Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 2012 году на счетах корпорации «Эппл» было больше средств, чем у американского правительства.

Еще   [X]

 0 

Время «Ч» или хроника сбитого предпринимателя (Вишневский Владислав)

«Время «Ч», или Хроника сбитого предпринимателя» – это масштабная картина мятежной и темной страницы в нашей истории – периода так называемой «перестройки». На фоне глобальных разрушительных процессов разворачивается непростая судьба обыкновенного советского человека, инженера, безоглядно включившегося в перестроечные процессы. В романе точно и проникновенно передана атмосфера этого периода, описаны метания предпринимателя, взлеты и жестокие падения, любовные перипетии, сомнения, его отчаянная попытка сохранить честь и достоинство в беспринципном и жестоком мире. Он вынужден вступить в неравную схватку с системой – и с местным, и с московским чиновничьем, исколесить полстраны и страны зарубежья, пережить наезды мафии и зачистку «чистильщиками»…

Год издания: 0000

Цена: 69 руб.



С книгой «Время «Ч» или хроника сбитого предпринимателя» также читают:

Предпросмотр книги «Время «Ч» или хроника сбитого предпринимателя»

Время «Ч» или хроника сбитого предпринимателя

   «Время «Ч», или Хроника сбитого предпринимателя» – это масштабная картина мятежной и темной страницы в нашей истории – периода так называемой «перестройки». На фоне глобальных разрушительных процессов разворачивается непростая судьба обыкновенного советского человека, инженера, безоглядно включившегося в перестроечные процессы. В романе точно и проникновенно передана атмосфера этого периода, описаны метания предпринимателя, взлеты и жестокие падения, любовные перипетии, сомнения, его отчаянная попытка сохранить честь и достоинство в беспринципном и жестоком мире. Он вынужден вступить в неравную схватку с системой – и с местным, и с московским чиновничьем, исколесить полстраны и страны зарубежья, пережить наезды мафии и зачистку «чистильщиками»…
   Но удастся ли системе сломить его волю?
   «Время «Ч», или Хроника сбитого предпринимателя» – новая книга известного писателя и сценарита Владислава Вишневского, великолепного стилиста и мастера приключенческого жанра.


Владислав Вишневский Время «Ч» или хроника сбитого предпринимателя

   В большинстве своём люди проявляются на жизненном сломе… Войне, стихийном бедствии, семейных трагедиях, социально-политических потрясениях… В таком, например, какое произошло в бывшем СССР – Перестройкой это потрясение назвали.
   Сломом всего доселе существовавшего. Сломом всего-всего…
* * *
   Конец 80-х прошлого столетия. Россия. Весна… Дальний Восток. Город Хабаровск.
   Телевизор лучше не включать. От одного вида тупо отрешенных, злых лиц в зале и в президиуме Кремлевского Дворца съездов уже тошнит. Только включишь – мгновенно поднимается давление. А ведь они еще и говорят, и главное – что говорят!..
   Вот опять, смотрите-смотрите: кричат, вскакивают с мест, размахивают руками, даже рыдают, как вон та делегатка из Владивостока. Эх, дамочка, и не стыдно?! Сплошные лицемеры. Взять хотя бы хитрую лису Лигачева или «денно и нощно заботящегося» о народе Рыжкове… Ну кто же им поверит, что они о нас заботятся, ну, например, после того же Чернобыля, а? Мы, именно тот самый народ, из года в год со своего заработанного рубля, от родного государства, получаем только восемь – десять, а то и меньше, копеек в зарплату – смех это, а не забота, – слезы это, а не зарплата. До получки – уже все и привыкли, уже и не стыдно – все время друг у друга клянчим: «Сашка, займи пять рублей…» «Тань, ты не займешь мне рублей восемь-десять до Петькиной зарплаты? Как получит – сразу отдам». Спросите любую хозяйку, она вам ответит, как ей, бедной, все время приходится выкручиваться. Продуктов-то в магазинах нет, товаров хороших тоже, порошка стирального, зубной пасты… мыла и того нет. А за водкой (вы видели?!) какие страшные очереди… Всё только по блату: всё из-под прилавка, всё из-под полы… Ну разве можно это назвать заботой о благосостоянии своего народа? Да нет, конечно. Горбатимся, как дураки на какое-то светлое будущее, а когда оно будет, кто до него доживет?.. Ответа нет. А жизнь-то она не ждет, она проходит. Осень – весна, осень – весна… Все как в калейдоскопе. И чем старше человек, тем время летит быстрее и быстрее. Не успеешь оглянуться, как все твои друзья уже и пенсионеры. У нас, например, на заводе, мужики в шестьдесят лет с хрустальной вазой и кучей бумажных грамот-благодарностей, от завкома и других разных «комов», уходят на пенсию и, как правило, через год, брык в ящик – поехал работяга на кладбище. Все! Вся тебе жизнь! А что успел, что сделал, что видел, что оставил? Да по сути ничего. Семья… дети… А что семья, что дети? У них тот же путь.
   А Горбачев, этот новый Генсек – гляньте, гляньте! – пустомеля, льет и льет словесную воду. Уже бы и дальше идти пора, в этих… непривычное ещё слово, – преобразованиях, действовать бы надо, закреплять позиции… Это же нужно, это же видно! Время, люди, время золотое уходит! А он нет, топчется на месте, долдонит одно и то же, забалтывает! Но как, стервец, забалтывает!.. О-о-о! Заслушаешься! Просто талант. После «мекающих» и «бекающих» по бумажке генсеков он, как факир-заклинатель, заворожил всех живой, свободной, яркой речью… в первое время. В первое время – да! Повод-то какой невероятный для внимания был – Перестройка! Слом старого социалистического строя! Отмена коммунистической диктатуры! Отмена 6-й статьи!.. Уму такое непостижимо… только чувствам, только эмоциям!..
   К экранам телевизоров, бросая работу, досуг и прочие дела, тянулись люди… Затаив дыхание, слушали радио, взахлеб читали газеты. До драк, до мордобоя спорили, ссорились между собой, – тянулись к информации. Пытались разобраться, понять, уяснить… Что же теперь будет? Как же теперь это, а?
   Везде звучали новые для страны слова: Перестройка! Гласность! Демократия!
   Одни их произносили с чувством, с придыханием, как «Да здравствует…» Другие язвительно, с сарказмом, как проклятие или приговор. Хотя не ясно всё было: как же это может быть, когда вот тут, рядом, действует отлаженная партийная система, когда где-то среди нас находятся комитетчики из ГБ, милиция, тюрьма, лагеря, наконец?! Они же тут, они же рядом. Разве они допустят?! Это же невозможно!
   Но долгожданная свобода манила… ох, как манила! А Михал Сергеич все говорил и говорил, говорил и говорил… Окутывал словесным елеем бедные людские головы, словно паук паутиной. Поет и поет ровно канарейка, а вслушаешься – сплошное словоблудие. Мы, люди, затаив дыхание, ждем от него ясную, четкую программу действий, а у него: вокруг да около; и да, и нет; вообще и ни о чем; возможно и не можно; и вашим и нашим… Уцелом! Это очень сильно выводит из себя еще и потому, что они там, так сказать делегаты, на съездах и разных пленумах, всё время говорят как бы от имени народа. От каждого из нас, лично. Но при этом, меня, например, никто так ни разу и не спросил: а как я думаю? а что мне нужно? а что я хочу? Никто! А вы спросите, спросите! И я отвечу: да не нужна мне, ваша коммунистическая партия с её долбанной 6-й статьёй. Не нужна! А потому, что надоело. Я свободы хочу! Свободы! Настоящей, что б ни душно… как сейчас. Надоело всё это постоянное и бесконечное коммунистическое враньё о всевозрастающей роли рабочего класса, о единстве братских наций, о сплочённости, о прогрессивной советской интеллигенции, о динамично развивающейся стране и поступательном движении социализма.
   Не так всё на самом деле. Всё притянуто за уши. У нас уже давно ничего и нигде не развивается, скорее наоборот. Только этого не хотят или боятся замечать. Но я же с производства, понимаете, я же вижу. ИТР бездельничают, рабочие воруют – таким вот, протестным образом прирабатывают на улучшение благосостояния своей семьи. Инженеры, от своей униженности, нереализованности и не востребованности, с тоски тихо спиваются на своих или чужих дачках. Спасибо партии родной, что разрешила всем (и инженерно-техническим работникам, что удивительно!) иметь садовые участки. Там, за их стенами и не видно тебя – пей, интеллигент, сколько хочешь. В комсе и партаппаратах сплошное моральное и физическое блядство, его уже и не скрывают. А чего скрывать? Прячься, не прячься, мы ж, народ, не слепые, всё видим.
   Видим, каким образом создаётся и выполняется производственный план.
   – Что у нас там, в шестом цехе? – голос директора завода по селекторной связи слышен хорошо и громко. Он суров, саркастичен, язвителен, раздражён, не допускает никаких комментариев своим оппонентам. – Где начальник цеха, я спрашиваю? – гремит его голос. – Сташевский! Спишь?
   – Я здесь, Валерий Николаевич.
   – Здесь он… понимаешь. Я тебя или кого спрашиваю, разгильдяй, почему опять суточный план у меня не выполнен, почему завком на тебя жалуется, почему металлолом не сдаёшь?
   – Я не разгильдяй… У меня рабочих не хватает…
   – А меня не еб… – но не договаривает, запинается директор, вовремя вспомнив, что он на селекторном совещании сейчас, хотя знает, что работягам, когда они это слышат, такой тон понятен и нравится, заменяет сейчас слово, не меняя, естественно, смысл. – Не интересует меня, я говорю, чего там у тебя не хватает…Ты должен был металлолом вчера сдать? Должен. Почему не сдал?
   – Я всю стружку из своего цеха сдал, больше нету. Что, мне её по всей территории, что ли собирать?
   – Да, собирать! Да, и по территории! Там, у нас, её чёрт ногу сломит. Собирай, я тебе сказал! Я тебе разрешаю. Возьмёшь сейчас в транспортном цехе телегу и автокран… Транспортный цех! Начальник! Слышишь, нет?
   – Да здесь я, слышу!
   – Здесь он!.. Слышит… Тоже разгильдяй, понимаешь. Сейчас и до тебя дойдём. Слышал приказ? Дашь сейчас же шестому цеху телегу с трактором и кран…
   – Валерий Николаевич, так у меня же вся техника по цехам ушла! – довольно наиграно удивляется начальник транспортного цеха. В таком тоне ему, в течение дня, часто приходится разговаривать.
   – А мне по-хер, куда она там у тебя ушла… Сбегаешь, и вернёшь…
   – Так ведь цеховые заявки же там, я говорю, Валер…
   – А я повторяю, мне по-хер твои все заявки!.. Всё равно просто так целый день по заводу балду гоняют, бензин жгут… дармоеды. Снимешь, я сказал!
   – Ну, хорошо, хорошо, я сниму, – то ли обижается голос, то ли грозит… – Но пусть тогда на меня докладные не пишут. – Громко заявляет начальник транспортного цеха, зная, что его сейчас слышат все начальники цехов.
   – Я смотрю, ты совсем у нас обнаглел, да? Пуп земли, да? Кадровик… Начальник кадров! Объяви-ка в приказе выговор начальнику транспортного цеха за болтовню и неполное служебное соответствие… – директор прилюдно одёргивает вроде бы «зарвавшегося» наглеца.
   – Так у него уже есть три таких предупреждения, – осторожно напоминает кадровичка, – Вал…
   – Значит, ещё одно объявите! – наступая, гремит в динамиках раздражённый директорский голос. – Мне вас учить что ли?
   – Хорошо, Валерий Николаевич.
   Селекторное совещание сейчас слушают все, во всех цехах и службах. Работы обычно прекращаются, потому что начальники цехов, их замы и мастера, обязаны находиться в кабинетах начальников цехов, участвовать в совещании. Пользуясь этим, работяги, не выключая станков, вытирая ветошью руки, быстренько собираются за столами «Для отдыха», под неподалёку висящими динамиками, забивают козла в домино, курят, слушают, посмеиваясь, как директор разделывает под орех очередного начальника цеха, травят анекдоты. Перекур.
   – Так то! – довольными нотками вибрирует директорский голос в динамике. И снова сурово. – Слыхал, транспортный?
   – Угу! – доносится в ответ, но с вызывающей, укоризненной бодростью. – Спасибо, Валерий Николаевич!
   – Пожалуйста, Виктор Васильевич! – в свою очередь саркастически, расшаркивается директорский голос, и вновь звучит грозно, с нарастанием, для всех. – И хватит мне паясничать тут, понимаешь! Это вам не самодеятельность здесь какая… танцы-шманцы! У нас завод, понимаешь! Государственное предприятие! Забыли?! Госплан! Госзаказ!! – и оборвал на высокой ответственной ноте, как задохнулся. Выдержав внушительную грозную паузу, словно на весах взвесив важность сказанного, уже серым, безапелляционным, начальственным тоном, продолжает вести селекторное совещание. – Ты слышишь, Сташевский… Шестой?
   – Слышу!
   – Берёшь, значит, технику, снимаешь всех своих тунеядцев, и к вечеру, чтобы три вагона металлолома были у меня сданы. Понял? Три!
   Рабочие шестого цеха, играя в домино, жмурясь от дыма сигарет, понимающе с усмешкой переглядываются, ожидают «законный» вопрос. И он звучит.
   – А как же тогда план по-цеху, Валерий Николаевич? – спрашивает в динамике голос начальника шестого цеха.
   – Да на хера мне сейчас нужен твой план! – вновь злостью взвивается голос директора от ярости и негодования, – если у меня партбилет из-за тебя, разгильдяя, завтра в Крайкоме отберут. Я же не сумасшедший! – в динамиках слышатся невнятные, сдержанные возгласы понимания и поддержки присутствующих в кабинете директора, и явно укоризненные, внятные, в адрес безответственного начальника шестого цеха. Голос директора, получив подхалимскую поддержку, крепнет. – Кто у нас за металлолом на заводе отвечает, я спрашиваю, ты или я? – ехидным тоном интересуется он, и сам же себе отвечает, как рубит. – На заводе – ты! Приказ помнишь? Кадры!..
   Кадровичка от волнения отвечает с преступным запозданием. От этого голос её звучит совсем невнятно.
   – Слушаю вас, Вал…
   – Что вы мне мямлите там!.. – перебивая, уже всерьёз злится директор. – Не выспались, что ли? Я вас спрашиваю, его роспись под приказом есть?
   – А как же! Есть, Валерий Николаевич. Всё, как положено. – Звенит напряжённый от испуга женский голос начальника отдела кадров. – Александр Александрович сразу тогда расписался…
   – Вот, значит, выполнять обязан. – Резюмирует директор.
   – Да я понимаю… что обязан, – вяло соглашается начальник шестого цеха, – а где я его возьму столько? Три вагона, это же сто восемьдесят тонн!
   – На территории, Сташевский, я сказал, на территории. – Раздражением бьётся директорский голос. – Соберёшь всё, что не отмечено крестиками… Понял? Главный инженер, крестики проставил?
   – Так точно, Валерий Николаевич, мелом, давно. – Мгновенно реагирует голос главного инженера.
   – Вот, значит, всё уже для тебя на заводе мы сделали, товарищ Сташевский. Только пройдись, не ленись. Что без крестиков, значит, всё в вагон. Понял?
   – И даже если новое, но без крестиков, тоже грузить? – с тонким сарказмом в голосе переспрашивает начальник первого цеха. Ему можно оппонировать директору, все знают, он недавно Орден Ленина за долгую трудовую деятельность на заводе и высокие цеховые показатели получил… Давно пенсионер, но член бюро Крайкома.
   – Тоже… я сказал! Всё! Всё в вагон, – рокочет тяжёлыми басами динамик. – Даже если в масле! даже если в ящиках!.. Сдача металлолома – это сейчас главное. Как Госзаказ… со всеми вытекающими, значит… Понятно я говорю? Понятно?
   – Понятно.
   – Так то! Главный инженер! Проследи выполнение, вечером доложишь.
   – Есть, доложить.
   – Кадры!
   – Я слушаю вас, Валерий Николаевич!
   – Не выполнит сегодня Сташевский сдачу металлолома, лишить его премиальных.
   – По этому месяцу уже есть, Вал…
   – Значит, выговор ему… – перебивает директор.
   – Извините, тоже уже есть, Валерий Николаевич. Даже два… не сняты…
   – Значит, будут три, я сказал! – рубит директор, делает паузу, чтобы коллектив особенно ярко прочувствовал тяжесть наказания, и уже почти весело обращается к слушателям. – Так, начальники цехов и служб, загадать вам загадку: почему у плохого танцора никогда, ничего не получается?
   Через короткую паузу из динамиков (там, в директорском кабинете) доносится редкое, но со вздохом облегчения: «Знаем…» «Ага!»
   Кто-то из рабочих, азартно вскидывая руку с костяшкой домино, громко подсказывает динамику: «Яйца ему мешают, вот что». И грохает по столу доминошной костяшкой: Х-ха, мужики, «рыба! Проиграли. Всё, кончай перекур, толпа, совещание закончено. По местам. Скоро обед». Смахивая домино к центру стола, работяги бросают окурки в железное ведро, косясь на динамик, быстро поднимаются… На ходу обсуждают, какому цеху сегодня больше на орехи досталось.
   – Вот именно, яйца! – словно подслушав подсказку, обрадовано подхватывает директор, и заканчивает вновь сурово и для всех. – Так что, работать, работать и работать! За производственный план шкуру со всех начальников цехов буду снимать. – Хмыкая, поправляется. – В смысле, стружку. – Это уже в адрес ответственного за сдачу металлолома. – Всем понятно?
   «Да». – Вяло доносится из динамиков. «Понятно, Валерий Николаевич». «Ясно…» «Бусделано!»
   – Вот и хорошо! Совещание закончено. Всем работать! Плановик, зайди ко мне!
   То ли коллективная игра это такая, то ли работа в этом заключается… Пожалуй, всё вместе.
   Знаем, как «бьются» на предприятиях за количество и качество продукции – никакая Госприёмка не помогает; как составляются отчёты; как проходит борьба с пьянством и прогулами; как проходит политучёба; ДНД; как загоняются люди на майские и ноябрьские демонстрации, как проходят совещания передового рабочего актива – это всё смех и смертная тоска. Надоели бесконечные и сплошные приписки и враньё, враньё и приписки. Ну, сколько можно?!
   Всё-всё нужно менять! Всё нужно срочно менять. Обязательно.
   Только бы мы – демократы, победили, только бы отменили шестую статью…
   От предчувствия возможных перемен захватывает дух. От ожидания возможного счастья кружится голова. Очень хочется надеяться, очень хочется свободной, полноценной, полнокровной жизни. Для своих детей, для себя, для страны. Да-да, и для страны – она же моя, наша. Просто тогда она будет другой! Такой, какой я действительно смогу гордиться. Только бы мы победили… Только бы скорее уж.
   На экране телевизора депутат, сухонький, нескладный, какой-то Сахаров. Говорят, академик. Просит добавить ему время для выступления. Ишь ты, хоть и академик тебе, а наш человек, если демократ. Молодец, академик, говори – что там у тебя?.. Как его сказали зовут – Сахаров? Сахаров… Сахаров… Какой, такой Сахаров? Что-то знакомое… Стоп! Неужели, это тот самый Сахаров, которого мы когда-то, всем своим заводским рабочим коллективом заклеймили всенародным позором. Он ведь, – а нам об этом на экстренном заводском собрании говорили по бумажке какие-то незнакомые партийные работники, откуда-то «сверху», и наши передовые рабочие тоже, по одному от каждого цеха, – врагом страны оказался, понимаете, товарищи? Физик, ядерщик… Обучили! воспитали! выкормили!.. Герой Соцтруда даже, лауреат Государственных премий, а, на самом деле, оказалось, предатель своего народа! Сволочь!.. Правда, какие именно секреты он выдал – тем самым заклятым империалистам, нам не сказали, но это и не важно. Главное, что предатель. Его даже жена (баба!), кричали с трибуны, туфлей колотит… Представляете – туфлей, и по голове?! Это – вообще!! Как рассерженный улей гудело собрание справедливым народным гневом. Если уж и баба его колотит (у нас-то, на заводе, попробовала бы хоть одна, ага!), совсем, значит, не мужик. «Вон его из нашей страны! Позор предателю! Во-он, его из нашей коллектива! Вон из государства!»
   Как всегда голосовали единогласно.
   Очень возмущены были его предательством, очень…
   А он, вот оказывается уже где – на трибуне стоит. Он – демократ! За нас, значит, за народ! К тому же, за отмену шестой статьи вроде. Вот это да! Понимает! Молодец, значит, академик, наш, оказывается, человек! Мужик!
   Ни черта не понять в этой стране. Всё шиворот-навыворот.
   – Как, вы, товарищи делегаты, смотрите, дадим дополнительное время товарищу Сахарову? – риторически вопрошает Горбачёв из Президиума зала заседаний Кремлёвского дворца съездов. – Нет?
   – Не дава-ать ему время!.. Не дава-ать!.. Не-ет! – кричит и топает ногами зал.
   – Увы! – театрально поджав губы, беспомощно разводит руками Генеральный секретарь Горбачев, как бы говоря, извините, товарищ Сахаров, видите же, не я, народ так решил. А сам преданно смотрит в зал, оценили там, нет? Вот вам, товарищи, демонстрирую наглядный пример настоящей демократии. Видите?
   Зал гневно беснуется на Сахарова, топает ногами.
* * *
   Весна на Дальнем Востоке – время сильных и резких ветров. Они зябки и неприятны, хотя несут мощное и радостное ощущение быстро приближающегося тепла. Предвестники активной весенней капели, плотного, в начале, движения льда на Амуре, широких и мутных затем ручьёв с городских уличных склонов к амурскому, уссурийскому бульварам, и другим разного уровня складкам рельефа городской и сельской местности. Весенние ветры – предвестники очищения земли, освобождения от скучной зимней одежды. Время яркой молодой зелени. Она, едва пробившись, уже тянется вверх, к согревающим лучам жаркого солнца. Маленькие и редкие ещё, на фоне белёсой, грязно-коричневой земли, зелёные их коврики, своим ярким и нежным цветом уже радуют человеческий глаз, уже волнуют… Это добрый знак, это… Весна!..
   Да-да, весна!
   Оживает природа, оживает мир, оживают люди, и, в первую очередь, конечно же, женщины. Они первыми начинают замечать и менять окружающее пространство. Это отражается на резкой смене их тёплой верхней одежды на уже лёгкие весенние пальто, шарфы, сапожки.
   Потому что Весна…
   Это и неожиданная смена причёсок, и их цветность. Это невероятным образом притягивающие мужской взор женские и девичьи колени, в каких-то супермодных чулках; и немыслимо короткие юбки с разрезами опасной длины в опасных же местах. Уже заметно отсутствие свитеров и кофт, преступно уничтожающих очарование женской фигуры. Сейчас, выступая, под тонкими и полупрозрачными блузками эти формы проявляется с особой силой, вызовом и очарованием.
   Это Весна…
   Она проявляется и в запахах новых ароматах духов, которые плавают за женщинами, как невидимые шлейфы-призраки, где бы их хозяйка не появилась. Это и очаровательные улыбки, и, с особым смыслом, короткий острый взгляд…
   Весна…
   Она меняет и тембр голоса. Смех и интонации становятся богаче: и мягче, и нежней, и насыщенней, и звонче от неслыханного количества проснувшихся обертонов. Случайно, совсем мимолётно, неожиданно услышанный женский смех, долго ещё потом блуждает, вспыхивая, тревожит подсознание, будоражит мужское воображение. Да, это уже…
   Весна…
   Весенний период, как снежная лавина с гор, неумолимо движется и длится с февраля месяца до самой середины мая. Весна, как умелый дворник, очищает, смывает, расцвечивает, открывает для жизни и раскрашивает всё жизненное пространство. Всё-всё вокруг… Каждая следующая весна – даёт миру ещё один шанс, ещё одну надежду на обновление. Так происходит из года в год…
   В этом принцип жизни – в обновлении…
   Потому и Весна!
   Ветер политических перемен и возможных преобразований, всколыхнув страну, докатился и до Дальнего Востока. Тайфуном пролетев по стране, безжалостным вихрем ворвался в сонную тишь чиновничьих кабинетов, унылые рабочие бытовки, пьяный угар коммунальных и прочих кухонь жителей периферии. Этот политический сквозняк, мгновенно разделил страну на, пока ещё, три противоборствующих лагеря. Причём, те, которые за коммунистов, их, где-то одна четверть населения. Другая часть, это демократы, тоже примерно четверть. И, где-то, полстраны, пока, просто вялые нейтралы. Обыватели, которые всегда будут ждать результата: куда качнётся, туда и шагнём…
   Тем не менее, этой весной, сейчас, как никогда, появился реальный шанс всё изменить к лучшему…
   Несмотря на погоду, услышав объявление по радио, телевидению или просто созваниваясь между собой, добровольно, часто и с тревожным чувством, активно собирается народ на неудобной, остро продуваемой холодным ветром с Амура, центральной площади города в поддержку демократических сил страны. Демократические перемены, это надежда, это ветер смены тяжёлого железобетонного пресса социалистического строя и душной коммунистической идеологии. Пресса, не оставляющего ни малейшего шанса живому творческому уму, ни малейшей возможности развиваться человеку честно и достойно, справедливо и самостоятельно, свободно, гордо и независимо.
   Несмотря на кажущуюся стихийность, процессом борьбы всё же кто-то хитро управлял. Иначе как понимать, что одновременно с объявленным демократами митингом, там же, на площади, собирались и митингующие коммунисты. Под присмотром милиции, конечно, и ещё каким-то скрытым оком, не видимым. Словно чьё-то дыхание за спиной. В одной части площади собираются поддерживающие демократов, в другой – те, которые за коммунистов. Перекрикивая и часто сменяя друг друга, выступают ораторы противоборствующих сторон… Одновременно.
   – Долой шестую статью, даёшь свободу слова… Свобо-оду… – несётся с одной стороны.
   – Защити-им завоевания Октября-я. Р-руки прочь от родной Коммунистической па-артии… – перебивают голоса с другой стороны, с красной.
   – Пусть только в-вы-ыйдет к нам Первый секрета-арь, мы спро-осим у него за всё… Ну, где он, где? Ага-а, он бои-ится нас, товарищи! Боится! Ему и сказать-то нам нечего… У них у все-ех рыльце в пушку… Мы всё про них знаем, и про спецмагазины, и про спецдачи, спецлечение их, все их «мохнатые» дела…
   – Нашли-ись тут понимаешь, демокра-аты. Ни стыда у них, ни совести! Это же на-адо, поднять руку на самое святое, что есть у советского человека, на Коммунистическую партию, на великие завоевания Октября, на свою Ро-одину!
   – Мы, российские демократы, требуем изменить название этой площади на площадь «Свободы и Независимости». Требуем, убрать этот всем ненавистный памятник Ленину, как символ крови и зла! – несётся с трибуны демократов. – Даёшь площадь «Свободы и независимости»! Долой памятник! – дружно поддерживает толпа оратора.
   Людей на площади много. Со стороны демократов их гораздо больше. Они воодушевлены возможными для себя, для страны перспективами. Это их время, их шанс. И лозунги соответствуют: «Даёшь свободную Россию!»
   «Ур-ра!» Несётся над площадью…
   Митингующие, стоя, кулаки в карманах, внимательно слушают, отмечая злые, яростные выступления своих сторонников, прислушиваются и к выкрикам противоборствующей стороны. По их лицам видно, если бы не милиция (те, оцепив митингующих, стоят внешне равнодушно и безучастно), перебили бы этих коммуняк-крикунов, да и всех им сочувствующих. Только бы перья и полетели.
   Накипело!
   Желающих выговориться, выступить, на трибунах с обеих сторон много. Все требуют одно – долой!
   «Сколько можно!.. Судить коммунистов! Судить убийц и душегубов!..»
   «Руки прочь от родной Коммунистической Партии!»
   Демократическая сторона, поддерживая, дружно ревёт: «Суди-ить их! Суди-ить!..»
   «Отстои-им!.. Не дади-им!» – летит с другой.
   Выступающих, как и лидеров нового демократического движения никто практически и не знает. Люди и люди… Одни из нас, в общем. Причём тех, кто сейчас от демократов делегатами полетел в Москву, оказался там, на съезде, в Кремле, вообще мало кто знает, ну может, человек пятнадцать – двадцать на весь Дальний Восток. Но они же за демократию? За демократию! За отмену 6-й статьи? За отмену… Значит, наши! Пусть выступают за нас там… от нас. А они уже там не делегаты, а лидеры движения! Уже – ведущая и направляющая!.. Авангард демократического движения. Другие, тоже лидеры, но поменьше, остались здесь, с народом. Организуют и направляют массы на местах, тоже свои люди, наши ребята. Они и раньше иногда явочным порядком появлялись у микрофонов и на экранах краевого телевидения. Ну, появились и появились. Кто и откуда, это и не важно, главное, они за демократов. Говорили они хоть и сбивчиво порой, путаясь, но яростно, находя всё же правильные, злые, резкие слова. Толковые ребята, свои люди, наши. «Не мешайте им! Дайте им слова, мы их знаем, пусть говорят! Не всем же лезть на трибуну!» «Долой шестую статью…», это уже, как пароль к доверию. «Доло-ой!..», – эхом разносят по площади мощные динамики, арендованные на время митинга у Краевой Гостелерадиокомпании.
   Тревожно вслушиваются митингующие в сводки срочных телефонных сообщений из Москвы о ходе демократической борьбы. Как там сегодня? Их зачитывают ещё тёпленькими, ещё горяченькими, тут же, прямо на митинге. Ну, а где же, как не там!
   – Товарищи, внимание! Срочное сообщение! Гдлян и его группа привезла чемоданы компромата на коммунистов.
   – Ур-ра! – радостно ревёт толпа демократов. – Молодец, Гдлян! – слышны выкрики. – Так держать! Вывести всех на чистую воду! К ногтю их!.. Судить!..
   – Ещё есть сообщение: боевой генерал, лётчик, Руцкой, афганец, выступил на нашей стороне!
   – Молодец, генерал, наш человек!
   – Ур-ра! Военные лётчики с нами! Ур-ра, генералу Руцкому! Молодец Руцкой! Ур-ра, афганцам!..
   – А вот ещё!.. Зачитываю, товарищи, слушайте: на нашей стороне профессура из Ленинграда… Анатолий Собчак с нами.
   Толпа дружно приветствует учёных. Слышны выкрики.
   – Соображает интеллигенция, если за нас, за демократов. Молодцы, академики!
   Митинг, восторженно и единогласно голосует за резолюцию в поддержку демократических преобразований в стране.
   «Мы, демократы Дальневосточники, единогласно и горячо поддерживаем своих делегатов, которые там в Кремле. Пусть знают, мы с ними, держитесь там, ребята».
   Часто и злобно оглядываются демократы и их сочувствующие на высотное здание Крайкома партии, и своего идейного противника, митингующего против, здесь на этой же площади. На взгляд прибрасывают их количество и возможный исход кулачной, если понадобится, борьбы. Победим? Конечно!.. Куда им!..
   Бурлит площадь, кипят страсти…
   Даже сильнее, пожалуй, чем у Горького в «Буревестнике»: «Буря, скоро грянет буря!»
   Грянет?
   Конечно, грянет, конечно! Вне всякого сомнения.
* * *
   В высотном четырнадцатиэтажном здании, самом высоком и презентабельном в городе, в простонародии «Белом доме», в своём кабинете у одного из окон, выходящих прямо на центральную площадь города, молча стоит хозяин края – первый секретарь Крайкома партии. Плотный, невысокий, ещё не старый, с крупным мясистым ухоженным лицом, высокими залысинами, гладко причёсанными редеющими волосами. Его острый, прищуренный взгляд сейчас, недобро всматриваясь, перебегает от одной кучки митингующих, там, внизу, к другой. С высоты этого этажа люди, кажутся совсем маленькими, просто карликовыми. Ни какого серьёзного впечатления не производят – лилипуты и не более. Кривая презрительная усмешка блуждает по лицу Первого секретаря Крайкома. Нет, сейчас он, конечно, старается сдерживать себя, а то бы… Нет-нет, только не в этом случае. Он и раньше-то, всегда опасался кричать на рабочих, предпочитая срывать всё на их начальстве. Причём, принародно, не выбирая выражений. Делал это часто, особенно в последнее время, ни сколько не считаясь со званиями, должностями, возрастом, и прочим… На это ему было глубоко наплевать. Это были его подчинённые, те, кого он, прямо или косвенно, назначал, выдвигал или ставил. Ничего, стерпят, знал он, им это только на пользу. Ни кто из них, противиться, конечное, не смел и не пытался, а авторитета, среди рабочих у Первого секретаря прибавлялось. Народу всегда было приятно слышать, как всесильный «Первый» распекает их нерадивое начальство…
   Но сейчас, вот так вот выйти на трибуну и отчитать, призвать к порядку, встряхнуть вот этот вот народ, вот эту вот толпу, он не мог. Не решался… понимал, ситуация не та. Но злость и, главное, непривычное чувство беспомощности, более того, чувство полной растерянности мешают ему принять единственно верное сейчас решение. Что же это делается, как же это так? Как же это можно было допустить? В такой огромной, мощной стране, с таким огромным вышколенным, выкормленным аппаратом управления и аппаратом принуждения, мы – Партия, сегодня бессильны? Один за другим возникают вопросы, на которые у него – партийного лидера края, нет ответа. Дожили, называется. Кто ещё вчера мог подумать, помыслить, что сегодня, вот так, среди белого дня, народ – эти голодранцы, людишки, будут безнаказанно бунтовать. И это в его-то орденоносном крае! В том крае, где он столько времени и сил положил на то, чтобы этот вот народ спокойно жил, работал и развивался… Не благодарные… Сволочи! Скоты! Ещё вчера скажи ему кто об этом, он бы не поверил, нет, признал бы того сумасшедшим или просто прямым провокатором.
   «Эти», там, на площади, последнее время митингуют всё чаще и чаще. Выступления всё злее и откровеннее. Совсем распоясались. Бунтуют, работу забросили, зубоскалят…
   Здесь, в его кабинете, за толстыми стёклами не слышно слов митингующих, но по отчётам, которые ему кладут на стол каждое утро, он видит накал и опасную для себя и всей его системы прогрессию. Фамилии и характеристики выступающих демократов его откровенно удивляют: «Откуда повылезали? Куда МВД, КГБ раньше смотрели? Дармоеды! Как просмотрели этих горлопанов-провокаторов, как допустили? В лагеря всю эту шваль нужно немедленно. На каторгу их! На рудники. Жаль, что не тридцать шестой, ох, жаль!», злится секретарь, сжимая кулаки. Сколько раз он говорил и здесь в крае, и там, в Москве, на всех совещаниях первых секретарей обкомов и крайкомов партии, на партийных заседаниях, и пояснительные записки писал, и открыто говорил о необходимости ужесточения мер по наведению дисциплины в стране. Ужесточения! И ведь был в этом не одинок. Многие, многие товарищи с ним солидарны. И нечего осторожничать, нечего опасаться и заигрывать с народом… Да, я заявлял и буду заявлять: нет у нас в стране твёрдой руки, нету. Давно уже нет. А как нужна стране, народу твёрдая рука, ох, как нужна! Вот Андропов был молодец, это да. Это была настоящая твёрдая рука, ничего не скажешь… Но как рано он ушёл, как рано… Только вроде встряхнулась страна, только вроде задышала, и на тебе… А «эти», разве правители?.. Вот мы и распустили народ, вот и дожили…
   Но вместе с тем он очень хорошо видит и понимает причины происходящего. Старые идеологи там, в Политбюро, сменяя друг друга по старости, выпустили управление страной из рук, не подготовили, вернее не допустили себе достойную замену. Не почувствовали необходимость в срочной корректировке курса Партии. Не прислушались, по старости или от тупых большевистских амбиций, или до них просто не дошла (не довели, скорее всего жополизы!) суть наших настоятельных предложений. Нужны стране реформы, очень нужны, как воздух нужны… Партии в первую очередь! Всю систему нужно срочно перестраивать, всю менять… Лозунги уже не действуют, призывы не работают, работяги-коммунисты смотрят из-под лобья, опереться не на кого… Вот и… Упустили… Выпустили джина… Не прислушались… Вот и доигрались, пердуны кремлёвские… расхлёбывай теперь за них…
   В его производственном орденоносном крае, огромном по площади, Дальневосточном, сводки-отчёты уже смотреть невозможно, даже страшно.
   Жилищное строительство ведётся из рук вон плохо. Продовольственные ресурсы слабые – концы с концами не сходятся. А что можно поделать, если край с промышленной ориентацией, а все ресурсы, в том числе и продовольственные, почти все завозные?! Край-то не сельскохозяйственный, болотистый в основном. Естественно, что и овощеводство в крае тоже слабое. Собственной продукции только до середины зимы и хватает, если технически ещё сумеем собранное сохранить. Бройлерные птицефабрики – моя гордость! наша гордость! – и те уже не спасают. Потому что нет своих кормов, нет витаминов… А нет витаминов и лекарств для птицепрома, нет и мяса, нет и яиц. Отсутствие кормов подкосило не только птицепром, но и мясомолочный и свинокомплексы края – почти всё поголовье под нож пустили. Кошмар! Идиотизм!.. Да, кошмар! Да, идиотизм! А что делать? Смотреть, как скотина дохнет? Так хоть чуть-чуть мяса в торговлю вбросили… Беда! Ой, беда! Загубили комплекс, загубили!.. Как следствие, в крае катастрофически не хватает мяса, масла, молочной и кисло-молочной продукции. И карточная система на продовольственные товары первой необходимости не решила ситуацию в крае – не решила! – а только усилила ажиотаж, проявила, и углубила недовольство народа, озлобило. На прилавки в магазинах смотреть без слёз не возможно – совершенно пустые! – склады тоже. Хоть караул кричи. Антиалкогольная кампания, как и ожидалось – Горбачёвская! – Идиот! – с успехом провалилась: пить стали ещё больше. За водкой с восьми утра дикие очереди. Люди, ломая двери и прилавки, магазины берут штурмом. Штурмом!! Кошмар! Просто кошмар! Милиция совершенно не справляется… даже с усилением нарядов курсантами краевой Высшей школы милиции.
   Промышленность… А что промышленность? Загибается, к чёртовой матери вся промышленность, к херам, а с ней и вся экономика.
   Основные оборонные заказы, питающие всю специально для этого созданную, развёрнутую, отлаженную промышленную инфраструктуру края, катастрофически падают, заказы сворачивают, ни поставок комплектующих, ни денег, ни смысла работы… А без оборонки что делать, чем рабочих загружать? Тот же «Дальэнергомаш», например? За последние десять-пятнадцать лет ни одной своей новой разработки не создал, ни одного стоящего свежего заказа не получил. Из года в год, одну и ту же турбину собирает и собирает, собирает и собирает… Если ещё мы, краевые власти, и выбьем совместно этот заказ в Москве. Модель турбины давно уже безнадёжно устарела. Практически нигде в мире уже и не применяется, разве где-нибудь в Африке или у азиатов. Конечно, Министерство энергетического машиностроения СССР будет работать только на свой головной завод, он и ближе к столице и роднее… это понятно, а наш, Дальневосточный, приходит в упадок. В упадок! Ну, разве это по государственному?.. К тому же, основные промышленные фонды катастрофически стареют. Износ по краю составил в среднем более семидесяти процентов. На «Дальдизель», в цехи, лучше не заходить: или крыша на тебя рухнет, или задохнёшься от гари и дыма, как, например, в той литейке.
   ТЭЦ-1 еле дышит. Оборудование старое, изношенное. В любую минуту от угольной пыли может произойти взрыв, в любую!.. Всё и все на пределе. Запасы угля в крае предельно минимальные – то угля нет, то вагонов. Теплотрассы тоже слабые, плюс к этому, огромные теплопотери. Как следствие – в домах холодно. Народ всё время болеет, высок процент невыхода на работу по больничным листам… Люди пишут, требуют, жалуется! Уже и не в горком и крайком, а прямо туда пишут, в Москву, в ЦК!.. Те – мне шею мылят. А что я могу! ТЭЦ-3, с грехом пополам, кое-как, но запустили. Думал, всё, отдохну. Какой там!.. Технология под Нерюнгринский уголь оказывается рассчитана, не подходит. Просмотрели технари засраные, и я просмотрел. Срочно всё нужно переделывать, доводить станцию. А это время. А времени нет, и денег на это тоже. Торопились, дураки!.. А что сделаешь? Меня торопили, и я торопил, все мы торопились – нас же сроки гнали. Двухмиллионный город и без тепла – шутка ли? А нет тепла, нет и строительства… Нет строительства – нет жилья, нет социальной инфраструктуры, а нет инфраструктуры, нет… Всё ж, взаимосвязано!.. Да и Москва торопила.
   Нефть, уголь, руда, комплектующие, всё в крае завозное. Всё идёт с колёс. Всё с отставаниями по срокам, со срывами графиков, с бесконечными рекламациями по недопоставкам. Ресурсы края используются не грамотно, не эффективно. Здравоохранение чуть теплится – лекарств не хватает, рождаемость падает, смертность растёт. Экология края, мягко говоря, на пределе. К тому же, постоянные лесные летние пожары всё напрочь выжигают… Беда! Преступность высокая! Народ, спиваясь, бузит. Культура в загоне. Наука, та вообще на уровне анекдота.
   Управленческие кадры, куда не глянь, все какие-то гнилые, скользкие, не надёжные. Посмотришь в глаза очередному назначенцу, а у того глаза бегают, прячет он их, бедный, снаружи только одна угодливость… Чёрте что! Как с такими людьми работать, что от них ждать?
   Исполнительная власть в крае беззубая, не активная, бабская какая-то. Тасуют свои бумажки туда-сюда, идиоты, тасуют. Комсомол… долбаный помощник, только рапортует. Только и научились, что рапортовать. Засранцы! Сволочи! Разве это работа? Мы разве так работали? Разве так нужно работать? Вот и доработались…
   Рушится…
   …Рушится всё вокруг, катастрофически рушится. Ведь говорила жена в прошлом году, как в воду глядела: «Уйди, Валерий Иванович, на пенсию, уйди. Пока тебя ещё уважают, ценят – сейчас, как раз время. Вот и ещё один орден получил, куда их столько? Солить что ли? Хватит уже, отдохни. Переехали бы в Москву, почёт тебе бы и уважение, и достойная пенсия. Подлечился бы, мы бы отдохнули, что нам ещё с тобой на старости лет нужно?» Нет, как всегда, не послушал. Запрыгало что-то в груди, заиграло самолюбие: ну как это я уйду на пенсию, как это я отдам Край? Да и кому?.. Такой край, и кому?! Да здесь же без меня никто не справится, я же знаю, конечно, нет! Вот и справился… Как в воду жена глядела. Наверное действительно нужно было послушать её, уйти тогда, бросить всё к чёртовой матери… Гори бы оно всё! И не было бы сейчас головной боли, и не мучился бы сейчас вопросом – что делать?
   Что же теперь делать-то, что-о?.. Что-что!.. Конечно, не сдаваться, конечно, бороться. Только бороться. Как с самой большой, нежданной, тяжёлой, заразной болезнью – бедой. Любыми средствами выжечь из края, из страны, эту болезнь. Выстоять, выдержать, и победить. Такое у нас уже бывало. Бывало-бывало, и не раз. И не такое выдерживала Партия, выдерживал и народ. Выстоим и сейчас. Только не опускать руки, не паниковать, как некоторые там, в Москве, не расслабляться, а только наоборот.
   Нужно срочно выработать Стратегию, создать План-программу, определить слабые места, выделить, и поставить тактические задачи. Этому нас учить не надо. Тут, шалишь!.. За нами годы, десятилетия международной политической борьбы… А это школа, ещё какая школа. Её недооценивать нельзя, нет. Опыт, это наша огромная сила! У нас есть достойные, подготовленные кадры, у меня они есть – есть свои, верные люди… Ещё всё в наших руках. Все ключевые посты у нас… пока… Да-да, время ещё есть, ещё не поздно. Они, эти крикуны-дерьмократы, ещё в стране никто, просто ветер. А мы! Мы – это сила, мы – аппарат, мы – Партия. Под нами армия, КГБ, МВД, прокуратура, суды, тюрьмы, зоны-лагеря, наконец, да мало ли чего ещё… У нас – система! Си-сте-ма!.. Они ещё пожалеют!.. – уже почти успокаиваясь, ставит точку Первый секретарь. Нужно действовать. Немедленно и решительно. Мы ещё посмотрим, кто-кого!
   Растерянности уже почти нет, мысли приобретают стройное направление. Налёт тревоги и грусти на лице правда ещё сохраняются, но это просто тень. В душе появилось давно знакомое, тревожно-бодрящее приятное состояние – как было всегда перед началом решения большой, ответственной партийно-правительственной задачи, и – рациональная собранность.
   Таким он себе нравился, таким всегда и был. Опять что-то начать с нуля! разработать! организовать! мобилизовать! выдержать! и – победить. В этом, по сути, и заключалась его обычная, повседневная работа – лидера края. Партийного лидера.
   В большой приёмной первого секретаря Крайкома КПСС, пожилая, опрятно одетая и аккуратно причёсанная женщина, его помощник, внутренне замерев, ждала команду хозяина. Она работает с ним уже давно. Знает характер, привычки и наклонности своего руководителя. Свободно ориентируется в его настроении, распорядке, любимых его блюдах. С секундной заминкой, на память, может назвать все или почти все фамилии, имена, отчества, номера служебных и домашних телефонов секретарей, ответственных работников исполкома, руководителей ведущих предприятий, начальников военного округа, управления торговли, здравоохранения… Знает все или почти все их положительные и отрицательные стороны.
   У неё очень много нужной, полезной, и просто необходимой для него информации. За долгие годы совместной работы рядом с ним, первым партийным руководителем края, она много знает о партийных и хозяйственных его делах, проблемах и нуждах края. Всегда переживала за него, когда он уезжал в командировку, как в Москву, так и по краю. Она только тогда себя хорошо и спокойно чувствовала, когда он был здесь, рядом с ней. Вернее, когда могла быть рядом с ним, и когда могла быть в любую минуту ему полезной. Он тоже знал о ней практически всё. Позволял, как маме или няньке, по мелочам, ухаживать иногда за собой: пиджак на себе поправить, туфли щёткой почистить, рубашки иной раз погладить, когда не было времени домой съездить, галстуки подобрать. С документами и делопроизводством у неё всегда был абсолютный порядок, всегда всё на месте, всё аккуратно и без ошибок, всегда всё подготовлено, всегда всё вовремя. Он ценил её за это и уважал. Сам секретарь, всегда рано приезжал на работу и поздно уезжал. Она приезжала раньше него и уезжала всегда только после, за ним.
   Когда он был в командировке, она ночевала здесь же на работе, а вдруг ему «там» что понадобиться. Так уж повелось. Да и другого, здесь, в Крайкоме, просто быть не могло. Она всегда была для него самым верным и надёжным помощником. Между ними всегда всё было в рамках приличия. Всё в рамках материнской заботы и необходимой уважительной дистанции с её стороны.
   Видя сейчас всю эту смутно-горластую, грубо-неуважительную и, страшно сказать (прямо там, внизу под окном Крайкома партии! Ужас!!), явно революционную ситуацию; читая всю эту, с позволения сказать, демократическую прессу; слушая обличительные телевизионные репортажи она теперь страшно терялась в своих оценках и переживала за будущее. Своё будущее её интересовало, конечно, меньше всего. Впервые, за многие, многие годы, она не видела – завтра. И это было страшно!.. В этом мире рушилось всё, и терялась, исчезала её главная жизненная опора. Падал основной её жизненный стержень, скрепляющий, объединяющий, дающий ей силу, веру, мощь – Партия. Та партия, которая была всегда и для всех незыблемой, как могучий Колосс. Этот могучий, незыблемый колосс рушился, сегодня, сейчас, здесь, прямо на её глазах. И даже её умный, всесильный, всезнающий Человек-Бог – единственный, кого она беспредельно ценила и уважала, Первый секретарь Крайкома партии, ничего не мог поделать. «Вчера» этого представить было просто не возможно.
   Затаив дыхание, она чутко вслушивалась в абсолютную тишину кабинета первого секретаря Крайкома партии.
   В углу приёмной гулко пробили время кабинетные часы. Сегодня их тихий, ровный и спокойный ход не подчёркивали незыблемость и величие времени, величие и могущество самой приёмной, как всей страны, скорее наоборот, раздражали вычурностью и громким нахальным боем.
   Маленькое её профессиональное ухищрение – не плотно прикрытая дверь двойного тамбура, отделявшего приёмную от кабинета, позволили Агнессе Николаевне, как обычно, вовремя уловить еле заметный приглушенный шорох у него там, за дверью. Через секунду она молча возникла на пороге его кабинета.
   Валерий Иванович задумчиво сцепив руки за спиной, стоял у окна. Расправив плечи, приподняв подбородок, внимательно смотрел вниз, на площадь. На лице, она его видела в полупрофиль застыла холодная маска-улыбка. Крайняя степень озабоченности и собранности, перевела для себя Агнесса Николаевна. О, ещё только вчера, она легко решила бы эту проблему – от весёлого лёгкого анекдота, вплоть, до вызова врача из спецполиклиники. Оля, Оленька, молодая красавица доктор, всякий раз, одним только своим присутствием, ставила Валерия Ивановича на ноги. Агнесса Николаевна это заприметила, и применяла этот не хитрый метод во всех крайних случаях. Но не сейчас. Сегодня – другое.
   – Аня, – чуть повернув к ней голову, не поднимая глаз, позвал он. С первого дня её работы, когда они были одни, он звал её только так. Ей это очень нравилось, потому что звучало тепло, доверительно и по-домашнему. – Собери всех наших – ты знаешь, – через час.
   – Хорошо, Валерий Иванович. – Ответила она. Сдерживая беспокойство спросила. – Вам нездоровится?
   – Нет, нет, всё в порядке. Сердце что-то чуть-чуть придавило… Нервы, наверное. Да ничего серьёзного, Аня, не беспокойся. Иди… собирай людей.
   – Хорошо, Валерий Николаевич, я сейчас. – Выдохнула Агнесса Николаевна, бесшумно прикрывая за собой двери.
   Дальше она, как всегда, быстро выполнила ряд своих обычных, уже привычных профессиональных действий – оперативно нашла и соединилась со всеми нужными Валерию Ивановичу людьми. Несколько телефонных аппаратов и спецсвязь это обеспечивали. Своим чуть стальным, с лёгкой хрипотцой голосом, который знали все её абоненты в крае, Агнесса Николаевна вежливо, но абсолютно непререкаемо передала просьбу Валерия Ивановича к неукоснительному её исполнению. И тут же, заботливо внесла горячий и крепкий чай с сахаром, и настойкой лимонника в кабинет – для профилактики.
   Валерий Иванович, свободно откинувшись на спинку кресла, сидел уже за своим рабочим столом. Сцепив руки за головой, прикрыв глаза, закрытым ртом напевал, вернее сказать – мычал свою любимую песню: «Не кочегары мы не плотники, да… Но сожалений горьких нет, как нет…»
   Напевает, значит, занят, мешать нельзя, отметила она. Поставив чашку с блюдцем на приставной столик, так же молча и бесшумно вышла. Прикрыв двери, оглядела себя в зеркало, поправила причёску, чуть подправила губной помадой овал губ – приготовилась встречать приглашённых.
   Минут через тридцать приёмную стали заполнять знакомые друг-другу люди. Только партийцы. Год за годом они, переходя с должности на должность, работали в крае под пристальным взором и железной рукой Первого. Не один, как говорят, пуд соли вместе с ним съели. Кто где, «тащили» в разных областях жизни одну и ту же партийно-хозяйственную лямку. Люди собрались солидные, в возрасте, в званиях. Были и три женщины. Все спокойные, не шумные, основательные. Как на подбор. Так, в общем-то, оно и было.
   Пришли все вовремя, без опозданий, и ровно в назначенное время вошли в кабинет. Валерий Иванович встретил каждого доброжелательно и спокойно. Пожав руки, рассадил всех за большим и длинным столом заседаний. Как обычно всем предложил чаю. Агнесса Николаевна понимающе кивнула и вышла готовить.
   – Нужно посоветоваться, товарищи. – Неторопливо прохаживаясь вдоль длинной стороны стола, объявил секретарь Крайкома.
   Пряча глаза, все закивали головами: «Да, надо… Пора уже… Конечно… Такой бардак!»
   – Я вас всех достаточно хорошо и давно знаю. – Медленно и тихо начал Валерий Иванович. – Поэтому, не буду говорить о том, что у меня есть все основания вам доверять. Это понятно, иначе, сейчас бы здесь сидели совсем другие люди. Но, должен предупредить, что это, наше с вами совещание сегодня, абсолютно конфиденциальное и абсолютно закрытое. Никакого протокола, никакой стенографии… Всё и для всех строго секретно! А основания, как вы понимаете, есть, и очень серьёзные. – Присутствующие с пониманием закивали головами. – Итак! Должен вам доложить, товарищи, что ситуация выходит из под нашего партийного контроля, увы! Люди становятся не управляемыми. Да вы и сами это лучше меня знаете, по своим предприятиям. – Присутствующие, пряча глаза, утвердительно закивали головами. – Пришла пора нам посмотреть правде в глаза и наметить программу реальных, решительных, долговременных действий. Да, да, подчёркиваю – наших, долговременных действий…
   Его пока не понимали, но и не перебивали вопросами. Знали: собрал, значит расскажет.
   – Власть в стране в ближайшее время, видимо, придётся отдать этим… ммм… демократам, как это не прискорбно. – Совещание тревожно и неодобрительно загудело – как это отдать? всю? совсем? неужели… а ЦК? – Всё-всё, хватит, – останавливая, повышает голос секретарь, – не на митинге. Я вас собрал не митинговать… Это пусть они, там, горлопаны, митингуют, – тяжело качнул головой в сторону окна. – Проезжали мимо, видели?! Так вот, мы должны начать действовать у них в тылу.
   – Партизанить будем, да, Валерий Иванович? – не к месту иронизируя, поинтересовался самый старший из присутствовавших на совещании, начальник Управления железной дороги края. – Это мы запросто. Это мы могём!
   – Да, Герман Степанович, это вы верно заметили, именно партизанить. Но не с шашкой и взрывчаткой, как вы это помните, а мы используем против них самое серьёзное из сегодня возможных… – Все с интересом и вниманием замерли, вслушиваясь и пытаясь понять задачу закрытого совещания. – Мы развернём против них идеологическую диверсию. Подчёркиваю, тотальную и идеологическую. Для них, для демократов, это будет пострашней атомной бомбы над Хиросимой. Улавливаете?..
   Видя, что не все его достаточно хорошо понимают, начал с нажимом разъяснять:
   – Завтра, от силы послезавтра или чуть позже, это уже не суть важно, нам придётся отдать все наши должности новым хозяевам жизни. Так называемым социал-демократам. Да-да, отдать! Кто они, эти люди? Это очень важно… Я, мы, не знаем. Куда они поведут наш народ, экономику, наш край, всю страну? Не знаем. Но я знаю одно, я не хочу отдавать кому попало то, что мы с вами так долго и упорно здесь создавали и отстаивали…
   На сей раз все одобрительно загудели и зашевелились. «Да, да, именно так… не дадим, отстоим».
   – Посмотрите вокруг, – продолжил секретарь, – вы все, здесь присутствующие, именно вы, и только вы, занимаете ключевые посты в политической, экономической, научной, и административно-хозяйственной жизни края. Практически во-всех её сферах. И я считаю, будет прямым преступлением, иначе сказать – предательством, если мы всё это, вот так просто и без боя, отдадим в чужие, вражеские руки. Так, я говорю?
   – Верно, верно. Не отдадим. Ни в коем случае. – Одобрительно поддержали участники совещания, начиная наконец понимать куда клонит выступающий.
   – Первое. Срочно присмотритесь в своих коллективах к людям. Выберите двоих-троих, из той, именно из той горластой среды, но чтобы они были нашими, с потрохами нашими, понимаете? Вот тут чтобы они у нас были! – Секретарь сжал кулак, зло тряхнул им, демонстрируя собравшимся побелевшие костяшки. – КГБ и МВД, генералы Александр Иванович и Георгий Алексеевич своими ведомствами, помогут вам – проверят этих людей или подскажут, так сказать, им, как себя нужно вести и на кого работать, или дожмут. Но под личную роспись… Только под добровольное согласие, так сказать… Чтоб не вывернулся, голубчики, потом. Но, я думаю, тут учить мне никого не надо. Сами с усами. – Генералы молча кивнули головами. Секретарь отметил это, перевёл взгляд на остальных собравшихся, продолжил. – Нам нужно – срочно, как можно быстрее – всех этих крикунов, социал-демократов, подменить нашими людьми. На-ши-ми! Понимаете? Пусть они, нас, как угодно сейчас ругают, пусть кричат, пусть изгаляются. Мы стерпим! Главное, чтобы наши люди, незаметно для горлопанов вошли к ним в доверие и вышли в лидеры этого движения, понимаете? В лидеры! Это чрезвычайно важно и обязательно, товарищи! А мы их со своей стороны по-своему поддержим сейчас, как бы отречёмся от них. Это безусловно поддержит их авторитет, поможет им укрепиться… Главное, не упустить время! Это, что касается начала нашей борьбы, первой её части, товарищи. Далее… – секретарь обратился к мужчине средних лет, с явно военной выправкой. – Александр Иванович, я прочёл вашу записку. Ваше предложение мне нравится. Это хорошо, это в русле… Мы её сейчас с товарищами детально и обсудим. Коротко, сообщу суть, для всех: закрытое заседание партбюро краевого Комитета Госбезопасности, в свете чрезвычайных антипартийных, антиконституционных, антигосударственных событий в нашей стране, предлагает вот что, товарищи…»
* * *
   В офисе фирмы с замысловатой, трудно запоминаемой аббревиатурой, энергично и с энтузиазмом работают люди, которых сейчас принято называть господами предпринимателями или ещё более непривычным словом – коммерсантами. Их шеф, некий Александр Александрович Сташевский, сорокалетний, высокий, с довольно приятной презентабельной внешностью человек, перебравший за свою жизнь, в то старое, советское время, достаточно много разных профессий и должностей, от рабочего до инженера, в этом своём новом детище – малом предприятии, так теперь принято их называть, воплощает свою самую заветную мечту. Сейчас, сегодня, у каждого человека в его стране появилась – наконец то! – долгожданная возможность создать что-то действительно достойное. Своё дело, например. Конечно, чистое, конечно, светлое, правильное, полезное и нужное. Создать то, чем можно гордиться, и что можно с достоинством передать детям, внукам. Можно, например, создать предприятие в котором будут учтены все недостатки старой системы.
   Перестройка, которую Александр Александрович воспринял сразу, всей душой, дала возможность всем и ему тоже, создавать практически любые частные предприятия, в любой сфере жизни общества. Открывшиеся возможности воспринимались им правильно и однозначно – это кислород, это свежий ветер, это эликсир, бальзам, весь этот mix вместе. Это кружило голову, вдохновляло, окрыляло, двигало, будоражило психику, всю нервную систему, мобилизовывало на решение любых проблем – вне зависимости от времени, местоположения и состояния самой проблемы. В основе его дела он, с первых дней создания своей фирмы, заложил важные, как он видел, принципы: честь, достоинство, имя. Наконец-то он нашёл для себя то, что его, оказывается, всегда грело, то, к чему он всегда, пусть не осознанно, но стремился, стремился и шёл – иметь собственное дело. Своё дело. Дело, которое было бы действительно его, и где он мог лучшим образом воплотить то, что не возможно было сделать тогда, при Советах. Будучи творчески настроенным человеком, он потому и перебирал раньше профессии, что не мог долго работать в мрачной, вяло-инертной, кем-то регламентированной среде, совершенно скучной, не интересной, суррогатной жизни. Не хотел мириться с той унизительно-мизерной зарплатой, с жёсткими рамками дутых и дешёвых штатных расписаний, с постоянным отсутствием денежных средств на развитие предприятия и быта. С вечным – нельзя! нельзя! не предусмотрено!.. И прочее, прочее.
   Здесь, сейчас, всё по-другому. Всё просто: сами создали, сами нашли, сами произвели, сами продали. Оплатив налоги, и текущие платежи, денежные средства, обдумав перспективы, отложили на развитие своего предприятия. Оставшиеся деньги достойно разделили между собой по труду, по справедливости. И опять, снова создали, снова нашли, снова… и так далее.
   Первое предпринимательское дело, в котором он принял активное участие, было давно, ещё в самом начале горбачёвских дебатов: «О важности и возможности перестроечных процессов в сознании общества, товарищи!». Тогда, когда всё ещё было под запретом. Когда о свободе предпринимательской деятельности ещё только мечтали. Он, и два его товарища по совместной работе на станции автотехобслуживания, организовали передвижной видеосалон. Когда только-только обозначились перестроечные веяния, только дуновения его. Смешно сказать, возили на старенькой «жигуляшке» большой и тяжёлый, отечественного производства цветнлй телевизор, и маленький импортный видео-плэйер – новинку того времени – по дальним разным военным гарнизонам. Почему именно по гарнизонам? А потому, что один из сотоварищей, по родственным связям, имел выход на один такой закрытый гарнизон. Он договаривался со своим родственником, начальником клуба гарнизона, тот получл «добро» от свого командира, потом созванивался с другими, такими же начальниками, обсуждал с ними детали, и передавал просьбу видеопередвижникам привезти то-то, тогда-то, в такое-то время. И всё, все дела. Завклубы, в назначенное время, собирали лояльный офицерский состав, вместе с прапорщиками, вольнонаёмными, их жёнами и разными взрослыми домочадцами, на выбранный ими по прейскуранту-меню фильм. Собирали и деньги.
   Сам видеопоказ, как и сбор денег – кто помнит то время – были строжайше запрещены. Строжайше! Категорически! Но и жизнь в стране, в то время, серая, безденежная, почти голодная, нервная и злая, столь же категорично требовала немедленной психологической разрядки. Немедленной! А входившие в моду заграничные видеокассеты и видеомагнитофоны – ценой в половину новых «Жигулей», имели совсем ещё ограниченное число счастливчиков, поэтому вызывали огромную зависть, и имели большой, и немедленный в обществе успех. Молва о чудесных фильмах, в которых можно было увидеть дальние страны, красивую любовь, неожиданные, захватывающие сюжеты со стрельбой, драками, игру великолепных голливудских актёров, распространялась в народе с молниеносной быстротой. А фильмы с элементами эротики шли просто на ура. Военные замполиты, тоже люди, хоть и военные, жили теми же страстями и чувствами, что и все остальные… Но в дальних гарнизонах избыток серых цветов обыденности гораздо выше, чем в городах районного масштаба, не говоря про областные и центральные, от этого острее чувствуется недостаток гаммы остальных. Особенно ярких впечатлений, особенно чувственных, всего диапазона, как положительных, так и отрицательных. Так уж видимо устроен человек, ему непременно хочется увидеть, узнать, познать всё, желательно самому и непременно сейчас… пусть ты и военный.
   Вот почему эти ребята со своим телевизором на колесах, так были нужны в военных гарнизонах. Причём, чем дальше от города, тем горячее в них нуждались. Но замполиты, начальники клубов, ушлые ребята, чувствуя конъюнктуру проблемы, ставили видеопрокатчикам встречное условие:
   – А давайте договоримся так, ребята, мы народ соберём, деньги вам заплатим, но второй сеанс, для командования, покажете нам бесплатно. Начальство же, как-никак, понимаете! Тоже хотят… Чтоб разрешали… Договорились, да? Порукам? Ну и от-лично! Тогда так, мужики, второй фильм нам привезите… привезите нам… Кстати, а что у вас ещё есть подобное «Греческой смоковницы»?
   В этом жанре, жанре повышенного народного спроса, у них, у прокатчиков, были серьёзные проблемы. Душил репертуарный голод. Пока ещё. Три-четыре такого рода фильма, приходилось гонять, как дежурные – на бис! – просто без конца.
   Этот второй сеанс – сладостный! – показывался только для избранных (условно говоря). И фильм выбирался, согласовывался заказчиками всегда очень трудно – мнения делились поровну между тремя-четырьмя фильмами. В конечном счёте, это всегда был выбор заказчика: или «Греческая смоковница», или «Эммануэль».
   Все фильмы, а репертуарный список третьим участником видиопросветительства беспрерывно пополнялся и пополнялся так, что сами прокатчики эти фильмы часто смотрели так же впервые, как и сами зрители. Оплаченные сеансы были всегда боевыми, про Джеймса Бонда, Сталлоне, Брюса Ли… Фильмы яркие, красочные, динамичные, в напряжении и внимании держали любую аудиторию. Главное быть поближе к телевизору. Хотя видеопередвижники возили и самый большой цветной советский телевизор, но, всё же, это не привычный киноэкран в клубе. Тем не менее, успех всегда был неизменным.
   – Да-а, здо-орово! Шик-карный фильм! А сколько эта штуковина, видеомагнитофон этот ваш на рынке стоит, а? – Спрашивали офицеры, с завистью разглядывая небольшой чёрный предмет, размером с чемоданчик. Когда узнавали его стоимость, чесали затылки, недоумённо переспрашивали. – Сколько-сколько? Это ж, пол-жигулей получается! Ни хрена себе! Нет, такой нам не купить! – Огорчённо чесали затылки, отходили. Потом, видимо решали, что проще вот так вот, заказывать, подходили снова. – А вы, к нам, ещё можете приехать? – обступив мастеров видеопроката, интересовались. – А что ещё привезёте? А что у вас ещё такого-этакого есть?
   Осторожные предприниматели всех распалённых зрителей вежливо отправляли к начальнику клуба, мол, ребята, у нас нет проблем, обращайтесь к нему, что он закажет, то мы и привезём.
   К большому сожалению, в неделю таких поездок получалось мало. Основной рабочий режим предпринимателей не позволял осуществлять выезды более трёх раз в неделю. Баланс получался отрицательным. Это и понятно: три платных показа, три бесплатных, дальние поездки, оплата за бензин и немногочисленные гарнизоны не обеспечивали достойных денег предпринимателям, скорее уж моральное удовлетворение, нежели деньги. Эти обстоятельства, сами собой, естественным образом сводили коммерческий проект к нулю. Правда, очень всегда приятно было видеть и осознавать, как их радостно ждут, заглядывают в глаза, пытаясь угадать гамму предстоящих острых и захватывающих зрительских – своих, личных! – переживаний: «А это правда интересный фильм, да? Там и драки? и эротика есть? Есть?!»
   С началом перестройки группа как-то сама собой распалась. Сташевскому, как более старшему, это объединение было уже малоинтересным. Он стремился максимально использовать возможности открывающихся перспектив. Как человек наделённый пытливым умом, определённой новаторской и авантюрной жилкой, он понимал, нужно создавать свою фирму. Подспудно к этому его склонял опыт подневольной работы на скучных госпредприятиях, и тот несомненно полезный дух возможной самостоятельной предпринимательской работы, который он получил на очных – с отрывом от производства! – курсах Высшей коммерческой школы при Всесоюзной академии внешней торговли МВС СССР в городе Владивостоке. Суммы денег, от продажи семейного видеомагнитофона, как раз хватило на оплату этих самых курсов, и через несколько месяцев, внутренне преображённый, настроенный на активную предпринимательскую деятельность, уже знающий то такое «CIP», «форс-мажор», свободно, и часто к месту, употребляющий английские фразы типа: «I am very qlad to meet you… Excuse me, madam, how do I set to a souvenir shop? May be yes, may be no…», и многое чего другое, пока правда практически бесполезное. Но это пока бесполезное… Тем не менее, дипломированный коммерсант – выпускник первого коммерческого набора, вернулся в Хабаровск.
   Помещение для офиса своей фирмы он арендовал не где-нибудь, а в помещении Дома приёмов Крайисполкома. В этом ему помог один серьёзный чиновник из Краевой администрации. Практически сам предложил. То ли от широты души, то ли имея какие-то далеко идущие планы, сына, например, своего куда-нибудь пристроить – в фирму, так называемой новой эпохи. «А почему и нет? Пусть не сразу, пусть потом, когда фирма встанет на ноги. Да и для себя бы чего хорошего подыскать…» Возраст, да и внешние событийные факторы чиновника к этому подталкивали. Много факторов.
   В начале перестройки, в городе, именно для общественности (как бы на волне перемен), без излишнего шума – с дымом, но без огня! – по-свойски, по-семейному, был сменён председатель Исполнительной власти края. И смещён-то был, смешно сказать, за мелочи: тёмные какие-то дела по контрактам с иностранцами, вольное обращения с бюджетными средствами, махинациями с государственной землёй, зажимы и преследования журналистов, публикующих всякую ненужную народу правду о нём. Но в полном объёме, во всём его спектре, дела его и делишки ни до Прокуратуры края почему-то, ни до широкой общественности как-то не пробились, не дошли. Чьей-то умелой рукой скандальная информация, одна за другой, в трёх-четырёх местных краевых, подконтрольных исполкому газетах, гневно гасилась, успокаивая общественное сознание граждан: ерунда, мол, это, люди, не верьте, враньё…
   А зоркая краевая партийная газета, хоть и осторожно и весьма завуалировано, упорно твердила о несостоятельности нападок неких, с позволения сказать, правдоискателей и грязных писак-очернителей. Игнорируя при этом, что оправдываться – дело всегда не благодарное. А второй фактор, фактор перестроечного времени, вообще для них было делом явно проигранным. Борьба за правду и справедливость – в перестроечное-то время! – как пожар на торфянике – шапкой не прикроешь, цистерной воды не зальёшь. Да и дни жизни самой партийной газеты были уже сочтены. Не рупор она уже…
   Но слухи о, мягко говоря, всё новых и новых проступках председателя Крайисполкома, подтверждённые часто довольно скудными разоблачительными документами, неожиданно возникали снова и снова. Они, появляясь и затухая, плавно перетекали из одного громкого скандала в другой, ещё более громкий. О взятках, например. Или очередном – опять куда-то не туда (?!) – использовании государственных средств, и тому подобное… Народ никак не хотел понимать, что он, провинившийся, обязательно будет наказан, обязательно! И строго, причём, будет наказан: или выговор строгий получит по партийной линии с занесением или в заместители его куда переведут… Что уж так-то беспокоиться, шуметь, да грязью краевые власти поливать? Да и не объяснишь всего народу, не поймут. Как им объяснишь, что он не только же для себя что-то там противозаконное – председатель – делал, но и для страны, так сказать для её будущего, для их, некоторых, будущего старался… пока смута тут в стране. Вот и использовал человек рычаги власти на всю катушку… Может, и перегнул чуть-чуть, где-то, что-то, засветился малость… Других бы не засветил, вот главное. А судить его нельзя, много знает! Да и не сам он один всё это придумал и сделал, и опыт уже у него управленческий большой, связи уже есть, и в стране и заграницей, кое-какие общие деньги, перспективные планы есть, банковские счета… Но это строго секретно. Эта информация под грифом государственной важности, ни разглашению, ни выносу не подлежит… Как и сор из избы. Но…
   …Ситуация, для города, для края, была очень пикантной, просто жареной, не сказать палёной. Слухи о всё новых и новых «замаранных» высокопоставленных лицах в партийной и исполнительной властях края ширились и росли. Москва уже недоумевала: вы что там, понимаешь? как допустили утечку информации? с ума сошли – в такое время! Принимайте меры! Срочно!..
   Москве, понятное дело, легко командовать. А тут, в крае… Не желательно, конечно, «коней на переправе менять». А что делать? Приходится! Слухи не загасить, не подавить… Оставалось одно.
   Менять приходилось председателя. Да, именно. Менять. Другого выхода не было. Сменять-менять, это ясно. Главное, как можно скорее кинуть кость голодной стае собак, в смысле народу, сдать Председателя. Но как его сдашь, когда сдавать никак нельзя? Никак! Обидится чиновник, в пылу и других сдать может. И сдаст. А это же невозможно, недопустимо. Да и на кого, кстати, его менять, что ещё важней?! На референдум с этим не выйдешь, точно нельзя. Такого «кота в мешке» народ выберет, веслом в крайисполкоме не провернёшь! Да и зачем они нужны эти народные дебаты, головная боль одна. «Новый», сразу раскидает всех сверху донизу, неизвестно кого подберёт, но точно не справится, чужой потому что. Мести начнёт, как и положено всякой новой метле. А кому хочется за решётку. Никому! Нет, только не это. А ведь такие перспективы открывались уже перед некоторыми чиновниками-назначенцами, кто был в деле, о-о-о!.. Привыкли уже, в мечтах жили, примеривались… Причём именно теперь, сейчас, именно в этой связи, и в это время. Перестройка!
   Власти края (Крайком КПСС, Крайисполком…), используя суету и смуту переломного перестроечного для народа момента, этого, замаравшегося скандальной ненужной информацией Председателя, заменили всё же новым, свежим, – простым, никому не известным «трудягой», как общественность в этой связи оповестили. Из планово-экономического Управления крайисполкома. С мотивировкой: и как-никак экономику края человек знает, и в материале… мягко сказать, аппаратной, и прочей жизни. Свой, в общем. Народу постарались внушить, что этот, новый, Свежее-Веяние-Демократических-Преобразований. Что тот, предыдущий, был так себе, а этот, новый, вообще не замаран – вообще вне политики, и к тому же, экономист… Более того, не простой экономист, а сильный. А это сейчас очень важно. Важнее самого важного! Экономист такого уровня, такого масштаба, этому краю и сейчас, просто необходим, – это же всем патриотам родного края ясно и понятно. Как раз то, что нужно вам, нам… Всем. Разве нет?
   Правда опять части информированных граждан – этим гнилым правдоискателям! – показалось странным совмещение понятий о внепартийности с одной стороны, и ряде достаточно высоких партийных должностях этого нового неизвестного руководителя исполкома в Краевой и городской партийной жизни, с другой. Как это? Это что, снова обман?! Снова туфта?!
   Да нет, конечно! Все средства массовой информации, как по команде, зацепились за ключевую фразу, принялись долбить общественное сознание граждан «убойной» фразой: «Зато он крепкий хозяйственник. Хозяйственник он! Понятно вам, люди? Крепкий, причём. Креп-кий!».
   Некоторые – ну и противные же люди! ох, какие противные! – пытались всё же выяснить, докопаться до истины – когда же это он успел стать хотя бы просто хозяйственником, не говоря о большем, сиднем-сидя в кресле начальника планово-экономического отдела? Причём при таком плачевном состоянии экономики края за последнее время? Но эти вопросы уже тонули в шумной и крикливой обыденности перестроечной жизни, и газеты внушали: стал он хозяйственником, стал… Точно!
   Это весомое определение и стало визитной карточкой, пропуском в управление всеми перестроечными процессами в жизни края для нового Председателя Краевой исполнительной власти, товарища Ивана Васильевича Мишанина. Хоть всё это, на самом деле, не соответствовало правде, никак не вязалось, было шито белыми нитками, но суета и стремительный темп новой жизни притупили остроту явного противоречия политических ориентаций нового Председателя. В прошлом активного коммуниста и удачливого номенклатурщика, а теперь, вдруг, внепартийного крепкого хозяйственника на должности реформатора края. Суета и быт отодвинули этот стратегически важный вопрос на второй план. К тому же, новый Председатель исполнительной власти края своими речами, в публичных выступлениях, явно дистанцировался от некоторых ключевых идей коммунизма, либо вообще говорил только об экономике края, о делах, заботе о простых тружениках, ветеранах, о необходимости переустройства. Всем своим видом и рядом внешних, поверхностных действий, больше указаний, создавал в народе образ крепкого хозяйственника, человека действительно вне политики.
   А прежний председатель, тот, опальный, вдруг, ни с того – казалось бы! – ни с сего, избран был президентом совместной российско-японской компании, с серьёзными коммерческими внешнеэкономическими проектами, причём, проектами на российской территории, в том же краевом центре. Но это уже мелочи… Караван уже прошёл.
   В это же время, один из замов тихо сменённого председателя, вальяжный, чуть раздобревший от постоянного сидения в удобном кресле, бесконечных заседаний и плотной еды, Александр Михайлович Христенко, предчувствуя свой скорый уход из управляющей обоймы исполнительной власти – новый председатель только-только начал отрабатывать список чиновников в свою новую администрацию, для себя заприметил и выделил одного человечка из этой, новой, нарождающейся волны предпринимателей. В виде поплавка для себя, либо спасательного круга, на будущее, на потом, а вдруг пригодится, а вдруг… Опыт и интуиция товарища Христенко подсказывали: а почему и нет?! Предприниматель тот, внешне вроде не глупый, энергичный, напористый, даже нахальный во взглядах – ну, а кто из них сейчас, на этой-то волне, не нахальный? – Александр Сташевский производил впечатление хваткого и надёжного парня. Александр Михайлович наверное никогда бы с ним и не познакомился, в той прежней своей жизни, сколько их, в народе, таких вот, безвестных инженеров вокруг да около, прошли мимо, не затронув, не задев… А вот сейчас, поди-ж ты, как всё быстро меняется…
   Перестройка!..
   «И на хрена бы она сейчас нужна… прямо перед самой моей пенсией, чёрт бы её побрал!..», огорчался товарищ Христенко.
   Александр Михайлович любил дома, после службы, развалясь на мягком и удобном диване, посмотреть новинку времени – видеофильм. Ему их приносила дочь-студентка от своего очередного ухажёра, парня, который, оказывается, подпольно зарабатывал деньги на этом новом деле.
   – Юрка где-то достаёт, и где-то показывает за деньги. – Небрежно махнула рукой дочь, сообщив по-секрету.
   Александр Михайлович, привычно поднял брови, но, не позвонил в Комитет, как мог и должен был сделать, и по-дружбе и по-службе, ещё вчера. Не потому, что это был Наташкин парень – хха-а! – сколько их есть, и сколько ещё будет! – а потому, что эти фильмы оказались для него настоящим открытием, яркой эмоциональной вспышкой – разрядкой. Мощно и благостно сжигающей, снимающей напряжение после скучного рабочего дня. Фильмы, все до одного, дочь приносила очень интересные и весьма захватывающие. Правда по линии городского Управления МВД Александр Михайлович всё же, на всякий случай, запросил справку на этого Юрия. Ему очень быстро выдали информацию, причём, сразу на пять человек. Один из них живёт в Москве, сын известного дипломата, достаёт кассеты. Снабженец, надо понимать. Другой, помельче, там же тиражирует и продаёт. Подельник! А здесь, у нас в Хабаровске, этот Юрий, автослесарь, и ещё двое с ним, показывают фильмы за деньги в войсковых частях.
   Все молодые, пацаны – мелочь, как Наташка. Но один из них, взрослый, почти сорока лет, у него семья, двое детей – видимо организатор. Это настораживало и определяло ход естественных дальнейших действий.
   Да, безусловно, раньше, он бы снял трубку телефона, позвонил куда следует, и эта группа – вся! – села бы, без промедлений за решётку. Причём, с конфискацией всего имущества, лет на пять, не меньше. Но сейчас, с этой перестройкой, всё стало так не определённо, так всё не понятно, и беспокойно… Что и не ясно – как и куда качнутся эти – гр-рёбаные! – преобразования. Пожалуй, со звонком торопиться не следовало. А действительно, куда торопиться? «Подождём… Пока вот фильмы посмотрим». Успокаивал себя Александр Михайлович, глядя очередной, необычайно красивый боевик.
   …На экране очень худой и жилистый «узкоглазый» китаец, как боевая машина, быстро и молниеносно, одними голыми руками, красиво разделывался с большой и яростной группой противника. Причём, до зубов вооружённой. Китаец разделывался с ними, словно мясник на бойне – спокойно и уверенно.
   – Натка, – сквозь шум эффектной и волнующей драки, неожиданно позвал дочь Александр Михайлович. Она жила вместе со своими родителями. Брат, старший, женился и живёт в этом же городе, но отдельно.
   – Ну? – выглянув из своей комнаты, недовольным голосом, ответила дочь. – Чё?..
   – Дочь, ты с этими ребятами, – помахав в воздухе коробкой из-под видеокассеты, – часто видишься? – спросил Александр Михайлович.
   – А что такое? – насторожилась дочь.
   – Да, нет-нет, ничего. Так просто. – Стараясь успокоить, заулыбался отец. – Хороший фильм.
   – Когда надо, тогда и… – чуть помедлив, всё же ответила дочь. – А что?
   – А… ты не можешь меня с ними познакомить? Я хочу познакомиться с ними. – У дочери от удивления брови поползли вверх. – А что? Я уже ни с кем что-ли не могу познакомиться, да? – Копируя еврейские интонации заблажил Александр Михайлович. – Я что ли такой уже старый для них, да?
   – Да нет, не старый, – дочь пожала плечами, предложенный тон не приняла, ответила серьёзно. – Но ты же сам говорил, что твой исполкомовский уровень не позволяет тебе якшаться со всякими…
   – Да-да, говорил, ну и что?.. Раньше я говорил – это да! А сейчас… Не чувствуешь ты, мать, время, ох, не чувствуешь! Что сейчас на нас надвигается, а? Пе-ре-строй-ка! Ппонятно? А что ей из-под нас надо, а?.. Правильно, всем нам надо пе-ре-стра-и-вать-ся. Надо! Ох, как надо. – Забалтывая насторожённость дочери, продолжает играть словами и интонациями отец. – И мне тоже.
   – ?!..
   – Ну ладно, ладно. Я действительно серьёзно тебе говорю, – Александр Михайлович, неопределённо качнул головой. – Твой отец просто так хочет познакомиться с этими, твоими, ребятами, и всё. – Дочь опять недоверчиво хмыкнула. – А почему нет? – тем же игривым тоном продолжал настаивать Александр Михайлович. – Мы – нормальные люди, они нормальные. Почему бы нам действительно и не познакомиться? – и не удержался хохотнул. – Может и я, на старости лет, фильмы с ними крутить буду… эротические! За деньги! А?
   – Ну, ты скажешь тоже… – фыркнула дочь. – А когда надо?
   – Да, хоть завтра или послезавтра. Только после пятнадцати часов. И не забудь, предупреди меня заранее, я им пропуск закажу. – Уже переключая внимание на фильм, закончил разговор Александр Михайлович.
   …На экране гибкая, стройная мулатка, с откровенной улыбкой, блестя глазами, томно потягиваясь, медленно, соблазнительно покачивая крутыми бёдрами, снимала с себя тугую блузку. Очень медленно, неспешно открывались сладостные женские прелести взору молодого, с бесстрастным и равнодушным лицом китайца. «Импотент, наверное, узкоглазый», язвительно отметил Александр Михайлович, смахивая выступивший пот со лба.
   …Вначале открылся чуть овальный её живот с нежной ямкой пупка, затем показались девичьи аппетитные – налитые! – груди, с тугими тёмными сосками, и такими же, тёмными овалами окружностей около них.
   – О-о-о! – восторженно, правда едва слышно, неотрывно глядя на экран, выдохнул Александр Михайлович. Эротичные эпизоды перед ним раскрывались медленно, крупным планом, дразня, как вживую, как на яву.
   …А вот уже и её лицо с блестящими прищуренными глазками… «Какие глаза!» Как у его Галки, эээ… Галины Николаевны… А теперь губы. Крупно. Ярко накрашенные, пухлые… Чуть влажные, с блеском… «О!..» И язык! Её язык!.. Вызывающе… С верхней губы, облизывая, влажный язык переходит на нижнюю! «Дразнит, сучка!.. Ох, умница!..»
   …Затем, губы, вдруг, потянулись прямо к экрану, к Александру Михайловичу, и, сладко чмокнув воздух, разошлись в призывной улыбке. Гнусавый голос диктора совершенно индеферентно перевёл: «Ну, иди же ко мне. Иди!..»
   – Ах, ты, чёрт! – Взмахнув руками, испуганно при этом оглянувшись по сторонам, не подсмотрел ли за ним кто из домашних, Александр Михайлович опять поймал себя на том, что это действо его захватывает совершенно реально, и вполне определённо. Он никак ещё не может привыкнуть к тому, что это просто фильм, а не явь. Но как здорово сделано капиталистами, не чета «Мосфильму», чёрт возьми! Как будоражит кровь, и не только… Да!.. Тут же – утверждаясь, мелькнула мысль о срочной необходимости расслабиться… с Галкой. Да-да, завтра, прямо с утра. Зайти в Общий отдел, предупредить Галину Николаевну, его Галку – Галочку! – женщину с умопомрачительными, блядскими глазами и шальным языком! – о… необходимости «срочной индивидуальной работы по подготовке документов к партийно-хозяйственной конференции». Она всё сама и организует… Только скажи. Сучка! Сладкая его сучка. Сладкая… О-о-о…
   – А-а-у-м-м! – сжимаясь на диване, вновь прорычал Александр Михайлович. После таких фильмов снова жить хочется. Кстати, подумал он, нужно не забыть, попросить у этих пацанов какой-нибудь фильм с порнографией. Не эротикой, а с настоящей порнографией! Ох, и сильная штука, говорят. Столько поз! столько вариантов! одни оргазмы!.. Наглядное пособие… Как учебник, говорят. Только для двоих… Обязательно нужно достать. Вот Галочка наверное заведётся… хотя, куда уж… Неважно, всё равно надо. Осторожно так, в разговоре, намекнуть, мол, не для себя, ребята, нужно, для дела. Есть, говорят, где-то такой фильм… фильм с… Вот, чёрт, забыл! То ли с греховной малиной, то ли с клубникой, или ещё как-то там… Название обязательно нужно будет завтра уточнить. В общем, весь фильм про блядство голодной девки. А что она там, говорят, вытворяет!.. О-о-о…
   В вестибюле крайисполкома, дежурная милиционер-сержант, полная женщина средних лет с серым, невыразительным лицом, в мешковатой милицейской форме, пропустила их, приглашённых, без лишних вопросов. Только лениво, но коротко и профессионально сверилась со списком, и окинула их, гостей, своим цепким, внимательным взглядом, пряча презрительную усмешку: «Из этих, из «новых»… Смотрела им в спины. Такие ещё в диковину. Не только здесь, но и вообще… Юра и Сташевский, а это сейчас были именно они, неспешно, с интересом оглядывая новое для себя присутственное место исполнительной власти края, поднимались по её широкой лестнице наверх.
   Маленький и кривенький вестибюльчик вначале, перешёл в длинные и совершенно пустынные прямые коридоры. Выверенную их монотонность, тут и там, перпендикулярно пересекали лестничные марши уходящие где вниз, где и на верхние этажи. Всё здесь было необычно и впечатляло: и коридоры, и вместительные широченные лестницы, и толстенные ковровые дорожки, и тяжёлые оконные портьеры зачем-то приглушавшие дневной свет, и большие и высокие напольные часы, с остро поблескивающим «золотом» жёлтым маятником, и основательные кадушки с высоченными широколиственными зелёными комнатными растениями. Стены коридоров и двери кабинетов были отделаны шпоном под тяжёлый морёный дуб, а громоздкие, развесистые, люстры свисающие с потолка, дополняли гнетущее впечатление от давящей солидности и полного отсутствия людей. В коридорах висела физически ощущаемая неживая пустыня. Три часа дня… Без пары-тройки минут, а тут!.. Ау, люди, где вы?
   – Почему нет посетителей? Почему так тихо? – Переглядывались гости, оглядывая пустынные переходы.
   – Обед здесь ещё, что-ли?
   Планировка и дизайн интерьера, всё вокруг говорили о запредельной важности присутственного места. Даже кричало: «Эй, вы, мелочь! Здесь, вам, не ТАМ!.. Здесь время идёт по другим законам, здесь другое измерение. Вы-то тут чего?» А если учесть, что гости зашли с улицы, где светило яркое солнце, где было много воздуха, где непрерывно движется множество людей и множество автомашин, всё очень динамично и привычно: «А в н-нашей б-буче, б-боевой кипучей!..» Здесь, на их взгляд, был полный мрак. Могила!!
   – Отстой! Полное болото! – невольно ёжась, хмыкнул Юра.
   Гулко прошагав точно по нарисованной Наташкиной схеме, по хрустящему, под мягкой ковровой дорожкой паркету, осторожно постучали в большую и тяжёлую дверь, с золотистого цвета табличкой.
   – Да, войдите. – Послышался из-за двери приятный женский голос. Друзья потянули ручку двери.
   В большой приёмной, обставленной как гостиная и канцелярия одновременно, из-за стола на них вопросительно смотрела моложавая, симпатичная женщина, секретарь Наташиного папы. Окинув гостей всепонимающим взглядом, небрежно кивнула на ряд стульев-кресел, «присаживайтесь». Пошуршала, перебирая, некоторое время бумагами, наклонилась к переговорному устройству, к селектору: «Александр Михайлович, к вам пришли». – Произнесла она мягко и распевно. Через пару секунд динамик ответно пробурчал: «Пусть войдут».
   – Можно? – переступая через два порога, осторожно интересуются гости. – Здравствуйте!
   – А-а! Да-да-да, входите!
   Из-за массивного рабочего стола, на встречу приподнялся довольно крупный, явно полнеющий и лысеющий человек.
   Большой кабинет, массивная мебель, несколько белых телефонов, большой импортный вентилятор (шик, по тем временам), настольная лампа под зелёным стеклянным абажуром (привычный атрибут партийной власти), настольный письменный набор, огромное количество бумаг системно разложенных на столе, в высоких книжных шкафах выставлено множество политической и деловой литературы, особенно выделялось многотомное собрание сочинений В.И.Ленина, ещё какие-то, в углу кабинета – большой белый холодильник, под ногами красная ковровая дорожка. Тёмно-серый в полоску костюм хозяина кабинета, белая рубашка, галстук, на носу очки в тонкой жёлтой оправе… Всё выглядело строго официально и внушительно, но… Широкая улыбка на радушном лице Александра Михайловича как бы говорила гостям: не стесняйтесь, ребята, не комплексуйте. Здесь вам рады, вы здесь свои! Заходите!
   – Проходите, ребята, проходите. Я вас жду, – смахнув с лица рабочие очки, громко и бодро подтверждает улыбчивый хозяин. – Присаживайтесь. – Разводит руками, показывая на несколько стульев у небольшого, для доверительных бесед, столика, в сторонке от длинного ряда тяжёлых стульев у стола заседаний. – Не стесняйтесь. – Коротко и со значением глянув на свои жёлтые, с таким же жёлтым браслетом, наручные часы, одобрительно замечает. – А вы точны, ребята! Очень хороший признак. Похвальный. Ну-ну!.. Вы, как я понимаю, Юра, да? – обратился он к младшему гостю. – А вы, как я понимаю, Александр Сташевский. Мой тёзка, значит. Правильно? – Неожиданно точно определяется в гостях хозяин кабинета. – Очень хорошо. Очень!
   Гости вежливо и осторожно закивали головами, да-да, наверное хорошо.
   – Ну а я, Александр Михайлович, Наташин папа. Будем знакомы. – Ещё шире улыбается Александр Михайлович.
   Пожалуй, правильно Наташка сказала: «Вы его не бойтесь, мой папашка нормальный дядька, даже весёлый, с юмором. Причём, тоже демократ. Де-мо-крат!! Я вам говорю!».
   – Сташевский, это ведь, кажется, знаменитая польская фамилия, нет? – в утвердительной форме и одобрительно, замечает хозяин кабинета.
   – Я точно и не знаю… Думаю, наверное. – Смущаясь, осторожно подтверждает Сташевский. Он и в русских-то своих корнях понятия не имел, не говоря уж про какие-то польские. Хотя… Теперь, пожалуй, можно и поинтересоваться, мельком, про себя, отметил Сташевский.
   Видя, что гости удивлённо-скептически переглянулись, заметив привычный портрет Ленина на стене, – перестройка же! – хозяин небрежно бросил.
   – А! Не обращайте внимания. Ещё не перестроились! – извиняюще хохотнул, и тут же пояснил. – Шучу, шучу! Времени нет снять. Руки всё не доходят. Работы, понимаешь, много – совещания всякие, заседания, бумаги, бумаги… снова совещания! Как белка в колесе… Никакой тебе личной жизни. Да вы располагайтесь свободнее, ребята, не стесняйтесь.
   Приглашённые посвободнее уселись на стульях, даже слегка развалились, приготовились выслушать какое-то важное деловое предложение, как обозначила Наталья.
   – Ну, и как дела, молодёжь, как жизнь, нормально? – продолжает гостеприимно мурлыкать хозяин кабинета.
   – Да так, вроде нормально.
   – Ну и хорошо, хорошо. Я, собственно… – Александр Михайлович слегка замялся, но пояснил. – Просто Наталья, моя дочь, мне рассказала, что есть, вот такие вот, хорошие парни. Что у них есть хорошие жизненные планы. Бывают, правда, какие-то и трудности, – продолжил Александр Михайлович, останавливая тёплый взгляд на Юрии. – Я и подумал, а почему бы мне, сейчас, взять, да и не помочь им, молодым, пока могу, да? – Радостно хохотнул Александр Михайлович и уточнил: – Как в песне: пока я в силе и живой. Да?
   Узнав, что Сташевский открыл свою фирму, живо вдруг заинтересовался этим известием. Спросил, есть ли какие трудности, чем он – именно он, Александр Михайлович! – может предпринимателю помочь? Помещение, как теперь говорят, под офис подобрать, или машину какую хорошую… Не пешком же ходить, предпринимателям-то! Не порядок! Исправим. Они, крайисполком, как раз собрались продавать две-три хорошие ещё исполкомовские «Волги», чёрные… А, что? Пара пустяков! Только скажите, какое помещение нужно, где и каких размеров… какую машину? Он подберёт, по-свойски. Запросто. А почему бы и нет, да? Кстати, и цена будет более чем приемлемая…
   – Мы ведь друзья, да, ребята? Товарищи? Да и вообще, давайте дружить. Может, за это, по-коньячку, за знакомство, за дружбу, а! Хотите, хотите? – вдруг предложил радушный хозяин, совсем этим добивая молодых предпринимателей, окончательно растерявшихся от неожиданно свалившейся на них благости, в виде всесильной поддержке и бескорыстной помощи чиновника такого высокого ранга.
   Александр Михайлович, вроде не замечая, воспользовавшись заминкой своих новых друзей, уже ловко выудил откуда-то из-под рабочего стола коньячную бутылку, из холодильника блюдце с засахаренным лимоном, аккуратно разлил коньяк по-бокалам, тоже для гостей неизвестно откуда на столе возникших. Энергично сдвинув в центре нового содружества бокалы, новые друзья выпили стоя. Крякнув, дружно закусили лимоном. Вроде всё?
   – Да, ребята, всё, пожалуй. Спасибо что пришли! – подтвердил хозяин кабинета. – Не буду вас больше задерживать. У вас тоже наверное дел полно!
   Взяв со своего тёзки Александра твёрдое обещание обязательно позвонить ему послезавтра, вот по этому прямому городскому номеру, радушный и обаятельный Александр Михайлович обещал обязательно найти для его новой фирмы хорошее помещение. И уж совсем по-свойски, обнимая даже, Александр Михайлович распрощался с гостями. Правда, в дверях, задержал Юрия, попросив на секунду вернуться в кабинет, только на секунду, мягко, и при этом твёрдо прикрыв за Сташевским дверь.
   Александр, как человек не пьющий, быстро и заметно опьянев, от крепкого коньяка и радостных эмоций, улыбаясь, пару минут тупо глазел на секретаршу, не зная, каким образом лучше выразить ей своё восхищение этим приёмом. Опытная помощница уже поняла, чего сейчас можно ожидать от этого захмелевшего гостя, с каждой секундой становилась всё серьёзней и строже. Если не целоваться полезет, видела она, то уж, а который сейчас час, девушка, спросит обязательно. А потом будет выяснять, что я делаю вечером. Уже собралась достойно его отбрить, пусть не забывается: здесь тебе, парень, не кабак какой… Но, вовремя вышедший из кабинета Юрка, провожаемый радушным хозяином, спас честь и достоинство личной секретарши большого исполкомовского чиновника…
   Так они и познакомились с Александром Михайловичем Христенко. Добрым, бескорыстным другом нового нарождающегося класса, класса предпринимателей на заре перестроечных процессов. Кстати, Юрка тогда задержавшись, обещал ему лично приносить если не каждый день, то уж через день, обязательно, совсем запрещённые фильмы– порнушки… Для какого-то там дела… Тоже по-дружески, а почему бы и нет? Жалко, что ли!
   Христенко не подвёл. Офис – тридцать квадратных метров, Сташевскому подобрал что надо. И не где-нибудь, а в конференц-зале Крайисполкома. Невероятная удача. Да более чем!! О таком Сташевский, да и другой какой предприниматель нарождающейся перестроечной волны и мечтать не мог. Вообще и категорически! А тут…
   Конференц-зал – отдельно стоящее, помпезное, строго охраняемое двухэтажное здание оригинальной архитектуры. До Перестройки использовалось только для приёма самых высоких партийных гостей из Москвы и краевых партийно-хозяйственных конференций. В отличие от типовых хрущовок, какими был застроен город, включая и сталинские образчики, это здание выглядело праздничной игрушкой на фоне мусорной свалки. Полностью одето в дорогую мраморную плитку (тёмного цвета снаружи здания, светлую внутри), с видом на реку Амур. Величие присутственного места и романтика могучей реки, как и прелесть природы, хорошо просматривалось уже на подъезде к зданию, затем дополнялось в дорогих интерьерах и укреплялось на широком балконе. Ширь! Величие! Красота! В здании коференц-приёмов (когда нужно) включались два вместительных лифта. Один – для самых «высоких» дорогих гостей, другой для приглашённых на встречу, либо конференцию. Были и комнаты для переговоров, и для отдыха; два полностью оборудованных конференц-зала – один большой, другой – малый; несколько комната для отдыха дорогих гостей, и столько же уютных шикарных санузлов для них же. В распоряжении местных приглашённых на встречу либо конференцию, были две большие туалетные комнаты. Большая для мужской аудитории, другая поменьше, для женской. Но обе в кафеле, с вытяжками, с импортной сантехникой. Ничего подобного ни местные магазины, ни, естественно народ, такого великолепия не видел. Скорее только в мечтах. Так же шикарно выглядели места для курения, очень удобные и, естественно, с принудительной вентиляцией. Ниже этажом, в цокольном этаже здания располагались несколько просторных подсобных рабочих комнат для приготовления, либо подогрева обедов членам президиума, либо другим каким высоким гостям; огромными монстрами выглядели вместительные холодильные камерами. Тоже естественно импортные. В нужное время холодильники заполнялись деликатесными Дальневосточными продуктовыми наборами из ресторанов «Дальний Восток», либо «Центральный», доставлялись необходимые повара, официантки, и… Совещания как правило, заканчивались либо фуршетными столами, или солидно накрытым застольем. Но это до Перестройки. Теперь подсобные помещения, как и всё здание, пустовали. Электрические плиты, столы и мойки куда-то вывезли, всё остальное стояло без дела – пылилось.
   Тем не менее, всё это хозяйство сверху донизу ежедневно убиралось звеном пожилых приходящих уборщиц, сотрудниц ХОЗО Управления делами администрации крайисполкома, а от посторонних и случайных посетителей охранялось бдительными дежурными сотрудниками того же ведомства – отставниками-пенсионерами, из бывших полковников, майоров и подполковников КГБ и МВД края. Всё было под строгим присмотром, всё бдительно охранялось-сохранялось за массивной чугунной – витой – оградой. А что? А вдруг?!
   Здание было уникальным ещё и потому, что на первом этаже его, в холле, фронтальная большая стена, прямо напротив входа, искусной рукой местного именитого художника Павлишина, талантливо украшена уникальным мозаичным полотном из самоцветов и полудрагоценных камней края, с яркой Дальневосточной тематикой. Чудеснейшая и дорогая вещь! Картина-полотно одновременно демонстрировало и уникальность, и поразительное богатство Дальневосточной флоры, фауны, яркость и разнообразие минералов-самоцветов, и несомненный талант художника. Минералы были так искусно и мастерски обработаны и подогнаны, что, глядя на картину уже с расстояния полутора метров можно было, не без основания, усомниться – камни ли это, мозаика ли?! Так было похоже на тонкую работу кисти живописца.
   Восхищённые посетители эту картину рассматривали всегда подолгу: то отходя от неё, то приближаясь, едва не утыкаясь носами. Не верили глазам и восхищались, восхищались и не верили. Так уж она действительно хороша!
   Вестибюль, холл и другие пространства конференц-зала украшали огромные и очень дорогие, тоже в своём роде уникальные, великолепно выполненные под хрусталь люстры из чешского стекла. (Иностранная невидаль!) Своей художественной композицией напоминавшие не то застывший хрустальный сноп света, не то аккуратно выполненную, тоже хрустальную, вспышку-взрыв, фейерверк. Где гирляндами, где и поодиночке, гордо и изящно свисали они с высокого потолка, тепло и нежно дополняя своим настроением и светом холодный мрамор и натуральное дерево всей внутренней отделки помещений.
   До перестройки, всей этой совершенно не социалистической красотой могли любоваться только отдельные – единогласно выдвинутые производственными коллективами! – передовики социалистического производства, если когда и попадали на конференции или совещания в это здание, вся, естественно, партноменклатура, как местная, так и заезжая, и редкие экскурсии. Экскурсии допускались только на первый этаж, только к панно. Не зачем пол где не надо топтать!
   А вот теперь, когда социализм и направляющая её партия развалились, нет уже тех, помпезных партийных и прочих конференций, нет и высоких совещаний, ничего такого-этакого нет. Тишь наступила для обслуживающего персонала и охранников, гладь, да… Нет, не благодать. Скукота, на самом деле. Грусть. Забвение. Правда, иной раз могли заехать, например, иностранные туристы… С экскурсией. Но это редко, по старой памяти. Иной раз школьники младших классов могли всем классом наведаться, – охранникам уже и хорошо – веселее. Они, дети, мелюзга-школьники – но наша мелюзга, наши школьники! – завидев панно, притихнув, открыв рот долго стоят, не решаясь переступить с ноги на ногу. Завороженно и восхищённо глядят на сверкающее художественное великолепие, которое: «Видите, дети, это всё взрослые дяди и тёти построили для всех-всех людей в нашей стране. И для вас тоже! Только трогать это руками нельзя! Эй-эй, отойди, убери руки! Убери, я сказала… Да, вот так! Только смотреть можно и любоваться… А это вот драгоценный камень, светик-самоцветик называется… Видите? Красивый, правда? Дорого-ой! Нет, дети, я уже говорила, руками ничего здесь трогать нельзя, потому что картина очень дорогая, даже бесценная! Народное достояние потому что эта картина, для всех людей она! Дяденька художник её очень-очень долго делал-собирал, очень-очень для нас всех старался, чтобы красивой она получилась. А она, дети, красивой получилась, как вы думаете? Правильно, дети, красивой получилась картина. Потому что очень старался художник. А кто мне скажет, дети, а как фамилия этого художника, кто помнит? Правильно, дети, Павлишин его фамилия. Народный художник он. Наш, дальневосточный. А вот, дети, посмотрите сюда…»
   Деды охранники умиляются на такие экскурсии, и очень любят их. Посердцу они им, как бальзам на душу. Потому что – дети, мальцы, они же наши, к тому же, местные. Внуки, считай! А это… о-о-о! – кто понимает… На таких экскурсиях охранники и специальный электрический свет – сами, добровольно! – включают, и даже вместо экскурсовода могли заступить: где какой камень Павлишин в природе нашёл, как его вёз-надрывался, и как его потом старательно – вот тут вот, в этом зале, при нас! – и приклеивал. Много чего деды о картине интересного знают, чище любого экскурсовода порой выступить могут. Потому что на их глазах всё было, через их глаза и интерес всё произошло.
   Сейчас, чаще всего приезжают в основном японские, либо какие другие иностранные туристы. Как правило люди в возрасте. Всем, по-виду, далеко за шестьдесят, если не глубже. «Возраст, считай, перд… в смысле песок из них сыплется, а ты смотри, туда же, понимаешь, в туризм моча ударила: катаются себе, куда ни попадя, к нам, понимаешь, едут, капиталисты недобитые… Грязь только по полу таскают! – Ворчат под нос старики-охранники, глядя на «чудных» туристов. Недоумевают. – И чего им дома не сидится… буржуям этим?»
   Такие экскурсии охранники категорически не любят, просто с трудом их терпят. Презирают, потому что. Их бы воля… летели бы эти иностранцы вверх тормашками в свою занюханную Японию… или куда там ещё! Не любят они всяких чужих… странцев… не сказать грубо – зас…
   А действительно, приезжают люди только почему-то очень пожилые, старчески сморщенные. И, главное, очень много их, целыми автобусами, один в один все – замшелые. Одеты небрежно, где и неряшливо, совсем не по праздничному. Почему так? В гости же вроде приехали?! «Презирают что ли нашу страну или денег не хватило на одежду? А-а-а, видать на билеты наверное поистратились, да на гостиницы с барами-ресторанами!» – Обижаясь за страну, за себя, и за картину, ехидничают между собой деды охранники. А туристы, как те пингвины на льдине, без конца суетятся, без конца фотографируют, и сами фотографируются. При этом чего-то там по-своему щебечут-лепечут, указывая на картину. Тычут сморщенными крюкастыми пальцами то в потолок, то в люстры, то в мрамор. В наш потолок! В наши люстры! В наш мрамор! Улыбаются при этом – гады! – удивляются, цокают на всё это прекрасное помещение языками, восхищаются. Наверное купить хотят. «Ага, хренка вам!» – в отместку, почти в открытую, не стесняясь, скорее наоборот, переговариваются между собой охранники. И правильно! Они ж, охранники, не понимают по иностранному, значит и те, туристы, по-нашенски тоже ни бельмеса!
   Охранники, откровенно гордясь картиной Павлишина, бесценным национальным достоянием, как и всей страной в целом – не этой, новой, а той, своей прошлой, советской – молча, с ехидно-скептическими минами на лицах наблюдают за праздной суетой иностранных экскурсантов. Иногда снисходительно – если русский, сопровождающий туристов, попросит-таки, выпросит! – включают иностранцам специальное, именно для этой картины созданное освещение. От этого вся картина, камни-самоцветы, фигуры диких птиц и зверей, цветы и другие растения – вдруг! – начинают играть ещё более яркими, живыми красками… Будто просыпаясь и расцветая под лучом взошедшего Дальневосточного солнца… картина завораживает. Восхищённо ахнув, ошарашенные посетители обо всём забыв, надолго замирают, перестав балаболить по-своему и суетиться. «О-о-о!», «У-у-у!..»
   Вот тебе и баранки… на этом самом… гну!.. Довольные произведённым эффектом, снисходительно улыбается между собой охрана, особо и не скрывая удовлетворение. Они знают, вот их время. Это им, туристам, как поддых – х-эк, так! – и копец тем иностранцам! Так-то вот, – радуются «в тряпочку» охранники. – Знай наших! – И так же шёпотом иронизируют. – Капитали-исты приехали, м-мать вашу!..
   Охранники как на подбор. Так оно и есть – кто же ещё сюда может попасть! – все заядлые большевики-коммунисты, пусть и на офицерской скудной пенсии сейчас. Перестройку они не приняли! не признали! и признавать не собираются! «Нас, паря, этим не собьёшь!» Каждый из них живой и яростный свидетель тому, как раньше всем жилось лучше. «Да-да, и при Сталине было лучше, и до него, и после… если хотите знать. И в войну жилось не плохо, и после, да-да!»
   Правда не все они были на той, главной войне непосредственно на передовой, не те, как говорится, войска, но медалей у всех много. Больше может за выслугу, но это неважно, всё одно есть чем друг перед другом гордиться и о чём вспоминать. А вспоминают о войне часто. Больше всего о ней. Часто же и ругаются между собой. Даже сильно ругаются. До рукопашной не доходит, в полушаге останавливаются, – но достоинства того или иного лично «знакомого» маршала отстаивают до хрипоты, до осиплости… Если их раньше не остановит Михалыч, конечно. Михалыч, это их непосредственный здесь начальник.
   Это он, Николай Михайлович, управляет всем этим зданием, всеми его элементами, и всем его персоналом. Тоже пенсионер, но состоящий ещё на начальственной должности, при её исполнении. Сам Михалыч внешне приятный, спокойный, покладистый, немногословный, очень исполнительный человек, которого сегодняшняя тишина очень и очень устраивает. «Меньше мероприятий, меньше головной боли. А то, понимаешь, понаедут толпами, а с ними и всё начальство, начинается тогда сплошная дерготня и нервотрёпка: микрофоны поставь, буфет организуй, посуду привези, разные стенды – вынь да положь! Эти – туда, эти – сюда, секретариат чтоб обязательно, и прочее и прочее. Всех разместить, всем стулья, столы, телефоны, таблички, вешалки, урны, карандаши, бумага – всего и не перечислишь. Сплошной шум и суета… Головная боль!» Не он сам, конечно, лично, всё это таскает-перетаскивает. Но именно он за всё это – головой! – отвечает. Хотя и таскать ему иногда тоже приходится – пока это его помощники развернутся, – но это уже его собственная инициатива, чтоб быстрей и лучше. За подготовку именно он отвечает перед Управляющим делами Крайисполкома. «О-о-о, а ты знаешь, какая это величина? Ф-фу-ты, ну-ты, пуп с горы! Всё должно при нём быть строго и без промашки. Ткнуть носом в недостатки может любой, начиная от него и те, кто выше. А их там таких, ты ж видел, вагон и маленькая тележка, как понаедут, тьма и больше».
   Вот и радуется сейчас Николай Михайлович приятной его слуху и сердцу гулкой, в пустом-то здании, тишине. Перестройка!.. Не было печали… А в общем, хорошо. Хорошо и дремлется в тепле, да на солнышке. Ещё бы вот телефоны поотключали все… – как кот Матроскин, жмурится от приятной мысли Николай Михайлович, – красота бы тогда совсем!
   Некоторое беспокойство и смутную тревогу у него, и всего обслуживающего персонала этого заведения, вызывают недавно поселившиеся, по «волосатому» звонку сверху, какие-то коммерсанты. Ну, какие они там ещё коммерсанты, мы это посмотрим, – говорил вид охранников здания, – а вот, то, что они квартиранты, это точно. Так их, квартирантами, и окрестили старики-охранники.
   Этих квартирантов, слава Богу, всего несколько человек, фирма какая-то. Правда, одеты все прилично, молодые ещё, весёлые, энергичные. Что-то там непонятное делают в своём кабинете, звонят куда-то всё, совещаются… Это у них бизнес там, говорят, создаётся. Особо правда не шумят, не безобразничают, вежливые, чисто у них, а всё равно беспокойство. Как не крути, а всё одно – чужие! «Они же из новых, да? Тех, которые против коммунистов, да? Против нас, значит, о-о-о!» – поджав губы, обсуждали между собой охранники.
   Но команда «принять, разместить» дана была сверху, а это уже приказ. А приказ, пусть он и не понятен кому, не обсуждают, а молча, сопя в тряпочку, неукоснительно выполняют. Как в армии. Для бывших офицеров двойных толкований в этом нет. Вывод один: ни мешать, ни трогать коммерсантов нельзя. На волосатую руку замахиваться, как против ветра мочиться… в миг… э-э-э… без работы останешься. И ладно, и пускай себе селят кого хотят – их дело. – Мудро решили старики.
   Только поэтому подчёркнуто вежливо кланяясь, спрятав колкие и хитрые глазки, здороваются и прощаются старики-охранники с новыми постояльцами. Держат дистанцию. Ну-ну, посмотрим, кто вы там такие, и на сколько вас тут хватит! – многозначительно говорил весь их вид. А коммерсанты, вроде не замечая этого, бодро вживаются в это здание, в этот свой новый офис.
   Перестройка!.. Новое время!
   Или «ура»! Или – ёшь её бей, понимаешь, эту революцию! Такие, вот, интересные времена настали!..
   Почти одновременно с ними в конференц-зал, также для охранников и их начальника Михалыча неожиданно, въехала какая-то японская фирма. Самая настоящая иностранная! с самыми настоящими японцами во главе! «О, гля, и эти узкоглазые к нам приплыли!.. Били-били их, св… не добили!» – досадливо чесали деды-охранники затылки.
   Японская компания, совсем не интересуясь мнением отставников-пенсионеров, деловито суетясь, заняла четыре самые просторные – представительские – комнаты в конференц-зале. Быстро расставили привезённую из Японии новенькую мебель и современное офисное оборудование, подключили офисную АТС, набрали сотрудников, из числа рекомендованных отделом Внешнеэкономических связей Крайисполкома и Торгово-промышленной палаты этого же края, вывесили табличку с названием фирмы «Мерубене корп», выполненную на жёлтом металле с применением высоких технологий, и… приступили к работе.
   Оперативность передвижения сотрудников по дальним участкам бездорожья края и высокий представительский уровень компании обеспечивали два новых внедорожника «Ниссан-Патрол», и «Субару-универсал» последнего года выпуска. Один автомобиль, по графику, работал круглосуточно, другой ждал вызова. Маршрут вероятного движения был строго определён: гостиница-сауна-дача-офис-аэропорт-Дальлеспром-ТПП-Крайисполком-ресторан-гостиница… Всё это только для японских менеджеров, русских молоденьких переводчиц и гостей представительства.
   Представительство призвано было обеспечивать экономические интересы ряда ведущих японских финансово-промышленных корпораций, и частных лиц в том числе, представлявших широкий спектр гигантов-производителей Японии. Представительство работало только в прямом контакте с ведущими сотрудниками Управления внешнеэкономических связей Крайисполкома, его председателем, референтом председателя, имея вполне определённую обширную коммерческую программу.
   На первом этапе: заключение долгосрочных контрактов на вывоз из России, в частности с территории Дальнего Востока, стратегически важных для компаний-заказчиков ресурсов; для строительных компаний-заказчика покупку/аренду земли; разработку и участие в широком спектре инвестиционных проектов – лес, нефть, газ, цветные и прочие металлы, как со сто процентным иностранным капиталом, так и в совместных предприятиях; сбыт на территории края продукции широкого ассортимента товаров народного потребления собственного (Японского) производства; консалтинговую деятельность на уровне руководства краем, региона; установление неформальных, дружественных отношений с сильными мира сего, и к ним приближающимся… И прочее.
   Учитывая, что Представительство своевременно, одним из первых вышло на новый российский рынок и очень удачно заняло место именно при администрации края, все основные контракты были успешно, выгодно, для Японской стороны, и очень быстро подписаны. Этому благоприятным образом способствовали: неразбериха в административно-управленческой системе края, смена разного уровня руководителей, отсутствие государственного контроля, своеобразные дыры в таможенном законодательстве, некомпетентность юристов в международном юридическом законодательстве, русское разгильдяйство, жадность и алчность чиновников всех уровней и рангов, и личная, определённая, заинтересованность ряда ответственных руководителей той, бывшей советской системы края, плавно перешедших в новую власть. Они-то и организовали предпосылки для аккредитации представительства ещё в том, 1998-м году, когда исполкомы только-только – втихую – вышли на внешний рынок своими отделами, в содружестве с Торгово-промышленными палатами и КГБ. Проработали инвестиционный и прочие рынки, исследовали и определили будущих партнёров на ближайшее пятнадцать лет, дали тайные рекомендации – кому, с кем, и как работать. А перестройка только ускорила поступательные процессы.
   Японскому представительству «Мерубени корп» расположить к себе русских чиновников вообще не составило большого труда. Не пришлось особо доказывать технические возможности и экономический потенциал Японии. Достаточно было показать хотя бы ряд ярких, цветных проспектов, выставить ряд образцов, не передовых, конечно, технологий (всё должно быть постепенно, по-восточному взвешенно и мудро!), как они, чиновники, всё, сами собой за представительство и сделали. Иной раз достаточно было дешёвого подарка в виде какого-нибудь телевизора, например, «Тошиба», или наручных часов «Сейка», а кому и просто блестящей кофеварки. В России, оказывается вообще нормальных товаров повседневного спроса нет. «Как это, как это?..» «Так это! Нет таких товаров, и всё! Социализм был ещё в пути, как известно, не дошли, значит». От этого, в России, что дёшево и блестит, в смысле поёт, варит и играет, можно и на бартерной, например, основе, продать в десять раз дороже её номинала, включая таможенную очистку, налоги, навар, транспортные и прочие расходы. Ещё и спасибо тебе скажут.
   Другого важного чиновника достаточно было пригласить в гости, в Японию. Показать город, магазины, и прочее, дать возможность посмотреть, потрогать, понюхать, и готово… Он сам предложит что угодно подписать, потом сам и продвинет нужные бумаги, организует и обеспечит. Это проверено. Кого-то из них можно и в консультанты к себе пригласить, другого в руководящий состав СП включить. Пусть даже не самого (он пусть работает в своём кресле, это ещё и лучше), родственника его принять, либо дочь, жену его… Вариантов много. Или чьи-то личные интересы в контракте – в скобках, либо за скобками… – отобразить… особенно в долгосрочном… О-о-о, тут чиновники очень стараются.
   К тому же, мудро так, в счёт оплаты за аренду помещения, представительство, не расплачиваясь деньгами, на бартерной основе, доставило дешёвое в Японии (стоковое), но удивительно (судя по компенсационным суммам) дорогое для России, универсальное, искусственного происхождения мягкое напольное покрытие, с широкой цветовой гаммой, для всех рабочих кабинетов Конференц-зала, и ряда кабинетов администрации края. Сразу же за этим таможню прошла пара сорокафутовых контейнеров до отказа забитых цветными телевизорами для администрации края и собственных нужд, факсовыми аппаратами, несколькими цветными копировальными агрегатами, кое какой мебелью, видео-плэйерами, магнитолами, несколькими холодильниками… Всё на уровне презентов и своеобразных образцов. Таким именно образом, дружба между Японией и Россией, вернее, между некоторыми фирмами в далёкой Японии и администрацией Дальневосточного края России, была «навечно» закреплена.
   Пять факсовых аппарата японского представительства, работая в круглосуточном режиме, бесперебойно обеспечивали деятельность и заработки большого количества сотрудников шеф-бюро «Мерубене корп.» там, в Токио.
   Основные бизнеснаправления очень быстро, по-международным Европейским меркам, поразительно быстро начали давать свой результат. В Японию вагонами пошёл Дальневосточный лес, цветной металл, уголь, целлюлоза, нефть, «хвосты» (так называемые отходы химических комбинатов), ДСП, фанера, рельсы, шпалы, и прочее… Шесть русских сотрудников представительства, по жёсткому контракту, каждый по-своему отраслевому направлению, строго по-согласованному плану-программе, шесть дней в неделю обеспечивали согласованность движения товарно-денежных потоков в Японию, проведение встречь-переговоров, проработку и подготовку к подписанию долгосрочных контрактов с японскими заказчиками, готовили стандартизированную отчётную документацию для них на английском языке.
   Работу русских сотрудников курировали три японских менеджера, работающих в Хабаровске вахтовым методом (две недели, через две), и один шеф. Шеф – руководитель отдела Дальневосточного представительства «Мерубене корп.», профессор, доктор японских экономических наук (по виду то ли хорёк, это зверёк такой «кусачий» с острой мордочкой, то ли старая лиса, в очках и угодливой улыбочкой), лично обеспечивал контакты и интересы высших руководителей проектов с российской стороны, возя их, и их приближённых на отдых и «шопинговые» экскурсии, как на территории Японии, так и куда дальше, транзитом. Периодически наезжал в Хабаровск для выполнения официальной миссии, поддержания и расширения дружественных обеим сторонам контактов.
   Японская сторона была очень довольна неожиданно успешной работой своих представителей. Меняя дешёвые игрушки, тряпки и столь же дешёвые бытовые приборы на энергетические и другие природные ресурсы Дальневосточного края России, быстро сколачивали капитал, поправляли свои дела. Гигантскими темпами увеличились ресурсы, возросла производительность японских компаний, увеличилась доходная часть и вес компаний на мировом рынке, как и Японии в целом…
   Потому что японский менеджмент, это вам не лаптем, как говорится…
* * *
   Ничего этого молодой, начинающий предприниматель Александр Сташевский, конечно же не знал, да и не мог этого знать. Откуда! С властями он не дружил, ни с партийными, ни с комсомольскими, скорее, презирал. В их кабинетах не работал, в саунах с ними не парился, в заграничные командировки с ними не ездил, одних девок не… Стоп! Именно последнего, пожалуй, утверждать СанСаныч бы не стал. Кто его, сказал бы, в этой жизни чего знает, и весело бы рассмеялся. Но видел, и замечал, и не только табличку с названием японской фирмы, да сотрудников, которые порхали туда-сюда, из машины в офис, из офиса в машину, а то, что у них дела шли явно лучше, объёмнее, было очевидным. Если, как говорится, он изобретал новое дело, у них всё оказывается было уже готово: и «транспорт», и «пассажиры», и «рулевой». И, главное, путь уже известен. Как это? Когда это люди успели? Ведь перестройка же только что началась, ещё «вчера» только. Над этим следовало задуматься, это нужно было понять… – Размышлял Александр Сташевский в редкие свободные минуты.
   А их было действительно мало.
   – СанСаныч, что будем делать? Компьютер уже нужно покупать. Нам без него никак.
   Да, это понятно. Компьютеры – невидаль, новинка! Примета времени в стране. Их только-только кто-то завёз в город, но всё забрала администрация крайисполкома. Комплектик бы вытрясти…
   – Надо, значит, добудем, – бодро заявляет СанСаныч, и обращается к своему главному бухгалтеру. – Галина Григорьевна!..
   Галина Григорьевна, очень пожилая женщина, бывшая сотрудница Центрального банка города, выйдя с почётом на пенсию, по-рекомендации – уговорили! – согласилась работать главным бухгалтером в новой фирме, малом предприятии, очень нужны были деньги – муж сильно болел. Согласилась не без внутреннего протеста и серьёзных переживаний. Да и подруга, ныне работающая директором в новом, только что созданном коммерческом банке «Далькредо-банк», филиале Московского банка, настоятельно рекомендовала: «Иди, Галя, иди! Тебе не трудно будет, с твоим-то опытом. Предприятие вроде хорошее. Они у нас и расчётный счёт недавно открыли, самыми первыми, почти. Пайщики они наши. Да и директор у них, Александр Сташевский, я заметила, очень толковый. Я тебя познакомлю, тебе понравится. Видный из себя мужчина, но очень деловой. Только дела, дела… А не понравится, бросишь всё, да и уйдешь. Делов-то, Господи!» «Как же это я брошу, Аллочка! – Ужасалась Галина Григорьевна, привычная к строгому банковскому порядку и финансовой дисциплине, и не только к финансовой. За всю её долгую жизнь, в трудовой книжке состоялись только две почётные записи. Одна о приёме на работу, другая, об увольнении в связи с достижением пенсионного возраста. Всё! Остальные только с поощрениями. И крамольная мысль, взять вот так что-то, и бросить, приводила её в ужас. – Нет, Аллочка, я так не могу. Если я взялась…» «Вот и возьмись… – Обрадовано подхватывала Аллочка, Алла Сергеевна, бывшая банковская стажёрка Галины Григорьевны, ныне президент Дальневосточного филиала московского коммерческого банка «Далькредо-банк» Президент… пусть и филиала! – Возьмись. А я, если что, я помогу». «Аля, ну я же никогда не вела предприятия…» «Да какое там предприятие, Галочка Григорьевна?! Малое же, маленькое, понимаешь, малюсенькое! Смех просто». «Да хоть большое, хоть малое. Я не знаю их бухгалтерии, я же всё это пропустила. Не изучала. А тут ещё эта перестройка! Всё новое…» «Вот и хорошо! И ничего страшного. Очень хорошо, что новое. Ты посмотри, там же сейчас всё упростили. Веди только себе кассовую книгу – приход, расход, и всё. Ну, Галочка Григорьевна, соглашайся, я за тебя обещала». «Обещала-обещала она… – в сердцах повторяя, почти сломилась уже Галина Григорьевна. – Смотри, если что, ты будешь виновата. Ты!» «Хорошо-хорошо. Я буду за тебя отвечать, я. Ну так что, можно звонить ему, да?» «Ладно, звони-звони, сватья…»
   Так вот и стала работать Галина Григорьевна в новом для себя, да и для всех новом, малом предприятии.
   – …Как у нас с деньгами на счёте?
   – А что такое? – Вновь забеспокоилась бухгалтер. Дело в том, что согласиться-то на работу она согласилась, но никак не ожидала, что здесь нет, у предпринимателей этих, абсолютно нет никакой финансовой дисциплины. Абсолютно! Директор запросто мог сказать ей: снимите, пожалуйста, Галина Григорьевна, сегодня такую-то сумму со счёта, мне срочно нужно факсовый аппарат купить!.. И все. Понимаете? Сегодня! Ему!.. Снять деньги!.. Снять! Представляете? И сейчас!! И купить! Такие ситуации её жутко потрясали. Она не могла понять: как это можно, вот так вот, запросто, взять и снять куда-то, пусть и на аппарат какой-то, со счёта деньги. Пусть и не государственные, но – это же деньги! Это же прямое нарушение финансовой дисциплины! Этого делать категорически нельзя, это нужно согласовывать, она знала, даже такой статьи нет. Она хорошо это помнит. Помнит, какие деньги и как мог на свои нужды тратить их Банк, её Банк. А тут…
   – Нам обязательно нужно компьютер купить, Галина Григорьевна. Пока один! Без него мы никак.
   А-а-а, беря себя в руки, понимающе округляла глазки главный бухгалтер, компьютер «нам» нужно купить, ага, и собрав волю в кулак, как школьнику, пыталась разъяснить.
   – Понимаете, Александр Александрович, у нас нет такой статьи…
   – Как нет? – По-детски удивлялся директор. – Если на счёте деньги есть и нам нужно что-то купить, что нам мешает, Галина Григорьевна? Покупаем и всё. Мы же предприятие! А предприятие не может работать без компьютера! Это инструмент оперативного управления. Понимаете? Да и денег-то нужно всего ничего.
   Ну-да, ну-да, кивала головой бухгалтер, понимая, бороться нет сил.
   – А счёт уже выписали? – Обречённо вздохнув, интересовалась.
   – Нет ещё! – Легко отвечал директор, уже хватая разрывающуюся от звонка телефонную трубку. – Аллё… Да, я! Кто? Ааа, Людмила Николаевна, здравствуйте, я вас слушаю…
   – Только под вашу ответственность, Александр Александрович! – Указывая пальчиком, успевала в паузу выразить своё «категорическое» отношение бухгалтер Галина Григорьевна и вздохнув, склонялась над строчками своей рабочей книги.
   – Да-да, Галина Григорьевна, я согласен. – Прикрыв трубку рукой, улыбаясь ей, скороговоркой отвечал директор, и бросал своим помощникам. – Быстренько счёт, ребята, выписать! – и снова в трубку, под укоризненный взгляд бухгалтера. – Так что вы говорите?.. А, вы юрист? Это хорошо… Да-да, конечно, я просил найти… Да, конечно, приходите… в любое время – я здесь… Хорошо, давайте завтра… да, в одиннадцать… Нет, это Конференцзал. Знаете где, да?.. Очень хорошо… На втором этаже… А там охрана покажет… Да, договорились… До завтра… эээ, Людмила Николаевна. Спасибо, что позвонили. – Кладёт трубку на рычаг и сообщает. – Ну вот, отлично! – Потирает руки. – Уже завтра у нас будет свой профессиональный юрист.
   – Ух, ты, завтра! – Низко, от стола, одобрительно качает головой Галина Григорьевна. – У вас, Александр Александрович, я вижу, все сотрудники только с высшим образованием будут. Да?
   – Да, конечно! Вы, я, коммерческий, теперь юрист будет… А как же? По другому сейчас нельзя.
   Именно с последним Галина Григорьевна была полностью согласна. Особенно там, где есть деньги. Может и о финансовой дисциплине тогда вспомнят… Но предприятие, если откровенно, ей нравилось. Как-то всё у них было светло и весело, не сказать празднично.
   – Сами, слышишь, Аля, – за вечерним чаем рассказывала Галина Григорьевна свои впечатления «сватье», – по началу не зная компьютеров, организовали и провели платные курсы… как это… а, для первоначальных пользователей компьютеров. Причём, через Всероссийское общество «Знаний». Представляешь? Ага. Получили удостоверения там, обучили – сами и на занятия ходили, кстати – провели экзамены, и вручили удостоверения всем своим слушателям. Сами. Никто их и не просил. Просто захотели и всё… В смысле задумали так, и сделали. Нет, Аля, не сами обучали. Директор наш, Александр Александрович, договорился с помещением, я и подсказала ему, в нашем финансовом техникуме. Помнишь? Целый класс простаивал, ты ж знаешь его. Там компьютеров штук пятнадцать.
   – Галочка Григорьевна, так они же все старые! – удивлялась Алла Сергеевна, как на таких можно учиться. – Я же помню!
   – Так других-то вообще нету, ещё и в таком количестве. А по одному-то человеку как учить? Да и доценты сказали, ничего страшного, принцип везде один. Так вот, я и говорю, договорился он с арендой, потом нашёл хороших преподавателей в институте Народного хозяйства, на кафедре программирования и вычислительной техники. Два доцента и согласились – муж с женой. И всё! А, ну да… Дали ещё объявление в газету перед этим. Это конечно, и… Слушай, как начали люди звонить-трезвонить! – улыбается Галина Григорьевна. – Я-то думала вообще никто не позвонит. Ага! А тут, такое началось… Звонят и звонят, звонят и звонят… Их-то, предпринимателей, почти всё время на месте нету, так я за них и отвечала в основном, я и объясняла… Они мне на бумажке всё об этих курсах написали, а я и… Да! Смех один, Аля!.. Тех желающих когда я записывала, когда они сами. Потом студенты ещё и деньги понесли, слушатели-то эти, Аля, представляешь! О-о-о… Мелкие деньги, да так много получилось! Я их в стол складываю, бумажки эти, сейфа-то ещё у них нету, не купили ещё, кстати, должны счёт завтра принести, я и настояла. Короче, Аля, деньги складываю в стол, а сама боюсь, трясусь вся, вдруг, думаю, грабители какие налетят, ага! С кассой-то я давно не работала. Дрожу сижу, спасу нет! А сама, как тот кассир Вотруба, считаю, квитанции выписываю, в журнал заношу. Прямо конвейер какой.
   – Ну, навар-то ничего хоть у них получился? Стоило огород-то городить?
   – Стоило-стоило, конечно, стоило. Разница – они её «дельтой» по-современному называют, получилась хорошей.
   – И сколько там?
   – Ну, сколько-нисколько, Аля, а коммерческая тайна это. Я ведь и подписку у них дала о неразглашении коммерческой информации… Да, настоящую!.. Представляешь, куда я попала? Строго, как в органах!
   – Ой, Галочка Георгиевна, а мне ты сейчас что рассказываешь, не коммерческую ли тайну?
   – Я?! А и верно… – всплеснула руками Галина Георгиевна, и женщины весело расхохотались. – Ой, обмишулилась я на старости лет, – вытирая слёзы, хохочет главный бухгалтер, – прямо под шпионскую статью. Всё, Алька, упекут теперь меня твои коммерсанты-предприниматели за болтливый мой язык лет на сто, не меньше. Ты уж меня, Аля, не выдавай, ладно. Я ж по дружески, свои ведь, а!
   – Да я что… конечно, не выдам, – обнимая подругу, смеётся Алла Сергеевна. – А то и меня ещё за соучастие привлекут… Они же ушлые сейчас, законы ох, как изучают.
   – Ага! Изучают. Да… – отсмеявшись, закончила рассказ Галина Георгиевна. – Потом разбивали слушателей на группы, согласовывали дни, время, ну и всё такое прочее… И всё у них получилось. Нет, молодцы-молодцы, это точно! Главное, не скучно с ними. Не как у нас в Госбанке. Ага.
   – Ну, я ж тебе говорила. Я ж зря не посоветую.
   – Да, спасибо, тебе, Аля. Может и наладится ещё всё… Сейчас, представляешь, у самих никакого штатного расписания, а будут брать юриста. Юристку какую-то. Тоже с Нархоза. С кафедры…
   – Ты смотри, правильно ставят дело.
   – И я говорю. Только я тот компьютер не освою, не осилю. Поздно мне уже.
   – Да ты что, Галочка Григорьевна, там же всё просто.
   – Какой просто! Это ж не письмо написать или факс какой… Ты-то сама, можешь?
   – Ну, я! Я… отчёты если просмотреть… А что? Да и зачем мне, у меня же штат! А надо будет, всё освою.
   – Ну вот, а я нет. Так что, Аля, хоть и жалко ребят бросать, а… придётся потом искать другую работу.
* * *
   Вместе с приходом весны, волна предпринимательства огромным половодьем разлилась в людской среде, вошла, затопила все сферы жизни и города, и всего края. Впереди перестроечного движения были самые активные люди. Они, в большинстве, побросав даже свои трудовые книжки на прежних госпредприятиях, как пережиток прошлой системы, бросились создавать кто маленькие – семейные предприятия, кто объединившись с себе подобными товарищами, в большие, укрупнённые.
   Руководители среднего и низшего звена старой партийно-административной системы были в панике. Не приученные к принятию самостоятельных решений, тем более что-либо новое создавать, были в шоке, не могли оправиться от удара, не представляли, что делать, как жить дальше. Управленческой власти у них в руках уже не было, рабочих в производственных коллективах тоже, ни планов тебе, ни руководящих директив… Свои должности, в большинстве, пришлось уступить если не своим замам, то уж замам своих замов это точно. Кто не смог явочным порядком доказать своим коллективам что он, директор, на их стороне, на стороне демократов, и не стал говорить их языком, тем пришлось уйти в тень. Как с сарказмом шутили – в подполье. Таких «подпольщиков» оказалось много.
   Основные (бывшие) – работники высшего партаппарата города и края – получили негласные должности и стали называться советниками президентов… например, во вновь открывшихся коммерческих банках. А их в городе расплодилось, как грибов в лесу после дождя. Туда, в эти банки, сразу же и срочно, были – гласно и негласно – переведены все денежные счета ведущих промышленных и непромышленных предприятий города и края. Часть руководителей, ниже уровнем, третьи секретари, инструкторы, и весь, так сказать край-, гор-, рай– ВЛКСМ, конечно, рассосались по кабинетам исполнительной власти города и края. Часть из них, кому места в кабинетах нехватило, ушли в срочно созданные коммерческие и не коммерческие фонды… заняв там ключевые посты, часто и теневые. Другие, на правах соучредителей, вошли в совместные предприятия с японским, корейским, китайским, американским капиталами… Тут без разницы. Главное, в «обойме» остаться.
   Нет, телефон, радио, почту, управление железной дороги, военный округ, закрытые предприятия, свергнутые партийно-советские системы, конечно же, не отдали демократам. Ни в коем случае! Спецрежим помог и КГБ. Не допустили. Но производственные предприятия встали. Главным образом, оборонные… а уж все прочие, тем более.
   Мгновенно оборвались нити смежных поставок, прервалось государственное финансирование, остановилась отгрузка произведённой продукции… иссякли деньги на выплату зарплаты. Государственные предприятия остановились. Все в долгах, все на картотеках. В цехах, кто заходил, непривычно гулко и смертельно пусто. Рабочие места захламлены, на территориях полнейший беспорядок, самовольщина!.. Разор, тихий ужас и запустение! Но, рабочие радуются, им эта вольница всласть. Бывшие сотрудники, ИТР, в глаза своему бывшему руководству усмехаются, ехидничают – ну что, докомандовались, партократчики! И родственники, где тихо, где громко сочувствуют, у коллег поджилки трясутся. «А что если народ действительно возьмётся судить бывших руководителей предприятий и государства!» За что судить? Ха, да в любом завкоме, профкоме и прокуратуре, оснований можно найти больше, чем нужно. Было бы желание. А оно было. И слышно это – по громким и злым выступлениям, и видно – по блеску глаз. Только дай срок!
   А что же предприниматели, что ж демократы?.. А вот тут всё в порядке. Тут всё в кайф. Поле деятельности предпринимателю открылось безмерное, сферы деятельности – какие хочешь, только создавай, только не ленись, только не теряйся. И они не терялись.
   Ежедневно создавались и регистрировались всё новые и новые газеты, журналы, телеканалы, продовольственные и промышленные магазины, склады, торговые базы, кафе, бары, рестораны и ресторанчики, разные пошивочные и ремонтные мастерские, юридические конторы, парикмахерские… Даже Биржа… Возник шквал активной жизни. За всю историю советской власти такого не было. Кроме, может, периода НЭПа, как пишут. Но тем, советским историкам, мы уже не доверяем, и, коли в том периоде мы не жили, значит, не знаем правду доподлинно. Мы знаем этот период, в котором сейчас живём и дышим. И он нам нравится. Да, именно, нравится. Потому что свежий воздух, свежее веяние… Перестройка!
   – А-а-а, Александр Михайлович! Здравствуйте, здравствуйте! В гости к нам? Заходите, заходите… – радостно приветствует Александр Александрович Сташевский, важного гостя из аппарата крайисполкома, в своём кабинете. Кабинет – одна большая просторная комната, на всех сотрудников новой фирмы. Четыре стола, стулья, вешалка, на столах телефоны, два компьютера, за работой четверо сотрудников. В кабинете солнечно, чисто, пахнет духами, чуть веет кофе, и… деловой атмосферой. «Ты смотри, они работают?!» – говорит прищуренный, изучающий, больше удивлённый взгляд гостя Александра Михайловича Христенко.
   – Да вот, думаю, дай-ка зайду, посмотрю, как вы тут устроились, нормально, нет? Как с жалобами, может, что надо, или кто обижает, нет?
   – Какие жалобы, что вы, Александр Михайлович, всё отлично. Чай, кофе?
   – Ух, ты… чай, кофе! Нет, пожалуй, я люблю только коньячок… – хихикает гость, и замечает. – Шучу, шучу! Нет, я вижу, действительно хорошо у вас. Мне нравится. – Заметив, что все сотрудники прервали работу и рассматривают его, замахал руками. – Извините, извините… Работайте, пожалуйста, господа, работайте, я на секунду… Александр Александрович, ничего если я вас на пару минут от дела оторву, а?
   – Да хоть на десять. – И они, по-приятельски полуобняв друг друга, вышли в коридор. По безлюдным коридорным переходам элитного конференц-зала, бесшумно ступая по мягкому цветному ковролановому покрытию, неспешно прошли, присели за большим удобным столом в одной из специальных переговорных ниш на втором этаже.
   – Какие проблемы, Александр Михайлович? – переходит к делу Сташевский.
   – Да нет, вроде, проблем… Так только, мелочи всякие, – чуть вздыхает гость. – Я смотрю, вы хорошо работаете… Грамотно! – одобрительно кивает в сторону кабинета предпринимателя. – Телефонов-то хоть хватает, нет. Может ещё одну линию выделить, а?
   – Вот это бы хорошо. Мы на неё «РЕЛКОМ» посадим.
   Гость приподнял брови, какой ещё такой «РЕЛКОМ», что за фирма?
   – Электронная почта! – Отмахивается Александр Александрович. – Для базы данных.
   – Ум-м… – поджав губы, понимающе промычал гость. Оценил. – Это хорошо. Я распоряжусь! Завтра утром будет вам ещё одна линия. – Поиграл пальцами по столешнице, смахнул невидимую пылинку перешёл к главному. – Я вот что хотел у вас попросить, Александр Александрович, вопрос, в общем, ум-м… деликатный…
   – Так-так!.. – приободрил Сташевский собеседника.
   – Вы же знаете какие у нас в исполкоме оклады, стыдно сказать, против ваших-то. Так вот, я думаю, не смогли бы вы, в счёт официальной аренды выдавать нам… э-э-э, кое-какие деньги… Мелочь, в общем… Но официально! С квитанциями. Если вам это нужно. Как вы думаете, а?
   Сташевского вопрос застал врасплох. Не сказать чтобы уж совсем глуп был, понимал, что вопрос когда-нибудь да должен будет возникнуть, правда не догадывался, как именно… И не представлял себе, как рассчитываться за совет, за рекомендацию… Как? Такой практики в его прежней жизни не было, и на коммерческих курсах такое не разбирали. А тут, вот оно… подошло, наступило.
   – Я думаю… нет проблем, Александр Михайлович. Вы ж, помогаете… А по какой ставке?
   – Ну, не как с японцев, конечно, – весело уже хмыкнув, кивнул головой в сторону первого этажа, к «Мерубене корп», – вы ж свои, родные можно сказать, не узкоглазые… В половинную цену… Пойдёт?
   Сташевский мгновенно просчитал: в половинную стоимость выходило… почти половина шестёрки «Жигулей». Прилично.
   Гость ещё пояснил.
   – Ни за телефоны, ни за уборку, ни за охрану помещения вы платить не будете. Нам и японцев хватит. При том, официальную часть арендной платы на эту сумму мы уменьшим. Пойдёт?
   – Да-да, пойдёт… Договорились, – увидев в уступке приличную выгоду, согласился предприниматель.
   – Ну и отлично. Сможешь зайти ко мне сегодня вечерком? – по-свойски уже, переходя на «ты», гость заглянул в глаза.
   – На работу?
   – Зачем на работу, домой. Посидим, коньячку выпьём, с супругой мой познакомишься… Часиков… ежели в семь, а?
   – Нет проблем, Александр Михайлович, буду.
   – Ну и хорошо. До вечера. Супруге привет.
   – Спасибо, передам. До вечера.
   Сташевский вежливо проводил гостя до выхода на крыльцо, на улицу. На первом этаже, у подножья лестницы их встретил и проводил управляющий конференц-залом Николай Михайлович. Деды-охранники, оторвавшись от телевизора, чинно поднялись с кресел, почтительно повернулись к вельможно-начальственной процессии. «Один из Главных в гостях! И к кому!.. Надо же! Вот они где, мохнатые лапы-то живут и расцветают», читалось на их лицах, но весь их вид выражал только почтительность и покорность.
   – Кстати, тёзка, – остановился уже за дверями гость, – я думаю тебе обязательно нужно отдельный кабинет выделить… Ведь руководитель, как-никак, не этично работать в одном кабинете с сотрудниками-то… не положено. – Дружески подтолкнул Сташевского плечом и первым весело рассмеялся. – Чтоб было где коньячок с гостями выпить, да с секретаршей побаловаться… Так, нет, Николай Михайлович? – Даже управляющего конференц-залом обаянием охватил. – Мало ли с кем я могу к другу в гости приехать. Верно, Николай Михайлович?
   – Да, Александр Михайлович, правильно, – в тон поддержал Николай Михайлович. – Без кабинета руководителю никак нельзя.
   – Вот, значит, и это сделаем. Будет тебе и кабинет, Александр Александрович, будет и секретарша…
   – Секретарша это хорошо, – поддакнул управляющий. – Особенно молодая!
   Ну так, с пониманием хмыкнул гость.
   – Конечно, молодая, а на кой они старые-то нужны… внуков только нянчить.
   – Это точно! До свидания, Александр Михайлович. Заезжайте. Ждём.
   – Да уж… Конечно. Работы вот только много, – бурчал гость, с трудом умащиваясь в чёрную исполкомовскую «Волгу», поднял руку в прощальном приветствии. – Бывайте!
   И отъехал.
   С этого дня, плату за аренду Сташевский ежемесячно, не позже 4-го числа, лично передавал Александру Михайловичу в простом газетном пакете.
   Сташевский вернулся в кабинет. Думая о том, что вовремя гость напомнил о секретарше. Ну не совсем о секретарше, а…
   Пару-тройку недель назад, Людмила Николаевна Образцова, юрист, как и обещала в телефонном разговоре, появилась в офисе предпринимателя Сташевского точно в условленное время, правда в сопровождении своей подруги по работе, и своего мужа. Вся троица сразу и по достоинству оценила и сам конференц-зал, и офис, и будущего шефа Людмилы Николаевны. Разговор прошёл быстро, легко, к полному взаимному удовольствию. Подругу можно не обсуждать, она, зав юридической кафедрой, женщина с малопривлекательной внешностью, резкими движениями, короткой отрывистой речью, сразу расставила все точки: «Вот, Александр Александрович, сама я у вас работать не могу, сами понимаете – на мне кафедра, а вот Людмила Николаевна Образцова, наш лучший юрист, изъявила желание с вами переговорить. Так что, если вы подойдёте друг другу, я буду рада».
   – А это мой муж, Алексей Алексеевич, познакомьтесь, пожалуйста. – Приветливо улыбаясь, представила своего мужа Людмила Николаевна.
   Мужчины, привстав, пожали друг другу руки: «Очень приятно!», – кивнув, сказали. Александр Александрович, как обычно, от души стиснул руку, показывая своё расположение. Но обычного, бодрого эффекта от пожатия, к удивлению Александра Александровича, в этот раз не получилось. Хотя рука у Алексея Алексеевича была такой же крупной, как и у Александра Александровича, но он её подал не широко и крепко, а как-то не по-мужски, «лодочкой» всунул. Пожатие от этого оказалось вялым, безрадостным, как пустая перчатка. В глазах одного мелькнул элемент удивления, в глазах другого, досады!.. Вялая рука, в мужской среде, плохой признак, не дружественный, знал Александр Александрович. Не при знакомстве же! В таких ситуациях Александр Александрович чувствовал себя не очень удобно, будто специально пальцы отдавить человеку хотел, силой хвастал. Так именно сейчас вроде и получилось. Досадно! Но оба вида не подали.
   – Пилот первого класса! – С гордостью добавила Людмила Николаевна. – Командир корабля.
   – О-о-о! Командир! – воскликнул Александр Александрович, с большим уже интересом разглядывая широкоскулое, округлое лицо человека лет сорока, с копной русых, вьющихся волос, такой же бороде и усами, широким лбом, крупными надбровным дугам, серыми глазам, чуть смущённой улыбкой, напряжённому, изучающему взгляду… – И какого же корабля, Алексей Алексеевич? – спросил.
   – Ил-62… – Так же за мужа ответила Людмила Николаевна. Она явно гордилась им и очень видимо хотела, чтобы мужчины понравились друг другу, сдружились. – Так что, если нужно куда улететь… Нет проблем.
   – Правда? – Не поверил Александр Александрович.
   – Ну, если надо… – пожав плечами, скромно подтвердил супруг. – Почему бы и нет? Всё в наших скромных руках. – С улыбкой пошутил, раскрыв ладони.
   – У вас, я вижу, борода шикарная, – похвалил Александр Смирнов. – Окладистая. Такие сейчас редко…
   Алексей Алексеевич, привычно запустил руку в бороду, поправляя её и оглаживая.
   – Да вот, всё хочу сбрить, да жена не даёт, – с улыбкой косясь на супругу, пожаловался Алексей Алексеевич. – Нравится, говорит, ей… иногда, в некоторые моменты!
   Людмила Николаевна кокетливо опустила глаза, подтверждая и вроде стесняясь некоторой интимности разговора. Бросила всё же короткий осуждающий взгляд на мужа. А он весело изобразил удивление: а что особенного я сказал, свои все.
   – А я пробовал отпустить, – гася возникшую неловкость в разговоре, сообщил Александр Александрович. – Но не могу: и редкая она получается, и колючая. Трёх дней не могу выдержать – сбриваю. – С сожалением потёр голый подбородок. – Колется…
   – Давайте-ка, друзья, поговорим всё же о Людмиле Николаевне. – Вернула разговор на исходную линию завкафедрой. – Вопросы есть, Людмила Николаевна?
   – Да, – встрепенулась Людмила Николаевна. – Если можно.
   – Конечно! – Разрешил Сташевский. – Я слушаю.
   – Скажите, Александр Александрович…
   Людмила Николаевна, невысокая, весьма женственная шатенка, чуть за тридцать, с причёской «карэ», аккуратным неброским макияжем, точно подчёркивающим её серо-зелёные, с лукавинкой глаза. Чуть заметный миндалевидный разрез глаз хоть и выдавал некоторое наличие восточный кровей, но не портил, скорее украшал лицо, придавая улыбке и взгляду особую кокетливую пикантность. Мягкая же обаятельная улыбка, с красным овалом губ, усиливали притягательность; открытая шея… нежный овал плеч… ухоженные руки и ногти, маникюр… Под тёмно-серым, строгого покроя облегающим жакетом, скрывалась невысокая грудь, тонкая талия и умеренной длины юбка того же цвета, что и жакет, на довольно округлых бедрах… дополняли приятный образ. Ещё, это Александр Александрович заметил сразу, как только она вошла, сильные икры ног, как у танцовщиц, и изящные маленькие туфли на тонком высоком каблуке. Некоторую ассиметричность в пропорциях фигуры в пользу верхней части, скрадывали зауженная юбка и туфли на высоком каблуке. Яркая, подвижная, кокетливая молодая женщина… обаятельная, соблазнительная. Это Александр Александрович отметил сразу.
   – …какую идеологию вы вкладываете в своё предприятие?
   – Вот как… идеологию! – удивился Александр Александрович неожиданному вопросу. Даже хмыкнул от удовольствия. – Я думаю… – продолжил через небольшую паузу, все ждали, – и не коммунистическую, конечно, но и не капиталистическую… скорее, старо-русскую, купеческую: честь, имя, достоинство. Чтоб было что оставить, что передать…
   – О-о-о, солидно! – воскликнул Алексей Алексеевич. – А можно и мне с вами?
   – Лёша, погоди ты шутить, мы же серьёзно говорим. – Нахмурила бровки Людмила Николаевна.
   – И я серьёзно. Я не шучу. Я тоже так хочу.
   – Ну так переходите к нам… – с готовностью предложил Александр Александрович, – в фирму.
   – Я бы с удовольствием, да вот пенсия лётная не пускает.
   – А мы заработаем деньги, купим вам «Ил-62», и летайте на нём командиром…
   – А-а-а, опять командиром! – тоном обиженного ребёнка, получившим не ту конфетку, пожаловался Алексей Алексеевич. – А я как вы хочу, как предприниматели.
   – Так нет проблем, я же говорю… – серьёзно ответил Александр Александрович.
   – Лёша, ты меня рассердишь сейчас, – даже ножкой притопнула Людмила Николаевна. – Прекрати шутить! Александр Александрович, не обращайте на него внимания, он только что с полёта, ещё не отдохнул…
   – А я думаю, почему у вас такой взгляд напряжённый… – Только теперь понял Сташевский, что его так смущало во взгляде пилота.
   – Он же сутки не спал. – За мужа пояснила Людмила Николаевна.
   – Да, уж!.. – с лёгким вздохом, грустно подтвердил Алексей Алексеевич. – Из Москвы всё время в ночь летишь.
   – Понятно. Это тяжело, – согласился Сташевский и обратился к Людмиле Николаевне. – Так вас устраивает такая идеологическая платформа, нет?
   – Вполне! – С готовностью ответила Людмила Николаевна.
   – Нас… более чем… – ещё шире за супругу раскрыл смысл Алексей Алексеевич.
   – Ещё вопросы есть?
   – Есть! – Подключилась к разговору Елена Геннадьевна, завкафедрой. – А скажите, Александр Александрович, только честно, вы были членом партии… до перестройки? – С едва заметным подтекстом вбросила шар.
   – Да, интересно! – Оживился и пилот.
   – Нет! – с некоторой даже гордостью, отрезал Сташевский, и пояснил: – Не довелось. Не приняли.
   – Как это не приняли, почему? – Заинтересовалась завкафедрой.
   – Ну… – развёл руками Сташевский, – когда я хотел – они не хотели, когда они предложили – уже я не хотел. Так вот всё и получилось, к взаимному удовольствию.
   – У-у-м, понятно… – будто сочувствуя, кивнул головой Алексей Алексеевич.
   – Что ещё? – Сташевский весело оглядывает гостей – Спрашивайте, не стесняйтесь!
   – А со всем остальным разберёмся в рабочее время… – торопясь уже, ставит точку Людмила Николаевна. – Если вы, Александр Александрович, не возражаете.
   – Я не возражаю.
   – Отлично. – Восклицает Людмила Образцова.
   – И когда ей можно приступать? – Кивая в сторону супруги, спрашивает лётчик.
   – Да хоть завтра. – Пожимает плечами директор.
   – Договорились.
   – Подождите, я что-то не поняла, а с зарплатой что? – Вспомнила свою задачу зав юридической кафедрой.
   – Елена Геннадьевна, и это они тоже решат в рабочем порядке… без нас. Не обидят. – За Сташевского ответил Алексей Алексеевич.
   – Пока всё трудно и не понятно, но… без проблем! – Подтверждает Александр Александрович.
   – Кстати, а что вы сегодня с женой вечером делаете? – Вдруг, спрашивает Образцова.
   – То есть?! – Не понял Сташевский.
   – Если вы не заняты чем-либо более важным сегодня, мы с Алексеем Алексеевичем приглашаем вас с женой к себе в гости.
   Пилот крутанул головой от неожиданности, но не подал вида, скорее наоборот, с готовностью поддержал:
   – Да-да, обязательно. Мы любим принимать гостей… – подтвердил он. – Особенно хороших.
   – Да! Приходите, пожалуйста, Александр Александрович, с женой, мы очень будем рады. Алексей Алексеевич даже плов умеет готовить! Он вообще всё вкусно готовит!
   – Даже так? – Удивился Сташевский. – И где же вы так научились, Алексей Алексеевич?
   – Где-где… Везде. По всей стране же летаем… То в Ленинград, то в Ташкент, то в Москву, то в Казань… Да и вообще, мне действительно нравится готовить.
   – У него просто талант, ещё с детства. – Похвасталась мужем Людмила Николаевна.
   – Ну уж, талант… – скромно опустил глаза Алексей Алексеевич, – мы ж кулинарных техникумов не кончали… Торты, например, не… Увы!
   Все весело рассмеялись шутке и актёрским данным Алексея Алексеевича. Как, почти, Хазанов…
   Так они и познакомились.
   Большая доверительность отношений была достигнута и закреплена этим же вечером, в гостях у Образцовых. Стол был действительно украшен и узбекским пловом, и сибирскими пельменями, овощными и рыбными закусками из соленой и копчёной горбуши, стояла красная икра, красовалось импортное вино, была и водочка… Фрукты: яблоки, виноград. Конфеты в больших шоколадных наборах, кофе…
   Чета Сташевских явно была удивлена, поражена и восхищена… и таким столом, и таким гостеприимством. Изобилие абсолютно дефицитных продуктов в городе, на столе Образцовых объяснялось, оказывается, легко и просто:
   – Лёша же летает… – как о естественном, сообщила Людмила Николаевна.
   – Много денег получает. – Продолжил Алексей Алексеевич. – Вот за это она меня и любит.
   – Лёша! – опять, будто сердясь, шутливо прикрикнула на мужа Людмила Николаевна.
   – Вот и правильно, давайте тогда за Лёшу этого и выпьем! – голосом тамады, с готовностью предложил Алексей Алексеевич. – А то всё за Люду, да за Люду!.. – и тут же, шутя наклонил голову к ней, мол, сдаюсь, не вели казнить, вели… Шутка!
   Такая лёгкость отношений очень импонировала гостям. Людмила Николаевна всё время улыбалась, заразительно смеялась шуткам, ухаживала за гостями: предлагала, подкладывала то одно блюдо, то другое. «Лёша приготовил… и это тоже он, и это… а это вообще его любимое блюдо… Попробуйте!» Испачканные тарелки быстро заменяла чистыми, свежими… Была очень привлекательна в своём открытом, лёгком платье. А тонкая жёлтая цепочка на шее, с прозрачным камешком, и такими же серёжками в маленьких ушках дополняли праздничный гардероб хозяйки.
   – А это что у вас? – указывая на прозрачные камешки в гарнитуре хозяйки, обратила внимание гостья, Татьяна, жена Александра Александровича.
   – Это? А! – кокетливо касаясь ушка, как о пустом, с готовностью отреагировала Людмила Николаевна. – Так, бриллиантики… Маленькие! Видите? Но настоящие!
   – О-о-о! – с уважением воскликнул Сташевский, хотя ничего особенного в этом не заметил. Совершенно прозрачные стекляшки, и, к тому же, действительно очень маленькие, меньше рисового зёрнышка. Он в этом совершенно ничего не понимал.
   – Муж подарил! – С гордостью подчеркнула Людмила Николаевна. – На десятилетний юбилей! – Благодарно при этом касаясь мужа рукой. Тот преувеличенно скромно поклонился, да, вот такой, мол, я нехороший. Ещё и усугубил:
   – Хоть и маленькие, а такая уйма денег!.. – одними глазами показал, какая именно уйма…
   Алексей Алексеевич всё время весело шутил, подшучивал. Причём, делал он это с самым невинным, простецким лицом, и не всегда было понятно, шутка это или правда. Хотя, через секунду, широко улыбался, убеждая: да шутка это, конечно же, шутка. А глаза всё время были прищуренными и серьёзными, скорее холодными, изучающими… или так казалось.
   И дети у них были хорошими, не прятались, но и на глаза не лезли. Двое: сын – Лёня, старший, лет девяти, и дочь – Лена, младшая, лет шести. Если, глядя на сына и можно было сказать, что он вобрал в себя все общие для родителей черты, то дочь была вылитая мама. Прелестная уменьшенная копия. Тот же разрез глаз, тот же короткий с лукавинкой взгляд, «как я вам, нравлюсь, нет!», тот же нос, цвет глаз, форма лица, тембр голоса, походка, манера поведения и речи всё копировалось с мамы… И это умиляло. Дочь, общая любимица родителей, очень подвижная, импульсивная, «Вся в маму!», с гордостью заметил Алексей Алексеевич, в конце вечера принялась демонстрировать гостям свой праздничный гардероб. Причём каждый наряд сопровождался танцевальными балетными движениями, маленьким спектаклем… Личико же девочки было совершенно серьёзным, взгляд сосредоточен на том образе, который она демонстрировала… Это ещё больше умиляло гостей. «Артисткой у нас будет», – уверенно заявил папа. «Да, – раздумчиво подтвердила мама, – наверное. По крайней мере, я всегда хотела стать балериной… – с ноткой грусти, поведала Людмила Николаевна. – В школе всё время в самодеятельности плясала…» «Лучшей плясуньей была!» – с гордостью подтвердил Алексей Алексеевич.
   – А вы, что, и учились вместе? – спросила Татьяна.
   – Да!.. – Почти в голос воскликнули супруги, даже смутились от этого… Рассмеялись.
   – В одной школе, на одной улице… в одном дворе. – Продолжил Алексей Алексеевич.
   – Ух, ты, Удивительно И так, значит, бывает! – Восхитились гости.
   – Да! – Кивнула головой Людмила Николаевна.
   – Только я на четыре класса был старше. Опытнее! – выразительно глядя на супругу, заметил Алексей Алексеевич,… – Я знал, кого себе выращиваю!
   Супруга ласково и вместе с тем укоризненно качнула головой, ох, болтун. Продолжила:
   – Вместе в школу ходили… – поправила она. – Он меня и водил. С самого первого класса.
   – Ага! – Подтвердил Алексей Алексеевич. – Косички ей заплетал… Нос вытирал… Коленки сбитые зелёнкой мазал… Да! Защищал.
   – Представляете, никогда и не думала, что именно за него замуж и выйду… А когда он приехал на летние каникулы в курсантской форме… и пришёл ко мне на выпускной, я тогда… – беспомощно развела руками, – увы, поняла – судьба!
   – Почему, увы? Почему не ура? Ура надо говорить! Горько! – Наполняя бокалы, запротестовал Алексей Алексеевич, – Так выпьем за любовь!
   Включив магнитофон, много танцевали. Меняясь партнёрами, балуясь, и пародируя. Особенно Лёша, Алексей Алексеевич. Он и смеялся кажется звонче, и шутил веселее, и танцевал лучше, нежели Александр Александрович. Тот танцевал плохо, неуклюже, предпочитал наблюдать танцоров со стороны. Но ему не давали отсиживаться, вытаскивали в круг… Хорошим получилось знакомство.
   Со временем, такие вечера вошли в привычку. Практически через день ужинали только у Образцовых. У Сташевских квартира была не совсем удобной для таких застолий: двухкомнатная хрущовка, с узкими, длинными комнатами, «Икарус», называется, с маленькой кухней. Да и Татьяна, жена Ставшевского, не умела принимать гостей, опыта такого не имела. К тому же и готовить особо не из чего было. Магазины пока пустыми были. У Образцовых наоборот: квартира – аэропорт дал! – новой планировки, большая, трёхкомнатная, с большим залом, просторной кухней. И дивными деликатесами Алексей Алексеевич застолье снабжал бесперебойно… Словно факир… На таких встречах настояли именно Образцовы. «Только у нас, только к нам». Сташевские уже и не возражали. Собирались теперь полными семьями: Сташевские с детьми: дочерью и сыном, и Образцовы вчетвером.
   Дети ужинали отдельно от взрослых, и играли отдельно. В детской комнате – игрушек было полно. Взрослые в большом зале. Когда выяснилось, что СанСаныч ещё и неплохой баянист – в ансамбле песни и пляски когда-то в армии служил, вечера вообще превратились в сплошные концерты. Много пели. Причём, пели, в основном, Татьяна и Алексей Алексеевич. Баянист не пел, а Людмила Николаевна стеснялась своего голоса, больше слушала, иногда с грустью, часто на глазах со слезами… А получалось очень хорошо у певцов, да и баянист был всегда в «ударе». А уж у Леночки-то Образцовой сколько было счастья танцевать под дяди Сашину музыку, всласть, просто до упаду… Так часто и было. Падали дети, сбившись в кучу, падали от усталости и веселья. У Сташевских, по крайней мере, раньше таких знакомых не было.
   И в работу юрист включилась легко и свободно. Быстро вошла во все переговорные процессы, была в курсе перспективных планов и текущих дел. Расставила необходимые, важные акценты в деловой документации, а бумаг, к тому времени, становилось всё больше и больше. И в коллектив сотрудников вошла так же легко и весело. Только вот, за компьютер не хотела садиться. Говорила, мне легче работать с карандашом, нежели с клавиатурой… Правда на рабочем столе юриста всегда почему-то наблюдался неприличный бумажный кавардак, что смущало генерального, но он, до поры до времени, делал вид, что не замечает. «А и ладно. Пусть хоть так. – Думал он. – Главное, что она на своём месте». Но, что было особенно заметно, и не только одному генеральному директору, господину Сташевскому, а и другим сотрудникам, это их общая симпатия друг к другу, взаимное влечение и расположенность, становились главным событием в их жизни. Что многим казалось совсем уж неуместным… И кофе она ему, и о программе текущего дня она, и на обед она, и с обеда она, и на деловые встречи вместе, и с деловых тоже, и… везде она, и везде вместе. Что это: любовь, страсть… Что?
   Вот об этом-то разгорающемся влечении, и хотел поговорить с Людмилой Николаевной Александр Александрович, проводив своего высокого гостя из краевой исполнительной администрации. Он, можно сказать, невольно и подтолкнул… Сташевскому уже действительно не хватает секретарши… Не в прямом, конечно, смысле, а именно этой женщины.
   Найдя обычный формальный повод для уединения, присев в одной из отдалённых переговорных ниш, Александр Александрович почти прямо намекнул Людмиле Николаевне, что с трудом сдерживается от сильного душевного и физического влечения к ней. Людмила Николаевна не удивилась, только вспыхнула от смущения, опустив глаза, нервно перебирая пальчиками сложенными на коленях, волнуясь сказала:
   – Вы знаете, СанСаныч, со мною, кажется, тоже… подобное творится. Я… вам откровенно скажу – вы мне… тоже нравитесь, даже больше… С первого дня. Но, – она подняла глаза, в глазах стояли слёзы, – я согласно быть вашей… только в одном случае… или быть только любовницей для вас, или вот так вот, как сейчас, помощницей в фирме. Не иначе. Иначе я не могу. Понимаете? – Александр Александрович будто закаменел. Тупо молчал. – Мне в вас всё нравится, Александр Александрович… И я рада, что я с вами… – Через паузу добавила. – Решать… вам.
   Александр Александрович заскрипел зубами от неожиданного поворота. Такого предложения он, конечно же, не ждал, даже подумать о таком не мог… И вот…
   – А-а-а! – сжав кулаки, медвежьим стоном прорычал Александр Александрович. – Вы же знаете, Людмила Николаевна, что дело, которое я начал, для меня всё…
   – Знаю! Поэтому и хочу вам помочь. Не сердитесь на меня. Я хочу, как лучше. Скажите, Александр Александрович, что вы… – она не закончила. Итак всё было понятно.
   – Наверное, неправильно я сейчас решу, – глядя куда-то сквозь неё, как в пространство, севшим голосом выдавил Сан Саныч. – Но я выберу… дело.
   – Я так и знала, – с глазами полными слёз, в ответ, улыбнувшись, еле слышно прошептала Людмила Николаевна. – И спасибо вам. Вы правильно решили. И я горжусь вами…
   – Но я…
   – Нет, нет, не перебивайте, пожалуйста, – остановила она. – Вы, Александр Александрович, мужчина, вы человек слова. Я знаю, вы его не нарушите… А если нарушите, – продолжила она, – значит, я уйду из фирмы и… – придержала кончиками пальцев покатившиеся было слёзы. Смахнув их, улыбнулась. – Буду только женщиной для вас. Обещаете?
   – Что? А, да… обещаю! – Всё ещё борясь с волнением, кивнул головой Сташевский.
   – Так я пойду? Мне в юрколлегию позвонить надо. – Поднимаясь, попросила разрешения она.
   – Да, конечно, Людмила Николаевна… Конечно.
   Остался размышлять… как после мощного нокаута..
   А тут, такие дела навалились…
   Вероятная возможность выхода на внешний рынок, резко поставила вопрос о необходимости изучения английского языка. Надо, значит, выучим!
   Изучать решили всем коллективом, за счёт, естественно, фирмы. Так решил генеральный. Мгновенно договорились с преподавательницей из пединститута – она начала ходить к ним. Месяц провели успешно, но устали: трудно было, тяжело. Беспрерывные звонки отвлекали то одного сотрудника, то другого, хоть и работали часов обычно до восьми вечера. С утра, с девяти, генеральный часа полтора скачивал на свой компьютер информацию от «РЕЛКОМа», потом часа три её просматривал, как командир подводной лодки водное пространство. А рассматривать было чего.
   Промышленные предприятия всего союза, от Прибалтики до Камчатки, от самых южных границ Грузии, до Заполярья, по электронной почте, по факсимильной связи, просто по телефону, в крик, срочно – в аварийном порядке! – сбрасывали информацию и прайс-листы об остатках своей нереализованной промышленной и продовольственной продукции, наличии и номенклатуре сырья на своих складах, одновременно с этим интересуясь о покупке тех или иных промышленных материалов. Срочно! С доставкой! Предоплата 100 %! Да! Отгружайте! Скорее! Скорее!!
   …Цемент, гвозди, кислоты и щёлочи, рукавицы и валенки, сложные и простые виды масел, вертолёты и самолёты, шифер, листовое стекольное полотно… новые и б/у тракторы любых модификаций, любой инструмент, химикаты, авто и землеройная техника… листовой прокат, арматура, электроды… рельсы – новые и б/у, станки – новые и б/у, подъёмные краны на автомобильном шасси, мостовые, козловые, башенные… КАМАзы, БЕЛазы… б/у бурильное и шахтное оборудование…
   В глазах рябило, в голове клинило… Такое и присниться не могло.
   Перестройка!
   В этой информации нужно было не только успевать быстро разбираться, но и хорошо понимать суть и взаимосвязь массы технических и технологических, не говоря уж о коммерческой составляющей, проблем. Информация шла огромным, неподъёмным валом по всем отраслям народного хозяйства и по вертикали, и во всю её необъятную ширь по горизонтали. Нужно было иметь очень большое количество специалистов по всем отраслям народного хозяйства, либо работать только с той областью проблем, в которых уже есть собственный определённый навык. Свободных специалистов, естественно, не было, они сами уже фирмы пооткрывали, оставалось одно – работать в области прежней своей специальности.
   Но информация ежедневно сыпалась, повторяясь и обновляясь, будто из рога изобилия, снова и снова…
   – Людмила Николаевна, нам позарез нужен свой аналитический отдел. Срочно. Понимаешь? Смотри, сколько коммерческих запросов-предложений мы получили… И это только за сегодня. – В сердцах восклицал генеральный. – Просто шквал… Я зашиваюсь, я тону в материале… А сору сколько, сору? Зря на ветер деньги выбрасываем! Ты выставила претензию «РЕЛКОМу», что они?
   – Молчат. Вчера разговаривала по телефону – не понимают. Я их спрашиваю: зачем вы нам сваливаете предложения с металлом, если мы запрашиваем только автотехнику? Они не понимают. Говорят, что к ним приходит, то и мы получаем.
   – Так пусть тогда чистят информацию или мы не будем платить!
   – Сказали отключат, если платить не будем. Но зарегистрированная претензия ушла, они должны письменно на неё ответить… Придётся ждать, так по закону положено. Они на контроле у меня. Не беспокойтесь. Подождём.
   – Ладно, – вздыхает генеральный, – если положено. Но аналитический отдел нужно создавать.
   Ну, если нужно… Предприниматели же…
   Создали. И трёх дней не прошло.
   Двое сразу пришли, компьютерщики. Конечно, по рекомендации – брат с сестрой. Коля и Оля. Он – патлатый, неряшливо одетый оплывший мужичок лет тридцати, всё время в одном и том же джинсовом костюме. Правда уже признанный в городе специалист по компьютерному «железу», по локальным сетям, и по аналитике. Она тоже. Но внешне, полная противоположность брату: аккуратная, стройная, с длинной косой, симпатичным, чуть курносым носиком, с застенчивой улыбкой, полными губками, большими глазами и длинными ресницами, не разговорчивая и очень усидчивая… Двадцать один год девушке. Студентка Нархоза. Не замужем. «Отлично, – отметил генеральный, – нужно будет срочно заняться ею». Толковые, в общем, оказались сотрудники. Как с утра уткнутся в экраны мониторов, и стучат себе клавишами клавиатур, до самого вечера, изредка переговариваясь или прерываясь на телефонные звонки, да на обед. Часто оставаясь до позднего вечера.
   Генеральный радовался – пошла обработанная информация. Уже по разделам, по регионам, с ценами, датами, адресами, телефонами… Всё в папочках, всё аккуратно, Можно уже и торговать.
   Как раз и новая коммерческая волна возникла.
   По всему Дальнему Востоку фермеры срочно запросили Б/Ушную колёсную технику для своих вновь организованных частных хозяйств: ЗИЛы 157-е, 66-е ГАЗоны, УАЗики, как 469-е, так и просто 69-е, двухосные прицепы, будки, тракторы МТЗ-эшки, навесное оборудование к ним, сварочные аппараты, дизельэлектростанции, ёмкости под дизтопливо, бочки… Всё бывшее в употреблении, но запрашивали всего очень много. Обрывая телефоны, днем и ночью звонили заказчики, торопили. То и дело уточняли наименования, комплектацию и комплектность, условия оплаты, сроки, адрес доставки… Да и коллеги-предприниматели со всех сторон забрасывали информацией у кого что есть, и где что можно купить.
   Пока «Сельхозтехника» мялась: давать технику – не давать (старые запреты в подкорке сидели), в процесс очень хорошо включилась советская армия со своей Б/Ушной техникой. На автоскладах, в ближайших и дальних гарнизонах и автобатах, сотнями, где под открытым небом, где под навесами, стояли на хранении 157-е ЗИЛы, на колодках, где и без, по целому десятку лет ржавели без движения. Так же и 66-е, были и 69-е. Зампотехи, неожиданно получив разрешение от Минобороны страны, срочно принялись избавляться от автохлама. Остаточная их стоимость была невысокой, ушлые специалисты её срочно поднимали за счёт свежей окраски – верх зелёный, низ черный. Красили жирно, в два-три слоя. Срочно и комплектовали, где с ЗИП-ами, где и без, пытались даже запускать двигатели, где и этого не делали – выкатывали за ворота, выдавали покупателю техдокументацию, и забирали деньги. Фермеры и этому были несказанно рады. В их хозяйствах, в бездорожье, такая техника казалась просто сказкой. Это потом выяснялось, что воинские механики сдавали технику с перегретыми двигателями, с пустыми мостами, заваренными полуосями, дефектными раздаточными коробками, а уж о прожорливости двигателей Газ -66, да и тех ЗИЛов тоже, говорить не приходилось.
   Но их не брали – их просто расхватывали! – другой-то техники вообще небыло. В советское время и подумать было невозможно о собственной грузовой технике. Теперь брали всё и в любом виде. Брали, потому что знали, за бутылку водки, в любое время, в любом месте, с любого гаража, с любого склада, а то и прямо с рабочей машины, слесари сами тебе любую деталь снимут, в тряпочку завернут, за ворота вынесут, ещё и спасибо скажут. Был бы заказ и ответный жидкий двигатель. Стимул, то есть…
   Деньги автослесари – многие – что удивительно! – не брали принципиально, обижались даже: «Нам что ли самим за водкой в магазин топать, в рабочее-то время, да? Ещё и в очереди там, как дуракам, стоять, а может и нехватить! Нам-то зачем такая головная боль, а? – стоя за воротами гаража, напротив заказчика, равнодушно спрятав руки в глубоких карманах спецовок, впечатляли слесари. – Нет, дядя, мы берём только натурой. Тебе срочно надо, ты и тащи пузырь! И всё» «Так нет проблем, ребята, – обрадовано суетился заказчик, – «бу-зделано», как говорится! У меня всё с собой, в машине лежит. Щас я, одну минуточку… Вот, литр!..» «Ну так бы сразу и сказал! Это ж, совсем другое дело! – слесари с готовностью вытаскивали руки из замасляных штанов. – Так ты говоришь, какую тебе хреновину-то надо?.. Новую? А, понятно. Стой здесь, никуда не уходи. Шас будет. Сейчас».
   Многие предприниматели или фермеры вообще покупали только одну техдокументацию на машину. Всё остальное собиралось по частям, и машина получалась абсолютно новой, как с завода. Так, кстати, на военных авторемонтных заводах и поступали. Приносишь документы на машину, определяешься с мастером о её комплектации, утрясаешь сроки, стоимость… Потом только чаще подъезжаешь с водкой, и… «Готовь гараж, дядя». Машину выдавали как новенькую.
   Дельта от любых продаж получалась очень солидной, где сто процентов, где чуть меньше. Чем объёмней заказ, тем выше доход.
   – СанСаныч, Уссурийский завод предлагает нам купить целый вагон водки. Срочно. Полдня звонят. Они даже цену сбросили. Будем брать, а? Я уже и реквизитами нашими вагон застолбил.
   – Водку? Ну, ты даёшь, Мишель! А что мы с ней потом будем делать? Есть покупатель?
   – Пить будем! – Не отрываясь от бумаг, вывела аксиому Галина Григорьевна, бухгалтер.
   – Ага! – весело хмыкнул генеральный. – Все, причём.
   – А ничего не будем делать, я её тут же с колёс и продам. – Не принимая шутки, спокойно заявляет коммерческий директор Миша. Совсем молодой парнишка, студент ещё.
   – Точно?
   – Точнее не бывает. У меня уже и покупатель с деньгами есть. На телефоне ждёт.
   – С наличкой?
   – Да. Целый чемодан.
   У Галины Григорьевны глаза под очками округлились.
   – И сколько там наших? – осторожно интересуется она.
   – Рубль с бутылки, по старому, Галина Григорьевна. Нормально?
   – Ну ничего себе, успехи у нас! – откидывается на спинку стула бухгалтер, победно оглядывая коллег. – Этак мы все деньги у страны заберём, какие казначейство напечатало…
   – Какие это деньги, Галина Григорьевна, так себе… разминка.
   – Ну не скажи, Миша, совсем не слабо. Орёл! – хвалит генеральный, и тут же поощряет. – Сделка получится, тридцать процентов твои.
   – А-а-а… Ур-ра! – громко вопит коммерческий. – Все в кабак сходим! Приглашаю!.. Так… – кричит уже в трубку телефона: – Алло, вы слышите меня? Ждёте? Мы согласны! Срочно давайте ваши отгрузочные реквизиты, куда будем вагон загонять… Так… так… пишу… так! Деньги везите… Да, конечно, прямо сейчас… Наш адрес… Знаете? Отлично. Ждём. – Кладет трубку телефона. – Всё, СанСаныч, я деньги, значит, беру и лечу вечерним поездом в Уссурийск, на отправку. Да?
   – Да, конечно. Людмила Николаевна, слетайте, пожалуйста, для подстраховки с Мишей в Уссурийск. На один-два дня. Вагон нужно проверить, принять, оформить, переадресовать… Чтоб без проколов.
   – Хорошо, я готова. А когда поезд, Миша?
   – Не знаю ещё, Людмила Николаевна, сейчас узнаем. Вместе, значит, едем, да? Ур-ра! Тогда я билеты заказываю.
   – Заказывай, Миша. Купированный только. Мне нижнюю полку, если можно. Домой только вот, позвоню, предупрежу… Алло, Леночка, ты дома… а папа? Хорошо, Как у тебя с уроками?.. А Лёня что делает? Хорошо. Скажи ему, чтоб обязательно всё выполнил, что я написала. Целую тебя, солнышко, дай папе трубочку…
   – СанСаныч, – беспокоится бухгалтер, – а вы поможете мне – кто-нибудь, деньги те пересчитать, а то я долго буду мусолить. Целый чемодан ведь!
   – Конечно, поможем. Все поможем, – обещает генеральный. – Не беспокойтесь, Галина Григорьевна.
   – Нужно будет, наверное, машинку для счёта денег Галине Григорьевне в ближайшее время приобрести. – Замечает Людмила Николаевна. – Как вы думаете, СанСаныч?
   – Да что вы, Людмила Николаевна, – машет руками бухгалтер. – Не надо! Она же таких огромных денег стоит, просто ужас! Да и не положено нам. Я уж лучше сама, как-нибудь, руками, бумажка к бумажке. Так надёжней…
   – Купим, купим, Галина Григорьевна, чего деньги-то жалеть. Руки нужно жалеть – это да, и время!
   – Потому что время – деньги, баба Галя, – основной закон коммерции. – Резюмирует Мишаня и вновь кричит в трубку телефона. – Алло, вокзал? Касса?..
   – Да, СанСаныч, у вас в шестнадцать тридцать встреча с Кушнирским, президентом Далькомбанка. Он сюда к нам, сказал, приедет… с кем-то.
   – Да-да, я помню. Жду. Думаю, и вы успеете поприсутствовать…
   – Конечно. Кофе, печенье, конфеты я купила. И чайный сервиз, кстати, очень красивый – посмотрите какой, Николай Николаевич нам презентовал. Нравится?
   – Ух, ты, он вам – сам? – не веря, удивляется СанСаныч щедрости управляющего коференцзалом.
   – Мне – да! – кокетничая, заявляет Людмила Николаевна.
   – Он, ей, СанСаныч, весь конференц-зал даром отдаст. Только она скажи! – хвастает за Людмилу Николаевну Галина Григорьевна. – Такой-то красивой женщине, как наша Людмила Николаевна!.. Кто устоит?!
   – Да, вот! – жеманничая, подтверждает Людмила Николаевна.
   – А зачем Кушнирский едет-то… переманивать что ли? – переводит тему бухгалтер. – Я его хорошо знаю. Он у нас в Банке практику проходил. У меня! А потом в институте своём застрял, в аспирантуру пошёл, при кафедре и был. Преподавал. А теперь, смотри ты – президент уже! Банка! Интересно!..
   – Да, Галина Григорьевна, сейчас всё очень интересно. Перестройка.
   – Да, перестройка!
   Именно… вроде…
* * *
   С перестройкой – какая прелесть! будь она неладна! – город, как и вся страна, сильно изменились. До неузнаваемости, как помойка на солнце, после сильного дождя.
   Одна часть общества, сбиваясь в маленькие и прочие стаи-блоки, смертным боем билась в экстазе подпольной и закулисной политической борьбы. Лидировали, естественно, бывшие партийные, комсомольские и другие орг– ответработники всех рангов и мастей. Одни яростно сражаясь за депутатские, административные, «государевы» кресла, рвались к привычной власти. Большая часть из них легко перекрасилась в демократов, даже в церков прилюдно стали хожить, другая её часть, сбившись под привычное красное знамя коммунистической партии, с жаром оппонировала правительству, президенту и всем прочим, кто стоял на пути и напротив.
   Другая часть общества – предприниматели, чураясь политических игр, энергично, до самозабвения – распушив хвосты и закатив глаза – осваивала огромную, не освоенную ещё, пустующую бизнес-площадку: банки, биржи, открытые и закрытые общества, товарищества, фонды, объединения… штурмовала внутренний и внешний рынки.
   Третья, инертная, рабочая прослойка, младший инженерно-технический персонал, интеллигенция, застыв в желеобразном состоянии, трепетала в бездействии, лишаясь попутно и работы, и пенсии, и места под солнцем.
   Были и другие: преступный и около преступный – спортивный, мир. Они плотнее сколачивали ряды вокруг своих лидеров – воров в законе, паханов, и прочих «учителей-сенсеев». И если преступный мир уже хорошо знал способы и методы своего выживания, то спортивные бригады только-только ещё разрабатывали стратегию и тактику своих действий. Накачивали мышцы. Попутно затачивая идеологию отъёма до острия: «А почему это у «них», падла, всё есть, а у нас ничего, а, учитель? Не хорошо это… Не справедливо». И первые, и вторые видели, это их время. Время жатвы. Поэтому…
   На Дальний Восток со всех концов бывшего Советского Союза срочно ехали эмиссары преступных групп, кланов и группировок. Местные, так называемые лидеры, радушно встречали «гостей», обсуждали, заключали взаимовыгодные союзы, делили территории, назначали суммы оброка с приезжих, назначали смотрящих, и отдавали территории, а вместе с ней и власть, на откуп. Действуйте, братки – мы в доле – поляна ваша. Часть и жизни свои теряли. Кто и «случайно», кто и после предупреждения…
   Бывшие комитетчики из госбезопасности и раньше-то не светились, а теперь, в смутные времена, ещё больше ушли в тень, спрятались, перешли как бы на работу на конспиративных квартирах. Не смотря на ряд реорганизационных «высоких» указов, на местах работали по принципу: брать под козырёк, но под разными предлогами не исполнять, затягивать… исполнение приказов из Москвы. Главное: ни в коем случае не допустить проникновения перестроечных процессов внутрь своей системы; по возможности, любыми путями, любыми средствами сохранить суть структуры; не потерять связи, не мешая внутренним и внешним процессам в обществе, отслеживать их развитие, внедряться как можно глубже в политическую, социальную и прочие предпринимательские среды; не раскрываясь, собирать наиболее полную информацию со всех слоёв общества… Создавать базу для аналитики (должна пригодится!). Как можно быстрее увидеть, понять и взять под контроль все главные финансовые потоки (перехватить управление!). В любой момент быть готовыми выполнить приказ под грифом «время «Ч». Отлично понимая, при любом повороте событий, такая система обязательно будет властью востребована. Без разницы – какой. Сами комитетчики, воспитанные и вскормлённые коммунистической идеологией, не могли добровольно перейти на сторону демократов… разве только единицы, да и то до поры, до времени, выполняли служебные спецзадания: внедрялись в «среду».
   Милиция… Хмм, милиция… И в прежние-то времена «результативно» работала только в вытрезвителях, опираясь, как говорили, на широкую общественность, своих, и добровольных информаторов, да на ДНД… боролась, так сказать. А теперь… Теперь столкнувшись со сплочённым, часто и вооружённым сопротивлением, вообще перестала оперативно реагировать на преступления, профессионально расследовать, опасаясь за ответные действия лично в свой адрес… А попросту, струсила. Часто поэтому заигрывала с криминалом: поздно приезжала на места преступлений, «случайно» упускала преступников и главных свидетелей, теряла вещьдоки, следы. Легко при этом разводила руками, якобы в бессилии, с удовольствием обвиняла потерпевшую сторону: «А вот не надо было самому е… извините, щёлкать, понимаешь!»
   Оснований для их бездействия можно было набрать бесчисленное множество: и отсутствие устойчивой мобильной радиосвязи, отсутствие надёжных транспортных средств, низкая заработная плата, плохой быт и многое другое. Но главным было: профессиональная безграмотность, неопытность, отсутствие специального образования, призвания наконец. Все лучшие, и просто спецы, ушли на высокооплачиваемые должности в коммерческие структуры, в сомнительного толка сообщества. Остались или карьеристы, либо те, кто боялся жить в обществе без защитной милицейской формы, табельного оружия, дубинки…
   Армия… С армией ещё проще. Президент страны, БЕ, понимая инертность армии, её послушность и ориентированность на исполнение вышестоящих приказов, подбирал – периодически сменяя – очередного лояльного себе министра обороны. Тот, в свою очередь, быстренько менял командующих военными округами, войск и соединений – под себя. В угоду политике, объявлял – пугая! – о грядущей, вот-вот, в скором времени, армейской реформе с сокращением численности войск, чтоб оставшиеся ещё крепче держались за должности, и… Отвлекался вначале на последствия первой афганской войны, потом на приднестровские проблемы, снова на афганские… а тут и чеченские проблемы подоспели, и всякие другие важные внутриполитические. Оставив армию терпеть и стоически нести тяготы и лишения… как в присяге продекларировано, легко бросил войска на самовыживаемость. Правда время от времени награждал некоторых, ключевых, нижестоящих от себя генералов и адмиралов юбилейными медалями, медалями за личную преданность: выслугу лет, за высокие заслуги перед Президентом и Отечеством. Естественно, наезжая в войска и округа с инспекциями и докладами. Например, «О скором начале полномасштабного финансирования армии и флота», «О возможной выплате задолженностей по зарплате…», «О необходимости высокой боевой выучке и патриотизме…», важном, как бы, и высоко значимом…
   Но преуспели в главном: сменили фасон всех видов воинской одежды в армии и на флоте с советской, на российскую, как и положено по новому Уставу и Конституции РФ. И деньги, что странно, каким-то образом нашлись?! Армия сменила форму на более яркую, чуть, правда, странную, но вызывающую и задиристую… С особо возрастающим лоском в сторону генералитетского состава…
   И это естественно: чем хуже дела внутри системы, тем, в виде компенсации, должна быть ярче, парадней воинская форма. Главным образом там, на «верху».
   А как же, перестройка же!.. Перестройка!
   Город, как и вся страна, выглядел грязной, запущенной коммунальной квартирой, где в одной комнате, сутками напролет, не выходя на белый свет, неприятного вида, сытые в прошлом, знакомые по разного рода президиумам типы играли краплеными картами на чужой интерес; в другой комнате не закрывались двери от яркой и открытой, сытой ныне, казалось, предпринимательской жизни; в другой комнате люди ссорились между собой обвиняя друг друга в нищете, трусости, слабости, тупости, лености, бездарности и прочая, прочая… Тут же, из комнаты в комнату шмыгали, меняя маски, неизвестные тёмные личности. То ли секретные службы, то ли преступные, то ли все они вместе… Наблюдалась иногда вроде и милиция, но их образ, зримый вроде, а вот протяни руку в ту сторону, мгновенно растворялся, как мираж в пустыне… Явная галлюцинация, точно мираж! Военнослужащие тоже появлялись из своего угла, тоже мозолили глаза, но они же голые, все понимали, в смысле без денег, как и все бюджетники, да те, бедняги, госслужащие, что с них возьмёшь. Их присутствие терпели, даже жалели служивых: «Ну, а как же, ведь Родину защищают! Нас с вами! Бедняжки!..»
   По всей «коммуналке», везде, даже на потолке – оглянитесь! – расклеены, разбросаны разноцветные бумажки-объявления, о продаже чего угодно! когда угодно! кому угодно! хоть прямо сейчас… сколько хотите!! Разложены, развешены, просто выставлены на обозрение образцы импортной продовольственной продукции, любых промтоваров, и просто ширпотреба.
   Сгущалась мрачная, гангрено-болезненная злобная атмосфера, с проблесками где-то чистого неба, иногда сквозняка, прерываемая истерическими выплесками человеческого страха и боли, на фоне радостно-восторженного смеха отдельных индивидуумов, так характерного именно для сумасшедшего дома.
   А уж места общего пользования коммунальной квартиры: кухню, туалет, прихожую, лестницу и всё что там за ними дальше, вместе с густым, гнусным запахом, лучше не описывать, чтоб излишне не травмировать чувственную душу читателя. Скажем «у целом» – в стране наблюдался внешний и внутренний хаос, страх и зловонное моральное запустение. Но это образно если. А на самом деле…
   Ничего удивительного – перестройка. Смена всего и вся! Она, родная!
* * *
   Прежнего первого секретаря Крайкома партии – а вот и он! – теперь и не узнать. Костюмы носил ещё прежние, а вот от галстуков отказался, отпустил усы и бороду. То ли на пасечника, по делам каким приехавшего в город стал похож, то ли на лесника… Подпольщик он, в общем… Глаза ещё холоднее смотрят, рот плотно сжат, морщины резче. Ещё жёстче характером стал. Нервно говорил жене и своему новому секретарю: «У меня нет времени на светские церемонии. Время не то…» Легко вспыхивал, стучал кулаком по столу, ругался… Агнессу Николаевну, свою верную секретаршу, он решительно, не задумываясь, заменил на молодого, грамотного, толкового помощника из комитета госбезопасности. И помощник он теперь, и главный охранник, и связник… Прежнего секретаря – секретаршу – заменил потому, что очень уж Агнесса Николаевна испугалась нахлынувших перемен, растерялась, ушла в себя, ещё сильнее состарилась… Жалко… Менять было её жалко, но так нужно было… Ситуация того требовала. Ум сейчас нужен спокойный, трезвый, молодой, цепкий… А она хоть и достойным помощником была, но не сейчас, не в это время. В её глазах читался ужас и страх, а это плохой советчик. Отработанный материал. В отставку.
   – Докладывайте, Сергей, что у меня на утро?
   – В девять ноль, Валерий Иванович, будут директора заводов: Момотов, Кириллов, Нефёдов. Момотов, кстати, уже здесь, в приёмной… Алексашенко сказал будет, и Федулеев. А из Комсомольска-на-Амуре звонили, никто из директоров не смогут приехать. Извинились. Там сегодня выдвигают кандидатов в городскую думу, они по спискам проходят, у них на утро назначена запись на телевидении. Потом дебаты. Извинились, сказали, приедут завтра. Время я с ними согласую.
   – Хорошо, я понял, – властным жестом Валерий Иванович прерывает доклад. – Давай сюда пока Момотова, коли он здесь, потолкую с ним… Чайку нам горяченького…
   – Есть, Момотова и чай, Валерий Иванович. – По-армейски отвечает секретарь, и чётко разворачивается к двери.
   Да, именно такая ГБешная чёткость нам во всём сейчас и нужна, глядя на удаляющуюся фигуру с военной выправкой, замечает секретарь.
   – А, тёзка! – чуть улыбаясь, при виде входящего Момотова, не громко восклицает хозяин, протягивая для приветствия руку. – Проходи, Валерий Николаевич, присаживайся. Что такой хмурый? Нездоровится? Иль на заводе что не так? План опять смежники заваливают?..
   – Шутите! Доброе утро, Валерий Иванович, – скривившись, отмахнулся Момотов. – Какой план, какое здоровье… Видите же, – привычно кивает на окно, – что там делается!
   – А что там делается? – будто не понимая о чём речь, глянул на окно секретарь. В его доме, а он сейчас жил инкогнито и работал в предместье города, в неприметном среди высоких деревьев трёхэтажном загородном особняке, на берегу Амура. И раньше закрытом для обычных людей Доме отдыха партаппарата, а теперь и подавно. Прятался за высоким забором секретарь, огораживающим огромную без излишеств территорию, под строгой молчаливой охраной в штатском. Их, в принципе, и видно-то не было… Внешне всё было совершенно спокойно и умиротворённо, если б не та, внутренняя, наполненная особо важными политическими проблемами жизнь его нынешнего обитателя. Прежнего высокого статуса он уже не имел… В новой политической и социальной жизни он был персона «нон грата», как бы сказали в дипломатических кругах. Но влияние имел большое, если не сказать огромное, на все главные, ключевые, фигуры им же и воспитанные, в той, прежней советской жизни. – Тёплое солнечное утро, я вижу! Воздух чистый! Простор!.. Разве нет?
   – Издеваетесь, Валерий Иванович!..
   Помощник Сергей, внёс разнос с чаем, вазочкой печенья, сахарницей. Поставив всё на стол, придвинул к каждому, начав с хозяина, молча вышел. Момотов с жаром продолжил.
   – У нас, там, как на сковородке.
   – Что так? – беря в руку чайную ложечку, с преувеличенным вниманием придвинулся к собеседнику секретарь. – Ну-ну!..
   – Одни же сволочи, оказалось, вокруг, Валерий Иванович! Проститутки! Такими демократами все заделались… грязь сплошная… Давил бы всех!
   – Про грязь я это знаю! – жестко остановил секретарь. – Так и должно сейчас быть. Ты мне про завод свой рассказывай, про завод! Как там у тебя? Как дела?
   – Про завод?!.. – воскликнул директор. – Какой там завод, Валерий Иванович! Цехи стоят, ВОХР спит, рабочие, под шумок, всё по-домам, да по-дачам растаскивают; ИТР свои фирмы открывают, торгуют, чем ни попадя.
   – Угу, угу! – сочувствующе кивал головой секретарь, поощрял, – так, так, дальше.
   – Меня или добровольно с завода выкинуть собираются или принудительно… Вперёд ногами. Представляете! Пугают… Кто бы подумал, ещё пару лет назад…
   – Ты без эмоций, пожалуйста… Дальше.
   – А что дальше? Завод уже встал. Намертво, Валерий Иванович! Завод умер!
   – Это хорошо, что встал!
   – Да как же… чего ж, тут, хорошего! – по-бабьи всплеснув руками, запричитал директор. – Завод же работать должен! Это же завод!.. Я и не представлял себе раньше, что такой бардак может быть… А тут зашёл… пусто! Как в могиле! В цехах, как в могиле! Жутко даже! Жутко, Валерий Иванович! Кошмар!!
   – Чего ты мне страсти про свой завод здесь рассказываешь! Где ты раньше был, такой хороший? Почему тогда не работал, когда нужно было? – вдруг вспыхивая, зло рубит рукой секретарь. – Забыл, как он у тебя в последнее время план выполнял, через пень, да колоду? А я помню! Зря мы тебя тогда прикрывали… крайком, да крайисполком. Бездельники! Бабники! Не красные директора были – пьяницы. – Не сдерживаясь, Валерий Иванович возмущённо стучал кулаком по столу. – Завод твой вообще на ладан дышал… Оплакивает он… Поминки справляет. И чёрт с ним, с твоим заводом! Вернёмся – новый построим. Современный. С новыми возможностями, другими задачами, другими людьми… – Секретарь, остановился, глубоко вздохнул, взял себя в руки, махнул рукой. – Ладно, это всё, эмоции, Валерий Николаевич… Не производительные, но важные. Извини, пожалуйста, нервничаю. Тоже переживаю: справитесь, нет. Рассказывай дальше… И что там – рабочие?
   – А что рабочие? Грозят, без работы-то. Сволочи! Когда заставлял я их – не работали, а теперь – требуют. С кулаками даже на меня налетают. По коридору не хожу уже, стыдно сказать, бегаю, чтоб в ловушку какую не попасть… в провокацию.
   – Это понятно. Дальше.
   – Трудовой коллектив собрался, я знаю, нового директора на моё место назначить…
   – И кого?
   – Вы его не знаете, из отдела сбыта, инженер.
   – Кто такой?
   – Да хрен его знает кто такой! Ничего особенного. Так, инженеришка захудалый… Я его и сам толком не знаю… Пару раз, то ли поощрял, то ли выговор объявлял… Скорее выговор, если из сбыта… Не помню… Котом в мешке оказался… Рот вовремя – гад! – где-то видимо открыл, вот тебе и пожалуйста – рабочие и поддержали.
   – А что твои люди?..
   – Мои! – хмыкнув, директор вновь огорчённо всплеснул руками. – Какие мои!.. Нос воротят. Не узнают! Многие даже не здороваются! С заговорщиками уже кое-кто, на всякий случай, заигрывает… А вдруг да у кормушки останутся, разрешат… Суки, суки… Жополизы! Предатели!..
   – Вот-вот, я и говорю: плохо ты со своими людьми работал, плохо! – осуждающе замечает секретарь. – Ты пей чай-то, пей, остынет! – проследив, как Момотов неуверенно взял чашечку, она почти потерялась в больших его руках, вспомнил, как Момотов часто хвастал перед народом своими грубыми, рабочими, руками. Что они теперь? Большой мужик, – мелькнула мысль, а трусоват, или тоже вперебежку поглядывает. Надо проверить. Вкрадчивым тоном спросил. – Так где она, твоя поддержка-то, сейчас? Я, помнится, говорил вам, у каждого должна быть наготове своя партийная боевая группа. Надёжная, сплочённая, с оперативной информацией с любого участка, с любого расстояния… А что получается! Отдадим, получается, демократам твой завод теперь, да?!
   – Нет-нет, Валерий Иванович, ни в коем случае… – поперхнувшись чаем, испуганно залепетал Момотов. – Этого нельзя… не…
   – Именно так, что нельзя, Валерий Николаевич. Поэтому мы и здесь! Давай список твоих людей… – протянул руку. – Посоветуемся, кого двинуть на должность нашего нового демократического директора… – последнюю фразу, секретарь, хмыкнув, выделил особо, и вновь голос и лицо приобрели строгое выражение. – И вот ещё что… Вот тебе список, чтоб не забыть, китайских предпринимателей… Бери-бери… Наши, старые проверенные товарищи. Коммунисты! Теперь и коммерсанты. Им твои станки сейчас очень нужны… Рекомендую. Продашь – только быстро всё сделай! – как станки, а документы оформишь, как металлолом. Нам, Партии, деньги сейчас очень нужны. Свои и много! Контракт оформишь или на себя, либо на фирму доверенных лиц, а лучше на своих родственников. Тебе комиссионные, остальные деньги пусть «на той стороне» лежат… Скоро понадобятся.
   – А как же завод, Валерий Иванович, рабочие? Они же…
   – Да пошёл он на хер, твой, понимаешь, завод! – вновь взъярился бывший Первый секретарь, – вместе с пьянью этой! Ты дурак что ли совсем, у нас, извини, Валерий Николаевич, или тоже струсил? Момент понять не можешь! Или ты хочешь, чтобы завод твой на демократов этих, сраных, стал работать, нет? Пойми, если не можем удержать, нужно утопить… Или взорвать. Да, взорвать! Не смотри так, я не шучу. Но взорвать сейчас, к сожалению, нельзя. Нельзя! Ситуация не та. Значит, утопить! Угробить!.. В деньги всё перевести… Через юани в доллары! В доллары. Понял? Да, в американские. Да, к ним! Они сейчас надёжнее. Именно для нас, и именно сейчас. Ты понял?
   – Так точно, да, понял. – Растерянно лепечет Валерий Николаевич.
   – Наконец! Дошло! Или не всё?
   – Всё дошло, Валерий Иванович, всё! А станки все продавать? И с закрытых цехов, с оборонки? И карусельные и с ЧПУ?..
   – Со всех! Все! – сдерживая рвущуюся наружу ярость, почти сквозь зубы проговорил Валерий Иванович. – Сколько запросят… Сколько найдёшь! Там, кстати, – кивнул на листки в руках директора, – и расценки примерные есть, посмотри. Поторгуйся. Китайцы это любят.
   – Я не умею… Я никогда…
   – А теперь надо. А не сможешь, мы тебя,…
   – Я смогу! У меня получится. Я понял.
   – И ладно, что понял, – вздохнул Секретарь. – И вот ещё что. Как только сделку с китайцами проведёшь, дашь знать, отчитаешься, негатив сразу же переведём на нового демократа директора, подставим, пусть его потом, кому надо, трясут… Мы подумаем, как это сделать. Или на его зама…
   – Понял.
   – Вот и хорошо. А то я смотрю на тебя, и удивляюсь. Иногда ты, Валерий Николаевич, вроде быстро соображаешь, а иногда…
   – Да нет, растерялся немного… Вон как всё поворачивается…
   – Ничего, чем в стране хуже, тем нам лучше.
   – Это понятно.
   – Хорошо, что понятно…
   В дверях бесшумно возник помощник Сергей.
   – Валерий Иванович, извините, девять ноль ноль. Люди собрались.
   – Уже собрались! Хорошо. Зови. – Кивнул секретарь. – Пусть проходят. Посоветуемся…
* * *
   – Так, что, СанСаныч, – аккуратно ставя кофейную чашечку на блюдце, поторапливал с ответом президент Банка, господин Кушнирский, – будем открывать субсчёт по этому предложению, нет?
   Кстати, этих Банков – финансовых учреждений – в городе расплодилось, как крольчат на ферме. До перестройки знали два– три Банка, причём ни в один не заглядывали, а теперь… Что интересно, чайные-столовые-закусочные исчезли – Банки появились. Поесть негде, а Банков – на каждом шагу… Заходи, пайщиком будешь или просто клиентом. Светятся вывесками. Много местных, есть и филиалы Московских, центральных, коммерческих, частных… Заманивают предпринимателей набором преференций, огромными кредитами, приглашают стать пайщиками. В серьёзных местах открылись, с солидной мебелью, со штатом серьёзных и важных сотрудников, с вежливыми, предупредительными замами председателей Банков по работе с клиентами, по работе с кредитами. В учредителях местные и московские институты, разные предприятия. Предприятия уже не работают, а в учредителях прописались, физические и юридические лица…
   С уставным капиталом… С уже «солидной историей»… С непременным портфелем проектов. В каждом свой председатель Банка, свой Председатель Совета пайщиков банка. Где молодой председатель, где бывший где-то, кем-то, кто-то, когда-то… узнаваемый, но…
   Перестройка.
   Участники совещания пьют кофе почти полчаса. Кофе очень хорошим получился. «Арабика», молотый. Людмила Николаевна и намолола его на кофемолке, сама в турках и варила. Вкусный получился, с пенкой… Кстати, такого сорта кофе в городе нигде нет, можно и не искать. Это Алексей Алексеевич его и привёз из Москвы, знает СанСаныч, муж Людмилы Николаевны, пилот. Такой кофе дефицит пока здесь, дефицит.
   Гости пьют кофе с видимым удовольствием, смакуют. Оказывается, не смотря на то, что всю жизнь пили только чай, в кофе гости толк знают. Любители такого напитка. Не просто любители – большие гурманы. Все дифирамбы в адрес Людмилы Николаевны уже почтительно высказаны. И как хозяйке стола, и как женщине, красивой и обаятельной, и как юристу тоже.
   С одной стороны стола, с принимающей, сидят – гендиректор СанСаныч и юрист фирмы, Людмила Николаевна. С другой стороны, президент «Далькомбанка» господин Кушнирский Владислав Николаевич, и его компаньон или партнёр, это пока не ясно, знакомый какой-то, Тахир… Что он именно Тахир, принимающая сторона расслышала чётко, а вот фамилию, сложную, с восточными сочетаниями, то ли Хозилло, то ли Фозилло, не уловила, а уж в отношении отчества вообще застряли на первых слогах: Амин… чего-то там, длинное и не запоминающееся. Из Средней Азии человек. По его внешним признакам это было сильно заметно. Главное в другом.
   – Нет, если вы сомневаетесь, – мягко пожимал плечами гость из Средней Азии, переводя угольно-чёрные, с глубоким тёмно-коричневым отливом обволакивающий взгляд с гендиректора на юристку и обратно, – я могу дать гарантии.
   – Тахир, какие нам ещё нужны гарантии!.. Что ты, дорогой! – с горячностью, перебивая, останавливает Тахира президент банка. – Обижаешь! Я у тебя – гарантии. – Поворачивался к СанСанычу. – Все его самые лучшие рекомендации у меня. Я – отвечаю. Всё будет хорошо.
   – Понимаете, Владислав Николаевич, нам нужно это обдумать. Контракт очень сложный. – Мягко но решительно уводит разговор в нужное русло Людмила Николаевна. Она очень опасалась, как бы её гендиректор не поддался соблазну, не опередил её и не согласился, махнув рукой, как это иногда с ним бывало. Но на этот раз, кажется, гендиректор не спешил соглашаться, раздумывал. И это хорошо.
   – Сложный контракт вы предлагаете, Владислав Николаевич, не отслеживаемый какой-то… – в свою очередь заметил СанСаныч.
   – Почему не отслеживаемый!.. – горячился гость. – Я могу давать телеграммы… хоть с каждой станции.
   – Зачем с каждой станции! – машет рукой банкир. – Двадцать вагонов отгрузил, сдал железной дороге, предъявил банку отгрузочные документы – получил деньги. Сразу же отправил СанСанычу заверенную телеграмму… Ещё двадцать вагонов загрузил, сдал железной дороге – получил деньги, дал телеграмму… И так все двести вагонов. Револьверный же аккредитив, ну!
   – Нет, Владислав Николаевич, – уточняет юрист. – Он говорит, что за первые сорок вагонов ему нужна именно предоплата… Причём, как я поняла, сто процентов!
   – Да, – чуть морщась, подтверждает Тахир. – Как же я без денег отправлю? Мне же нужно не только товар собрать, но и машины заказать, и грузчиков нанять, и вагоны заказать и дорогу оплатить… то сё, и прочее.
   – Это мы всё предусмотрим в контракте… – с горячностью резюмирует президент банка. – Забьём штрафные санкции, сроки…
   – Это, конечно, это само собой… – соглашается юрист. – Но дайте нам, Владислав Николаевич, и уважаемый, Тахир… э-э-э…
   – Можно просто Тахир. – Разрешает гость.
   – Да, спасибо, уважаемый Тахир. Дайте нам подумать дня два-три… Я проект соглашения подготовлю, согласуем детали, утвердим. Составим и утвердим графики поставок…
   – Да какие поставки! Я сам всё и продам, – нервничает Тахир. – У меня уже и покупатели есть и в Приморье, и на Сахалине… Могу и заявки показать…
   – А зачем же тогда мы вам нужны? – оскорбляется гендиректор Сташевский. – Если у вас и покупатели уже есть! Чтобы мы предоплату за кого-то там сделали? Так что ли?
   – Дорогой, Александр Александрович, разве в этом, извините, дело… Вы же получите от контрактной стоимости свои десять процентов! Десять! А это, не много, ни мало, сто двадцать миллионов рублей!.. Сто двадцать!! Как с куста! – округляет глаза Тахир, ибн там кто-то…
   – Хорошо-хорошо, предположим получим… – перебивает юрист. – Но когда?
   – Так же, револьверно, по факту… – разъясняет Тахир.
   – По факту отгрузки, или продажи?.. – не отстаёт Людмила Николаевна.
   – По факту… продажи. – Наконец произносит важное Тахир.
   – Хорошо. Предположим. – Мило улыбаясь, наступает юрист. – А как мы проследим этот сам факт продажи? Как зафиксируем?
   – Ну это мы всё забьём в контракте, – вновь опережая заметно растерявшегося Тахира, убедительным тоном заявляет президент банка. – Я, например, друзья, в порядочности Тахира не сомневаюсь… А его дядя, замминистра торговли Узбекистана, лучшая тому гарантия. Кстати, он ещё кое-что обещал выделить для Тахира, для нас, то есть: хлопок, минудобрение, и…
   Тахир, вдруг, благодушно разводит руками, прерывает разговор.
   – Владислав Николаевич, а действительно, зачем нам спешить, зачем торопить наших друзей… Пусть подумают, посоветуются… Я думаю, дня два-три у нас есть… Подождём.
   – Да? – останавливается и президент банка. Для него такое предложение полная неожиданность. Но он справляется с этим. – Ну, в принципе, почему бы действительно и нет! Давайте подождём. – И уже тоном человека, засидевшегося в гостях. – А кофе у вас очень хорош, Людмила Николаевна, очень… Вы, кстати, какой институт заканчивали, Людмила Николаевна?
   – Дальневосточный университет. Юрфак. Там же и кандидатскую защищала, два года назад. А что?
   – Да нет, ничего. Просто я-то заканчивал наш Нархоз, Хабаровский. Тоже юридический факультет. Тоже защитился… но в прошлом году. А в вас, я вижу, хорошего специалиста… Нам такие очень сейчас нужны. Если что, милости прошу, приходите к нам в Банк, прямо ко мне.
   – Спасибо, Владислав Николаевич, мне и здесь хорошо.
   – Не обижайтесь, СанСаныч, – вроде извиняется банкир. – Я не переманиваю, я просто к сведению.
   – Да ладно-ладно, я понимаю. Хорошие специалисты всем нужны.
   – Вот, Владислав Николаевич, – раскланивается Людмила Николаевна. – Спасибо вам, а то я бы, наверное, и не услышала похвалы от своего генерального.
   Присутствующие весело рассмеялись. Владислав Николаевич, даже шутливо пригрозил СанСанычу.
   – Цените, СанСаныч, специалистов, не то уведут у вас… Такую-то молодую, да красивую…
   – Очень правильно сказано! – улыбаясь, многозначительно причмокнул и гость. – Хорошие женщины всегда в цене!
   – Уведут? – шутливо, грозным тоном переспрашивает СанСаныч, в упор глядя на своего юриста. – От меня?!
   – Нет-нет, СанСаныч, – будто всполошено, тоже шутливо, Людмила Николаевна машет руками. – Только не от вас. От вас, никогда. Нет!
   – Так-то! – с довольным видом гендиректор отмечает окончание служебной проблемы, и переходит к завершению делового разговора – Спасибо, Владислав Николаевич, за приятное знакомство с Тахиром, за ваше предложение. Мы в ближайшее время обдумаем его, созвонимся, встретимся и утрясём детали. Так, нет, Тахир?
   – Да-да, так! – поднимаясь, восклицает гость. – Так!
   Все раскланиваются. Особенно мило с Людмилой Николаевной. СанСаныч провожает гостей до выхода. Водитель президента Банка услужливо открывает двери сверкающей чистотой и лаком автомашины. Машина, не машина, самолёт. Абсолютная новинка для этих мест, японский джип «Ниссан-Патрол», краса и гордость банкира. Таких машин в городе всего несколько. Одна у Кушнирского, две у японского представительства, одна, вместе с шикарным «Мерседесом», принадлежит председателю Крайисполкома. Гаишники, пропуская, непременно честь отдают… Всем! На всякий случай.
   Гости, за стёклами джипа, разместившись в салоне, улыбаясь и кивая головами, прощально помахав руками, отъехали.
   – Тахир, ты не расстраивайся, – обернувшись к гостю, успокаивает банкир, – сейчас других найдём, не переживай. Таких коммерсантов у меня пруд пруди. Целый файл. Если б не юристка, мы бы его давно уже уломали, запросто.
   – Да, наверное. У него уже и глаза горели.
   – Ты тоже заметил, да?
   Гость опять, по-восточному, цыкнул сквозь зубы.
   – Конечно!
   – Угу!.. А девка у него хороша, юристка эта, да?
   – Да. В сауну бы её.
   – Ну, для сауны у нас и получше есть.
   Пока машина везла их к следующему предпринимателю-коммерсанту, ещё несколько минут они с пониманием обсуждали преимущества больших денег, био-физиологический эффект от наличия собственного гарема в жизни нормального взрослого мужчины, излишние – угнетающие! – условности бывшего социалистического строя, и возможные положительные изменения в недалёком их будущем…
   – Ну что, СанСаныч, вы поняли, что им было нужно? – победно подбоченясь, спрашивает Людмила Николаевна вернувшегося гендиректора.
   – Лапшу нам навешать, – в сердцах заявляет СанСаныч. – Вот что им было нужно!
   – Ага! Дураков нашли! – злится Людмила Николаевна. – Ты возьми, значит, у них в Банке кредит под сто двадцать пять процентов, ты оплати им, куда-то там, в Узбекистан, на деревню дедушке, а потом, ищи ветра в поле: вернутся деньги, не вернутся… А нам отвечать! Уж, дудки, вам!
   – А зачем, банкиру-то такое нужно? Клиентскую базу расширить?
   – Да взятку он получил, СанСаныч, взятку! Потому и старается. – Уверенно заявляет Людмила Николаевна. – Азиаты без взятки и обмана жить не могут. Это понятно. У них в крови это.
   СанСаныч осуждающе покачал головой.
   – И ведь едут сюда… в такую даль! Внедряются…
   – Да, именно! И что интересно, весь общепит уже, вся торговля, МВД, прокуратура, исполком и прочее, разбавлены азиатами… везде они! Внедрились. Раньше такого не было. Я же знаю, и училась, и практику проходила… Редко было где увидишь азиатское лицо. Сейчас, сплошь и рядом. Причём, на ключевых или около ключевых постах. Особенно в последнее время…
   – В этом есть какая-то система… по-моему, а… или нет?
   – Может быть. Всё может быть… Сейчас так особенно.
   – Не нравится мне этот контракт.
   – И мне тоже, – с жаром восклицает юрист. – Совсем не нравится. Да, большой контракт! Да, огромный! Понятно, что и деньги могут быть хорошими. Вот это-то и настораживает. Как хитро они подходят? Очень сильная приманка вроде вброшена: годовой контракт, под тысячу вагонов поставки, замминистра, хлопок, и прочее. Но в деталях всё построено не в нашу пользу, всё на условностях. Так не годится. Это нам не подходит. А вы молодец, что не соблазнились. Я уже боялась…
   – Ну так, чья школа! – похвалил гендиректор.
   – Моя, СанСаныч, моя! Этим и горжусь, – кокетничала Людмила Николаевна. – Но если серьёзно, СанСаныч, давайте я сама напишу проект договора-соглашения с полной защитой всех наших интересов. Им, я знаю, это точно не понравится. А там, пока согласования, пока то, да сё… Глядишь, может, тот ишак сам и сдохнет… как они там, на своём Востоке, говорят.
   – Ух, ты, Людмила Николаевна! Вы кроме приготовления кофе, ещё и фольклор восточный оказывается знаете! – намеренно изумился гендиректор.
   – Да уж, кое-что знаем!.. – игриво поддержала тон Людмила Николаевна. – И замечаем за вами кое-что, между прочим. – Погрозила пальчиком.
   – Что такое? – удивился СанСаныч неожиданному повороту.
   – Вы часто после обеда уезжаете куда-то в неизвестном для ваших сотрудников направлении… Это нас беспокоит. Куда это?
   – Кого это нас? – теряется гендиректор.
   – Знаем кого. Нас! – чеканит юрист. – Так, куда?
   – Как куда?.. – не находя нужных слов, лепечет СанСаныч. – По делам… А что?
   Вопрос был в точку. Не ездить он не мог, потому что хотел ездить. Даже не мог не ездить. Банальное свидание. Но не простое, а с желанной женщиной.
   Перестройка перестройкой, а отдыхать и предпринимателям надо, тем более молодым гендиректорам…
   Большой влюбчивостью СанСаныч в жизни не отличался, а если когда и возникало прекрасное состояние, наплывало, зажигая его, вида не подавал, и объектом любовного пожара, в общем, не домогался. Женат был потому что, да и на виду всегда был, примером, сказать бы. К тому же, и некогда раньше бегать было. И технических средств для этого не было, как и финансовых, кстати. А сейчас, в этот-то благостный перестроечный период, да в своей-то фирме… Жизнь вокруг закипела с новой силой, появились новые возможности, новые горизонты, новые краски, новые ощущения, новые чувства, новые образы… А может, и возраст давал о себе знать. После своих сорока, Сан Саныч стал, кажется, по новому видеть женщину. Мудрее стал, более спокойнее может быть. Видел всё совсем не так, как раньше. Раньше он влюблялся в образ, который дорисовывался романтическим воображением, заслоняя собой разные несущественные, казалось, детали. Просто сжигал. И этого всегда было достаточно… Тогда! Теперь нет!
   Сейчас СанСаныч любовался женщинами, как знаток, как мастер, как ценитель высокого художественного творения. Любовался уже и гранями… А таковыми они, женщины, по сути всегда и были, только он, это, увидел именно сейчас, как новую страницу для себя открыл. Уже не было той пылкой, всезаслоняющей торопливой юношеской страсти, которая ослепляла глаза, уводила сознание в мир сладких чувственных грёз и ощущений. Теперь страсть дополнилась новыми гранями осмысления женского существа: подмечая и замечая все особенности и детали женской улыбки, например, смеха. Притягивающего, манящего взгляда, движений губ, формы и особую пластику женского тела. Даже запахи женского тела, были, оказывается, разными и… сладостными. Это тоже было открытием. Ему нравилось примечать, например, как женщина грациозно поправляет причёску, как оценивающе оглядывает всю себя в зеркале, как она старается подать себя окружающим её людям. Особенно мужчинам. Во всём ему виделся тайный смысл этих знаков. В открытости, либо специальной закрытости её шеи, плеч; особенный такой, нежный завиток воздушных волос возле ушка, или на нём; особо короткой, либо наоборот длинной её юбке, но обязательно с каким-нибудь фривольным разрезом. Цвет платья, белья, помады, форма и вид серёжек… всё имело особо важное сейчас притягательное значение. Читать, разгадывать смысл которых было ему очень интересно и приятно. В этих знаках всё, он видел, направлено в одну сторону: понравиться мужчине, дать себя увидеть, увлечь… Увлечься!
   И он увлёкся. Сразу, с желанием и добровольно.
   Она, преподавательница французского языка в институте народного хозяйства, Елена Фёдоровна Зарубина, сразила его своим открытым взглядом, с вызовом, стройной невысокой девичьей фигуркой, короткой причёской, как у школьницы, и чуть смущённой улыбкой.
   В тот день знакомства, она его любезно проводила до кафедры электроники и вычислительной техники, когда он, блуждая в институтских коридорных лабиринтах разыскивал нужную ему кафедру. Он подбирал в её институте преподавателей для своих курсов пользователей персональных компьютеров. А институтские коридоры и переходы, кто заметил, спроектированы настолько грамотно и удачно, длинные и запутанные, что дают прекрасную возможность не только кому-то познакомиться, но и назначить, например, свидание или встречу. Что он, Александр Александрович, предприниматель новой перестроечной волны, естественно, и сделал. И познакомился, и даже предложил вечером заехать за ней в институт. Она согласилась вовсе не жеманничая. Только смотрела на него с каким-то особенным любопытством. «Может, потому что я предприниматель!», подумал он. Этот слой рисковых людей был для многих ещё в новинку, не сказать в диковинку.
   В тот же вечер, он часа три катал её на своей машине. Она так хотела. Знакомились. У неё есть муж, выяснилось, завкафедрой в том же институте, и сын, студент первого курса мединститута. У СанСаныча есть жена, он признался, преподаватель физики в школе, есть дочь и сын, школьники старших классов. Лена – она так разрешила себя называть, – погрустнела.
   – Что-то случилось? – забеспокоился СанСаныч, держа её руки в своей.
   – Нет-нет, всё в порядке… – отрицала она, слабо высвобождая ладони.
   Руки её он не выпускал, да она особо и не противилась. Только опасалась за безопасность езды. Александр Александрович ловко управлял машиной, новенькой белой ВАЗовской шестёркой, в городском дорожном потоке, одной рукой. Даже передачи переключал левой. Правой, большой, крупной ладонью, прикрывал её обе, не выпуская. От этого ей было тепло и приятно. И вместе с тем, грустно.
   – Я же вижу… – настаивал Сан Саныч. – Я что-то не так сказал?
   – Да нет… Просто… я… старая для тебя. Я старше.
   По тону её голоса, по её словам он понял, что нравится ей, что она хочет продолжения знакомства… но боится, что разница в возрасте, на её взгляд, отпугнёт его. Молодых девчонок, для него, в её институте, например, она знает, пруд пруди… У девчонок глаза блестят, она же видит!
   Какую-то арифметическую разницу в их возрасте он конечно же отметил, правда вскользь, мимолётно. Совсем не придав этому значение. Ну ясно, если её сын учится в институте, а его дети ещё в школу ходят, пусть и в старшие классы, разница, какая-то там, возможно и есть. Но это важно, может быть, только для каких-то бухгалтерских размышлений, либо начальнику отдела кадров на заметку, но не здесь, не сейчас. Да и какая она старая, девчонка и девчонка. И рука маленькая и нежная, и глаза тёмные и глубокие, и губки приоткрыты в полуулыбке, и ни одной морщинки на чистом лице, правда собираются маленькие лучики от глаз, когда смеётся, но это естественно, и даже красит её, и юбочка колени не прикрывает… Слушает со вниманием… Она ему явно нравилась, пожалуй, даже очень нравилась…
   – Какой, старше! Что ты! – глядя ей прямо в глаза, искренне изумился Сан Саныч. – Не скажи кому, засмеют. Ты словно девчонка вся! Как школьница!.. Не говори больше так.
   – Прямо уж, школьница?! – светло рассмеялась Лена. И видя, что он совсем не шутит, говорит серьёзно, пообещала. – Ладно, не буду. – Покорно согласилась, прижимаясь щекой к его плечу.
   Загородное шоссе было почти пустынным. В салоне было спокойно и уютно, тихо играла музыка. Обдавая волной шума, изредка пролетали встречные машины. Справа уплывала придорожная, тёмная уже, в вечернее время, стена густого леса.
   Потом они остановились в каком-то тупичке… и долго целовались. Нежно и ласково. Попытку Александра Александровича продвинуться в их отношениях несколько дальше, Лена мягко остановила, тихо сказав, «сейчас нельзя»… Сан Саныч покорно убрал руку, и они снова целовались. Потом он отвёз её домой.
   Встречаться они стали едва ли не каждый день.
* * *
   – СанСаныч, – неожиданно вопросом, прерывает работу главбух, Галина Григорьевна. – Можно вас о чём-то спросить?
   – Да, Галина Григорьевна, – с готовностью разрешает СанСаныч, отрываясь от монитора компьютера. – Спрашивайте.
   – А вы, до этого, где в торговле работали?
   – Я? – удивленно переспрашивает гендиректор. – Нигде. А почему вы спрашиваете?
   – Правда? – не поверила бухгалтерша. Чуть помявшись пояснила. – Я спросила…э-э-э… потому, что вы хорошо торгуете. У нас всё ладно получается. Я думала у вас опыт такой.
   – Опыт?!.. – рассмеялся СанСаныч… – Да нет, Галина Григорьевна, в торговле я без опыта. С чистого листа всё…
   – Ну, значит, у вас талант такой. – Заключает Галина Григорьевна.
   – Да какой талант, Галина Григорьевна! – отмахивается гендиректор. – Вон, Осокины, программисты, это да! Юрист наш, Людмила Николаевна – да! Мишель, коммерческий директор… Вы, Галина Григорьевна… А я…
   – А вы хороший организатор и коммерсант. – Перебил студент Мишаня.
   – Ну, может ещё не коммерсант… Но время сейчас хорошее. – Вздохнул СанСаныч.
   – К производству-то, поди, тянет, нет? – посочувствовала Галина Григорьевна.
   СанСаныч задумчиво качнул головой.
   – К производству? Пожалуй… что да.
   – А вы где до перестройки работали, СанСаныч, в оборонке? – не отрываясь от компьютера спросил Николай Осокин, программист.
   – Нет, не в оборонке, но на заводе…
   – Так давайте завод себе и купим! – с детской непосредственностью, совершенно серьёзно вдруг предлагает главбух. – Ещё и лучше дела пойдут. Будет хоть деньги куда вкладывать.
   Все весело рассмеялись: ну, Галина Григорьевна… ну скажет тоже. То ей копейку жалко, то наоборот.
   – Завод, говорите… – СанСаныч над предложением неожиданно задумался, вздохнул – Завод, может не завод… Цех бы какой… А лучше участок.
   – А что, это идея! – поддержала юрист Людмила Николаевна, выразительно глядя на генерального.
   – Нет, Людмила Николаевна… – отрицательно качнула головой главбух. – Уж такая морока будет с разными согласованиями, разрешениями… Жизни не хватит. Я знаю.
   – Да это ж раньше была морока, Галина Григорьевна… Не сейчас…
   А действительно. Ещё вчера, можно сказать в прошлое социалистическое время, принять какое-либо мало-мальски ответственное производственное решение – о кардинальном даже и думать «не моги», – было практически невозможно. Никаких нервов и соли, чтобы с кем-то её потом съесть, не хватит. Сейчас нет. Сейчас другое время! Демократические преобразования напрочь вышибли из рук бюрократа его рычаги… Новые чиновники ещё не вошли в роль, либо пока опасались… Да и указы-приказы ещё не дошли, не вошли в силу, как и разные корректирующие подзаконные акты-удавки. Пока ещё, слава Богу, два-три дня и проблема решена.
   Так и у СанСаныча получилось. Ещё вчера витало в подсознанье, иногда прорываясь к поверхности, желание открыть какое-нибудь производство, своё, но производство. Витал, как тот дух, – призрак над Европой. А сегодня уже, бац, и решили. И получилось-то легко и изящно.
   Предпосылок к производству было много. Действительно, СанСаныч в торговле раньше не работал, на производстве в основном. И всегда считал, что мужчина должен что-нибудь создавать, производить, строить. А тут, к 91-ому году, почти все предприятия встали, расчётные счета зависли на картотеках, прилавки магазинов пусты, везде дефицит. Любое производство можно начинать, только давай. Малое производство, естественно. На больших предприятиях, с приватизационными чеками, ваучерами, полнейшая неразбериха, уже и не понять, кто чем владеет, и кто чему хозяин. Полнейший мрак.
   На бывшем заводе «Промсвязь», например, оборудование частично распродано, частично разворовано, люди уволены, цехи пустуют. Пригодные помещения, какие случайно уцелели, сданы новым исполнительным директором в аренду под стоянку подержанных легковых автомашин. Их десятками ежедневно пригоняют сюда из Японии через Владивосток на продажу для местных авторынков. Был завод, теперь автостоянка. Ветер, любой желающий может свободно гулять по строго режимному, в прошлом, предприятию. Кто приватизировал завод? Первый, капустный лист, верхний, конечно же частично выкупили рабочие. Это само собой. Большую часть, естественно, директор и главный бухгалтер на себя оформили, где и приближённым досталось. Затем, чуть позже, когда денежные запасы у рабочих и ИТР закончились, по-дешовке, разными способами, ваучеры у рабочих выкупили всякие официальные и неофициальные чековые фонды, созданные, например, тем же открытым акционерным обществом «Свобода». Одними из первых они догадались пустить общаковкие деньги в оборот. Ну и правильно, скажет любой финансист, чего деньгам лежать мертвым грузом! Правильно. Убойный постулат. Спору нет. Наверное… Где не успели «своим» распродать – московские залётные фонды подсуетились с «живыми» деньгами, урвали, где и другие какие «спецы» расстарались. В этом, очень «удачно» подсуетились разного рода бывшие идеологические работники от партии и комсомола. Указали, направили. Другим бы, простым смертным, никогда бы до такого не догадаться, тут нужна рука опытных наводчиков. А чего её искать, руку-то? Вот она, секретарская, всегда тут, всегда для кого надо под рукой, на месте она! Ваучеры, оказывается, тот же товар, причем оружие стратегического назначения. Как раздваивающиеся ядерные боеголовки, и политического, и социального назначения одновременно. Замедленного действия при чём.
   И дела у «подпольщиков» пошли. Ещё как пошли!
   Завод «Дальэнергомаш» по внешним связям свои станки в Китай продаёт, от древних, до современных, с ЧПУ… Не как действующие, как металлолом!! Они же старые, утверждает директор, не новые!.. Возвращается сделка китайскими товарами: лапшой быстрого приготовления, пивом, дешевой обувью, такими же дешевыми пуховыми куртками, пальто, игрушками, другими мелкими товарами. Мелочь это, но много! Вагонами! Все товары не привычно яркие, объемные, дешвые. Пусть и со множеством огрехов по качеству, но товарный вал всё равно мгновенно расходится по прилавкам магазинов, находит своего покупателя… Большая его часть затаривается в почтово-багажные вагоны, где и плацкартные коммерсанты выкупают, и битком набитые, перебрасывают оптовикам. Тоже по бартеру: в Иркутск, Новосибирск… К Уралу, в Челябинск, Магнитогорск, за Урал… в Питер, Москву, на Украину, в Белоруссию. Китай БелАЗы заказал… Всё оптом! По бартеру! Много. Очень всего много!
   На Дальнем Востоке, как и во всей стране, днём и ночью, не зная усталости, работают коммерсанты – соединяя спрос с предложением. Волна… Вал! Коммерсанты на подъёме, бизнес развивается. Каждая минута на счету… Успеть создать, успеть соединить… На Дальнем Востоке языковые переводчики – китайский переводчик жутко сейчас в цене! – беспрерывно обрабатывают условия договоров и прайс-листы: факс туда, факс обратно. Работают и связники на таможне, «специалисты», так сказать. Легко обходят таможенные барьеры. Быстро оформить товар, ещё быстрее пропустить – хитро-мудрая наука – «Выйди из тупика» называется. Кто «выхода» не знает, уже обречён, застревает в специально созданных лабиринтах. Но, к счастью, всегда есть кто-то, кто это, как раз «там», на таможне, и знает… все дырочки! Да, дырочки-дырочки… Ха! Там не дырочки, извините, а проезжий тракт.
   Несмотря на всевозрастающие железнодорожные тарифы и обдирающие штрафы – железная дорога, пользуясь моментом, пенки снимает! – плотным потоком, не прерываясь, идут к Дальневосточным границам железнодорожные составы с разной техникой, материалами, оборудованием. Тысячи составов, десятки тысяч… Днём и ночью, днём и ночью… Неделя за неделей… Месяц за месяцем. Год за годом… Несколько лет уже… Непрекращающейся лентой идёт товар в Японию, Южную Корею, но больше всего в Китай.
   Китай! О, Китай! Великая страна! Голодная и богатая! Нищая и амбициозная… Прорва! Бездонная бочка. Покупает и новое, и б/у. Всё что можно и только много. Очень много! Зачем? А кто их знает. Восток – дело тонкое… И лёгкую и тяжелую строительную технику, обычные и тяжёлые карьерные самосвалы, тепловозы и паровозы, легковые автомашины, автобусы, речные катера и буксиры, танкеры и экскаваторы, листовой, трубный прокат, химикаты, минудобрения, нефть, бензин, мазут, рельсы, лес-кругляк, шпалы, бытовки, вагоны, вагончики… В большинстве своём новенькое, в смазке… Но по сложной схеме платежа. Главным условием, чтоб в основном по бартеру. Деньги – валюту – на Россию китайцы не тратят, оставляют у себя в стране, а ширпотреб и сублимированную продукцию, главным образом полубракованную, некондиционную, спускают на внешний рынок, но по завышенным ценам, потому что по бартерной схеме. «Эта халосай тавала, тавалися! Выгадна диля вас кантракта! У нас ессё такая есть, да!»
   У слабонервных россиян, глядя на эту материально-техническую откачку ресурсов из страны, сердце горечью обливается… Не только потому, что и стёкла в автомашинах на платформах порой биты, что и грабят их «наши соотечественники» по дороге к той границе нещадно, а оттого, что такой вот именно техники, самим, как раз раньше и не хватало на всех производствах. Даже и не знали, что она, таковая, и есть!.. А столько ведь всего могли на ней создать и выстроить! И на тебе, ёшь твою в дышло.
   Что продали кому-то – это хорошо. На заводах её, бедных, первое время – года три! – не знали куда и деть. Она, впрок произведённая продукция, как льдины в весенний паводок, громоздилась одна на другую, затоваривая дворы, отгрузочные площадки, и прочие прилегающие к заводам пространства, грозя всё подмять, раздавить всё вокруг себя и под собой. А денег, чтобы железнодорожные платформы под отправку заказать – нет, и прежний заказчик «приказал долго жить», отказался от заказов, и материалы для дальнейшего производства закупить не на что, да и где эти заказы?! Кому теперь что надо?! Причём, счета на картотеке, пеня растёт, зарплаты рабочим нет, платить нечем!.. Кошмар! Тройной кошмар… Администрация, управленческий персонал в шоке. В жуткой панике. Рабочие еле кулаки на них сдерживают. «Вы что там… в-вашу мать! Над рабочим классом издеваться, да?! Ах, вы ж, с-суки! Проворовались, гады! Да им морды всем надо набить! Гнать их, саботажников, в шею! Своего директора надо ставить, своего! Долой красного коммуняку! Дол-лой!»
   Директоров где уже и линчевать собрались – за саботаж и невыплату зарплаты, а тут, вдруг, на тебе – спасительный бартер подвернулся, всё те же спасители-коммерсанты помогли-выручили: и еда, пусть и сублимированная, и пиво, и… и тряпки: и детские, и женские, подгузники и прокладки, и… Много всего! А если тряпки и часть продуктов взять потом и продать, пусть даже на тот же и бартер – хрен с ним! – главное, ещё большие деньги на этом «наварить» можно у нас в стране! Так? Так! О!..
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →