Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Новорожденный — причина нехватки сна его родителей. В первый год его жизни родители теряют 400-750 часов сна.

Еще   [X]

 0 

Жажда школьного учителя. Книга 1 (Вайтар Владислав)

Какова цена идеи эволюции школьного строя?

После подросткового случая с другом, школьным учителем, который покончил с собой, Чарли Холлоуэй, пять лет спустя, 22-летний выходец из семьи иммигрантов, летит на родину, в Россию, в школу «1998», учителем расширять идеи учителя. Жажда изменений рвется на урок к девятому классу. Он знакомится с Джером и в нем узревает себя, тех времен. Округа в ужасе! Действия Чарли, по мнениям, приводят к трагедиям.

Книга – события зарождения безумного школьного мира.

Год издания: 0000

Цена: 13 руб.



С книгой «Жажда школьного учителя. Книга 1» также читают:

Предпросмотр книги «Жажда школьного учителя. Книга 1»

Жажда школьного учителя. Книга 1

   Какова цена идеи эволюции школьного строя?
   После подросткового случая с другом, школьным учителем, который покончил с собой, Чарли Холлоуэй, пять лет спустя, 22-летний выходец из семьи иммигрантов, летит на родину, в Россию, в школу «1998», учителем расширять идеи учителя. Жажда изменений рвется на урок к девятому классу. Он знакомится с Джером и в нем узревает себя, тех времен. Округа в ужасе! Действия Чарли, по мнениям, приводят к трагедиям.
   Книга – события зарождения безумного школьного мира.


Жажда школьного учителя Книга 1 Владислав Вайтар

   © Владислав Вайтар, 2015
   © К. С., фотографии, 2015

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru
   Владислав Вайтар, 2014, осень
   Посвящается памяти друга и школьного учителя Евгения Константиновича Шувалова
   и памяти бабушки Галины Анатольевны Кузьминой;
   Спасибо, где бы вы ни были
   «Не выдержав несовершенства себя
   И мира
   Закрыл я очи.
   Прости мне, мама.
   Я не работа, я не машина, я не квартира
   Авва, Отче!»
Евгений Шувалов, 2014

Пролог

   Проявляющий рвение вверх огонь! Осенний! Великий!
   Один из моих главных подростковых дней подходил к концу.
   Я сидел в метре слева; было чертовски жарко у самого края, притягивающего, но не вытерпеть более двадцати секунд.
   Немного наклонившись, чтобы согреться, начиная дрогнуть с приближением полноценной ночной темноты, протянул ладони перед собой и раз-два: почувствовал Огонь, со всей непомерно большой буквы. Ощутил жар, порожденный мною, мыслью, действием, приобретенными приспособлениями.
   Мой друг напротив меня, справа от костра. Я видел его лицо сквозь красное пламя, он улыбался, наслаждался атмосферой, чиркая спичками, тратя коробок за коробком. Я занимался таким, чтобы наблюдать за сгоранием каждой спички, за каждым уходом из жизни каждого визитера их деревянной дружной компании из стен мягкого картона, а друг же редко поддерживал инициативу наблюдений за мелкими вещами, но в этот раз пристрастился к чирканью. На разнообразие я денег не прятал.
   Было полдевятого вечера; начало сентябрьской осени, очень холодно, кофта с карманами «для виду» спасала.
   Где мы сидели? В голом поле, неподалеку от леса. Рядом с нами гигантская куча бесполезного и, списанного с предпочтений в развитии будущности, сена, на которую мы взбирались и восторгались видом на город, на огоньки ближнего света машин. Там читали мои первые творческие зарисовки, первую повесть, собранную идеями минувших рассказов; тогда-то я на высокой волне, гордо несущейся под названием «Человек с норовом», стремился в писательское творчество.
   Я лежал, расслаблялся, смотрел на уходящее небо, оно постепенно гасло у нас, а без предупреждения появлялось на землях других народов, само солнце, кажется, уже зашло, но заключительные дыхания оставались до конца. И абсолютно наплевать, как называется этот источник света; он был, вместо солнца, после него, это важно. И он тоже пропадал, да. А я наблюдал, не смотря на друга, не знаю, за чем следил он.
   Да, до того, как мы сидели, слов никаких не произнося, но с даже ошеломлением и сильным восторгом смотрели на костер, я читал свою работу, взобравшись на жесткое и давно брошенное людьми-рабочими сено. Свою первую небольшую книжку. Мне было шестнадцать.
   Читал своему другу, который давным-давно хотел ознакомиться, но я, по-моему, толи не хотел давать ему электронную версию и ждал невозможного (в личных смыслах отрицающего все новейшее) тогда еще чуда: издания на бумаге, толи что-то просто мешало; быть может не хотел, чтобы он читал в тот период своей жизни; на том уровне… как говорил мой учитель, мой школьный учитель и одновременно человек, ставший другом… Он покончил жизнь самоубийством… Тогда, в сентябре. Вся новая жизнь – с этого… с этого случая.
   По религиозным соображениям, по христианским канонам, душа человека три дня после смерти находится рядом с телом. Здесь, на Земле, человеком с Земли. Это ужасное и страшное событие совершенно без сомнений направило меня следовать всему, что помогло бы в последний раз «"пообщаться" с ним». И он, Самый Учитель, из городка, в котором мы и находились у костра (да и всю свою сознательную жизнь до совершеннолетия), не вошел, черт возьми, в исключение, он остался! на сколько – мне не дано было знать, но я верил и заботился о своей вере, наблюдал.
   Два дня подряд, отсчет с того, как я узнал, что его больше нет – не мог найти своего места, где остановиться, где перестать ходить, бежать, где не выговариваться.
   Было жутко, скверно; я не понимал, что со мной происходит и как, как жить дальше, зачем жить дальше, почему – остальные – живут – Дальше!
   Человек, проявившийся важным в моей жизни и в жизни многих – ушел в космос, осознав, что планета наша не для него, покончил здесь со всем… бесцельно существующим. Тогда я этого не понимал, а мечтал, черт возьми. Но за те пару дней и в недалеком ужасном будущем мне казалось, что я понимаю и принимаю его выбор; от этого я становился мнительным; паранойя потопляла. Мысли о смерти, размышления безумными теориями, разбор смерти, все это до дрожи, страшно, страшно.
   Свою книгу я так и не успел подарить учителю. Ни о каком открывающем Новое творчестве – не могло быть и речи без этого человека; направил старыми мыслями, уйдя из жизни под противоречащем знаменем; но я многое принимал разными… способами и техниками… своего мышления.
   Те дни мрачны, написаны скорбью и ей же переполнены, это я неизбежно понял сразу, как только расслышал информацию, звуки, тащащие за собой слова, способные вогнать меня в ступор, психологический и по части организма, способные прекратить мое здравое мышление, включить кнопку спонтанного, самопроизвольного и беспощадного безумия, непонимания, прямого потока сумасшествия, удушающего, агрессивного сумасшествия. Урок биологии, закрытые учебники, стандартное обсуждение параграфа и новостей летних каникул; начало года. Звонок учителю биологии, падение руки с телефоном; что было после – живо до сих пор, не изгоняемо мыслью, разговором и текстом, атакует новыми правилами, не избегает встречи всех видов со мной во всех отношениях; состояние смерти во взгляде. Забавно, я помню день, когда стал полностью другим человеком (таких… дней… насчитывал я около трех), но ведь до него – в моем теле находился тоже я, но прошлый, отныне отложившийся в памяти как старый приятель.
   Один из тех «первых» дней стал днем прощания. С ним.
   Я… написал ему письмо. Черт его разбери, что с нами станет после смерти, после какой именно смерти! Никто не знает точно; научные факты, опыты с колдунами, «фиксирующие душу», я не верил, что могут оказаться правдой. Должно быть что-то другое, с пробуждением на уровень выше.
   Да черт его знает – посылают ли нам знаки умершие близкие люди?
   Хотим ли мы знаков?
   Видим их?
   Как они могут проявиться? как выглядят! с каждым человеком свое? Посылают? Откуда мы можем знать!
   Я сходил с ума. Я искал разговора с потерянной… родственной душой, стал так его называть только после смерти. Да, был он таким и при жизни, но мне казалось, что и в мыслях нельзя приводить каких-то определений, «высоких бирок» и тому подобных наименований. Был человек; не стало человека.
   Книгу сжег с верой, что она, как и письмо, попадет к нужному человеку.
   Сжег книгу с вложенным письмом.
   С легкостью и просто сжег на том прекрасном гигантском костре свою первую серьезную подростковую работу, напечатанную рукопись, подписав ему… Я не могу вспомнить, что было в голове, потому что много всего, очень; спонтанная, спонтанная воронка мыслей, сжирающая мой мозг, сжирающая пастью существа неземного. Вместе со мной он мечтал, чтобы я пристроил свою работу, нашел, черт… читателей, не побоюсь слов: следил за моей верой в это, и верил сам. «Вера, друг, все получится, живи и делай, веря». Что-то двигалось вперед, что-то стояло на месте, я же был подростком, черт возьми, трудным и необъяснимым подростком, самому пережить не получилось, но было общение, были события; и я, кажется, справился и, болезненно рассмотрев правду и несправедливость, пережил.
   Парочка экземпляров у меня уже были («жилка поиска пробных путей» зародилась лет в пятнадцать), не нуждающиеся в представлении чувства. И всего за один-два дня до первой, громко и беспрепятственно изничтожающей ударной волны смерти, я собирался отправить ему один по почте. Знаете, подписанный такой.
   А потом его не стало.
   Стремление к жизни, стремление к смерти. Безумие. Смерть.
   Мне было очень плохо, настолько плохо, что становилось страшно за себя и окружающее место. От страха. Страшно от страха, дрожь в поту от страха – странно, черт. Но, кажется, тем все и было.
   – Знаешь… сейчас сложно хотя бы что-то сказать. Просто подумать и сказать вслух, ожидая твоей реакции. Или сказать, не подумав, не наблюдая твою реакцию, потому что «для поддержания разговора». – Руки я держал в карманах толстовки, периодически высовывая их через силу, дабы дотронуться до капюшона сзади, поправить его и вернуть руки в исходное положение; ритуал оказался требовательным, выполнял я его как заданный недельный план.
   – А ты и не говори ничего. – Друг подправил ногой спавшее сено поближе к огню.
   Книга, письмо – уже прошли через тот самый костер, на догоравший который я смотрел сидя на земле, закинув голову к небу. Молясь? Не скажу, ведь не знаю. Мысли беспорядочно были раскиданы по всей голове, порядок совершенных мною действий плавился на фоне вечера и глубокого погружения черт всех знает во что. Но вот представляете, это тоже было приятным, как минимум интересным. Но цепочка приятного заканчивала быть незыблемой, когда клочок сена догорал и приходилось вставать, чтобы, позаимствовав у соседнего стога, подкинуть еще. А из-за этого продолжалась бесконечность разрушения мыслей у костра. Разрыв обстановки и атмосферы – поломка мыслей. Это цепь, связка ключей.
   Но тогда никакого глобального разрушения и конца дня не свершилось, настало продолжение.
   Потому что наши посиделки у костров прервала буря чувств и действий, налетевших шквалом эмоций, и да: непонимания, его соседского самого.
   Я про… машины. Сначала это была огромная машина, грузовик… пятиметровый… может. Но далее мы различили четыре разных огонька от передних фар. А потом звук двигателя; жуть, нарастающая за шумом езды по твердой черной земле.
   В
   нашу
   сторону…
   Машины поехали на нас, просвечивая, просвечивая путь ярче и ярче, на двух подростков; в точности в нашу сторону! Без математических просчетов – раз! – и сознал!
   Друг стоял с секунд десять, призывая меня держаться и контролировать ситуацию. Но я видел, что и он тоже растерялся и медлил, медлил и медлил, давно пребывая в новообразовавшемся пространстве. А позже я услышал от него, что зря он не послушался эмоций; что надо было бежать сразу.
   – Они к нам едут!
   Мы побежали.
   Через все поле. Без фонарей. Без зажженной бесполезной спички.
   Без всего.
   Я был в ужасной обуви. Неприятная. Неудобная. Неподходящая. НЕУМЕСТНАЯ.
   Земля, камни из земли, скользкая трава. Постоянно оглядываясь назад, мы бежали долго; я, к удивлению, к счастью, быстро запыхался и сбавил скорость, нужно было осознать важность финальных шагов перед взглядом к неизбежному неизвестному. Друг подошел и сказал что-то наподобие:
   – Все, стоп! Нам ведь некуда бежать… Смотри… Они уже на нашей дороге… Метров двадцать до города, мы не успеваем.
   Пошли пешком. Сбавили шаг. Рот не открывался для комментирования.
   Что это за машины? Кто они? Почему за нами? В нашу чертову сторону. Голова разрывалась «нашей стороной», разрывалась «чертовой нашей стороной и приближающимися машинами». За парнями, которые пожелали посидеть у костра не в первый раз на неделе.
   Знаете, что творили мысли? Уже не пустота. Нет. Я представил… или поверил… в конец! в финал! я прощался с жизнью; откуда было знать, кто в этой машине. Она одна. Вторая куда-то свернула, а может и вообще не было ее, лишь порождение скорости резкой фантазии.
   Спустя секунды машина переехала нам дорогу, открылся багажник. Внедорожник стандартного образца. Мысленно я уже посадил в это авто всех, кто «мне был нужен», подобрал им одежду, оружие. Оружие? А как же! Не мог же я подумать, что это дедушка с бабушкой, обучая внуков или внуков, опытом своим житейским делясь, по грибы, семейный отряд, съездили; и решили устроить погоню за двумя подростками. Такие ассоциации были даже не интересны; не поддавались соображению.
   А из машины вышли двое полицейских, которые приехали на вызов, чтобы перехватить ребят, жгущих что-то прямо посередине темнейшего поля. И да, это были мы. Нас не забрали куда-то в участок или тому подобные неприятности, так свойственные бунтующим подросткам; малы еще по социальным устоям и примеркам. Отпустили, отступили; провели мини-беседу по правилам общества и законом, и отпустили.
   Переполняли просто жуть какие странные чувства. Адреналин отдыхал; вылезло наружу сильнее чувства адреналина. Ощущение, что пережили что-то сильно ценное и важное, ради чего стоило именно так провести тот день. Да! Тот день впечатляет, шикарнее концовка была и не нужна, шкала сильного скачка разнообразия уже и так была на самом олимпе, мигала красным огоньком, махая красным флагом и подожженным факелом приглашения к вдохновению. Вдохновение. Вдохновение. Вдохновение!
   Достиг присутствия жизни и помог себе сам.
   А ведь, блин, я был счастлив.

Глава первая

   Я заходил в школу, стараясь как можно скорее прикрыть за собой дверь. Сзади бежал высокий мужчина лет шестидесяти, держась за свой галстук, мужчина, вот-вот готовящийся крикнуть мне: эй, я же в метре от вас, придержите дверь, не так трудно же! Но я отказал себе в пополнении копилки «легких денег за добрые дела» и хлопнул кашированной входной дверью со всей силы, левой рукой немного не отпуская ручку, специально и с улыбкой, добивая на ровном месте создавшуюся ситуацию; не как ребенок, как человек – творец опытов на каждом шагу. Да ладно, всё уже. Ничего не повторить заново, к чему разбирательство. Забыто. Как пережил момент – так и пережил. Проявилась надменность – ее, выходит, и вписал в графу моей характеристики тот мужчина.
   Продолжение сценки настигло меня крайне быстро. Старик забежал в школу сразу за мной и решил словно отомстить, одернув рукой мой пиджак, параллельно грубым голосом обращаясь также ко мне, только вот уже ко где-то парящему мне:
   – Стоп, что же ты вытворяешь, извини меня? Парень! Я был за тобой, а ты злостно подтолкнул железную махину на старика, чтобы пошутить? – Он продолжал игру со своим галстуком, только уже не держал, а жестоко мял его! Черный галстук; мучил его. Его слова? Простите! Мне было не интересно. Его галстук и нелепые театральные постановки с ним – вот это по мне, все внимание задействую!
   – Я что делаю? Мой первый день в школе «1998», – я шагнул ему навстречу, что показалось, кажется, не только нам двоим, очень странным. Я, зная себя человеком, периодически попадающим в ситуации неловкости, предпочитал всегда не подходить к сопернику наших общих «неловких дуэлей». Но день особый, день – первый.
   Что я сделал после? Бегом опустил руку в пиджак, вынес перед собой на глаза пачку достаточно дорогих сигарет, нервно потрепал её обеими кистями с поровну неуклюжими пальцами, агрессивно взял себе одну трубочку никотинового порождения, «поставил товар себе в рот», отправил руку за спичками в тот же костюм, снова зажег, по-прежнему одну, уже эту мелкую палочку, поднес к сигарете и… раскурил. Ага! Да-да! Для меня это процесс важной длительности.
   Что же делал старик? Какая должна быть реакция на сигарету в школе? Это мне и нужно было пронаблюдать, проследить каждый, каждый взгляд!
   Старик смотрел, смотрел и смотрел, взглядом вел себя так, будто месяц готовился впасть в истерику и здесь, прямо здесь передо мной, засверкал и замахал всеми силами шанс, пробудившийся шанс; а может и того хуже: готовился заявить мне, что у него обнаружена ужасная болезнь и он давно это подозревал; то есть я мог иметь дело с ипохондриком. Но ничего из странного, предложенного фантазией, не развилось.
   А ведь зачем, спрошу я себя, это было совершено мной? Поступок с дверью. Ради шоу? Для какого-нибудь шоу перед этим или каким-нибудь другим попавшимся под беглый ищущий взгляд человеком? Кажется, мне захотелось выкрикнуть: «Именно! Элементарно! Привет, Ватсон!», но придержал шаловливые ковбойские створки.
   Не хотелось и думать, что всё это – за первые минуты две после первого осеннего «рабочего» дня в новоиспеченной для меня школе. По образованию я даже не учитель, поэтому не афишировал это как работу, не представлял за трудоустройство. За жизненные творческие пробы – ещё как, но не за работу; а это радовало кстати. Первый жизненный школьный день. Да, безусловно, я учился в школе в детстве, как и все; но я не считал это за жизнь в школе, лично я. Всё было наполовину типично мертвым, само собой.
   И вот зайти в школу преподавателем – запуск нового испытания для меня, для Чарли Холлоуэя, парня, которому двадцать два года, для парня, который захотел рискнуть открыть новую вещь в своей жизни, а ведь она долго ждала в тривиальных тайных мечтах, эксклюзивно выплеснуться наружу – захотела не сказал бы, что давно. Мечтой, скользкой и не манящей – на людях, в себе – вся моя деятельность почему-то сводилась к преподаванию, интересно. Мечтал, но не афишировал, как остальные мысли. Ждал роста? Поздно было обдумывать, я уже взошел на пробы!
   Я продолжал курить. В школе. Это нереально. Впервые. Впервые в школе, в школе «1998», в абсолютно любой школе, новенький учитель, и пяти минут не пробывший в здании, стоит, курит при всех, играясь взглядами с завучем, чуть ранее вообще захлопнув перед ним входную дверь; великолепно, необычно. То, что он завуч – я узнал позднее. Не подружились? Помирились по полной. Насчет впервые – хотелось самому себе напомнить о десятом классе; когда я достал электронную сигарету и, держа в голове идею «Сознавая, что хочешь, – сотвори», немного покурил ее.
   Я американец. Нахожусь в России. Казалось бы, все автоматически должно свестись к тому, что русские корни и так далее и тому подобное, но это чуть-чуть не так (я до последнего шока верил, что все так!). Я прилетал в Россию в детстве (также до последнего шока верил, что только раз!), друзья из интернета хотели встретиться, их финансы не позволяли наведаться ко мне через океан, а возможности моей семьи позволяли путешествия, редкий раз, но всегда этот РАЗ был в точку и, что особенно тешило, оставались впечатления, которые не имели привычки тонуть в возрастной памяти. Но внушительную часть жизни провел в Соединенных Штатах, школа, университет, реальные друзья. Вскоре меня опять потянуло в Россию, вместе с мыслями о преподавании там, и мечты осуществились. Почему потянуло – чувства странные, язык я знал, изучал, кажется, чуть ли не с рождения, культуру тоже ясно помнил, входя в здание школы «1998» – до будущего разговора со своей семьей по телефону – ступал американцем. По образованию я пятьдесят на пятьдесят: журналист (отдельная от второй, по какой-то причине, специальность) и филолог (строго, без ступеней), получал образование крайне странным образом, перепрыгивал с факультета на факультет, учился не могу даже вообразить каким делом «через силу», но получил два полноценных диплома.
   Посмотрев на старика в последний раз, я проследовал дальше, что мог сделать быстрее, если бы не этот инцидент; и вошел в длинный, широкий, настоящий фантастический школьный коридор. Подобные я видел лишь в американских фильмах, но не в русских. Мне попалась школа, которая в архитектурном плане стала смотреть гораздо дальше среднестатистических русских? Или все расправили крылья, дав волю рычага управления людям, умеющим показать детям, на что способно современное разнообразие; удивили новой учебной жизнью, сразу тянуло в это верить! Мои русские друзья из детства (оставшиеся со мной и по сей день) много раз с текущими слюнями просили фотографировать им американские школьные классы, где, знаете, парты по одному человеку во многих школах, школьные американские коридоры и столовые. Мне сложно было это понять, разные культуры и страны (шоку в будущем не было и предела), но и я так же просил фотографировать русские школы. Наверное, эффекта «вау» особо не наблюдалось (да и знакомо всё как-то), потому что я практически не смотрел русских фильмов, хотя бы по причине того, что, как мне рассказывали друзья, ничего в российском кинематографе грандиозного не намечалось еще десятки лет, конвейер захватил всю съемочную площадь. Российские фильмы – для показа действительности русским людям, зарубежные, в основной массе американские – для вдохновения людей всего мира на изменения этого строжайшего строя действительности, не углубляясь в десятичасовую пустоту экранного времени. Мне нравилось, что я видел кинематограф таким.
   Когда я сам вступил в русскую школу, носящую такое ощущаемо старое название «1998» (что явно означало – открытие школы в 1998 году) – то все же почувствовал, по-моему, определенно то же, что и мои друзья в прошлом, глядя на реальные, «без забожных приукрас», образцы американской школы.
   Ещё дома, по телефону, мне передали просьбу директора, чтобы я к нему зашел, обговорить все нюансы, взять ключи кабинета, спросить где он, мой кабинет; я подчинился новому руководителю на своей новой работе и не стал презентовать крутой норов.
   Кабинет директора в нескольких метрах от начала коридора, в самом начале школы, можно сказать. Очень порадовало. Мне не пришлось кружить меж этих сотен детей, чтобы выловить хотя бы одного, чтобы спросить у него про директора. Тем более такое знакомство с учениками – явно мне не по душе; ведь эти слова – вовсе не те: заготовки первого урока: в каждом классе.
   Я увидел надпись «Директор» на белой двери и постучался, три раза; словно герой из одного довольно популярного сериала про четырех друзей-ученых.
   Знаете о чем я забыл? Потушить сигарету. Выкинуть её. Дети бегали по школе, не без ошеломления поглядывая на меня. Кто же этот странный, высокий и худой тип, который курил у всех на глазах настоящие сигареты, испуская, казалось, вагоны густого едкого дыма, как сказала бы любая женщина со стороны, но, спешу заметить, позволял себе курить дорогие сигареты, превосходного качества, любил в основном одну немецкую марку, сигареты «Pepe», настоящий без химических добавок табак; знал и другие марки, но останавливался на «Pepe». Были, кхм, «по молодости», зачатки исследовательской работы на тему сигарет; идея сигарет, которые не вызывали бы привыкания, не ухудшали бы здоровье, дым, возможно бы, все еще пах, пах бы, быть может, и сильнее чем образцы настоящего времени, а не с планеты грез, но никакой химии, никакого отравления, головной боли и бизнеса с расчетом «посадить на них больше народу», ничего из этого! Идея провалилась, я банально не начал составлять план, а о какой тогда кампании университета или инвесторской кампании вложения средств на общество и его спасение, могла зайти речь, если четкая идея не сформулирована официально у истоков.
   – Холлоуэй? Чарли? Входите.
   Не открыв дверь, он понял, что это я. Великолепно. Камеры?
   Заходя в кабинет, успел оглядеться; камер не обнаружил, но вдруг они технологичнее, чем в первом представлении. Мне оно на пользу, я могу и прямо им всем заявить, если появится возможность на обсуждении близкой к этой темы: да, спасибо за инновационные технологии, их не хватало на моем веку на родине.
   – Да, это я. Кто-то, по голосу явно не вы, по телефону сказал мне, что обязательно вначале дня зайти к вам. Я пришел, принимайте какой есть. – Я закрыл дверь левой рукой, правую же протянул к сигарете и продолжил, каким я человеком и есть и был, бессовестный и безрассудный мономан, курить. Посмотрим реакцию верховного суда над моим решением, а, взяв выше, и над всем днем, но, взяв еще выше, над всей карьерой, на которую возложены были мысли и уже действия; не подведут ли меня ощущения и, неуместно может прозвучит, нюх на людей.
   – Вы… курите? У меня в кабинете? Еще и дверь прикрыли? Улыбаетесь? Я… В шоке. – Он встал. На вид директору лет сорок будет точно. Не толст, часы свободно и по моде передвигались на левой руке, заметные отпечатки от очков на переносице, очки, кстати, слыли привлекательными в наш год; черные туфли и черная рубашка без пиджака – говорила, может и только мне, о необычном директоре; вдруг поладим с ним. И вполне возможно, что ему не более тридцати пяти; что не может не радовать, потому что уж в таком случае у меня появлялись не шансы фантазии найти с ним общие интересы, а действительные возможности подкопаться поближе. Всё это спокойно могло затухнуть на фоне нестерпимого риска – курение в школе.
   – Я буду резок наверно… – В конце, глубоко в подсознании я планировал добавить его имя, но попросту не имел необходимых сведений для подобного обращения.
   – Как вам будет угодно, Чарльз. – Ни единого намека на грубость из соображений директора, причем подчеркиваю, без саркастических замечаний говорю. Он назвал меня Чарльз. Насколько я понял, в Бортоке – совершенно ничего необычного, если встречается человек с нерусским и не обыденным именем.
   От сигареты я и не намеревался избавиться. Я продолжал! Это было невозможным для меня самого наяву. Первый случай в истории. Духовные интересы против устоев школьного строя на глазах самого президента, не возражающего против топчи тех самых устоев!
   – Позвольте узнать, почему меня ещё не выгнали из кабинета? Я вам так скоро задымлю его… полностью. Я же… не из тех, как мне кажется по-вашему, особенных учителей, у которого двухсотлетней давности НЕВЕРОЯТНЫЕ заслуги за десятки лет ОБУЧЕНИЯ, куча подписанных образовательными властями рекомендаций, да тех же грамот. Вопрос: зачем это всё, если не принесло смысла. – Понял ли он мои сатирические выделения? Я думаю, что да. Но вот, всё это – было чем-то подлым и непонятным. Зато я продолжал, и мне это нравилось. «…куча подписанных образовательными властями рекомендаций, да тех же грамот» – я не умел играть по правилам; и всегда, разрушая и смеясь над правилами, меня ожидал проигрыш; но неужто тогда наступала новая эра?
   – Да я не вижу причин выгонять вас. Вы курите? Я очень рад за вас! Но мне-то наплевать. Абсолютли, мистер преподаватель английского. Главное – вы пришли – показались мне на глаза, показали… себя, так сказать. И чтобы не кидаться киношными интригами, хотим мы этого или нет, в которых мы уже увязли только что, – вы мне понравились сразу, как вошли. Считайте свой риск, – на слове «риск» у меня загорелась паранойя, он читает мысли, безусловно, – успехом. Он сделал вам прибавку к зарплате.
   Риск. Прибавку. К зарплате. Определенно новая эра. До начала моего первого школьного урока в жизни. Как. Как реагировать-то. А элементарно. Я справился. Попадал в такие ситуации будучи подростком. Чертовски замкнутым подростком; поборол замкнутость в некоторых ситуациях – и не ошибся в этом – пригодилось же, пусть в двадцать два, но пригодилось, пусть ещё через сто лет пригодится – но подростком жизнь была правильной.
   Как я справился? Забыл его последние слова. Через силу, через выступающие слезы на глазах, но забыл. Слезы на глазах? Да! Это моя биологическая проблема не знаю даже под каким номером. По жизни сентиментален, пустить слезы мог, редко, с четырнадцати лет изменения наступали, поэтому это, слава кому-нибудь, биологическая проблема под одним из последних номеров. А бывало случались просто неловкие дела, и незваные слезы заполняли глаза, душили их, сжимали как могли, притягивая ладони. Я всегда не понимал – почему именно глаза, зачем мучить место, куда смотрят все люди, отсюда и проблемы из прошлого с новыми знакомствами.
   – Не подскажите номер кабинета?
   Директор, не проронив и звука, практически не пятясь назад, нагнулся к своему столу, взял ключ и протянул мне. На нем были выбиты глубокие цифры. 11–63. Названия кабинетов сразу отметились у меня в голове как неординарные.
   – Вот, держите, Чарли. – Плавно съехал на «ты». Более чем порадовало!
   Я взял. После этого поскорее захотелось выбраться наружу. Сигарета горела; остановившись перед дверью, я заметил, что от нее в принципе ничего не осталось, аккуратно взял окурок двумя пальцами, бросил взгляд на директора, обернулся обратно к двери и, совершая страшное для многих действие, еще и прокомментировал его:
   – Спасибо… товарищ… директор. – И бросил остаток сигареты в цветок рядом с этой белой дверью (заметив, очень смутно, что там уже лежали свежие окурки), в которую сразу, бесспорно, захотелось выбежать сломя голову, не оглядываясь на апокалипсис, случившийся после моего появления.
   Вышел. Захлопнул. Совершил. Забыл. Пережил.
   Забыл спросить про этаж, но с этим легко разобраться. Это явно первый. И даже не знал, как это принять – но оказалось, что мой кабинет идет через кабинетов шесть от директорского. Напугался – не то слово. Нафантазировал себе массу последствий из списка нежелательных, но спокойно, сохраняя (по крайней мере пытаясь) осанку, прошел к своему 11–63. По ходу думал о разгадке названий кабинетов. Единственная версия, не дожившая до практического подтверждения, такова: окна, эта школа могла бороться за рейтинг в списках школ, которые уделяют основу бюджет-внимания окнам; «1998» была ими перенасыщена, дизайн так и говорил: не стоит скрываться, мы с вами – вырастающие граждане мира, пусть прохожие видят процесс вашего и нашего роста над собою посредством взаимосвязи, взаимопонимания и совместного созидания взрослых и этих самых вырастающих разумов. Окна были узкого образца, с совсем чуть-чуть заметными белыми рамами, как будто прозрачными; если кто-нибудь сосчитает, на против какого окна расположен кабинет 11–63, то я почти уверен, что номер будет 63, а что касается цифры 11, идущей первой в номере кабинетов, то на сей счет близкого предположения не будет, а отдаленное насчет того, что первый этаж и, чтобы статной оставалась оригинальность названий, добавить еще одну единичку.
   Ключ похож на те, которые ещё создавались в каком-нибудь Камелоте при каком-нибудь короле Артуре. Старый, железный, тяжелый; но приятный. Ощущения при взаимодействии с дверью – великолепные.
   Открыл и шагнул. Шагнул в свой новый, в свой первый класс.
   Уют? Обычно многие люди сразу решают для себя, войдя в любое помещение, уютно ли оно, но тут я затруднился. Это длинный кабинет; кабинет, которого я не ожидал; успел даже забыть те образы, ранее представляемые мной.
   Прошел ещё немного и посчитал сколько окон. Четыре; современные окна должен заметить. Школа оказалась не из бедных.
   Далее я просто обрадовался, по-учительски (ух ты! да я серьезно быстро освоился), по-человечески, по-своему, обрадовался! Причина? Доска, на которой можно писать мелом. Доска, не связанная с компьютером и новыми технологиями. Через секунду сразу же заметил штук пять упаковок белых мелков у меня на столе. Стол, в общем-то, не считая этого, пуст. Но плюс ко всему, оправдывая первичные впечатления по приходу, мимолетно представил для себя, что новые технологии нужны мне как начинающему учителю. Я пошел в учителя – с целями, с идеями, а новые технологии – из списка помощников, оставалось придумать «как включить этого помощника», включу в одиночестве или мне поможет кто-то из будущих учеников, которых я собирался взять под свою психологическую опеку? И у меня, к удивлению, со школы уже ждут парочка идей, работающих с новыми технологиями и всем из них стекающим во всемирную недавно новозародвишуюся «паутину».
   Я захотел поверить в то, что школа «1998» перед принятием к себе нового учителя – тщательно, и с особым творческим подходом, проанализировав учительскую жертву, меня в данном случае, подготавливает кабинет, строит и ставит всё так, как нужно учителю. Бред? Фантастика? Я рад! Я очень буду рад, если это и фантастические выдумки! Да пусть! Главное – есть то, что мне подходит; как оно попало на место – обошлось без моего к этому привлечения.
   Сел за свой стол. Кожаное кресло на колесиках. Как я люблю. Это конечно необычно; стоило проверить свое везение, есть ли в других классах такие же стулья для учителей. Да черт возьми – я был готов выломать дверь в кабинет директора, приставить ствол пистолета к его горлу, повалить его на пол и кричать на всю огромную школу, что он про меня знает! После чего – он, мать вашу, сказал бы мне: «Спасибо, Чарльз, я не ошибся в выборе!» А потом бы сам нажал на курок пистолета! Я бы и не успел ничего сделать, помешать ему; если бы оно было нужно, ведь я мог улыбнуться и позволить завершить сделанный выбор директора. Он просто бы застрелился. Моей рукой. Меня бы посадили и стать учителем я смог бы только в тюрьме, только не на глазах детей, а в присутствии мерзкой толпы тюремщиков. Черт, представится же тоже; длинный путь, от обучения к «работе» в школе – и в конце тюрьма? Это что же я должен совершить, как преступно повлиять в обществе на учительском дозоре?
   Стало интересно при таких размышлениях, и я сложил руки, потом вытянул и осмотрел стол. Не обнаружил тумбочки – печально конечно, но, если ее нет – я не собираюсь покупать, как преподнесли – так и оставим. Значит, в моем классе все будет проще. Все мои вещи – на моем столе. А вещей немного. Ручка и несколько листочков – сразу решил; а сначала хотел тетрадку, так никогда и не получалось заводить тетрадку, в которой было бы всё мое, поэтому масса исписанных ужасно-рваных листочков: лучшее решение и единственный исход событий. Я, кстати, купил дорогую подарочную ручку за пару десятков баксов, еще в аэропорту родного города; подумал, что обязательно стоит и без этого не обошлось бы. Но, к сожалению, пришлось обойтись без бутылочки «Кока-Колы», так обожаемой мною вечерами. Парадокса ноль – я много где работал; денег хватало. Но в свой первый день не нашлось ни копеечки под рукой. Костюм, ручка, бумажки для школы, немного еды, обувь; получается обновил гардероб, обновил холодильник, обновил вообще свое существование – и готово – вы избавились от денег, мистер Холлоуэй! Мистер… Не хочу, не называйте меня мистер, я… друг! Неужели в России вообще кто-то использует слово «мистер»? Но, не в первый раз говорил себе, в наш год уже возможны различные повороты и обновленные интерпретации прошлых повторов и поворотов.
   Звонок прозвенел. В «его время» я успел обернуться, чтобы увидеть прикрепленный за моей спиной на голую стену белый листок с напечатанным текстом мелким шрифтом: «Ваш 1 урок – девятый класс».
   Прекрасно. Отлично. Я по-новому обрадовался. А вообще, моя радость всегда получала обновления – в этом крупная часть от Я. Провести урок у класса, детям в котором лет по пятнадцать, шестнадцать – это было моей преподавательской мечтой под первым номером. Ведь мой девятый класс – это самое жуткое время моей жизни; это то время, когда я изменился по всей программе развития человека, время, когда пропал старый Чарли – и в мир вошел новый, переписанный, впервые переписанный; а ведь переписей было около трех. Время, когда в мою жизнь вошел мой учитель, покончивший с собой в тот же год, но когда я успел встать на тропу десятого класса. Нет! Черт. Мысли о нем, только не сейчас. А может и сейчас. Я не знал: что «правильно». Пусть и это будет «правильным», пусть! Перед уроком вспомнить свое страшно-важное подростковое прошлое – залог успеха, почему нет. Давай же, Чарли, к тебе в класс собираются войти те, кто тебя ещё знать не знает – но ты всю жизнь мечтал показать им себя, рассказать о себе, неординарно научить! Ты же писатель, пусть не популярный, но эта жилка – чертовски интересная им! Джейк с тобой. Он «за»! За твои решения. Верь и пробуй, действуй, действуй!
   Дети вошли.
   Да, боже правый, подростки. Выглядят точно так же, как когда-то выглядел я. Что у них на уме? Что же?
   Я хотел всплеска эмоций, впечатлений, атмосферы. Не сдержавшись, я, наблюдая за тем, как дети хаотично усаживаются по местам, отправил руку за сигаретой – взял – зажег. Все быстро. Не заметил, как произошло. Мертвая тишина после этого. Дети в недоумении.
   Я поднялся. Стул не скрипнул, всего лишь немного отъехал и легонько стукнулся о стену позади стола.
   Прошел на середину класса.
   Первые слова! Первые! Первые слова! Первые!
   Первые! Первые! Самые первые! Что же это за слова будут, Чарли! Какие же! На секунду в голове пробежала мысль: «Я, случаем, не плохо ли говорю по-русски? Да нет, быть не может! С пяти лет изучал с бабушкой, а потом и русские друзья помогали, да в семье часто практиковалась смесь языков». Но тема: как я изучил русский язык – на максимум перенасыщена тайной, это я подозревал с давних времен.
   – Всем привет. – Отлично! Не «Здравствуйте», а Привет! Не на смехотворной «одной ноге», а на понимании целей в общении. Молодой с молодыми, принимающий современность, вперед. – Я… ваш новый учитель английского языка, Чарли Холлоуэй. Рад встрече.

Глава вторая

   Внутри я готов был сорваться и разломать весь класс, и там же, внутри себя, уже осуществил затею. Но нельзя было в реальности, Чарли!
   Пролетела вечность? Ни в коем случае. Прошло секунд пять, а я уже все успел.
   Вернулся к детям, расположился посередине класса на своем стуле! Да-да, выдвинул стул посередине перед детьми. Спонтанно взвешенное решение помогло расслабиться и настроиться на урок быстрее, чем я страшился. Все круто, я сиял и улыбался! И зачем я только ринулся за мелом?
   Я начал раскуривать сигарету, не вынимая изо рта, возможно, действуя в традициях тех же целей, что и опробованными несколькими минутами ранее у директора.
   На первой парте, средний ряд, в метре от меня, сидели две девчонки, сидели и внимательно улыбались в мою сторону; хотелось сразу признаться, что в старших классах я довольно часто делал тоже самое, разумеется, с иными мотивами и думами.
   Дым от сигареты уже начинал лезть прямо в глаза, трансформировался в неприятную жгущую всё на своем пути горечь. Но вынимать пока не захотел. Поиграв немного челюстью и зубами, сигарета осталась висеть на мягком кончике приятного зеленого фильтра.
   Было бы неплохо поскорее начать урок.
   Все дети на меня смотрели, поражаясь. Вот только чему. Моей экспериментально-аналитической наглости? Моей безумности? А может они меня боялись? Хочу сказать, я сам к этому стремился? Почему бы и такой вывод не сделать.
   Пора было продолжать, ведь первая фраза уже озвучена.
   Знаете, что я сделал после?
   Резко вскочил со стула, прошел к ряду около стены, он обычно считается третьим от окна, и подошел ко второй и первой парте одновременно, захотел встать между ними. Зачем? На этих двух обычно сидел я сам все в тех же старших классах. Со своим другом-одноклассником, он единственный человек в том моем классе, которому я мог по-человечески вылить все свои агрессивно-настроенные мысли, касающиеся моей школы. Мысли о спасении и улучшении которой возникали только у двоих людей, ступивших на ее территорию; один из них был паренек лет пятнадцати-шестнадцати, второй – постарше, постатуснее, учителем был у первого; эх, спонтанное погружение прошлого в настоящее, благо: с позитивом.
   А в моем новом классе на первой парте я обнаружил двух друзей, худые, высокие парни, подумал было уже спросить их имена, но взгляд перебежал на вторую парту того же ряда, будто бы продолжая нить своего постностальгического момента в начале урока; там слаженная схема «мальчик-девочка», ничего особенного.
   Интересным показалось то, что на партах сидят по два человека, они и рассчитаны на двоих. Я ожидал, в принципе, этого! Но. Уверен, что дети хотят сидеть по одному. Мои первые друзья из России говорили, что мечтают об этом. Теперь захотелось поспособствовать в будущем продвижению этой идеи.
   Потом, оставаясь на месте, рукой развеяв дым у лица, я продолжил вести урок, причем, учитывая, что паузы не было. Все мои действия – и есть урок, его первая стадия.
   – Я уже сказал, как меня зовут, – голос на деле оказался очень трудно принимаемым на слух, вовсе не той мною запланированной интонации, из-за сигареты в зубах, мечтающей перетащить урок на свою сторону зла. Я ее, теперь долго не раздумывая, вытащил, тем более она догорала. Но оставил меж двух пальцев в правой руке. – Да, английский язык на мне. Знаете, ребят, вы наблюдаете меня в этом классе совсем недолго, но скорее всего каждый успел сложить из этих первых минут знакомства свое мнение. И поверьте, оно мне интересно и играет коо-лоо-саа-льную роль! Именно поэтому! – я значительно повысил голос, попутно успев затушить окурок о парту, где два парня. Не углядел их истинную реакцию, но они попросту обомлели; безусловно, от необычности. Эти парни меня не боялись и, кажется, перестали смущаться, – я же знал, моя же парта! – Я. Сам. Лично. Спрошу вот этого парня на первой парте у стены, – крутящимся пальцем указал; да, на парня на первой парте у стены, где лежал затушенный окурок, рядом с которой я и стоял, – какое впечатление он успел сложить обо мне.
   Я вышел перед классом и обошел первую парту, чтобы поближе подойти к этому парню.
   – Как тебя зовут?
   Его волосы были растрепаны, верхняя пуговица рубашки расстегнута, даже хотя бы это – уже было похоже на меня. Ради таких моментов. Таких моментов. Стоит жить. В тот день я подобным образом относился к этому типу людей, незаметная синь, в душе белая и сверкающая, мечтающая перейти на уровень «открытый». Но мои методы менялись со скоростью света; что плохо, но неизбежно.
   – Я… Джер, м… мии… мистер… Холлоуэй…
   Тишина после его слов. Ни звука вокруг от класса. Все ждали моего ответа, очевидно.
   Ага, он сказал «мистер». Но я не стану придираться к Джеру! Разглядев в нем друга, какой прок прилюдно, не зная цели в этом, учить его не называть меня мистер Холлоуэй, тем более мы в городе с очень странной и интересной культурой. Пусть дети сами дойдут до этого. Он еще и Джер! Черт, я был уверен, что друг его, сидящий рядом (ага, да-да, он друг, товарищ по крайней мере, пока что, без сомнений, это же моя парта), какой-нибудь Дмитрий. Русское имя. Город безусловно необычный, прямо для меня подобран. Множество культур, людей с разных стран, языков, всех этих национальностей, дизайнов, имен, фамилий, названий всего вокруг.
   Я должен был сильно удивиться слову «мистер» в принципе, но отреагировал легче, я уже не в Америке, а в России считай и не был (шока будущность ожидала), но знаком с культурой, знаком с людьми; не показывая удивление, восхищаюсь возможностью стоять там, где стою.
   – Так что, Джер? Начнешь? Просто попробуй, тебе понравится. – Я оглядел класс, все до единого наблюдали за нами, я немного нагнулся и улыбнулся Джеру, тем самым поддерживая его что ли, в столь революционный момент, революционным он назовет который минимум через год.
   – Мне… безумно страшно…
   – Ты употребил слово «безумно» – мне уже нравится, Джер! Давай же. Просто опиши свои впечатления обо мне, легче простого же, ну. Я такой же человек как и ты, как и все мы вокруг, я твой новый учитель английского языка, начал урок безумно страшно для всех и что же дальше? Вставай и садись в мое кресло. Смелей. – Я показал рукой на свое кресло, которое поставил перед классом у доски. Черт, а не казался ли я дешевкой? Дешевым ведущим из передачи с вечно кричащими о «проблемах» государства «взрослыми и умными». Улыбочка, слова «давай же!», «тебе понравится!». Да брошу это, нельзя настраиваться против самого себя. Боги знают истину, каков был я и какие именно должны были звучать слова; и был я недолго. А что о сигаретах могу сказать – так лишь то, что каждый человек, даже не присутствовавший на моем этом первом уроке, вырастит свое мнение, а оно: у каждого до ярости разнообразное. «Строит крутого парня, хочет показать, кто главный на уроке» – смешно проговаривать в мыслях подобную позицию, но ведь и она имеет все шансы, причем, «взглянув на диаграмму», чуть ли не самые густонаселенные и красочные шансы. А про «бросил окурок на парту» – Боги! ужас! Ярость – как раз здесь, большинство встанет на защиту такой позиции, против меня, а остальные… поймут что-то исключительно молча и для себя, но вряд ли, вряд ли кто-то поймет тем мышлением, которое заказывал воображением только я, которое привлекало только одного меня, из… живых людей. Принять курение учителя на уроке – на это же, как думают многие, потребуется не один век! и многие скажут: да и зачем это, какой смысл держать в зубах вредную сигарету и испускать дым, что о вас подумают родители… почему бы не поискать другие способы влияния своих… этих ваших, Холлоуэй, экспериментов… завязывайте, дружище, иначе мы будем вынуждены втоптать вас в землю, мы, весь мир. Хотя кто знает, черт возьми, кто знает хоть что-нибудь правдивое про своих потенциальных преданных общему делу единомышленников? Ничего я не знал, и кто со мной дальше, с кем, о чем, на чем… Малейшее неугодное «потенциальному» мое движение – и занавес падает, актеры (я и «потенциальный») жмут друг другу руки и расходятся по домам.
   – Вы сейчас серьезно? В… ваше кресло мне сесть?
   – На полном серьезе. Вставай, иди, садись, три легких пункта, Джер.
   Джер неуклюже поднялся, черт, ну прямо как я раньше, он не знал куда деть руки; решил ограничиться выбором карманов брюк, окунул их туда, продолжая медленно подходить к моему черному удобному стулу на колесиках, держал спину, пытался не сгорбиться кривой линией. Я шел за ним. Плюс ко всему, мои руки сами потянулись за новой сигаретой. Никто и не заметил, как она зажженной пошатывалась у меня в зубах. Они привыкли, в памяти отложилось, что тот-то человек – он же: учитель – имеет такую-то привычку (что, на самом деле, привычкой не было). Ни намека со стороны подростков на «пожаловаться директору или кому еще, ни намека… Спасибо… Пусть не тем мышлением, не такие я и надежды на него возлагал, но приняли же! Никому не смогу объяснить: зачем это все! Это априори в моей, моей в голове, другим – не закачать.
   Все смотрели на Джера, идущего не пойми зачем к стулу нового странного учителя английского языка, и общую картину поля зрения дополнял я сам, но никто не наблюдал за прикуриванием; все заметили конечный результат – я уже не просто шел за Джером, а сопровождал все это густым слоем дыма. Атмосфера превыше всего! А Джеру нужно было поймать раскрепощение, словить и никогда в жизни не отпускать. Я над этим буду работать, разумеется; это мой! мой человек, нуждающийся в подпитке тщеславием! Выводы до общения с ним наедине; это мощно, в моем стиле.
   Он сел. По-прежнему не понимал что делать с руками; как же знакомо.
   – Значит… я… сейчас… должен что-то рассказать про вас, да? В этом… классе?
   – Да! Да, Джер. Тебе стоит попробовать, – я стряхнул пепел с сигареты и улыбнулся Джеру. – Парень… Можно я так буду тебя называть? – кивок с его стороны. – Отлично, парень. Давай разбавим нашу… для кого-то приятную, для кого-то натянутую и просто ужасную ситуацию… чем-нибудь подходящим. Только вот чем.
   Ответ долго не вертелся на языке; я выпрямился в полный рост, опустил левую руку в глубокий карман своих черных брюк и извлек телефон. Не вспомню точный день, когда именно я сделал запись в телефоне, находясь на улице, но вы не поверите, каким текстом я насытил белый экран, ждущий нажатия кнопок на сенсорном экране, текст там был таков: «Когда я смогу выявить для себя ученика, которому захочу в чем-то помочь, с которым захочу общаться как с другом – включить песню „You“, под нее я многое пережил». Мгновенья спустя, на настоящем уроке! (осуществилось послание записи!) заиграла музыка. Группа «World’s End Girlfriend», слушал ее подростком, просто обожал заниматься под нее творчеством, которому, кстати говоря, забыл продолжить уделять время по-крупному, именно писательскому творческому, коим занимался подростком. Жуть какая депрессивная, всегда наводит на грусть и воспоминания, которые… никак не повторить. Мой учитель детства, умерший тогда, как-то раз слушал одну песню этой группы, она называется «You», ты или вы – без разницы; играют они пост-рок, как он мне сказал, хотя в жанрах я мало что понимал; наплевать, главное музыка была тогда, играла в моей голове; и она… она строила меня, да. Ее и включил классу на уроке.
   Под нее можно заниматься духовной медитацией, плевать на обычаи медитации, можно посвящать себя какой угодно медитации, безумной медитации, движения по памяти; сел и начал разговаривать с собой, мысленно или вслух, медитация – твоя, строй свой духовный обряд, не опирайся на правила; но ей я никогда плотно не увлекался и вряд ли примусь за способ, для меня это не мое; может неусидчив, может не мой способ общения с собой, снова это разрывающее слово – наплевать.
   Дети не осмеливались встать с мест, но я заметил, что приподнялись с парт, прислушались к музыке. Я положил свой телефон Джеру в руку и сказал вслух:
   – Ну же, почувствуй знаешь что, Джер, будто этот урок – без остатка твой и ни чей более. Твой, Джер! Твой.
   – Хорошо… Я… должен сказать, что готов. Я… готов, – неуверенность в голосе казалась уверенной, как будто специально.
   – Мы ждем, давай.
   – Вы… мии… с… Чааа… рли… Чарли Холлоуэй. Вас же так зовут, я не мог прослушать. Нее… необычное… имя для нас… Необычней других уж точно… Вы… видимо действительно наш новый учитель английского языка, и я, как и вы – это понял. П-правда? – Джер приподнял голову в мою сторону и дрожащими глазами начал смотреть, держал курс на худшее, весь вспотел, сам не знал какими словами сказал то, что услышали все. Волнение выбивало человека из своего тела и приходилось подстраиваться подручными средствами под новообразовавшуюся атмосферу.
   – Правда, – ответил я. Улыбнувшись? Мне не приходилось улыбаться, мой рот всегда приоткрыт, такой… необычный неправильный прикус и все с ним связанное, что отчетливо выделяло мою внешность и запоминалось людям. Раньше – комплексы. Вырос – и принял как есть; это я, я таков, остынь уже. Поэтому даже мое выражение лица поддерживало парня.
   Затяжка сигаретой. Отвод головы в сторону – полет дыма, удар воздуха по вискам, свист прошелся взрывной волной по кругу головы, ужас. Он продолжил.
   – Вы… на меня… произвели сильное впечатление. Впечатление учителя. С большой… буквы… учителя! Вы… должны быть учителем… Да… вы… иии… уже… наш учитель. Иии… Ваш взгляд, ваша… п… походка… Я… говорю про это… чтобы не сказать ничего про курение, но… вы дали задание только для этого?
   Я улыбнулся ему.
   – Хорошо… представляете, я ничего не имею против курения в первый раз… Это делает мой новый учитель… и… делает… как я вижу, с… с целью… А это, мисстттт… Да, мы в Бортоке, да… Чарли Холлоуэй… безумно прекрасно. – На последних двух словах теперь уже Джер улыбнулся мне, и я протянул ему руку, чтобы приподнять со стула.
   Я протянутой рукой предложил ему встать, развернул к классу, похлопал по плечу, тем самым похвалив за стойкость и рвение к странному, но оказавшемуся для него интересному опыту. Мертвая тишина, никто не дышал, все – улыбались от восторга. Я, не докурив сигарету, бросил ее на пол, даже не притушив; так было надо. Дыму! Дыму в мою атмосферу!
   – Ребята, а знаете, аплодисменты Джеру! Мне даже не придется настаивать, вы и сами все прекрасно понимаете. Садись, Джер.
   Парню просто гора с плеч, он бегом сел на место, ни о чем не думая, только бы поскорее спрятать лицо и хотя бы начать обдумывать случившееся.
   – Видите! Вы уже поняли, что английский язык у вас больше не просто урок английского языка? К вам пришел Чарли Холлоуэй. Человек, всю жизнь мечтавший вот так вот прийти в школу на урок, чтобы пообщаться с подростками, делиться. Вот так вот выступить! Да, выступить перед подростками со своими идеями! Черт… Но поначалу я не настраивался прийти учителем, я мечтал прийти посторонним человеком; а может прийти тем человеком, которого вы итак знаете; знаменитым что ли, без понятия. Хотел прийти на урок знакомого учителя, но не буду поднимать данную тему, потому что… – Я устал, теперь уже у меня затряслись руки и начался поток пота, гигантский выброс эмоций. Я начал снова вспоминать, волноваться, драться с собой изнутри. – Потому что все слишком страшно слушать, ребята. Пока не буду. – Жестикуляция руками у меня усиливалась во время волнения, шла параллельно. – Урок, наверное, закончен, вперед, гуляйте, вы скорее всего мой единственный класс будете, пока; поэтому я найду время рассказывать ещё.
   Никто не выкрикнул, что не было звонка – они просто встали и, улыбаясь, обдумывая услышанное, видел по глазам, что обдумывали, побежали к выходу; типичный уход из класса, с чертовски нетипичными мыслями в головах подрастающего поколения, с которым я собирался серьезно поработать. Я откатил свое кресло к столу и, снова закурив очередную сигарету, стал просто сидеть, осматривать свой класс и размышлять; остался один в потрясающем обновленном рабочем пространстве учителя.

Глава третья

   Сама учительская располагалась на втором этаже неподалеку от лестницы, она, кстати, узкая, и подниматься проблематично, но не суть. Я уже не курил; хватит для того дня, вдруг попадутся слишком вспыльчивые учителя, которым захочется суровых разборок в кабинете у директора, а учитывая то, что я этим своим процессом и понравился директору – все случилось бы «по-настоящему сурово», интересно, не спорю, но не в первый же день… Или…
   Не сдержался. Практически за три секунды до нажатия ручки двери, сигарета уже горела у меня снова между пока еще белых зубов, и я, с какой-то непонятной лицемерной улыбкой, завалился, серьезно, прямо завалился в кабинет, комнату, что там у них, показывайте.
   Длинная, в конце гигантское окно, выходящее на неплохой участок на улице посреди школы, просторная! Красивая комната. Представился офис какого-нибудь «Гугла» Силиконовой долины, потому что море учителей сидели за компьютерами и, каждый с кем-то бурно что-то обсуждая, шумно печатали свои документы. Документы, которые заставляли – по большей части; а не те, которые были задуманы для собственной техники ведения уроков. Большинство проводили урок «по заданному плану», используя «кем-то написанную методику», – меня просто тошнило от аналогичного; это не преподавание, не учение, это РАБОТА.
   И тут я понял, что все же стоит остерегаться курения в первый день перед целой бандой учителей; только в дальнейшем аккуратно внедрить свою привычку, чтобы выглядело привычкой, а было высоким, непонятным всем, кроме меня одного. Кинул себе под ноги, забыв затушить, сказки про пожарную безопасность меня только мотивировали на испытания своего рассудка.
   Я выслеживал мужчин. Два, всего два человека. И один из них завуч, с которым я уже в забавной (для него чертовски возмутительной) обстановке мило побеседовал утром у входа. Второй выглядел молодо, к нему я и подошел. Сидел он за своим столом, попивая из белой крупной кружки дымящийся горячий кофе, и просто наблюдал за бегающей заставкой на мониторе своего компьютера. У него у единственного был на груди закреплен бейджик. Приближаясь, смог разглядеть, что там написано: Артур Шор, учитель химии. Я проговорил это вслух; вероятнее всего специально, сам не уследил.
   – Ааа, вы… я понял. Вы Чарли. Ну, привет. Я Артур, как ты уже понял. – Мы обменялись рукопожатиями, и я присел рядом, используя неуклюжую ловкость рук, позаимствовав стул у пустого стола справа.
   – Вы что уже в курсе, что я новый учитель? Честно скажу, странные вы, ребята, стандартно странные, если больше точности по-моему.
   – Это 1998, Чарльз. Тут, по-моему, всем интересно все и про каждого, как бы безразлично на вас не смотрели в этой же учительской. – Он отхлебнул, запаха я не почуял; даже нагнувшись, пришлось бы очень сильно напрячься, я весь был поглощен мерзким табаком. Самый гигантский минус настоящих сигарет – это запах, который остается. Меня всегда это бесило. – Учитель английского? А вы… из Америки? Как сказал директор. Лицо спорное, честно говоря.
   – Артур… Ты правда спрашиваешь у меня такие вещи? Тебе они интересны что ли?
   – Нет конечно. А знаешь, спасибо за такую реакцию, приятно. Теперь ты мне очень нравишься, учитель английского!
   Мы повторно обменялись улыбками. Да-да, приятно! Я обзавелся другом среди учителей, поставил галочку на проявление (первая фаза проявления) родственной духовной связи между нами, все будет отлично. Незаметный, приятный скачок на «ты».
   Я продолжил:
   – Провел всего один урок, у девятого класса. Я им понравился вроде бы…
   – Да? Такое в первый день – поздравляю.
   – Спасибо. – Хоть еще и не с чем, все равно спасибо. Сказал и сказал. Он и не знал, насколько я впечатлил свой класс. ЧТО я им представил на суд, какие идеи реализовал. Это могли понять я и МОИ, НАШИ, да! ура! ученики, которые являются целевой аудиторией, но поделиться с кем-то, по запросу «Краткой справкой повествовать», было обременяемо.
   – Тут… неподалеку есть… кофейня, чайная, ну ты меня понял, да? Там либо кофе, либо чай, и все. Еды – нет. Курить, на радость тебе, как я вижу собственными глазами и какое спорное замешательство меня охватило, еще как можно. Разрешено и духовно прописано директорами, вот так я тебе скажу. Самая необычная кофейня, или опять же, чайная, которую я когда-либо встречал в своей жизни.
   Я восхитился его предложением и отказать просто не смог.
   – У тебя уроки есть сейчас?
   Учитель химии отрицательно помотал головой; я обрадовался.
   – Так пошли, даже если бы были уроки – никому хуже, по крайней мере сейчас, не будет. – Не знаю, почему я сказал «никому хуже, по крайней мере сейчас, не будет», сам не придал видимого значения, но прозвучало многообещающе и забавно. Я даже не знал о классе у меня по расписанию. Скорее всего, никакого. И будет только один.
   За время, пока я пробыл в учительской, а это чуть ли не меньше двух минут, на меня всерьез не посмотрел ни один учитель школы. Бросали неуверенные и абсолютно не вызывающие никаких эмоций заинтересованности взгляды, а чтобы смотреть и тщательно анализировать, что я за человек – такого не наблюдалось. Я даже на секунду утонул в этой проблеме; сложно решить: приятно это или нет, правильно и абсурдно, наплевать или подумать. Но Артур уже встал, а мое тело синхронно с ним развернулось к двери, и мы выдвинулись.
   Более я не хотел думать о «первом отношении» учителей ко мне. Две жалкие минуты не могут испортить настроение, Чарли! Я же не успел и зайти, сразу вышел с новым знакомым, направляясь на отдых. А я морально истощен уже, на полную, так что предложение о духовной чайной от химика – сделало те две минуточки – лучшими словами на каком-либо перерыве и отдыхе.
   К слову об отношении учителей: Артур подметил, что они могут вести себя скрытно, но знать о тебе все; тайная учительская когорта, представленная в основном женской половиной от школьного коллектива.
   Вышли на улицу. Пошли в эту чайную.
   По дороге особо даже не пообщались, в голове роились мысли поскорее бы прийти и уже под чай или кофе нормально поговорить и все высказать, но нет, черт, весь этот поход до самой двери входа длился неимоверно долго, целые века.
   Дома, русские дома! Будучи в России ребенком, я запомнил многое, но с годами потерял ощущение того, что находился в России в прошлом, такие фокусы памяти со мной случались. И это не последние, сокрушающие подсознание, фокусы памяти.
   Солнце на улице особенно выделяло аккуратно стриженные кусты, свидетельствовавшие о городском садоводстве, исполняемые лица которого словно хотели по макетам садоводов или, выше, строителей Древнего Рима воссоздать природные колоннады, начиная с низких кустов, уже потерявших все свои какие-нибудь цветы; сентябрь стоял на улице, жаль, но до сурового снега было далеко. Осень еще дала мне шанс полюбоваться на этот уют. Шел и думал, что скучание по родине скоро пройдет, если такие темпы развития нового социума сохранят понравившиеся мне виды. Да и честно говоря, если я очутился в России, долго раздумывая о своей давней привязанности к этой стране, не сильно скучал по Америке, не сильно брала охота вернуться. Я просто двинулся дальше.
   Распахнули двери. Вошли.
   Я снова оказался закрытым в коробке восхищения. Это было круто! Черт! Черт! Черт! Как это так? Под носом у школы!
   Столы, выполненные в настолько необычном дизайне, что ладони отрываются от рук и хотят сами пройтись по этим произведениям мебельного искусства.
   Людей не так много. То, что нужно мне.
   Стулья. Нет стульев. Есть кожаные шикарные кресла. На каждом столе изысканные пепельницы в виде чашки; разумеется, чашки специально для кофе, свечи тоже очень красивые, тарелок вообще нет. Серьезно. Еды нет. Печенье? Тоже нет. Придя в такое божественное место, тебе захочется погружаться и познавать, погружаться и познавать… А не есть печенье. Правда! Курить – обязательно. Поговорить под чашечку кофе – еще как. Мне предстояло попробовать вкус этого кофе. Их особенный рецепт, их вкус. Они придумали эту кофейню – значит продумали все до мелочей.
   Касса в самом конце, за которой стоял мужчина с легкой бородой, он ну очень не смахивал на продавца, может и сам управляющий, создатель стоял на приеме клиентов? Может, здесь такая фишка? Крохотные книжечки, содержащие в себе фабулу «заведения как художественного произведения» – были бы шикарным дополнением.
   – Добрый день, дорогой друг!
   Нас тут двое, странно.
   За его спиной телевизор, в нем – проигрывался отрывок какого-то видео, на котором ничего не было, кроме густого серого дыма, выражающегося словно символом. Я не мог определить, компьютерная анимация, футаж или нет, потому что, понимаете… этот дым… был не просто на экране электронного телевизора! Он выходил за его пределы. Оборудование заставляло, просто заставляло меня восхищаться божественным местом! Да! Ура! Технологии не обошли стороной Борток; жгучие инновации идей современности живут в этом городе, я не один такой, есть не только эксцентричные, но и плюс могущественные персоны.
   Потом я понял, что такие экраны – повсюду! И везде запущен дым. Везде темнота, чуть освещенная свечами! и лампами, которым лет сорок на вид, думаю благодаря взглядам идеального дизайнера или художника, поработавшего здесь полной душой. Стало так атмосферно, что меня атаковала жажда узнать истинное значение этого заведения от самого создателя, коим скорее всего и являлся стоящий передо мною мужчина с бородкой. Не просто чайная, антикафе своего образца.
   – Здравствуйте… Я бы очень хотел попробовать лучший кофе! – Когда я по-творчески восхищался, я совсем терял счет деньгам и был готов потратить сколько угодно во благо своего развития и фантазии. Почему же нет? Почему? Да нет ответа! Потому что я был прав всегда в этом вопросе. Это самое настоящее многообразие рабочего дня. Оно. Я пришел сюда, чтобы насладиться атмосферой, причем решение такое принял, когда уже вошел, а не до, на пути. И это, безусловно, понравилось. – И еще, мне слишком интересна история данного заведения.
   – Всегда рад! Даю лучший кофе; рассказываю самую интересную историю о нас. Готовы?
   Необычно. Погружение.
   – Бе-зу-с-лов-но!
   – Очень, очень рад за вас. Поехали? Кофе, пожалуйста.
   Что? Готово?
   Из-под своей стойки он поднял две кружки, от которых валил шикарно-гигантский пар, который искусственно-научным образом окружал нас повсюду.
   Артур сначала молчал, но потом захотел спросить, глядя на мой азарт.
   – Уже готово? Так быстро? Технологии? Или просто всегда готово на случай клиента?
   – Современность, друг, современность. – На этих словах человек с бородой, будто из воздуха достал два кубика сахара и, распределив по одному, как волшебник или иллюзионист, бросил нам в чашки. – Напиток нашей компании готов. Чаю?
   – После кофе чай? Заманчиво. – Я кивнул, протянул руку к чашке и за крошечную рукоятку пододвинул к себе. Запах непередаваемый.
   Что было далее, любой бы уже понял. Человек, даже не который нас обслуживал, а скорее который с нами общался, буквально за десять секунд поднял и поставил перед нами две чашки чая.
   – Проходите за стол под названием «Движение». Если присмотритесь чуть внимательнее, увидите, что на все наши столы прибиты таблички с названиями. И нельзя сесть за любой свободный, мы сажаем каждого за тот, который хочется нам, чтобы посетитель помнил, что он в нашем заведении, заведении и не просто здании. Проходите, приятного отдыха. Я провожу вас, вы спросили про историю. – Он замедлил шаг, чтобы сопровождать нас только голосом. – История нашего заведения? Вы знаете, это наверно личное, мы даже вид нашего заведения не фиксировали. Открылись сравнительно недавно, подобных не встречали в нашей области, город Борток один из самых малонаселенных в России, мало кого здесь привлекают такие заведения. Может, у нас есть шанс, ведь мы для всех, не только для молодежи, приглашаем все возраста. Что мы делаем здесь – вы видите сами, и восхититесь еще не раз, вы на крючке, в общем-то. Удачного дня.
   Мы прослушали короткую историю приятного человека, поднося к столу «Движение» чай и кофе, каждый себе, как нам и озвучил… никогда в жизни не назвал бы его барменом. Этот человек чувствовал свое творение, свое здание, каждую деталь, весь механизм ему подвластен.
   Когда мы уже сели, я выплеснул на Арта резкий вопрос (по дороге сюда, при единственной теме для разговора в бесконечном молчании, я получил одобрение на такое имя, не Арти, а Арт, мне понравилось больше), который успевал закапывать меня глубоко в черную землю, с поверхности благородно утрамбовывая тяжелой железной лопатой; собственно, такое я мог сказать о любом странном имени в Бортоке. Черт, трудно верить, международный город в России со смесью культур. Но он был. И люди тоже были. И жизнь была. От предпринимательской деятельности – до бюджетных учреждений.
   – Ты точно был здесь?
   – Не был. Не думал, что ты спросишь. Я заворожен не меньше твоего.
   Мы знакомы совсем недолго, но ощущение долгого знакомства прожитой жизни как у лучших друзей. Теплое общение, особенно после того, что Артур не был здесь, а сказал, что был.
   Что же я заметил после. Сигареты! Сигареты на каждом месте, на каждом столе. Столы двухместные, может это тоже что-то значит? Философские мотивы. Третий стул явно же подставить не разрешат и найдут аргументы в свою поддержку; как же это необычно то, мне по-прежнему все очень нравилось.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →