Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Первый мушкет, изобретенный испанцами в 1521 году весил порядка 7 кг.

Еще   [X]

 0 

«Ведьмин котел» на Восточном фронте. Решающие сражения Второй мировой войны. 1941-1945 (Аакен Вольф)

Эта книга посвящена самым драматичным моментам Второй мировой войны: Смоленск, Москва, Сталинград, Курск, Бреслау… Битвы за эти города вошли в историю как самые кровопролитные и ожесточенные, именно они стали решающими и определили дальнейший ход военных действий на Восточном фронте.

Год издания: 2010

Цена: 99.9 руб.



С книгой ««Ведьмин котел» на Восточном фронте. Решающие сражения Второй мировой войны. 1941-1945» также читают:

Предпросмотр книги ««Ведьмин котел» на Восточном фронте. Решающие сражения Второй мировой войны. 1941-1945»

«Ведьмин котел» на Восточном фронте. Решающие сражения Второй мировой войны. 1941-1945

   Эта книга посвящена самым драматичным моментам Второй мировой войны: Смоленск, Москва, Сталинград, Курск, Бреслау… Битвы за эти города вошли в историю как самые кровопролитные и ожесточенные, именно они стали решающими и определили дальнейший ход военных действий на Восточном фронте.
   Но главными героями книги являются простые солдаты. Многочисленные яркие свидетельства очевидцев заставляют читателя ощутить весь ужас военных будней простых рядовых…


Вольф фон Аакен «Ведьмин котел» на Восточном фронте. Решающие сражения Второй мировой войны. 1941–1945

Предисловие

   Эта книга посвящена некоторым драматичным моментам Второй мировой войны. Она описывает трагические ситуации и осложнения на фоне политических событий и показывает, как вообще эти ситуации могли сложиться. В любом военном конфликте существует нападающая сторона и обороняющаяся сторона. Однако почти всегда трагические моменты, которые ставят нападающих перед выбором: сопротивляться или капитулировать, бывают обусловлены внутренними причинами в стане защитников.
   В первые годы Второй мировой суровые неудачи в основном преследовали наших прежних противников. И только после великого поворота на Волге в сражениях немецких войск зазвучала трагическая нота. Наша книга описывает трагические события на обеих сторонах фронта.
   Такая манера изложения дает возможность подробно описать некоторых советских военачальников. Это действительно целесообразно, поскольку советские военные лидеры были практически неизвестны немецкому читателю, или его представление о них было искажено навязчивой пропагандой военного времени.
   Автор постарался сделать свою работу sine ira et studio[1]. Понимая, что судьба солдат во всех армиях мира зависит от аналогичных условий, он сделал попытку изобразить то, что объединяло всех солдат Второй мировой войны, – страдание.
   Страдание господствовало на всех фронтах. Советский солдат, умерший от раны в живот, страдал точно так же, как его немецкий противник, который на другой стороне фронта лишился жизни после такого же ранения. Мать в Москве, потерявшая сына в Смоленске, испытывала такую же боль, как мать в Берлине, сын которой погиб в Сталинграде.
   В этом общем горе все солдаты и их родственники были товарищами, связанными общей судьбой. Только это знание может нам помочь преодолеть ненависть и найти путь в будущее, в котором народы не будут враждовать.
   Автор не ставил задачи вскрыть противоречия. Он должен был найти общее. И если читатель увидит это общее, значит, книга свою задачу выполнила.
Автор

Смоленск

Генерал-лейтенант А. И. Еременко
   Дорш опустил бинокль, протер окуляры и снова поднес его к глазам. Нет, ему не показалось. То, что ползло перед ним по шоссе, действительно было советским танком. Красная звезда была отчетливо видна на броне танка. И все-таки Дорш был шокирован.
   Начиная с 22 июня 1941 года 24-летний лейтенант видел много советских танков. Передовой отряд 17-й танковой дивизии сражался с ними и уничтожил многие, потому что советские танки значительно уступали своими возможностями немецким танкам «Панцер III» и «Панцер IV».
   Однако колосс, который в первые дни июля 1941 года двигался по шоссе Минск – Москва, появившись перед передовым отрядом 17-й танковой дивизии восточнее Борисова, существенно отличался от танков, которыми Красная армия пыталась остановить продвижение вперед группы армий «Центр» на центральном участке фронта.
   Советский танк, внезапно показавшийся в 1000 метрах от танка Дорша, был настоящим гигантом. В нем было около 6 метров длины, на своей широкой «спине» он нес плоскую башню и тяжело двигался вперед на непривычно широких гусеницах. Технический монстр, крепость на гусеничном ходу, механический геркулес. Бронетанковое транспортное средство, которое на Восточном фронте до этого никто не видел.
   Лейтенант Дорш быстро собрался с мыслями и прокричал:
   – Тяжелый вражеский танк! Башня на восемь часов! Бронебойными… Огонь!
   5-см снаряд с грохотом и яркой вспышкой вылетел из ствола орудия и полетел в сторону советского танка.
   Дорш поднес бинокль к глазам и стал ждать взрыва.
   Гигант продолжал двигаться дальше. Дорш снова крикнул:
   – Огонь!
   Последовал еще один выстрел. Снаряд с воем пролетел вдоль шоссе и взорвался перед носом советского танка. Но гигант неторопливо продолжил свой путь. Судя по всему, обстрел его не обеспокоил. Он даже не снизил скорость.
   Справа и слева по шоссе шли еще два танка «Панцер-III» из передового отряда 17-й танковой дивизии. Они также увидели колосс и взяли его под обстрел. Снаряд за снарядом летели через шоссе. Земля тут и там взметалась вокруг вражеского танка. Порой раздавались глухие металлические звуки ударов. Одно попадание, второе, третье… Однако на монстра это не оказывало ни малейшего влияния.
   Наконец, он остановился! Повернулась башня, поднялся ствол, сверкнула вспышка.
   Дорш услышал пронзительный вой. Он нагнулся и скрылся в люке. Нельзя терять ни секунды. Меньше чем в двадцати метрах от его танка снаряд ударил в землю. Вверх взметнулся столб земли. Снова раздался страшный грохот. На этот раз снаряд упал за танком Дорша. Лейтенант злобно выругался и заскрежетал зубами. Водитель – обер-ефрейтор Кениг, – манипулируя рычагами управления, вывел «Панцер III» из зоны обстрела. Другие танки передового отряда кружили по местности, стараясь уклониться от непрерывно падающих снарядов.
   На правой стороне шоссе заняло позицию 3,7-см противотанковое орудие. Через несколько секунд раздался голос командира орудия:
   – Огонь!
   Первый снаряд взорвался, ударившись о башню советского танка, второй – над правой гусеницей в носовой части.
   И ничего! Никакого эффекта! Снаряды от него просто отскакивали!
   Орудийный расчет действовал в лихорадочной спешке. Снаряд за снарядом вылетали из ствола. Глаза командира орудия были направлены на страшилище с красной звездой. Его голос срывался от напряжения:
   – Огонь!
   Но советский танк продолжал неторопливо двигаться вперед. Он прошел через кустарник на обочине дороги, смял его и, покачиваясь, приблизился к позиции противотанкового орудия. До него оставалось около тридцати метров. Командир орудия клокотал от ярости. Каждый снаряд попадал в цель и всякий раз отлетал от брони огромного танка.
   Орудийный расчет уже слышал рев танкового двигателя. До танка оставалось двадцать метров… пятнадцать… десять… семь…
   – С дороги!
   Люди отскочили от орудия направо, упали и прижались к земле.
   Танк ехал прямо на орудие. Он зацепил его левой гусеницей, смял своим весом и превратил в лепешку. Металл с треском сминался и рвался. В итоге от орудия не осталось ничего, кроме искореженной стали.
   Затем танк резко свернул вправо и проехал несколько метров по полю. Дикие отчаянные крики раздались прямо из-под его гусениц. Танк добрался до орудийного расчета и раздавил его своими гусеницами.
   Громыхая и раскачиваясь, он вернулся на шоссе, где исчез в облаке пыли.
   Ничто не смогло остановить механического монстра. Он продолжал свой путь, прорвался через передний край обороны и приблизился к позициям немецкой артиллерии.
   Недалеко от позиций немецкой артиллерии, в 12 километрах от переднего края обороны, русский танк наткнулся на немецкий бронетранспортер. Он свернул с шоссе и перекрыл проселочную дорогу, по которой двигался немецкий БТР. Внезапно он застрял. Его двигатель завывал. Гусеницы расшвыривали грязь и корни, но русские так и не смогли освободиться. Танк угодил в болото, в которое погружался все глубже и глубже. Экипаж выбрался наружу. Командир возился около открытого люка.
   Со стороны немецкого бронетранспортера ударила пулеметная очередь. Советский командир танка упал как подкошенный, верхняя часть его туловища свесилась из люка. Вся команда советского танка погибла под немецким огнем.
   Чуть позже немецкие солдаты влезли внутрь советского танка-страшилища. Командир танка был еще жив, но ему не хватило сил привести в действие механизм уничтожения танка.
   Первый появившийся на Восточном фронте советский танк Т-34 оказался в руках немцев неповрежденным.
   Некоторое время спустя командир находившегося поблизости артиллерийского батальона в изумлении осматривал стального монстра. Вскоре командование корпуса получило сообщение о захвате нового советского танка группой армий «Центр». Появление совершенно нового типа советских танков произвело на командование группы армий «Центр» эффект разорвавшейся бомбы. Этот новый 26-тонный тяжелый, бронированный 4,5-см стальными пластинами и с 7,62-см орудием танк был не просто равен всем другим существующим у немцев и другим воюющих стран типам танков, но и превосходил их. Этот факт обеспокоил группу армий «Центр», и, прежде всего, командование 2-й и 3-й танковых групп, которые двигались на восток.
   Однако не следовало волновать пехотинцев и танкистов немецких дивизий, продвигавшихся вперед к востоку от Борисова. Т-34, который завяз в болоте, был не единственным танком в эти дни, появившимся на переднем крае обороны.

   Восточнее Борисова 1-я московская моторизованная стрелковая дивизия вступила в бой с немецкими частями. Генерал-майор Крейзер, командир этой дивизии, только накануне прибыл со своими войсками на этот участок фронта. Крейзер собрал в беспорядке отступающие от немцев на восток вдоль шоссе разбитые пехотные отряды и остановил танковые колонны, которые в панике теснили бегущих пехотинцев. Крейзер присоединил к своим частям и главные силы Борисовского танкового училища, которые упорно, но безрезультатно оборонялись на Березине.
   Генерал-майор Крейзер развернул советские формирования на 180 градусов и вместе с 100 танками его собственной 1-й московской стрелковой дивизии, среди которых было несколько новых танков Т-34, нанес удар по 2-й танковой группе под командованием генерал-полковника Гудериана.
   Вдоль шоссе Минск – Москва шли тяжелые бои. Советские солдаты хладнокровно атаковали немецкие подразделения. Они шли в огромном количестве и гибли сотнями. К востоку от Борисова шоссе Минск – Москва было буквально завалено мертвыми телами. Немецкие пикирующие бомбардировщики с воем обрушивались с неба и расстреливали очаги советского сопротивления. Каждую позицию приходилось завоевывать. Каждый советский танк вел огонь до тех пор, пока взрыв не разносил его на части. Раненые красноармейцы не покидали поля боя и продолжали сражаться до последнего вздоха.
   Хуберт Горалла, ефрейтор санитарной службы 17-й танковой дивизии, рассказал следующее:
   «Это было чистое безумие. Раненые лежали слева и справа от шоссе. Третья атака под нашим огнем окончилась крахом, тяжелораненые стонали так ужасно, что у меня кровь стыла в жилах. После того как мы оказали нашим товарищам медицинскую помощь, командир роты сказал мне, что в низине, расположенной в стороне от шоссе, лежит много раненых русских. Я взял несколько пехотинцев себе в помощь и направился к этой низине.
   Они лежали вплотную друг к другу, как сельди в бочке. Один рядом с другим. Они стонали и кричали. На наших руках были опознавательные повязки санитаров, и мы приближались к низине. Они позволили нам подойти довольно близко. Примерно на двадцать метров. После чего они открыли по нам огонь. Два санитара-носильщика погибли в тот же миг. Мы бросились на землю. Я прокричал санитарам-носильщикам, чтобы они уползали, так как увидел раненых русских, появившихся из низины. Они хромали и ползли к нам. После чего они стали бросать в нас ручные гранаты. Угрожая пистолетами, мы не подпускали их к себе и вернулись на шоссе. Немножко позже раненые начали вести огонь по шоссе. Ими командовал раненый штабс-капитан, к левой руке которого вместо шины была привязана палка.
   Через десять минут все было кончено. Второй взвод прорвался к шоссе. У раненых не оставалось ни одного шанса. Советский фельдфебель, лишившийся оружия и тяжело раненный в плечо, бросал вокруг себя камни, пока его не застрелили. Это было безумие, настоящее безумие. Они сражались как дикари – и погибали так же…»
   То, что санитар Хуберт Горалла назвал безумием, было в действительности тщательно продуманным планом. Генерал-майор Крейзер, командовавший советским контрударом восточнее Борисова, вел вперед подчиненную ему 1-ю московскую стрелковую дивизию и резервные отряды с неумолимой жестокостью и беспощадностью.
   Генерал-майор Крейзер, получивший звание Героя Советского Союза, после того как по его приказу целый полк был отправлен под огонь и принесен в жертву, не был одинок. За ним стоял другой человек.
   Этим человеком был Андрей Иванович Еременко, генерал-лейтенант Красной армии.
   Еременко прибыл в штаб советского маршала Тимошенко в Могилеве во второй половине дня 29 июня 1941 года.
   22 июня 1941 года немецкие войска пересекли немецко-советскую демаркационную линию и форсированным маршем двинулись на восток. Немецкие танковые клинья под командованием генерал-полковников Гудериана и Гота ударили по сосредоточению советских войск на центральном участке фронта. Там, где советское сопротивление было особенно упорным, в дело вступали подразделения пикирующих бомбардировщиков 2-го воздушного флота под командованием генерал-фельдмаршала Кессельринга и уничтожали своими точно направленными бомбами вражеские позиции.
   Советские отряды отступали. Они блокировали улицы и делали невозможной перегруппировку. Тем временем танковые группы Гота и Гудериана продвигались дальше. В советских войсках не было единства, поскольку было нарушено централизованное командование. Командиры дивизий не имели приказов. Когда же они наконец получили указания, было уже поздно. Хотя собранные на границе советские войска численно превосходили немецкие, уже в первые дни стало очевидно, что невозможно сдерживать немецкие бронированные кулаки. Дело было в принципах танковой тактики, которая была определена советским командованием.
   Несмотря на это, командование Красной армией до этого времени находилось в руках квалифицированных стратегов.
   Важнейшим человеком в руководстве Красной армии был Семен Тимошенко. В тот момент ему было 46 лет.
   Тимошенко родился в 1945 году, его отцом был бессарабский крестьянин. Сначала юноша изучал слесарное ремесло, а в 1915 году был принят в царскую армию. После Октябрьской революции он был избран в полковой комитет, а вскоре после этого был назначен уполномоченным командиром полка. На этом посту он впервые продемонстрировал свое военное мастерство, в течение года обороняя большевистскую цитадель Царицын (позже Сталинград, Волгоград) от белых отрядов Деникина и Врангеля, и контрреволюционные войска в конце концов были отброшены. После этого Царицын был назван «Красным Верденом», а Семен Тимошенко получил звание «героя Царицына».
   С тех пор военная карьера Тимошенко шла в гору. В 1919 году он служил командиром дивизии в 1-й конной армии Буденного. Шестью годами позже ЦК ВКП(б) возложил на него двойную функцию. Тимошенко становился командиром и политическим комиссаром кавалерийского корпуса. В этом качестве он принял участие в кампании против Польши, несколько раз был ранен и получил открытое признание Сталина за удачный прорыв в районе Житомира.
   Семен Тимошенко был заместителем командующего Белорусским военным округом, когда в Германии пришла к власти НСДАП. В 1938 году он был назначен командиром стратегически важного Киевского военного округа.
   При крахе Польши он, будучи командующим армией, руководил захватом восточных польских территорий. В зимнюю Финскую кампанию 1939–1940 годов Тимошенко командовал группой армий и за выдающиеся военные заслуги получил орден Ленина и звание Героя Советского Союза. Вскоре после этого он сменил прежнего военного комиссара Ворошилова, и ему было присвоено звание Маршала Советского Союза.
   Внешне и внутренне Семен Тимошенко был прототипом руководящего коммунистического функционера. Он был высокого роста, широкоплеч. На его лице редко отражались чувства. В Красной армии его ценили за выдающийся талант.
   Но самым главным качеством Тимошенко была его интеллектуальная подвижность. Он вырос без должного образования. Читать и писать его научили товарищи в царской армии. Он использовал каждую свободную минуту для самообразования. Он много читал и имел общие представления о разных областях знаний, в основном занимаясь аналитической философией.
   Следующей основной фигурой в руководстве Красной армии был Климент Ефремович Ворошилов. В тот момент он был командующим Северным фронтом. Родился Ворошилов в 1881 году в районе Екатеринослава; по профессии – слесарь. Его отец работал сторожем на железной дороге. В возрасте 18 лет впервые обратил на себя внимание общественности, став организатором забастовки. Он был арестован охранкой – царской тайной полицией – и отправлен в ссылку. Ворошилов много раз совершал побеги из ссылки, но всякий раз бывал пойман и в конце концов сослан в Сибирь. Оттуда он снова бежал. В 1917 году он появился в Петербурге, где был избран в первый состав Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов.
   Затем Климент Ефремович Ворошилов вступил в большевистскую партизанскую армию. Он был руководителем партизан и сражался во главе 5-й украинской армии в Царицыне – «Красном Вердене». То, что Царицын оборонялся в течение года и сумел выстоять, не в последнюю очередь было военной заслугой Ворошилова.
   Позже Ворошилов проявил себя хорошим военным командиром в кровавой неразберихе Гражданской войны. Вместе с Бела Куном он освободил Крым, а с легендарным советским кавалерийским вахмистром Буденным, позже ставшим Маршалом Советского Союза, сражался против белых банд Деникина и поляков. В 1924 году он стал командующим войсками Московского военного округа, потом продолжительное время был комиссаром внутренних дел на Украине, где стал членом ЦК ВКП(б).
   Следующей выдающейся личностью в руководстве Красной армии был начальник Генерального штаба Борис Михайлович Шапошников. Он разительно отличался от Тимошенко и Ворошилова. Это был совершенно необычный тип, поскольку вел свое происхождение из касты, с которой товарищи Тимошенко и Ворошилов вели кровавую войну и которая почти полностью была уничтожена ЧК.
   Шапошников родился в 1882 году в старой русской аристократической семье в Златоусте на Урале. Семья Шапошниковых дала царской армии много хороших офицеров.
   Также и юному Борису Михайловичу было предназначено стать офицером. Он прошел все ступени лестницы, которых не миновал ни один юный дворянин: императорский кадетский корпус, московская военная школа, служба в петербургском гвардейском полку. Затем – откомандирование в военную академию. Там молодой старший лейтенант обратил на себя внимание своими выдающимися дарованиями. Его несомненный талант, отточенное красноречие и способность к глубокому анализу способствовали переводу в Генеральный штаб. В 1918 году тогда 36-летний Шапошников был самым молодым полковником царской армии.
   В начале большевистской революции полковник Шапошников перешел на сторону красных. В 1929 году он уже был руководителем Генерального штаба красных. До этого времени он, будучи командующим войсками Московского военного округа, заставил говорить о себе как о замечательном политическом и военном деятеле.
   Его главная задача заключалась в том, чтобы создать московскую военную академию и подготовить руководящий корпус Красной армии. Затем он стал командующим Ленинградским военным округом. Большие чистки и кризис, связанный с именем Тухачевского, жертвами которых пало множество советских офицеров, он пережил в тюрьме. Но вскоре снова оказался на свободе. В 1937 году он стал руководителем Генерального штаба. Кроме того, получил орден Ленина и звание маршала.
   Когда правительства Германии и СССР в 1939 году заключили экономический договор и Пакт о ненападении, маршал Шапошников был освобожден от своих обязанностей по причинам, якобы связанным со здоровьем. В действительности это произошло потому, что он считал связь с Германией ложной и опасной и открыто об этом говорил.
   Однако Шапошников не долго оставался в стороне. Когда начались напряжения в германо-советских «дружеских» отношениях, Сталин вернул маршала из опалы. В опасную эпоху, когда немецкие танки громили центральный участок советского фронта и рвались к Москве, он был в третий раз назначен руководителем советского Генерального штаба.
   Тимошенко, Ворошилов и Шапошников понимали величину опасности, которая приближалась с запада и подступала к Москве. Они понимали, что Советский Союз может погибнуть, если в ближайшее время не произошли бы решающие перемены. Затем оказалось, что генерал Павлов – специалист по танкам и заместитель маршала Тимошенко – больше не может сдерживать немецкие танковые клинья. Он не справлялся. Уничтожающие удары немецких танков против подчиненной ему армии морально сломили его. Он ни на что не мог решиться.
   Тимошенко посоветовался с Шапошниковым. Ворошилов переговорил с руководителем Генерального штаба. После этого маршал Шапошников отправился в Кремль и имел беседу со Сталиным. Что произошло во время этого обсуждения, так никогда и не стало известно. Однако можно предположить, что проницательный Шапошников обратил внимание Сталина на одного человека, который командовал войсками на Дальнем Востоке и которого почти никто не знал.
   Этим человеком был генерал-лейтенант Андрей Иванович Еременко.
   В первой половине дня 29 июня 1941 года, спустя неделю после начала войны между Германией и Советским Союзом, Еременко вошел в штаб маршала Тимошенко в Могилеве.
   Кроме того, маршалы Ворошилов и Шапошников также прибыли в Могилев. Тимошенко, Ворошилов и Шапошников разъяснили незнакомому генерал-лейтенанту с Дальнего Востока ситуацию. Они обрисовали его задачи и выразили надежды, которые на него возлагал Сталин и Советский Союз.
   Через час к ним присоединился секретарь ЦК КП Белоруссии и политический комиссар группы армий центрального участка фронта Пономаренко. Пономаренко обсудил с генерал-лейтенантом Еременко экономические меры, которые следует принять, чтобы решить вопрос снабжения. Кроме того, политический комиссар, будучи членом Военного совета, проинформировал Еременко о возможном усилении обороны страны гражданским населением.
   Генерал-лейтенант Еременко, коренастый мужчина около сорока лет с полным лицом, высоким лбом и короткими волосами, был немногословен. Он внимательно слушал, а его серые глаза задумчиво скользили по карте военных действий. Вскоре после обсуждения в штабе он уехал на фронт. В штабе группы армий его встретили с недоверчивым удивлением и жалостливой благосклонностью.
   Что здесь хотел генерал-лейтенант с Дальнего Востока? Будь он хотя бы генерал-полковником! А так, кому знакомо имя этого человека? Еременко? Нет, совершенно незнакомо. Мы его не знаем!
   Еременко действовал решительно. Вначале он снял генерала Павлова с командования. Затем он собрал всех офицеров Генерального штаба и попросил их доложить обстановку.
   Уже спустя несколько минут Еременко установил, что все офицеры штаба были полностью беспомощны. Они точно не знали, что происходит на фронте. Даже с силами находящихся в их распоряжении войск все было не ясно. Офицеры штаба не могли точно сказать, где в данный момент находится фронт! Точно так же была не ясна ситуация со снабжением. Эти товарищи не знали ничего, совершенно ничего!
   Активный Еременко тут же развернул изнурительную деятельность. Связные-мотоциклисты отправились к дивизиям. Зазвонили полевые телефоны. Еременко занимался сразу всем. Иногда он вел сразу три телефонных разговора одновременно. Стучали пишущие машинки.
   К вечеру 29 июня Еременко получил наконец некоторое представление о положении вещей.
   Генерал-лейтенант Еременко хотел при любых обстоятельствах помешать немецким передовым танковым частям пересечь Березину. Он точно знал, как можно остановить немецкое наступление. Он должен был бросить наперерез немецким войскам все возможные и невозможные силы. Он должен построить стену из трупов перед немцами. Он вынужден был принести много жертв, очень много жертв. Он должен отправить под немецкий огонь целые дивизии и оставить их там истекать кровью. Десять дивизий, двадцать, тридцать… Против немцев необходимо было бросить все. Но для начала нужно эти дивизии иметь. А для этого нужно время. Однако время могло появиться только тогда, когда немцы будут остановлены. Немцев можно было остановить на Березине – естественной преграде. Березину следовало удержать любой ценой. Не считаясь с потерями и при любых обстоятельствах.
   Еременко точно знал, чего он хочет.
   Но кое-чего он все же не знал. Например, что его приказ держаться опоздал на 24 часа. Поскольку 3-я танковая дивизия 2-й танковой группы под командованием генерал-полковника Гудериана уже вечером 28 июня взяла Бобруйск. Дивизия сломила сопротивление на улицах города и после упорной борьбы вышла к берегу Березины.


   Генерал-лейтенант Еременко даже не догадывался об этом. Вечером 29 июня во время обсуждения положения на фронте об этом его никто не поставил в известность. Из-за быстрого продвижения немцев и тяжелых атак пикирующих бомбардировщиков связь между отдельными подразделениями Красной армии практически не работала. Уцелевшие линии связи находились в таком беспорядке, что передать точное сообщение было невозможно.
   Даже вечером 30 июня Еременко ничего не знал о прорыве 3-й танковой дивизии к Березине в районе Бобруйска. Дивизия сумела, несмотря на ожесточенные бои, создать плацдарм и переправить пехотный батальон через реку. Так первые немцы переправились через Березину. Даже 1 июля Еременко еще был уверен, что сумеет удержать Березину. Сообщение о катастрофе так и не достигло его штаба!
   Но неясность, по крайней мере, придавала ему уверенность. Надежда, что русские сумеют удержать в действительности уже потерянную позицию у Березины, придавала ему силы.
   Еременко двигался на ощупь в темноте, но при этом развернул активную деятельность. Он рассчитывал, что немцы попытаются перейти Березину у Бобруйска и еще севернее у Борисова. Поэтому он поднял всех людей, которых сумел найти, и бросил на Бобруйск и Борисов.
   И только 2 июля Еременко узнал о масштабах катастрофы: еще 28 июля немцы вышли к Березине у Бобруйска! А 1 июля генерал-полковник Гудериан полностью занял позиции на Березине.
   1 июля 18-я танковая дивизия генерала Неринга подошла к Березине у Борисова. Разведка вышла к мосту через реку. Было установлено, что мост подготовлен к взрыву. Взрыватель находился на восточном берегу. Простого нажатия на рычаг было достаточно, чтобы мост взлетел в воздух.
   10-я рота 52-го гренадерского полка получила приказ занять мост через Березину. Примкнув штыки, гренадеры бросились вперед. С западной стороны моста по ним ударила пулеметная очередь. Атака быстро остановилась. Но затем солдаты 10-й роты продолжили штурм. Ручные гранаты полетели через пропитанный жаром воздух. Советские пулеметчики отчаянно сопротивлялись, но в конце концов были уничтожены.
   Затем немецкие сапоги застучали по земляному покрытию въезда на мост. Во главе шла группа унтер-офицера Букачика. Пот тек по лицам людей. Но причиной тому была не только жара. Где-то совсем рядом была заложена взрывчатка, которая в мгновение ока могла уничтожить все живое.
   Группа Букачика боролась за жизнь. Это был бег наперегонки со смертью. Они должны были стать быстрее русских. Им было необходимо добраться до взрывателя на восточном берегу реки раньше, чем находящиеся там советские саперы нажмут на рычаг. Счет шел на секунды, доли секунды.
   Пока унтер-офицер Букачик впереди своих людей бежал через мост, ему пришла в голову мысль: нет, они так ничего не добьются, все нужно делать иначе.
   Букачик тотчас начал действовать. Он разглядел у правых перил моста кабель взрывателя. Кабель вел к опоре. Букачик перепрыгнул через перила. Передвигаясь на руках в висячем положении, он забрался на опору. Его руки были мокрыми от пота. Он увидел кабель, который тянулся вокруг опоры и исчезал в отверстии. Букачик долю секунды рассматривал свежезамазанное отверстие. Если Иван на той стороне реки нажмет на рычаг, все будет кончено.
   Так не должно быть! Букачик схватился левой рукой за нижнюю штангу перил. Колено он упер в опорную балку, которая располагалась под перилами. Затем он глубоко вздохнул, схватил правой рукой кабель и рванул его на себя. Резкое движение едва не сбросило его с моста. Но он это сделал! Он оборвал кабель. Теперь Иван может спокойно нажимать на свой рычаг! Ничего не случится!
   Унтер-офицер Букачик отпустил кабель. Его руки и колени дрожали. Он помедлил еще несколько секунд и снова забрался на мост.
   Солдаты 10-й роты добрались до западной стороны моста и защитили мост от советского контрнаступления. Вскоре после этого передовой отряд 18-й танковой дивизии соединился с отрядами 18-го танкового полка под командованием майора Тееге по ту сторону моста. 18-й батальон стрелков-мотоциклистов проехал с громыхающими моторами, за ним на другой берег реки перебрался зенитный батальон.

   2-я танковая группа перешла Березину! Немецкому прорыву сопутствовала удача и у Бобруйска, и у Борисова, где его ждал генерал-лейтенант Еременко! Но генерал-лейтенант Еременко об этом ничего не знал! Он все еще думал, что у Березины немцев можно будет остановить.
   Еременко был не единственным офицером, лелеявшим эту надежду. В первую очередь, юные курсанты и совсем молодые офицеры из Борисовского танкового училища все еще были уверены, что немцев можно будет остановить.
   Они стояли на покинутых позициях. Они знали об этом, ибо не получили никаких приказов и распоряжений. Они просто схватились за оружие и бросились на землю, когда на Березине появились немцы. 15-летние выпускники, 17-летние фенрихи и 20-летние лейтенанты собрались вместе и поделили между собой боеприпасы.
   Они окапывались в подвальных помещениях, прятались в подворотнях, устраивали позиции на крышах. Оттуда они бросали ручные гранаты и бутылки с зажигательной смесью в немецкие танки. Они вели огонь из подвальных окон и бросались из подворотен на танки.
   Но остановить немецкое наступление они не могли. Танки ехали дальше. За ними следовали стрелки-мотоциклисты. Воздух был наполнен грохотом взрывов, криками раненых, стонами умирающих.
   Курсанты и лейтенанты из Борисовского танкового училища понимали, что погибнут. Но они не сдались. Они задыхались в подвалах, гибли во дворах и продолжали вести огонь с крыш, даже когда за их спинами полыхало пламя. Они прекращали стрелять, только когда крыши обрушивались, погребя под собой юных бойцов.
   Лишь очень немногим удалось перейти мост через Березину. Одна группа раненых курсантов и лейтенантов заняла позицию на западном конце моста. Они не могли больше бежать, поскольку были слишком слабы и слишком измотаны. Они должны были погибнуть. И знали это. Поэтому они хотели, чтобы их смерть не была напрасной. Они притащили пулемет «Максим» и открыли огонь по штурмующей мост 10-й роте 52-го гренадерского полка. Они стреляли до последнего вздоха. Только тогда путь через Березину оказался открытым.
   Но не только солдаты Борисовского танкового училища оказали яростное сопротивление немцам. Не менее упорно сражались пилоты советских штурмовиков и истребителей.
   Генерал Еременко ввел их в бой. Он надеялся, что они смогут эффективно противостоять штурмовой авиации 2-го воздушного флота, которая очищала путь для танковых частей генерал-полковника Гудериана.
   Фактически истребители типа Ме-109 и Ме-110 действительно являлись смертельно опасными для подразделений Еременко. Самолеты находились в воздухе с раннего утра до вечера. Они стреляли по всем двигающимся целям и, таким образом, настолько полно контролировали ситуацию на земле, что передвижение войск было возможно только с очень большими потерями.
   Потери Еременко не пугали. Перед его людьми стояла лишь одна задача – истечь кровью. Но когда это происходило за линией фронта, их конец не имел смысла. Их смерть была ценна только в том случае, если на фронте путь врагу преграждала стена из человеческих тел.
   Еременко встретился с командирами групп воздушных отрядов, сражавшихся на западном участке фронте.
   Также он говорил с пилотами об их сражениях с немцами. Еременко всех внимательно выслушал, вернулся в свою штаб-квартиру и тщательно все обдумал. В конце концов он придумал следующую уловку.
   Пилоты ему рассказали, что враг уже ввел в действие подразделения истребителей, в то время как Советский Союз отправил штурмовики на флот. И в этом Еременко увидел свой шанс.
   Утром 1 июля он приказал ввести в бой пятнадцать штурмовиков И-15 и пять истребителей типа И-17. Около девяти утра эти советские самолеты появились над Борисовом. Бесформенные штурмовики-бипланы ударили по скоплению немецких танков. Современные истребители И-17 кружили высоко в небе. Непрерывно строчил пулемет, гремели моторы, грохотали бомбы.
   Однако вскоре грохот донесся с запада. Стремглав приближались немецкие истребители «Мессершмитт» и атаковали вражеские самолеты. Русские штурмовики значительно уступали немецким машинам, так как Ме-109 были значительно быстрее и маневреннее.
   За несколько минут немецкие истребители сбили три вражеских самолета.
   Однако чуть позже на поле воздушного боя показалась новая армада. Двадцать четыре советских самолета типа И-16 обрушились на немцев.
   Эти русские машины были несколько маневреннее в воздушном бою, однако это полезное качество компенсировалось более высокой мощностью двигателей и превосходящей скоростью немецких истребителей «Мессершмитт». В сравнении с современными Ме-109 с их тяжелым вооружением русские истребители выглядели устаревшими. Над Борисовом началось настоящее безумие.
   Обер-ефрейтор Ешке из 18-й танковой дивизии был тому очевидцем:
   «Казалось, что машины вгрызаются друг в друга. Они срывались в крутые виражи, проносились на малой высотой над землей, взмывали ввысь и летели друг на друга по такой невозможной траектории, что было непонятно, куда надо смотреть. Несколько толстопузых русских бипланов, пылая, упали с неба и взорвались в поле.
   Но затем нам пришлось испытать настоящий ужас. Один из наших истребителей, оставляя за собой длинный хвост дыма, пролетел над нашей позицией. Он ударился о землю и взорвался. Вслед за ним упал на землю второй истребитель. На нас посыпались комья земли. После чего я увидел, как еще один немецкий истребитель развалился на куски в воздухе. Спустя несколько секунд пылающий „Мессершмитт“ вонзился в землю в нескольких метрах от шоссе. Вылилось топливо. Оно потекло горящей рекой через шоссе и охватило БТР. Несчастные члены экипажа живыми факелами побежали через шоссе. Другой „Мессершмитт“ зашел на аварийную посадку на поле, однако один из толстопузых монстров с красной звездой на фюзеляже подлетел к нему сзади и сбил, когда тот уже почти добрался до земли…»
   То, что обер-ефрейтор Ешке из 18-й танковой дивизии пережил утром 1 июля в районе Борисова, было первым успехом советского генерал-лейтенанта Еременко. Введенные в бой по его приказу советские истребители использовали момент внезапности и сбили в общей сложности пять немецких машин за семь минут.
   Однако дело не ограничилось пятью воздушными победами. Советские истребители в тот день атаковали непрерывно. Немецкие машины давали им отпор. Когда день склонился к вечеру, советские летчики добились впечатляющих успехов.
   Воздушный бой продолжился 2 июля. Снова русские атаковали в соответствии с тактикой Еременко. Прилетели немцы. Опять разгорелось ожесточенное сражение в воздухе. Когда оно завершилось, Еременко поручил своему офицеру связи установить связь с Москвой. Через несколько минут ему ответил начальник Генерального штаба маршал Шапошников. Еременко рассказал о воздушном сражении. В тихом голосе Шапошникова появились несомненные ликующие нотки, когда он переспросил:
   – Значит, вы говорите, шестьдесят сбитых самолетов, товарищ генерал-лейтенант?
   – Так точно, товарищ маршал. Наши летчики в воздушном сражении над Бобруйском и Борисовом сбили шестьдесят немецких машин.
   Шапошников сдержанно кашлянул:
   – Вы абсолютно уверены, товарищ генерал-лейтенант?
   – Совершенно уверен! Это абсолютно точные данные, товарищ маршал!
   Хотя Борис Шапошников и передал информацию Еременко Верховному командованию Красной армии, он точно знал, что это сообщение об успехах будет воспринято скептически. И оказался прав. Поэтому небывалый успех советских летчиков в Бобруйске и Борисове так никогда и не был подтвержден официально. По-видимому, этому, с полным основанием, не смогли поверить.
   Однако успех советских летчиков оказался недолговечным. Уже 3 июля немецкие истребители усвоили урок и настроились на новую советскую тактику. С тех пор советские самолеты то и дело падали с неба, пока у Еременко не осталось ни одного. Так у Бобруйска однажды вечером за несколько минут было сбито девять немецких самолетов.
   Советские летчики сражались с фанатичной самоотверженностью. Даже в безнадежных ситуациях они пытались таранить немецкие машины. Падая, они пытались поразить цели на земле.
   Генерал Неринг, командир 18-й танковой дивизии, сообщил о советском пилоте, который покинул свою подбитую машину на парашюте. Солдаты танковой дивизии бросились к тому месту, где, по их предположениям, должен был приземлиться русский летчик. Они хотели только помочь русскому, перевязать его, если тот был ранен.
   Но русский пилот вытащил пистолет и направил его на немцев. Поняв, что сопротивление бессмысленно, летчик приставил пистолет к голове и спустил курок. Спустя несколько секунд его ноги коснулись земли. Он был мертв. Немецкий солдат смог только снять с русского личный знак.

   Вскоре стало более чем очевидно, что новый человек принял на себя командование Красной армией на этом участке фронта, возле Бобруйска и Борисова. Русские сражались там с неостановимой решимостью. Они были готовы скорее умереть, чем попасть в плен.
   Что же случилось?
   Просто Еременко понял, что армия без души и цели совершенно беспомощна.
   Поэтому он начал с того, что внушил офицерам одну идею. Сопротивление до последнего вздоха! Только сопротивление до последнего вздоха может спасти Советский Союз. Тот, кто сражается за сопротивление и погибает, является героем. Тот же, кто падает до того, как был сделан последний вздох, – бесчестный негодяй.
   Эта идея вскоре нашла благоприятную почву.
   Однако Еременко был не таким наивным, чтобы пытаться сдержать немцев только одной идеей. Он прекрасно понимал, что идея нуждается в поддержке живой силой и техникой.
   Узнав о прорыве танковых отрядов Гудериана у Бобруйска и Борисова, Еременко тут же связался с маршалом Шапошниковым и попросил его бросить к нему все находящиеся на центральном участке фронта танки.
   Шапошников обратился к Сталину. Как ни странно, но пролетарий из Грузии и аристократ из Генерального штаба царя находились в дружеских отношениях. Он выслушал доклад Шапошникова и отдал приказ в достаточной мере снабдить Еременко танками.
   Так на фронте появилась 1-я московская моторизованная стрелковая дивизия под командованием генерал-майора Крейзера. Для усиления войск Еременко она привезла 100 танков, некоторые из них типа Т-34.
   Еременко тут же бросил новую дивизию в бой. Вместе с отступающими через Березину курсантами Борисовского танкового училища и другими резервными соединениями солдаты Крейзера были брошены наперерез немецкому передовому отряду 17-й танковой дивизии, который они сдерживали в течение двух дней.
   Именно во время этих сражений первый брошенный в бой танк Т-34 оказался в немецких руках совершенно целым и невредимым.
   Этот 26-тонный колосс привлек всеобщее внимание штабистов группы армий «Центр».
   Но платил по счету опять-таки простой солдат, поскольку 3,7-см противотанковые орудия и орудия, установленные на немецких танках, не могли причинить серьезного ущерба тяжело бронированному Т-34. Там, где этот советский танк появлялся на фронте, он всегда вызывал страх и панический ужас.
   Однако Еременко был лишен решающего успеха, хотя он и располагал большим количеством боеспособных танков, чем немцы. Если немецкие пехотинцы были беззащитны перед Т-34, то среди русских не меньшую сумятицу вызывали танки «Панцер III» и «Панцер IV».
   Об этом Еременко писал в своих воспоминаниях: «С криками „Танки противника!“ наши роты, батальоны и даже целые полки начинали метаться туда-сюда, ища убежища позади позиций противотанковых или полевых орудий, ломая боевые порядки и скапливаясь около огневых позиций противотанковой артиллерии. Части теряли способность маневрировать, боеготовность их падала, а оперативный контроль, связь и взаимодействие становились совершенно невозможными».
   Почему советские бронетанковые войска, несмотря на наличие таких великолепных танков, как Т-34, не справлялись, генерал-лейтенант Еременко понял уже через несколько дней после того, как принял на себя командование.
   Причина немецкого превосходства заключалась не столько в материальной, сколько в моральной стороне дела. Точнее говоря, противник Еременко, генерал-полковник Гудериан, дал солдатам своих танковых войск такую идею, которая здорово превосходила русскую военную мораль. И Еременко знал, что это за идея.
   Состоя на службе на Дальнем Востоке, он внимательно изучил книгу «Профессиональная армия», вышедшую в 1934 году.
   Автор этого произведения – французский офицер по имени Шарль де Голль. В книге рассказывается о необходимости ввода в бой сильных, полностью моторизованных танковых войск. Еременко внимательно прочитал книгу и установил, что на мнение и идеи Шарля де Голля сильно повлияла книга офицера немецкого рейхсвера по имени Хайнц Гудериан.
   Гудериан объяснил в своей книге, что бронетанковые войска должны в большей своей части вводиться в бой только при условии, что солдаты хотят добиться решающего успеха. И именно эту мысль использовал генерал-полковник Гудериан – противник Еременко – во время наступления на Советский Союз. Девиз Гудериана был следующий: «Пинай, а не плюйся!»
   А Красная армия в то время как раз не пинала, а плевалась. Ее танки шли на войну не в большом количестве и не в отдельных формированиях, а с точностью до наоборот. Вместе с пехотой в бой вводились единичные танки.
   Также совершенно неправильно действовала советская пехота, так как красноармейцы не были обучены сражаться с танками. Как только появлялись немецкие танки, пехотинцы тут же залезали в окопы, позволяли танкам проехать, а драться оставляли либо собственные танки, либо артиллерию. Все это имело просто катастрофические последствия: немецкие танки целыми отрядами, а не поодиночке, проходили советские оборонительные линии. Это были первые предпосылки великих боев на окружение.
   Еременко прекрасно осознавал все эти факты. Поэтому он тут же приступил к работе и отдал несколько приказов, обязывающих советских пехотинцев сражаться с немецкими танками. Также он попросил маршала Шапошникова в полном согласии с Тимошенко поговорить со Сталиным о том, чтобы советские техники и инженеры спроектировали новые средства борьбы с танками. Пока же Еременко распорядился, чтобы советские отряды самолетов-штурмовиков вели борьбу с немецкими танками с воздуха.
   Усилия Еременко принесли успех. На всех советских учебных плацах напряженно шло обучение молодых солдат борьбе с танками. Со склада обеспечения у Гомеля Еременко приказал доставлять грузовыми самолетами на фронт самовоспламеняющуюся жидкость, которая носит название КС. Жидкость заливалась в большие бутыли. Советские фронтовые солдаты должны были использовать эту жидкость в борьбе с немецкими танками. С ее помощью танк необходимо было поджечь.
   Ожидания, которые генерал-лейтенант Еременко испытывал в связи с появлением новых танков типа Т-34, естественно, не оправдались. Каким бы прочным ни был этот стальной гигант, были у него и слабые места. Слабость была связана с плохим распределением обязанностей внутри экипажа танка. Хотя команда и состояла из наводчика, заряжающего, водителя и радиста, но там не было командира! В Т-34 этим занимался наводчик. Так что одновременно он должен был обнаружить цель, прицелиться и при этом еще следить за окружающей обстановкой.
   Результат был более чем неблагоприятный: наводчик, исполнявший двойную функцию, не мог полностью сконцентрироваться на действиях противника. От этого страдала и интенсивность стрельбы. По этой причине немецким танкам удавалось продолжить свой путь. Они приближались к советским танкам во время перерывов в стрельбе, открывали огонь по ходовой части и тем самым лишали советских гигантов способности маневрировать, и это несмотря на то, что дальность действия советских 7,62-см танковых пушек была гораздо больше, чем немецких.
   Вновь здесь советская слабость заключалась не в технике, а в организации.
   Несостоятельность немецкого противотанкового орудия была быстро компенсирована благодаря военной смекалке. Быстро установили, что 8,8-см зенитное орудие подходит для борьбы с Т-34. Это орудие было очень маневренно, обладало необычайно быстрой скорострельностью и пробивало даже 4,5-см броню танка Т-34.
   С появлением на фронте немецких зенитных орудий Т-34 потерял весь свой ореол ужаса. Для Еременко это послужило еще одним доказательством того, что ему необходимо было выиграть время. Ему нужно было дождаться, пока резервные войска пройдут необходимое обучение близкому бою с танками и пока советская военная индустрия изобретет новые средства для борьбы с танками. А для этого ему нужно было задержать немцев – максимально протянуть время.
   В тот момент Еременко находился в отчаянном положении. Немцы все дальше продвигались в глубь страны. Их главной целью было сердце Советского Союза – Москва! А через остатки советских войск немцы шли, как через набегающие на берег океана волны. Что же касается единства фронта, то его как такового уже и не было. Разобщенность становилась все более заметной.
   Только в ночь на 7 июля в штабе Еременко обратили внимание на всю тревожность ситуации. Ровно в полночь офицер-связист принес генерал-лейтенанту Еременко следующую радиограмму:
   «Около 22 часов враг атаковал позиции 166-го полка 126-й стрелковой дивизии. На стороне врага было примерно 200 боевых самолетов. Большие потери. 166-й полк отступает.
И. П. Карманов, генерал-майор, командир 62-го стрелкового корпуса».
   Еременко не мог поверить в то, что сообщил ему товарищ Карманов. Ведь в 22 часа связь с 62-м стрелковым корпусом и подчиненными ему дивизиями была в полном порядке.
   Тогда офицер связи с военно-воздушными силами в штабе Еременко объяснил генерал-лейтенанту, что в том, что касается радиограмм, не всему нужно верить. Так как до этого люфтваффе никогда не атаковали советские полевые позиции ночью. И кроме того, более чем сомнительно, что немцы атаковали 200 машинами.

   Еременко выехал из штаба и отправился на командный пункт 62-го стрелкового корпуса. Когда он туда прибыл, командир корпуса генерал-майор Карманов только пожал плечами. О немецкой воздушной атаке он точно ничего не знал. Еременко устремил на него тяжелый взгляд. Он был в ярости. Еще бы, этот Карманов, будучи командиром стрелкового корпуса, находился в 50 километрах за передним краем обороны. И ничего не знал о том, что происходит с его дивизиями.
   – Поедем вместе, товарищ Карманов.
   Вместе с командиром 62-го стрелкового корпуса Еременко сел в машину и приказал водителю ехать на командный пункт 126-й стрелковой дивизии.
   Когда машина прибыла на нужный командный пункт, генерал-лейтенант едва не дал волю своей ярости. Товарищи из полкового штаба спрятались в перелеске, расположенном в 28 километрах от переднего края. Командир полка бежал, и никто не знал куда. Но он не искал спасения в бегстве, когда 200 бомбардировщиков бомбили позиции его полка. Только это была неправда! Ни одна немецкая машина не атаковала позиции 166-го стрелкового полка! Он вышел из боя только потому, что командный пункт полка подвергся небольшому обстрелу немецкой артиллерии.
   Еременко кипел от гнева, но старался держать себя в руках. Он не позволил себе взорваться. Он назначил нового командира полка. Правда, полк тем временем разбежался. После бегства командира солдаты тоже покинули свои позиции и направились на восток.
   Еременко выехал на шоссе, которое блокировал с помощью своего водителя, адъютанта и генерал-майора Карманова. Он взял нескольких офицеров и приказал им собрать оставшихся без командира солдат и остановить убегающих.
   Среди задержанных людей оказался и командир полка. Он весь был как комок нервов – мужество покинуло этого человека. Еременко не стал возвращать его в штаб. Пусть, если суждено, погибнет на фронте.
   Поэтому он просто оставил командира полка в толпе остановленных беглецов. Генерал-лейтенант сформировал два батальона, успокоил офицеров и постарался вселить мужество в солдат. В конце концов он усилил новые подразделения двумя резервными батальонами и отправил их вперед.
   Еременко приказал командиру дивизии лично возглавить атаку. Тот знал, что с Еременко шутки плохи, к тому же генерал-лейтенант вместе с генерал-майором Кармановым направились к фронту, чтобы иметь возможность проследить за атакой.
   Четыре батальона нанесли удар по противнику между Сенно и Толочином. Присутствие Еременко вдохновляло красноармейцев. Командир дивизии, зажав в руке пистолет, вел своих людей на врага. Четыре советских батальона с громкими криками «Ура!» атаковали 17-ю немецкую танковую дивизию.
   Унтер-офицер Эдвард Кистер из гренадерского полка, находившегося между Сенно и Толочином, так описал эту атаку: «Они шли сомкнутыми рядами без предварительной артиллерийской подготовки. Офицеры были впереди. Они орали охрипшими голосами, и земля, казалось, содрогалась под тяжелой поступью из сапог. Мы подпустили их на расстояние пятьдесят метров и открыли огонь. Ряд за рядом русские падали под нашим огнем. Перед нами оказалась местность, покрытая телами. Красноармейцы гибли сотнями. И хотя местность была пересеченной и предоставляла множество возможностей для укрытия, они не прятались. Дико кричали раненые. А солдаты все продолжали наступать. За погибшими появлялись новые люди, которые занимали позиции за горами трупов. Я видел, как в атаку пошла целая рота. Иваны поддерживали друг друга. Они бежали к нашим позициям и падали как подкошенные под огнем. Никто не пытался отступить. Никто не искал укрытие. Создавалось впечатление, что они хотели погибнуть и своими телами впитать весь наш запас боеприпасов. За один день они атаковали семнадцать раз. А ночью они попытались под защитой горы трупов приблизиться к нашим позициям. Воздух был наполнен смрадным запахом тления – трупы на жаре быстро разлагались. Стоны и крики раненых сильно действовали на нервы. На следующее утро мы отбили еще две атаки. Затем мы получили приказ отойти на заранее подготовленные позиции…»
   Память не подвела унтер-офицера Эдварда Кистера. Между Сенно и Толочином генерал-лейтенанту Еременко удалось оттеснить передовые части 17-й и 18-й танковых дивизий на несколько километров в западном направлении. Он позволил измученным людям занять позиции и приказал удерживать их до последнего вздоха. И русские сделали это. Они отбили все немецкие контратаки. Это был первый успех Еременко. Он заложил фундамент стены, которую хотел построить из трупов и скрепить кровью.
   Однако первый успех Еременко был обусловлен не только собственной энергией и решимостью. Им он был обязан другому человеку.
   Этим человеком был Адольф Гитлер.
   Гитлер понял, что война против Советского Союза идет совсем не так, как кампании во Франции или на Балканах. На востоке немецкий вермахт столкнулся с противником, который, несмотря на отдельные случаи паники, не потерял головы. Снова и снова русские оказывали сопротивление. Вновь и вновь ему приходилось направлять на восток подкрепления и резервы.
   Пожалуй, дело заключалось не в том, что, как утверждают некоторые современные публицисты, Гитлер, ввиду непредвиденного развития событий, утратил самообладание. В результате упорного советского сопротивления, появления чудесных советских танков Т-34 и постоянного ввода в бой новых резервов он сделал вывод, что его противник – Сталин располагал потенциалом, о котором он раньше не подозревал.
   С другой стороны, в районе Минск – Белосток наметилось окружение многих советских армий. Окружаемые вооруженные силы русских всячески старались избежать двустороннего охвата и вырваться из котла на восток. При таком развитии событий Гитлер посчитал правильным задержать танковые группы Гудериана и Гота, чтобы они обеспечили окружение противника в районе Минск – Белосток. Кроме того, Гитлер опасался, что он слишком распылит силы группы армий «Центр», если позволит танкам Гудериана и Гота двигаться дальше на восток.
   Из всех танковых командиров активнее всех протестовал против этих замыслов Гитлера Гудериан. Он требовал, чтобы обе танковые группы продвинулись как можно дальше на восток, причем он даже был готов взять на себя риск отсутствия фланговой защиты. Хотя он понимал, что быстрое продвижение на восток вызовет немалые трудности с организацией снабжения, тем не менее придерживался мнения, что необходимо использовать момент внезапности, чтобы как можно скорее выйти к Днепру. И наконец, он знал, что маршал Тимошенко намеревался создать там сильные оборонительные линии.
   Гудериан был согласен с Готом в том, что зачистка котлов является исключительно задачей пехоты.
   И Гитлер, и Гудериан имели весомые доводы в поддержку собственного мнения. Чье же было правильным, могло показать только будущее.
   Позицию Гитлера разделял и генерал-фельдмаршал фон Клюге, командующий 4-й армией. 9 июля он приехал к Гудериану и попытался склонить его на сторону Гитлера.
   Вместо это Гудериан переубедил фон Клюге. Он разъяснил ему, что генерал-лейтенант Еременко жертвует своими людьми только для того, чтобы дать маршалу Тимошенко время для сооружения оборонительных линий на Днепре. На это Клюге возразил, что было бы правильнее сначала зачистить котел Минск – Белосток. Гудериан выдвинул контраргумент, заявив, что его танковые группы, собственно, уже вышли к Днепру и ведут тяжелые бои в районе Орши, Могилева и Рогачева, откуда их вывести попросту невозможно. Вывод из боя этих подразделений связан с большими опасностями.
   Генерал-фельдмаршал понял, что аргументы Гудериана являются весомыми и убедительными. Поэтому он присоединился к его мнению. На этот раз фронтовым генералам удалось отстоять свою точку зрения перед Гитлером.
   Гудериан следил за развитием событий между Сенно и Толочином, где его противник Еременко с ожесточенной решимостью штурмовал немецкие позиции, не считаясь с жертвами. Здесь он вел тяжелейшие сражения с русскими, в которых обе стороны несли существенные потери, в то время как его передовые танковые отряды уже достигли Днепра.
   Гудериан решился оставить фланговые позиции в районе Сенно и Толочина. Он собрал освободившиеся танковые отряды и направил их на Днепр.
   Успех подтвердил правоту Гудериана. 10 и 11 июля его танки переправились через Днепр. Началась вторая фаза битвы за Смоленск.

   Генерал-полковник Гот, командующий 3-й танковой группой, взял Витебск. Он нанес удар в юго-восточном направлении и стал угрожать Смоленску. Еременко понимал, насколько велика опасность, нависшая над советскими 20-й и 22-й армиями. Войска Гота угрожали не только району соединения между армиями, но и их флангам и тылу.
   Но, несмотря на эту вполне реальную угрозу, Еременко был убежден, что опасности можно избежать благодаря тактическому успеху. С юга России сюда перебрасывалась 19-я советская армия. Она должна была занять позиции восточнее Витебска и принять бой. Имея состоящую из шести дивизий и моторизованного корпуса боевую группу, Еременко хотел создать между Витебском и Оршей заслон, который остановил бы танки Гота.
   Но только Гот уже взял Витебск и двигался к Смоленску. Поэтому Еременко был вынужден немедленно бросить против Гота прибывающие части 19-й армии. Возглавить атаку он поручил генерал-лейтенанту Коневу, для чего подчинил последнему поспешно созданные боевые группы и части 20-й армии.
   10 июля войска генерал-лейтенанта Конева атаковали в Витебском направлении. Они нанесли удар по танкам Гота. Они проявили фанатичное упорство и понесли огромные потери. Но не добились ничего. Танки Гота так и не были остановлены. Им лишь удалось несколько замедлить продвижение вперед противника.
   Но именно этого и добивался Еременко. Он понимал, что не сумеет остановить Гота. И хотел его, по крайней мере, немного притормозить. Если бы удалось задержать Гота до подхода основных частей 19-й армии, двигавшейся с юга России, ситуация выглядела бы значительно более обнадеживающей.
   Еременко был уверен в себе. Он верил в успех. Но он не мог знать, что его план уже известен врагу.
   Утром 9 июля разведчики 7-й немецкой танковой дивизии взяли в плен советского старшего лейтенанта-зенитчика. При личном обыске было обнаружено, что он имел при себе офицерские приказы большой важности. Один из этих приказов был датирован 8 июля 1941 года. Согласно приказу советское зенитное подразделение направлялось в район Рудни, расположенной на полпути между Витебском и Смоленском. Из приказа также стало ясно то, почему зенитное подразделение следовало именно в этот район. Именно туда должна была прибыть следующая с юга России 19-я армия, чтобы занять позиции между Витебском и Оршей, став заслоном для немцев.
   План Еременко больше не был тайной.

   Тотчас генерал-полковник Гот отправил на Рудню 7, 12 и 20-ю танковые дивизии. Его танки должны были ударить в сердце 19-й советской армии.
   Когда грузовые поезда с формированиями 19-й армии подходили к перрону в Рудне, начался ад. Пикирующие бомбардировщики 2-го воздушного флота обрушились на поезда. Бомбы выли и взрывались на путях. Поезда оказались в огне. В бой вступили бомбардировщики Heinkel (Hе), их бомбы разворотили землю вокруг. В конце концов в общий хаос ввязались еще штурмовики и истребители, в то время как немецкая артиллерия обстреливала Рудню. Сделав свое дело, танковые дивизии Гота направились на северо-запад.
   Советские солдаты, несмотря на огромнейшие потери, бросились на немцев. Но еще при выгрузке под обстрелом они лишились большого количества амуниции. А с запада на них налетали все новые группы пикирующих бомбардировщиков и сбрасывали тяжелые бомбы. Отряды, противостоящие Готу, несли тяжелые потери. В обороне гибли целые полки.
   Узнав о катастрофе, Еременко немедленно отправился на командный пункт 19-й армии, расположенный в перелеске к северу от Рудни. Командующий 19-й армией, генерал-лейтенант И. С. Конев, начальник штаба, генерал-майор П. В. Рубцов и командир дивизии Щекланов с мрачными выражениями лиц предстали перед ним. Они не могли объяснить этот крах, произошедший с 19-й армией. Да и Еременко не понимал, как подобная катастрофа могла произойти. Однако сейчас самым важным было точно понять, какова ситуация на фронте. Поэтому Еременко приказал генерал-лейтенанту Коневу немедленно посетить передовую, расположенную к востоку от Витебска. Сам же Еременко отправился в направлении Суража к северу от Рудни. Там якобы стрелковая дивизия 19-й армии должна была сражаться с танковым клином Гота.
   Недалеко от Суража машина генерал-лейтенанта наткнулась на быстро идущих пехотинцев. Солдаты доложили, что стрелковая дивизия была окружена немцами, и Сураж был потерян.
   Еременко оказался не в состоянии остановить отступающих красноармейцев. Однако ему все же удалось предотвратить большее несчастье. От Рудни к нему направлялись два полка: артиллерийский и стрелковый. Оба военных соединения получили приказ занять позиции в Сураже. Еременко развернул оба полка и отправил их в направлении Витебска. Они должны были усилить правый фланг 19-й армии.
   Пройдя через волны отступающих солдат и разбитые улицы, машина Еременко вернулась на командный пункт. Войдя в помещение, до смерти усталый военачальник рухнул на кровать. Но отдохнуть ему не дали. Едва он вытянулся на постели, вошел начальник штаба 19-й армии генерал-майор Рубцов и сообщил, что из командования группы армий прибыл курьер с приказом 19-й армии отступить от врага и оттянуть свои войска примерно на 60 километров назад.
   Мертвенно-бледный Еременко тут же вскочил. Этот приказ привел бы просто к катастрофическим последствиям в этой и так тяжелейшей ситуации! Если бы сейчас начали отвод полностью занятых в бою войск, то немцы бы устремились за ними вдогонку, и отход превратился бы в хаос! Кроме того, эти 60 километров означали бы конец Смоленска и величайшую опасность для Москвы! Этот приказ был опасен не только для безопасности всего центрального участка фронта, но и для безопасности всего Советского Союза.
   Еременко должен был попытаться отменить приказ. Но как? Связь между различными формированиями Красной армии была очень плохой и устаревшей. А безупречная во всех отношениях телефонная связь в войсках не была еще распространена. Не оставалось ничего другого, кроме как самому отправиться к месту расположения командования группы армий в Ярцево и попросить маршала Тимошенко отменить приказ.
   Машина рванула в ночь. Проехав Смоленск, в предрассветных сумерках Еременко добрался до Ярцева. Войдя в штаб Тимошенко, Еременко узнал, что маршал был сильно изнурен и прилег отдохнуть. Однако Еременко настаивал на том, чтобы маршала разбудили. После некоторых колебаний адъютант согласился.
   Тимошенко тотчас поднялся, узнав, что Еременко приехал с фронта в Ярцево, чтобы обсудить с ним важный вопрос. Без промедления генерал-лейтенант был проведен к маршалу и тут же выразил свои опасения, связанные с опасным приказом.
   Тимошенко мгновенно проснулся и объяснил, что, должно быть, в отношении приказа об отступлении 19-й армии речь идет о каком-то непонимании. Он обратился к Еременко:
   – Пожалуйста, Андрей Иванович, возвращайтесь немедленно на фронт! Остановите отряды, и пусть они продолжат борьбу!
   Когда Еременко покинул штаб и направился к своему автомобилю, появился командующий 19-й армией генерал Конев. Он также потребовал объяснения совершенно непонятного приказа об отступлении. Маршал Тимошенко и его тут же отправил обратно на фронт. Генерал также должен был остановить отступление.
   Когда Еременко проезжал по шоссе Витебск – Смоленск в направлении Рудни, отступление было уже в полном разгаре. Прежде всего, на восток двигались штабы.
   Еременко тотчас перехватил инициативу. Он поставил машину поперек дороги и при помощи двух адъютантов и двух офицеров связи остановил бегство. Группу из десяти стрелков-мотоциклистов, которые рвались на восток, он забрал под свое командование. Он тотчас написал несколько приказов и отдал мотоциклистам для доставки их в штабы. Все приказы звучали одинаково: «Вперед! Навстречу врагу! Врага нужно остановить!»
   В конце концов Еременко отправился в свой командный пункт, расположенный на ржаном поле непосредственно за фронтом, примерно в 150 метрах к северу от шоссе Витебск – Рудня. Не успел он войти, как на него обрушились другие трагические новости: пехотинцы не выдержали! Они отступают! Немецкие танки деморализовали красноармейцев своим массированным наступлением! Кавалерия тоже бежит! Они не могут тягаться с немецкими танками!
   Фронт, где сражалась сильно измотанная 19-й армия, напоминал шатающийся из стороны в сторону живой организм, а фланги просто рассыпались. Но Еременко был непоколебим. Он снова и снова собирал отступающие военные соединения и бросал их в бой. 19-я армия должна была пожертвовать собой. Только через эти жертвы, через эти чудовищные жертвы можно было остановить немцев.
   Неужели и сам Еременко должен был стать жертвой своего фанатичного желания сражаться?
   – Генерал-лейтенант Андрей Иванович Еременко погиб!
   Около полудня это сообщение поступило в штаб командования группы армий в Ярцеве. Генерал Конев был тем самым человеком, кто принес эту новость маршалу Тимошенко.
   В ранние утренние часы перед Рудней появились танки. Это была 12-я танковая дивизия под командованием генерал-майора Гарпе. Немецкая атака была настолько неожиданной, что Еременко увидел вражеские танки, только когда они оказались на шоссе в 150 метрах от его командного пункта. Неожиданно подверглись обстрелу принадлежащие штабу Еременко автомобили. Стрельба шла откуда-то с другой стороны поля. Весь штаб, включая Еременко, укрылся в ниве. Все слышали грохот приближавшихся к ним немецких танков. И снова генерал взял на себя инициативу. Он прополз через пашню и разведал обстановку. На востоке простиралось залежное поле. За ним начиналась другая пашня. Необходимо было пройти вначале поле, чтобы потом спрятаться в ниве. Это была единственная возможность уйти. Немецкие танки подходили все ближе.
   Еременко вернулся к своему водителю Демьянову:
   – Товарищ Демьянов, готовь свою машину. Мы должны исчезнуть. Ты должен ехать зигзагом, пока мы не доберемся до пашни!
   Водитель тотчас вывел машину. Еременко прогнал и остальных. Он приказал Пархоменкову и Хирныху, своим адъютантам, забраться в его машину. На другой машине уехали некоторые другие штабные служащие. Так как места всем не хватило, остальным пришлось выбираться на мотоциклах. Никто не должен был остаться позади! Тот, у кого не оказалось ни машины, ни мотоцикла, ни какого-либо другого средства передвижения, должен был бежать!
   Получив приказ генерал-лейтенанта, все тут же засуетились. Загудели машины. Автомобили и мотоциклы зигзагом поехали через поле. Некоторые офицеры бежали. Ведь до немецких танков оставалось всего 150 метров!
   Произошло невозможное! Все транспортные средства штаба целыми и невредимыми проехали поле и скрылись в прилегающей ниве.
   Однако генерал-лейтенанта Еременко и след простыл. Он исчез. На основании этого факта генерал Конев сообщил командованию группы армий, что Еременко погиб.

   Между тем силы советской армии у Рудни слабели. Танковым клиньям генерал-полковника Гота удалось разъединить 16-ю и 20-ю советские армии. Российские фланги были открыты. Немецкие формирования оказались точно за спиной у советской армии. Хотя красноармейцы и оборонялись, но сопротивление было неорганизованным и поэтому очень слабым.
   В то же самое время подразделения Гудериана все ближе и ближе подходили к Горкам. А Смоленск находился всего в 120 километрах к юго-западу от Горок!
   О Смоленске в России всегда говорили, что он «город-ключ» и «город-ворота» России.
   Значение этого лежащего на обеих сторонах Днепра города с 160-тысячным населением явствует уже из его географического положения. Этот город является правой опорой ворот, которые загораживают путь в Москву между параллельно текущими реками Днепром и Западной Двиной. Смоленск также является важнейшей точкой пересечения железнодорожных путей, которые идут между Витебском и Тулой и между Калугой и Минском. Кроме того, в Смоленске расположено значительное количество производственных предприятий кожной и текстильной промышленности, фабрики по производству боеприпасов и предприятия самолетостроения.
   И именно к этому городу сейчас подходил генерал-полковник Гудериан вместе со своей 2-й танковой группой. Кто же теперь сможет его удержать?
   На следующий день после падения Рудни появился тот человек, которого генерал-лейтенант Конев объявил погибшим. Это был генерал-лейтенант Еременко!
   Он не погиб. И даже не получил ни одного ранения. Да и ни один из сотрудников его штаба во время отступления не получил ни одной царапины. Еременко пришел к Тимошенко. Более подходящего времени и придумать было нельзя.
   Ведь Тимошенко получил приказ из штаб-квартиры Красной армии в Москве, который гласил:
   «20-я армия должна в ночь с 14-го на 15 июля атаковать Горки и отрезать танковые клинья немецкого генерала танковых войск Гудериана от большей части его соединений. Горки необходимо захватить и удержать.
   22-я армия должна незамедлительно выступить в направлении Городка и остановить продвигающиеся вперед вражеские танковые клинья.
   19-я армия должна атаковать Витебск и снова занять город. До 16 июля необходимо доложить об исполнении приказа».
   Этот грандиозный ответный удар должен был спасти Смоленск и уберечь Москву от нападения немецких танковых формирований.
   Контрудар начался в ночь на 15 июля.
   Советская контратака оказалась полной неожиданностью для колонн снабжения 18-й немецкой танковой дивизии.
   В результате контрудара русских в ту ночь снабженческая колонна 18-й танковой дивизии генерала Неринга понесла тяжелые потери. Его нанесла 1-я советская моторизованная дивизия. Однако танковые формирования Неринга остались невредимыми и пошли дальше на восток. Их целью был Смоленск, до которого оставалось пройти совсем немного.
   Фактически задуманный масштабно советский контрудар с самого начала был неудачным. Он планировался на основе оперативных сводок, которые к моменту контрудара уже давно были устаревшими. Горький уже находился в руках немцев, и танковые клинья Гудериана рвались вперед с такой мощью, что попросту раскалывали русское сопротивление. Только уже упоминавшейся 1-й советской моторизованной дивизии удалось временно задержать 18-ю танковую дивизию Неринга перед Оршей и даже оттеснить ее назад примерно на 15 километров.
   То, что для немцев было временной остановкой, для русских было очередным несчастьем в те катастрофические дни. Ранним утром 15 июля фельдмаршал Кессельринг обрушил на советские войска свои военно-воздушные соединения.
   На дорогах на много километров растянулись колонны подбитых и сожженных транспортных средств. Разбитые полки шли сплошным потоком, преследуемые низколетящими самолетами. Деревни выгорали дотла. Артиллерийские позиции прекращали свое существование под точными ударами немецких пикирующих бомбардировщиков. Советские командиры теряли голову и власть над подчиненными им подразделениями. В рядах русских царили растерянность и смятение.
   И только один человек в эти страшные дни сохранил самообладание – генерал-лейтенант Еременко. Несмотря на всеобщий хаос, он пытался иметь точную картину ситуации, которая была воистину страшной.
   Генерал-полковник Гот вместе с 7-й танковой дивизией двигались из района Рудни на север к Смоленску и уже подошли к населенному пункту Ярцево, расположенному примерно в 40 километрах северо-восточнее Смоленска. Там была штаб-квартира Тимошенко. Когда же Готу удалось взять Смоленск, находившиеся в районе Смоленска советские войска оказались блокированными и отрезанными от линии подвоза Смоленск – Вязьма. Резервов, расположенных по эту сторону Днепра, больше не было.
   Такова была ситуация. Еременко полностью осознавал, сколь велика нависшая опасность. Страшная угроза Москве, которую представлял немецкий танковый удар в направлении Вязьмы, подтолкнула его к незамедлительным действиям. Немцы должны быть остановлены в районе Ярцева. Кроме того, он сам должен был поехать в Ярцево, чтобы рассказать маршалу Тимошенко о ситуации к западу от Смоленска. Здесь еще оставались части 20-й и 16-й армий. Они должны остановить немцев! Они должны пожертвовать собой.
   Ранним утром 16 июля Еременко прорвался в Ярцево. Только крайняя необходимость заставила его выбраться на шоссе Минск – Москва прямо перед наступающими передовыми частями 7-й немецкой танковой дивизии. Обгоняя отступающие штабы, преследуемый немецкими штурмовиками, он все же добрался до города. Штаб Тимошенко был пуст. Бродивший между грудами горящих бумаг незнакомый капитан рассказал ему, что маршал Тимошенко перевел свой командный пункт в Вязьму. Генерал-лейтенант понял, что ему остается только одно. Он обязан удержать Ярцево, защитить Вязьму и спасти Москву. Он быстро продиктовал донесение об обстановке и передал его связному-мотоциклисту, которому предстояло доставить документ в Вязьму маршалу Тимошенко.
   А потом он начал действовать. Прежде всего он взял командование над всеми советскими формированиями, которые находились в районе Ярцева. Он также собрал многочисленные штабы и попытался занять отсечную позицию на шоссе, ведущем к Вязьме, а оттуда на Москву. Все, кто только могли держать в руках оружие, должны были стать в строй. Чины и звания лишились своего значения. Из штабных офицеров он сформировал офицерские роты, вооружил их взрывчаткой и отправил против немецких танков. Незанятые генералы и полковники быстро оказались на передовой рядом с рядовыми красноармейцами из Грузии и Белоруссии, Азербайджана и Казахстана.
   Затем генерал Горбатов получил приказ собрать остатки 38-й стрелковой дивизии и занять позиции на западной окраине Ярцева.
   Генерал Юшкевич, бывший командир принесенного в жертву 44-го стрелкового корпуса, получил три пехотных полка, а позднее еще три артиллерийских полка, чтобы занять отсечную позицию на восточном берегу реки Вопь и удерживать их до тех пор, пока Еременко не сумеет раздобыть подкрепление.
   Генерал Киселев получил три батальона и восемь танков. С их помощью ему предстояло удерживать шоссе, по которому находившиеся в Смоленске подразделения могли уйти на восток. Между тем генерал-полковник Гот уже захватил шоссе. Все же генерал Киселев повел свои батальоны и танки против немцев. Ему удалось, вопреки ожиданиям, южнее шоссе пробить брешь в кольце немцев.
   Но это была лишь половина успеха. Так как Киселев смог добиться его только потому, что Гудериан из-за ошибочно отданного приказа направил свои танки против советских боевых групп южнее и юго-восточнее Смоленска, вместо того чтобы развернуть их на север и вывести на шоссе, где они могли соединиться с танками Гота.
   В Смоленске было введено военное положение. Военный комендант города поручил городским властям мобилизовать для обороны города все население, включая женщин, стариков и детей. На всех ведущих в город дорогах были построены заграждения. На возвышенностях по обе стороны Днепра были созданы земляные укрепления и система окопов. Впервые в современной военной истории была ликвидирована разница между воинами и мирными жителями, между солдатами и гражданским населением. Военный комендант приказал, чтобы каждый дом защищали до последнего патрона, чтобы люди обороняли от немцев каждую пядь своей земли.
   Поскольку комендант был исполнен решимости защищать город до конца, он обучил гражданское население азам уличной войны. А чтобы жители не отказались от борьбы раньше времени, он также привлек к обороне города отряды милиции и НКВД. Рабочие смоленских промышленных предприятий были вооружены винтовками и ручными гранатами и объединены в рабочие бригады, занявшие оборону на возвышенностях в южной части города. Детей использовали, чтобы наполнять песком и землей подготовленные мешки, из которых строились баррикады. Весь Смоленск стал одной огромной крепостью, которую оборонял каждый житель. Здесь впервые с начала Второй мировой войны сознательно не уважалась Женевская конвенция и была отменена приказом. Человеком, стоявшим за всеми этими мерами, был генерал-лейтенант Еременко.
   В то время как в Смоленске полным ходом шла подготовка к обороне, подразделения немецкого генерала Больтенштерна вели тяжелые бои на Днепре. 15-му и 71-му полку 29-й пехотной дивизии генерала Больтенштерна удалось совместно с артиллерийским полком и батальоном стрелков-мотоциклистов дивизии захватить железнодорожный мост через Днепр, расположенный восточнее Смоленска, предотвратив его взрыв.
   Правда, этот мост невозможно было использовать для наступления, поскольку по нему вела постоянный огонь советская артиллерия. Кроме того, приходилось отражать постоянные советские атаки. Лейтенант Хенц, командир 2-й роты, защитил мост от многократно превосходящих сил противника. Несмотря на это, ему и его людям не удалось использовать мост для продвижения вперед.
   Зато другой человек благодаря изощренной хитрости смог прорваться в южную часть Смоленска.
   Этим человеком был полковник Томас, командир 71-го пехотного полка.
   Разведгруппа выяснила, что дорога, ведущая из пункта Ловея на Смоленск охраняется вкопанным танком. Кроме того, по обе стороны от нее залегли подразделения 34-го советского стрелкового корпуса, который только несколькими днями ранее прибыл через Вязьму к Смоленску.
   Здесь полковник Томас не мог пройти. Он должен был найти другой путь. Около семи утра 15 июля Томас вывел свой полк. Он осторожно провел своих людей вокруг огромных земляных укреплений. Они шли на восток. Вскоре немцы добрались до проселочной дороги и оказались в 16 километрах к юго-западу от Смоленска. Оттуда они продолжили путь к городу. Вскоре после десяти полк достигает возвышенности около Конюхова, где расположились советские батареи. Недолго думая Томас отправил 2-ю роту в атаку. Вскоре после одиннадцати возвышенность была занята немцами.
   Полковник Томас приказал привести к нему пленных советских артиллеристов. Он расспросил их об оборонительных сооружениях на южной окраине города. Пленные единодушно ответили, что взрывы уничтожили эту часть города, и, следовательно, передвигаться там невозможно. Однако на самом деле южная окраина города была занята большими силами Смоленского гарнизона.
   Тогда полковник Томас решил, что русских нужно атаковать с той стороны, с которой они меньше всего ожидали нападения немцев. Он отвел своих людей с возвышенности, отправил их на юго-восток и оттуда приказал атаковать южную окраину города.
   План был хорош. Вначале русские вовсе не увидели немцев. А когда в конце концов заметили их приближение, было уже слишком поздно. К тому времени батальоны 71-го пехотного полка уже приближались к советским укреплениям на окраине города. Дело было в 17 часов.
   Незадолго до наступления темноты штурмовая группа полка прошла через советские оборонительные сооружения. Они пробились через них и добрались до улиц южной части Смоленска. Под защитой темноты роты пехотинцев прошли дальше в глубь города. Ряды домов горели, освещая жуткие картины войны.
   За ночь 15-му пехотному полку удалось перетащить на южную часть города батареи минометов, штурмовые орудия и тяжелую артиллерию. В конце концов было также доставлено 88-мм орудие. В то время как штурмовые группы зачищали улицы, отряды готовились пересекать Днепр в северной части города.
   Переход через Днепр проходил очень тяжело. Не было возможности воспользоваться огромным мостом, соединяющим два берега Днепра в центре города. Советские саперы полили керосином деревянный мостовой настил и подожгли его. На мосту высоко в небо вздымалось яркое пламя. Даже через зарево пожара можно было видеть вспышки от взрывающихся гранат.
   Под покровом темноты к работе приступили немецкие инженерные войска. На южный берег стягивали десантные катера, байдарки, гребные шлюпки с навесными моторами и понтоны. На берегу собрались 15-й и 71-й полки. Вполголоса от одного к другому передавались приказы. Тихо стучали моторы. Полки готовились к форсированию Днепра.
   В то же самое время инженеры сдвигали вместе понтоны и плоты, связывали их канатами и стальными тросами и укладывали на получившуюся конструкцию доски и балки. В ночи раздавались глухие удары множества молотков и пронзительные завывания пил.
   Однако не только удушающий зной сильно усложнял работу инженерных войск. В первую очередь им не давала спокойно работать советская артиллерия, беспрерывно обстреливающая место строительства моста.
   Лодки и понтоны, на которых находились солдаты 15-го и 71-го пехотных полков, проложили себе путь сквозь непрекращающийся артиллерийский огонь. Десантные катера прошли по Днепру зигзагом и приблизились к северному берегу. Пехотинцы спрыгнули на берег и организовали первые очаги сопротивления. Лодки же повернули назад, и вскоре на них прибыли следующие группы военных.
   Вот что об этом рассказал бывший ефрейтор Мишак:
   «Той ночью было очень душно. Однако, когда я запрыгнул в десантный катер, мне показалось, что стало гораздо холоднее. Я заметил, что мои зубы стали стучать. Справа и слева, спереди и сзади с грохотом вздымалась вверх земля. Даже на реке снова и снова раздавались взрывы. Я чувствовал странное давление в желудке. Мне было не очень хорошо. Малыш Тевес стоял с открытым ртом. Его глаза были широко открыты, парень с трудом дышал. Когда я разместился рядом с ним в лодке, то заметил, что он дрожит.
   Было что-то странное в этой дрожи. Я не могу сказать, что мне было страшно. Также и малыш Тевес не испытывал страха. Но мы все дрожали. Причиной тому были чудовищная усталость и постоянное напряжение, которые сводили с ума.
   Мы быстро добрались до середины Днепра. Недалеко от нас на волнах покачивался забитый под завязку людьми понтон. Раздался свист подлетающей гранаты. Она взорвалась рядом с понтоном и перевернула его.
   Все произошло очень быстро. Люди закричали. Потом снова раздался грохот, и все закончилось.
   Вдруг мы попадали друг на друга. Малыш Тевес вскочил, вскрикнул и упал обратно в лодку. Мы добрались до северного берега. Перед нами находились советские огневые пулеметные позиции. Стрельба шла по прибывающим лодкам. Со всех мест высадки звучали крики: „Санитар, санитар!“ Мы выползли из лодок, прижались к земле и стали оглядываться в поисках укрытия. За нашими спинами раздался звук моторов удаляющихся лодок, отправившихся за следующей партией солдат. Командир роты отправил нас в атаку. На его лице была кровь, где-то он потерял свой шлем. С пулеметом в руке он пошел в наступление. Он был впереди нас. Мы побежали сквозь яростный оборонительный огонь. Было множество раненых. Дважды я сам был ранен, пули прошили обе лопатки. Мне повезло, что смоленский ад меня пощадил…»
   Ад начался ранним утром 16 июля. В северной части города, занятой промышленными предприятиями, два пехотных полка, переправившиеся на лодках через Днепр, наткнулись на небывало сильное сопротивление.
   Там занимали позиции военные формирования НКВД и рабочие бригады. Для работников НКВД существовал только один выход: борьба до последнего вздоха. Отступи они назад, и их убьют заградительные отряды Смоленского гарнизона. А после всего, что они слышали, капитуляции перед немцами они также должны бояться.
   Так что они держались. Они, скрываясь на чердаках и в подворотнях, стреляли в противника. Они не делали ни шагу назад. Людские потери были просто чудовищными.
   Но также и гражданские рабочие бригады под командованием фанатичных коммунистов с отчаянным мужеством сражались в северной части Смоленска. Они до последнего защищали каждую улицу, каждый дом и каждый этаж, хотя были плохо обучены и не имели практически никакого военного снаряжения. Они помогали выиграть время, в котором так нуждались Тимошенко и Еременко.
   Несмотря на изнуренность, немецкие штурмовые группы все же были быстрее. В невероятном порыве они побороли формирования НКВД и рабочие бригады.
   16 июля в 20:1 °Смоленск пал. В ожесточенных уличных боях была взята северная часть города. Однако сражение вокруг города продолжалось. Ночью 17 июля Еременко отдал приказ поджечь все оставшиеся целыми здания. Вскоре над Смоленском выросло огромное дымное облако. Из-за множества пожаров оно продолжало увеличиваться в размерах. В руинах взад-вперед бегали штатские, пытаясь спасти свои вещи. Нередко они попадали под артиллерийский огонь своих же советских солдат.
   На рассвете Еременко собрал свои стрелковые дивизии. Они должны были занять Смоленск, изгнать немцев из северной части города и заставить их перейти Днепр. Остатки 20-й и 16-й армий, которые к западу от Смоленска уже понесли огромные потери, он также отправил в город. Однако все советские атаки гибли в немецком оборонительном огне, и снова повсюду возвышались горы трупов.
   Так как нападения были совершенно безуспешными, советские военачальники прибегли к тактике, которую коротко можно охарактеризовать как самоубийство по приказу. Наступающие пехотинцы должны постоянно атаковать немецкие позиции.
   Конечная цель была ясна. Ведь не нужно было захватывать немецкие позиции. Советским солдатам необходимо было оставаться под обстрелом, чтобы истощить немецкий запас боеприпасов. Никогда раньше за всю современную историю нигде не было принесено в жертву столько человеческих жизней, как в битве при Смоленске.
   Однако Еременко использовал не только варварские методы. Он пробовал применять методы ведения войны, использованные еще в царской армии. Так что 18 июля 129-я советская стрелковая дивизия, построившись в линию, пошла в атаку с винтовками наперевес. На полях сражений, как в старые времена, дули в рога. Впереди шел командир дивизии, подняв шпагу, он вел своих людей в бой. Они шли на смерть. Ничем, кроме кровавой бойни, не могли закончиться такие открытые атаки против пулеметов, а также танковых и пехотных орудий.
   Прибывавшее из Москвы пополнение тут же отправлялось в бой. Сам Еременко все время был в пути. Он ездил от дивизии к дивизии, смешивался с людьми и пытался объяснить им смысл этих жертв. Он был убежден, что однажды немцы должны неизбежно уступить советским войскам. И когда это произойдет, они уже будут достаточно долго удержаны от взятия Москвы. Чтобы остановить немцев, никакие жертвы не казались слишком большими. В то время как в районе Ельни девять стрелковых дивизий и две танковые бригады под командованием маршала Тимошенко атаковали танковые группы Гудериана, Еременко отправил семь дивизий против танковых групп Гота. Он отправил их на смерть.
   Советские потери были небывало высоки. И все равно все новые и новые силы шли против немецких солдат. Самым неприятным для немецкого уха словом был советский боевой крик «Ура!».
   Невзирая ни на что, Еременко пытался вернуть ведущие через Днепр железнодорожные мосты. При огромнейших человеческих потерях ему все-таки удалось вновь взять под свой контроль смоленскую товарную станцию. Однако 2-я рота 29-го батальона стрелков-мотоциклистов под командованием лейтенанта Хенца продолжала удерживать железнодорожные мосты.
   Однако Еременко все же достиг своей цели. У всех немецких военных формирований на территории Смоленска наблюдался недостаток боеприпасов. Да и немецкие потери были высоки. Одна 10-я немецкая танковая дивизия потеряла треть своих танков. Под действием непрекращающихся тяжелейших боев сила немецких дивизий постепенно ослабевала. Принимая во внимание этот факт, была выпущена директива ОКВ № 34 от 30 июля 1941 года, в которой говорилось: «Группа армий „Центр“ переходит к обороне, используя наиболее удобные для этого участки местности. В интересах проведения последующих наступательных операций против 21-й советской армии следует занять выгодные исходные позиции, для чего можно осуществить наступательные действия с ограниченными целями».
   В тот же самый день в район Ельни Еременко трижды за двенадцать часов приказывал своим формированиям атаковать танковые соединения Гудериана! Он приносил в жертву все технические и человеческие силы, которые ему присылали из Москвы. Только когда десять советских дивизий понесли огромнейшие потери, он признал свое поражение. Об этом он написал в своих мемуарах: «В результате принятых мер выход из окружения прошел организованно… Отход и переправа через Днепр начались в ночь на 4 августа».
   Смоленск был полностью в немецких руках. Журналист Микеларена, берлинский корреспондент выходящей в Мадриде монархической газеты АВС, описал увиденное во время своего визита в захваченный Смоленск:
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →