполнением полицейских функций, начинаются серьезные брожения и даже открытые выступления. Отказались выполнять приказы командования по подавлению забастовочного движения подразделения сибирских казаков в городе Иркутске [69]. В октябре этого же года из Воронежской губернии домой на Дон самовольно ушли казаки 3-го Сводно-Донского полка. Тогда же от несения полицейской службы отказались казаки 5-го Донского казачьего полка [70]. В ноябре из-за серьезного недовольства приказами по борьбе с «внутренними беспорядками» возникли волнения в 13-м, 14-м, 15-м, 16-м и 17-м Кубанских пластунских батальонах, находившихся в Новороссийске, в станицах Тихорецкой, Крымской, на станции Евлах [71]. Тогда же начались волнения расквартированных в Азербайджане казаков 2-го Полтавского полка [72]. В ноябре казачья сотня сибирских казаков не выполнила приказ о разгоне митинга в губернском центре и столице Сибирского казачьего войска городе Омске [73]. А находившиеся в составе Читинского гарнизона забайкальские казаки предъявили командующему войсками Забайкальской области ряд требований, основное из которых: казаки не должны выполнять обязанности полицейских и усмирять народные волнения [74].
   Накануне декабрьского вооруженного восстания в Москве в 1-м Донском казачьем полку, находившемся в столице, начались брожения, а митинги и общий настрой казаков 1-й и 3-й сотен этого полка некоторым революционным лидерам внушали надежду на то, что они примут участие в готовившемся восстании [75]. Непосредственно во время восстания командование смогло привлечь только часть казаков этого полка, сведенных в отряд под командованием войскового старшины Краснушкина. Причем в борьбе с восставшими казаки проявляли «большую гуманность» [76].
   В декабре 1905 года в г. Чите на одном из митингов его участники приняли решение освободить политзаключенных из местной тюрьмы, а также содержавшихся в Акатуйской тюрьме матросов – участников восстания на транспортном корабле «Прут». Это решение поддержали и присутствовавшие на митинге казаки-забайкальцы Читинского гарнизона. И когда пятитысячная колонна с красными флагами и пением революционных песен двинулась к дому губернатора с целью силой заставить его выполнить требование об освобождении политических заключенных, шествие возглавили 600 казаков [77]. В январе 1906 года в ходе состоявшегося судебного разбирательства по делу о насильственном освобождении политзаключенных из Акатуйской тюрьмы наряду с другими участниками было привлечено и 16 казаков Читинского гарнизона. Четырнадцать из них были приговорены к смертной казни, замененной затем длительными сроками каторжных работ, двое – освобождены от наказания из-за недостатка необходимых доказательств [78]. Также в декабре месяце на почве недовольства выполнением полицейских обязанностей произошли брожения во 2-м Кавказском казачьем полку Кубанского казачьего войска и во 2-м Горско-Моздокском казачьем полку Терского казачьего войска [79]. В этом же месяце в Екатеринодар, где назревало революционное выступление рабочих и казаков местного гарнизона, в спешном порядке из Новороссийска перебрасываются 4-я и 6-я сотни 2-го Урупского казачьего полка. Казаки 2-й сотни отказались выполнить приказ о направлении в Екатеринодар, не пожелав участвовать в возможном «усмирении». Сильное недовольство по этому же поводу отмечалось и среди прибывших казаков 4-й и 6-й сотен. Более того, уже вскоре оно переросло в брожение, вылившееся 19 декабря 1905 года в настоящее восстание.
   Казаки 2-го Урупского полка самовольно покинули Екатеринодар и 22 декабря прибыли в станицу Гиагинскую [80]. В воззвании восставших было сказано: «мы готовы защищать нашу Родину от внешних врагов до последней капли крови», но от борьбы с народом они отказывались [81]. При этом были выдвинуты политические требования немедленного созыва высшего представительного органа и немедленного освобождения всех политзаключенных. После артиллерийского обстрела станицы верными правительству войсками 7 февраля 1906 года полк сдался. Сразу же начавшееся расследование продолжалось более полугода. В сентябре состоялся суд над участниками восстания. По приговору суда возглавлявший выступление урупцев казак А.С. Курганов был осужден на смертную казнь, замененную позже 20 годами каторжных работ, а двое других руководителей восстания, вахмистр Бычков и фельдшер Шумаков, получили по 15 лет каторги. Приговорены к отбыванию наказания в дисциплинарных батальонах или ротах на сроки от 1 года до 3 лет 29 казаков [82]. После восстания правящие круги приложили максимум усилий, чтобы затушевать столь серьезное событие и сгладить общественный резонанс. Ими даже было принято решение об упразднении самого наименования восставшего 2-го Урупского полка. Однако чиновники Военного министерства допустили ошибку. Дело в том, что 9 апреля 1906 года был переименован не «провинившийся» 2-й Урупский полк, а 1-й Урупский генерала Вельяминова казачий полк Кубанского казачьего войска, получивший название 1-го Линейного генерала Вельяминова казачьего полка Кубанского казачьего войска [83]. 2-й Урупский казачий полк был переименован во 2-й Линейный казачий полк только 9 января 1910 года [84].
   В течение 1905 года было отмечено шесть выступлений в кубанских казачьих частях, направленных для несения полицейской службы в закавказские губернии. На Северном Кавказе официальные органы зафиксировали 32 случая выступлений солдат и казаков [85].
   В этом же году имели место многочисленные случаи волнений в забайкальских казачьих частях и открытые антиправительственные выступления подразделений забайкальцев [86].
   Всего же, по данным В.А. Петрова, только в октябре—декабре 1905 года из всех происшедших в армии в этом году 195 выступлений 17 случилось в казачьих частях [87]. А из 48 вооруженных выступлений, имевших место в армии, 7 произошли в казачьих подразделениях [88]. Иные сведения приводит Л.И. Футорянский, согласно подсчетам которого, в 1905 году было отмечено 29 различных выступлений в казачьих частях [89]. Он особо отметил, что это составляло 14% от общего числа зафиксированных в это время инцидентов такого рода, притом что численность казачьих формирований тогда составляла только 7% общей численности армии в целом [90]. В 1905 году был отмечен и факт участия забайкальских казаков Читинского гарнизона в работе созданного в городе Совета солдатских и казачьих депутатов. Это был единственный в то время Совет, в котором были представлены депутаты от казачества [91].
   Немало открытых выступлений произошло в казачьих частях и в 1906 году. Так, в феврале официальными органами было возбуждено дознание о беспорядках среди забайкальских казаков Акшинского гарнизона [92]. Чуть позже волнения и даже прямые антиправительственные выступления забайкальцев были зафиксированы в Читинском, Нерчинском и Сретенском гарнизонах [93]. В июле происходит событие из ряда вон выходящее: расположенная близ г. Бахмута Донская казачья сотня вступила в настоящий бой с пытавшимися разогнать митинг рабочих драгунами одного из кавалерийских полков. Огонь по посланной на подавление крестьянского выступления в Старицком уезде Тверской губернии армейской части открыли находившиеся там казаки из состава прибывшей с фронта 4-й Донской казачьей дивизии. На защиту рабочих с оружием в руках встали казаки одной из сотен 3-го Донского казачьего полка, расквартированного в г. Вильно [94]. В июне-июле 1906 года казаки 3-й отдельной Донской казачьей сотни и 2-й сотни 41-го Донского казачьего полка отказались участвовать в подавлении забастовки рабочих Рутченковских рудников в Донбассе [95]. Также в июле сотник 22-го Донского казачьего полка И.И. Минаев уговорил казаков двух сотен этого полка отказаться от направления на завод «Никополь» в Мариуполе [96]. Все эти случаи стали предметом разбирательства, в ходе которого на скамье подсудимых оказались 25 казаков 3-й отдельной Донской казачьей сотни, 47 казаков 2-й сотни 41-го Донского казачьего полка. Отдельный судебный процесс состоялся над сотником И.И. Минаевым [97]. Летом-осенью этого же года отмечались многочисленные случаи отказов казаков-донцов разгонять рабочие демонстрации в Лодзи, Вильно, Донбассе и других местах [98].
   За 1906 год только на Северном Кавказе официально было учтено 38 различных выступлений солдат и казаков, в 17 случаях из которых казаки отказались от выполнения полицейских обязанностей [99]. А в частях забайкальских и амурских казаков в этом году произошло 28 разного рода антиправительственных выступлений [100]. В 1906 году различные революционные волнения произошли в пяти оренбургских казачьих полках [101]. Всего же за этот год было отмечено 28 различных открытых выступлений в казачьих частях различных казачьих войск страны, что составило 16,9% всех официально зарегистрированных за это время выступлений в армии [102].
   

notes

Примечания

1

2

3

   Специфика управления Ростовским и Таганрогским округами объяснялась тем обстоятельством, что они были образованы в 1887 году на основе присоединения к области Войска Донского Ростовского уезда и Таганрогского градоначальства Екатеринославской губернии. Эти два округа ОВД являлись гражданскими, т.е. не имели окружного военного управления. Численность казачьего населения в них была небольшой. Во главе округов не окружные атаманы, а окружные начальники (один по гражданской, и один по военной части). – В. Т.

4

5

6

7

   До издания этих законодательных актов сроки воинской службы казаков того или иного войска были различны. Так, сибирские казаки до 1861 года служили 30 лет, затем 22 года, позже – 20 лет, донские – 25 лет, с 1863 года – 22 года, а с 1875 года – 20 лет. В некоторых казачьих войсках не соблюдался принцип всеобщей воинской обязанности казачьего населения (в ряде войск, в основном на востоке страны, например в Уральском, практиковался наем за себя на службу за деньги других казаков (т.н. заемка), а в Оренбургском, Кубанском, Терском, Сибирском, Астраханском и Забайкальском войсках с 1867 по 1872 год существовала жеребьевка при выходе на службу). – В. Т.

8

9

10

11

   То обстоятельство, что комиссия Н.А. Маслаковца обследовала только 10 донских станиц и на этом основании сделала свои выводы, как правило, почему-то выпадает из поля зрения исследователей. Хотя станицы для обследования выбирались в разных округах войска, все же делать итоговые выводы об общем экономическом положении всего донского казачества, основываясь на весьма ограниченных данных, методика получения которых также вызывает ряд вопросов, вряд ли правомерно. Тем не менее некоторые авторы брали данные этой комиссии в качестве основной источниковой базы своих работ. Такой подход не может не вызывать серьезных возражений. – В. Т.

12

13

14

15

16

   Любая абсолютизация чревата искажениями. Можно ли заявлять, например, что крестьяне подавили революцию на том основании, что они составляли подавляющее большинство солдат правительственных войск? Или, скажем, они участвовали в карательных экспедициях в Западной Сибири генералов П.К. Ренненкампфа и П.А. Меллер-Закомельского? Или что крестьяне служили в гвардии Семеновском полку, прибывшем из Петербурга и разгромившем декабрьское 1905 года вооруженное восстание в Москве? Конечно, нет. Более того, даже сама постановка такого вопроса вызывает вполне объяснимое недоумение и обоснованные возражения. Солдат – вчерашних крестьян, рабочих и представителей других социальных слоев никто не называл «опричниками», «душителями свободы, революции» и т.п. А на каком основании подобные ярлыки навешивались на казаков? Причины, видимо, следует искать прежде всего в тактических установках революционных партий и организаций в ходе ожесточенной борьбы за власть, а также воззрениях либеральной общественности в то время. – В. Т.

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →