Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Рыба змееголов может дышать воздухом.

Еще   [X]

 0 

Аквариум как способ ухода за теннисным кортом (Гаккель Всеволод)

Всеволод Гаккель – виолончелист «классического» «Аквариума». В период становления отечественной рок-музыки был замечен во всем, в чем нельзя было остаться незамеченным. Основал первый в России независимый музыкальный клуб «TaMtAm», принимал участие в организации фестивалей «Другая музыка» и SKIF, играл с «Vermicelli Orchestra». В последние годы занимается организацией концертов и продолжает ухаживать за теннисными кортами.

Год издания: 2007

Цена: 169 руб.



С книгой «Аквариум как способ ухода за теннисным кортом» также читают:

Предпросмотр книги «Аквариум как способ ухода за теннисным кортом»

Аквариум как способ ухода за теннисным кортом

   Всеволод Гаккель – виолончелист «классического» «Аквариума». В период становления отечественной рок-музыки был замечен во всем, в чем нельзя было остаться незамеченным. Основал первый в России независимый музыкальный клуб «TaMtAm», принимал участие в организации фестивалей «Другая музыка» и SKIF, играл с «Vermicelli Orchestra». В последние годы занимается организацией концертов и продолжает ухаживать за теннисными кортами.


Всеволод Гаккель Аквариум как способ ухода за теннисным кортом

   Защиту интеллектуальной собственности и прав издательской группы «Амфора» осуществляет юридическая компания «Усков и Партнеры»

   © Гаккель В., 2000
   © Оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2007
* * *

Предисловие к третьему изданию

   Меняется темп, меняются твои собственные оценки. Порой абсолютно исчезает смысл того, чему ты еще какое-то время назад придавал значение. Но самое грустное, что некоторые события этой повести потеряли смысл, потому что уже нет в живых их участников.
   Нет смысла и в самом этом опусе. Мы всю жизнь пребываем в иллюзиях и придаем значение фактам, которые по прошествии времени теряют свою актуальность, а на поверку имеют значение только для нас самих. И может быть, было бы мудрее давать этим событиям стираться из нашей памяти и избавлять других от наших оценок – как остались за кадром некоторые факты, которым не придаешь значения или умышленно их опускаешь.
   Но один раз это уже было мною сделано и стало достоянием истории. И теперь не имеет смысла что-то менять в этой книге. За это время произошло столько всего, что впору писать продолжение, но на это я уже не отважусь. Оказывается, писать о себе не просто неблагодарное и не очень умное занятие, но еще и достаточно рискованное.
   Ты не знаешь, зачем пишешь, и когда делаешь это в первый раз, то не знаешь, как закончить свое повествование, потому что это не придуманная история, это твоя жизнь. Но в какой-то момент ты все-таки должен закончить – и в результате фиксируешь этот самый момент, какую-то конкретную ситуацию и какое-то состояние. И получается, что именно эту ситуацию, которая тебе кажется вполне стабильной, ты ставишь под удар.
   Но говорить об этом дальше нельзя – я могу не остановиться и начать другую историю. Но похоже, я ее уже начал…
Автор-исполнитель
Всеволод Гаккель
* * *
   Рано или поздно любого человека посещает мысль написать воспоминания. Это верный признак приближающейся старости. У каждого из нас она наступает в разное время, и, наверное, у меня она наступила раньше, чем у других. Все же основным побуждением взяться за «перо» оказалось желание проанализировать историю группы, в которой мне довелось играть, сопоставить ее с тем периодом, который я наблюдаю в течение вот уже десяти лет, и по возможности выявить ошибку, что закралась в схему, которая казалась мне идеальной. Но конечно же, это мои субъективные ощущения. Я не вел дневник, и, наверное, что-то не будет совпадать с хронологией событий, однако я попытаюсь вспомнить, как все происходило, хотя некоторые вещи уже стерлись из памяти. Я приношу извинения моим друзьям, которые будут появляться здесь по ходу повествования, если я что-то неправильно вспомнил или кого-то забыл.
декабрь 1999 года

Часть первая

Глава первая

   Я вырос в очень открытой и гостеприимной семье. Моей матери Ксении Всеволодовне сейчас 83 года, и она по-прежнему живет со мной. Все эти годы мы с ней почти не расставались и сумели сохранить дружеские отношения. Она имела несчастье родиться за год до революции. Это произошло в имении ее дедушки Константина Павловича Арнольди в Курской губернии. (Имение не сохранилось, однако сельскохозяйственная школа, основанная моим прадедушкой, до сих пор носит его имя.) Ее мать, моя бабушка Мария Константиновна, познакомилась с дедушкой Всеволодом Рудольфовичем Молькентином в поезде, по дороге из Парижа, где она училась в университете. Он был офицером и в 1919 году, верный присяге своему царю и отечеству, был вынужден оставить свою семью и, отступая с Белой армией, оказался в Париже. Бабушка же осталась в России с тремя детьми без крова и средств к существованию. Она преподавала французский язык и через несколько лет, не имея возможности прокормить детей, отправила дочь Ксению в Рязань к своей сестре Лизе, а сына Костю – к родственникам мужа в Ленинград. Через некоторое время Ксения тоже присоединилась к брату в Ленинграде и поступила в Педагогический институт, а вскоре к ним приехала и их мать. О своем отце они не имели никаких известий. Мама получила диплом преподавателя французского языка в июне 1941 года и сразу же поступила в армию на службу в ПВО. Так они с бабушкой и прожили первую зиму блокады.
   Мой отец Яков Яковлевич родился в 1901 году. Он закончил географический факультет Университета и всю жизнь проработал океанографом в Институте Арктики и Антарктики, участвуя во всех высокоширотных экспедициях на Северный полюс, включая экспедиции на «Сибирякове» и «Челюскине». Отец неоднократно делал предложение моей матери и настаивал на том, чтобы они с бабушкой эвакуировались вместе с институтом, в котором он работал. Он недавно овдовел, жил с матерью, и у него была дочь Нонна. В итоге моя мать согласилась, забрала бабушку, и они все вместе уехали в Красноярск, где два года жили в школе, в которой мать работала библиотекарем. В 1944 году, после снятия блокады, они вернулись в Ленинград и с тех пор жили в квартире отца на улице Восстания. Мама очень сдружилась с Нонной и, будучи мачехой, относилась к ней, как к младшей сестре. Правда, бабушки между собой не очень поладили, и Евдокия Ивановна называла Марию Константиновну барыней и «фрёй».
   Мой дед Яков Модестович Гаккель был известным авиаконструктором, а после революции – создателем первого советского тепловоза и до конца жизни работал в Институте железнодорожного транспорта. Он оставил семью и почти не общался со своими детьми, был женат несколько раз и умер в 1945 году. Я застал в живых только его последнюю жену Надежду Ивановну.
   Я появился на свет в 1953 году. К этому времени Евдокия Ивановна умерла. Нонна повзрослела, и у нее произошла размолвка с матерью. Потом Нонна вышла замуж и уехала в Баку. К моменту моего рождения в нашей семье уже было два сына, Алексей и Андрей. Я был самым маленьким и самым любимым. Мой старший брат до сих пор пытается отыграться за мое избалованное детство. Наверное, оно действительно было таким. К этому времени война была уже давно позади, и жизнь постепенно входила в колею. Мой отец стал крупным ученым, профессором и получал приличную зарплату, которая позволяла моей матери не работать. Так что ей, педагогу по образованию, никогда не пришлось преподавать. У нас вечно кто-то жил, всегда были гости. Летом родители снимали дачу на Карельском перешейке, на которую слетались все родственники.
   В 1957 году через свою кузину Ирину, живущую в Швейцарии, мать получила из Парижа известие о смерти ее отца Всеволода Рудольфовича, и у нее случился инфаркт. Оказывается, уже давно, со времени смерти Сталина, отец пытался выйти с ней на связь и написал несколько зашифрованных писем, которые передал через свою племянницу Хельми, живущую в Таллинне. Он мечтал приехать и воссоединиться с семьей. Мать боялась отвечать, поскольку опасалась за работу мужа и семью и во всех анкетах всегда писала, что ее отец умер. Бабушка перенесла известие о смерти своего пропавшего мужа легче, только стала курить. Мать проболела все лето, прикованная к постели, и мы с бабушкой жили на даче без нее.
   Я прекрасно помню нашу квартиру, где была масса книг и старинной мебели, а на стене висел огромный пропеллер с дедовского самолета. Наш дом был ведомственный, в нем жили почти все челюскинцы. Было такое ощущение, что они все время что-то праздновали. К нам приходили летчики, первые Герои Советского Союза, всегда в форме и с орденами. Полярники в то время были как космонавты и, наверное, всегда носили форму, чтобы было видно. Мой отец тоже имел звание генерала и тоже носил черную морскую форму, только без погон, но на ней были нашивки до локтей. Чуть позже, когда я повзрослел и уже знал толк в вещах, я как-то срезал все пуговицы с отцовской шинели и проиграл их в ушки. Но об этом потом.
   Мама считала, что я неплохо пел. Когда приходили гости – а, как я уже говорил, они приходили все время – меня заставляли петь, но я очень этого стеснялся и забирался под рояль или прятался за дверь. Если скрыться не удавалось, я горланил какие-то идиотские песни из тех, что звучали по радио, вроде:
Если бы парни всей Земли
Хором бы песню одну завели,
Вот было б здорово,
Вот это был бы гром!
Давайте, парни, хором запоем…

   Наверное, это было умилительно и трогательно, ведь я действительно механически заучивал всякую чушь, но такие публичные выступления у меня всегда вызывали протест. Однажды пришла какая-то тетя и сказала, что заберет меня в хоровую Капеллу. Я закатил истерику, заявил, что никуда не пойду, вцепился матери в юбку и тем самым был спасен. Тетечки появлялись не сами, это всегда была инициатива матери. И в этих ситуациях я почти не помню отца. Он вообще работал с утра до ночи или уезжал в экспедицию. К сожалению, он умер раньше, чем я смог запомнить о нем что-нибудь осмысленное. У нас была машина «победа», и мы с отцом иногда ездили кататься. Когда же мы купили участок в Белоострове и построили времянку, то в основном ездили только туда. Отец всегда уходил в отпуск в сентябре, когда на даче стихает суета и все дети разъезжаются в школу. Я приезжал на выходные, и мы вдвоем ходили за грибами. Совершенно отчетливо помню белый гриб, который мы нашли. И неспелый, почти зеленый, но сладкий арбуз.
   Когда я учился в первом классе, со мной случился казус. Первого мая мы приехали на дачу. Поселок только строился, и везде было полно народу. Я встретился со своим дружком Юркой Максутовым, и мы полезли в соседский дом исследовать новое пространство. Соседи только возвели сруб, еще без крыши, и между бревнами свисала пакля. Мы стали отрывать пучки и поджигать их. Я поджог пучок пакли, и она мгновенно вспыхнула у меня в руках. Я инстинктивно отдернул руку, и огонь прыгнул прямо на стенку. Мгновенно пламенем был охвачен весь дом. По счастью, бревна были сырые, а вокруг было много воды и талого снега. Сразу сбежались люди со всех сторон, и огонь удалось затушить без помощи пожарных. Я убежал в лес на весь день, боясь вернуться домой. Но когда все-таки решился, меня никто не наказал, а я только получил прозвище поджигателя. Соседи не предъявили никаких претензий, обшили сруб вагонкой и живут там по сей день. В тот вечер на обратном пути с дачи все молчали. Город был прорезан лучами прожекторов, которые сопровождали гигантский портрет Ленина, паривший над городом на каком-то летательном аппарате, скорее всего это был цеппелин. Я был в полном восторге и быстро забыл свои горести.
   В девять лет меня отдали учиться в музыкальную школу. Когда меня привели на отборочную комиссию и посмотрели зубы и пальцы, то предложили на выбор виолончель или балалайку; по всем другим инструментам набор уже был закончен. Я почему-то сам выбрал виолончель. Мать была счастлива, она всегда обвиняла бабушку в том, что она не стала ходить с Алексеем в музыкальную школу, «а ведь он был таким одаренным ребенком». Когда они ссорились, то иногда переходили на французский. Мать называла бабушку парижанкой и ханжой и говорила, что та могла бы учить своих внуков французскому. Это звучало очень красиво. Бабушка садилась за рояль и исполняла на нем «Турецкий марш», который она играла в юности, когда еще училась в Париже. Моим педагогом стал Анатолий Кондратьевич Филатов, артист Мариинского театра, который, как и все музыканты, подрабатывал в школе. Он был очень обаятельным, довольно молодым человеком, и моя мать была от него без ума. Вообще, музыкальная школа, в отличие от обычной, это отдельная среда. Поскольку занятия по специальности проводятся индивидуально, обучение более эффективно. Но сложнее отлынивать от уроков, потому что родители и педагоги находятся в гораздо более тесном контакте, чем в общеобразовательной школе. Поэтому тебя заставляют заниматься каждый день, в то время как вполне можно не приготовить уроки в школе, куда родители приходят на собрание раз в полгода. Я ничего не понимал в музыке, механически наматывал необходимые часы и ужасно стеснялся своей новой роли. Все ребята в школе в основном занимались спортом. До моего окончания музыкальной школы ни один из моих школьных дружков ни малейшего представления не имел о том, как я играю на виолончели. Когда же на каких-нибудь школьных праздниках учителя в сговоре с мамой пытались заставить меня выступить, то я под разными предлогами от этого уклонялся.
   Чуть позже мой брат Андрей, который был на четыре года старше меня, самостоятельно поступил по классу контрабаса в музыкальную школу для взрослых, которая помещалась в этом же здании, что и детская школа. Андрей был удивительно замкнутый и серьезный юноша, и мы с ним не очень хорошо ладили, в то время как Алексей, который был на восемь лет старше меня, был моим героем и гораздо ближе мне по темпераменту. Но, к сожалению, постепенно, по мере взросления, я из младшего брата превратился для него в сопляка. У Андрея же с раннего возраста проявилась тяга к серьезной музыке, и он совершенно осознанно стал интенсивно заниматься на контрабасе. Он уже был в том возрасте, когда мог сам покупать пластинки. У нас был вполне современный по тому времени проигрыватель с корундовыми иголками, который включался через приемник «Балтика», и много пластинок на 78 оборотов. Но лишь с того времени, когда Андрей стал увлеченно слушать музыку и покупать пластинки на 33 оборота, музыка зазвучала у нас в доме. Также у нас был телевизор «Рубин» с большим по тем временам экраном, в то время как у всех были в основном телевизоры с линзами. Отец сконструировал антенну прямо на балконе, и смотреть телевизор к нам ходили все соседи. Это было священнодействие. Вообще в то время в глазах соседей наша семья являла собой образчик мещанского благополучия – квартира, машина, дача. А мы, дети ученого, именовались профессорскими сыночками. Это не имело большого значения во дворе, в кругу сверстников, это была категория оценки взрослых, в основном учителей и соседей.
   Все свободное время я проводил, гуляя во дворе. У нас было паровое отопление, и двор был достаточно большой и свободный, в то время как дворы соседних домов с печным отоплением были застроены сараями, порой двухэтажными, сколоченными из чего попало. Каждая квартира или, может быть, даже семья имела свой сарай с дровами. Прогулки в таком дворе носили соответствующий характер. Мой брат Алексей учился в мужской школе, и суровые нравы такого воспитания переносились во двор. Наш двор был благополучней других. Он запирался на ночь и охранялся дворником с усами и в белом переднике. На воротах был звонок и висела табличка, извещавшая о том, что туалета во дворе нет. Через какое-то время все это отменили, и туалет образовался прямо в нашем подъезде, где и существует по сей день. Иногда во двор все же привозили много дров, пилили их на электрической пиле и выстраивали огромные поленницы, а потом куда-то увозили. Мы строили из дров крепости и играли в восхитительные детские игры, которые носили военный характер, и иногда эта война перерастала в войны между дворами. Все знали друг друга, поскольку учились в трех окрестных школах, но разделение по дворам было строгое. Алексей все время ввязывался в какие-то драки и приходил с разбитым носом. Я играл во все азартные игры – фантики и ушки. Как-то Лена Емельянова, с которой я учился в музыкальной школе и которая была на год старше меня и раньше прошла это увлечение, отдала мне целую коробку фантиков, чем сильно подняла мой авторитет во дворе. Я знал достоинство любой пуговицы. Особенно ценились литые пуговицы с двуглавыми орлами и британские львы. Морские пуговицы моего отца с якорями и гербом пошли тоже ничего себе. Во дворе стоял теннисный стол, и старшие ребята все время играли. Мы крутились вокруг, и как-то раз я схватил со стола ракетку и побежал. За мной погнался Андрей Коссой, который был лет на шесть старше меня. Он был большой и грузный, я перепугался и, когда он меня уже догонял, резко развернулся и кинул ракетку ему прямо в лицо. Я разбил ему очки, стекло попало в глаз, его увезли на «скорой помощи» и сделали операцию. Он чуть не лишился глаза. Я же навсегда запомнил это и никогда больше так не «шутил». С Колей Николаевым, который жил этажом ниже, мы играли в оловянных солдатиков.
   Когда я пошел в школу, куда ходили и Алексей, и Андрей, она, по счастью, уже давно не была мужской. В первом классе ко мне на день рождения пришел весь класс и был грандиозный праздник. Но со второго класса школу неожиданно сделали английской, и почти весь класс сменился. То, что эта школа была привилегированная, не особенно ощущалось. По-моему, она была просто нормальная. Хотя мне трудно судить, я никогда не ходил в другую. К нам часто приезжали иностранцы, которые дарили жевательную резинку и, если повезет, шариковые ручки. Один раз они привезли пластинку Beatles – Help!. Как-то на большой перемене, когда я был дежурным по классу и остался вытирать доску, зашли старшеклассники и поставили эту пластинку на проигрыватель. Я, ничего не подозревавший, от первых же звуков совершенно потерял чувство ориентации. Это было нечто такое, чего я ни до этого момента, ни долгое время после не испытывал. Это было ни с чем не сравнимое ощущение радости, как будто жизнь вдруг приобрела какой-то смысл. Безмятежность детства была нарушена, хотя я ничего не запомнил, только слово «Help». Перемена кончилась, и пластинка была водружена за стекло в кабинете завуча. Я пытался поделиться своей радостью с дружками и был приятно удивлен, когда Андрей Колесов написал мне имена тех, кто будет в этой жизни значить для меня больше, чем всё, с чем мне придется соприкоснуться. Оказалось, что у кузины Андрея уже давно есть пластинка Beatles For Sale. Чуть позже к дискам в школьном шкафу присоединились Beatles – Oldies, But Goldies и Rolling Stones – Between The Buttons, и мы находили благовидные предлоги, чтобы зайти в кабинет и посмотреть на них через стекло. Чуть позже эта музыка неизменно звучала на всех школьных вечерах, и педагоги нисколько не были против. Еще, говорят, была пластинка Hair, но нам ее никогда не показывали, опасаясь за нашу нравственность. Как-то приехали финские школьники, и вместо урока нас повели в актовый зал, и все танцевали Летку-Енку. Это было очень здорово, потому что казалось абсолютно современным и хотя бы на короткое время давало ощущение того, что где-то есть другая жизнь.
   В школе был хор, в котором мне всегда отводилась роль запевалы, хотя я считал это фантастической глупостью. У нас было трио солистов – Сережа Алексеев, Сережа Резников и я. Мы с хором пели песни про то, как:
В маленьком и тихом городе Симбирске,
Там, где катит воды мать российских рек,
Всем народам мира дорогой и близкий
Родился Великий человек.

   Как-то раз мы пели на смотре школьных хоров в Капелле. А потом нас троих таскали по каким-то жилконторам и советам ветеранов, где мы в белых рубашках и красных галстуках пели Бухенвальдский набат и Хотят ли русские войны? и про то, как Нас оставалось только трое на безымянной высоте. Ветераны умилялись. Но, слава богу, у нас переломились голоса, и нас оставили в покое.
   Примерно в то время, когда я впервые услышал Help!, Алексея забрали в армию. Бабушку разбил паралич, и мать полностью посвятила себя уходу за ней. Была осень, и на ноябрьские праздники мы всей семьей отправились на машине на дачу убирать листья. Но на обратном пути случилась беда: отец сбил велосипедиста. Это было очень страшно, поскольку я сидел на переднем сиденье и отчетливо его видел, отец же его не заметил. По счастью, велосипедист остался жив и даже ничего не сломал, но приехали гаишники, и нас отправили на медицинскую экспертизу. Выяснилось, что у отца отключилось периферийное зрение и что он уже давно болен. Он совсем сник, его положили в больницу на обследование, подозревая опухоль мозга. Мать сделала вызов Алексею, который тогда служил в армии, и ему дали отпуск. Под Новый год нас привели к отцу в больницу, и получилось так, что мы пришли прощаться. Через день он умер. У него оказался рак легких. Алексей уехал дослуживать, и наша жизнь стала входить в новую колею. Мне было двенадцать лет. Почти сразу мы ощутили недостаток средств. У нас никогда не было никаких сбережений. Матери нужно было устраиваться на работу, но еще ей нужно было ухаживать за бабушкой, которая так и не была прописана в Ленинграде и не получала пенсию. Нам с Андреем назначили пособие по 70 рублей, а матери как жене ученого через полгода от Арктического института выхлопотали персональную пенсию в размере 50 рублей. Я еще не совсем понимал, что такое деньги, но постепенно почувствовал, что жить нам стало гораздо труднее. Неожиданную активность проявила Нонна: она стала притязать на «наследство», рассчитывая на площадь в квартире, машину и дачу в Белоострове. Дача же являла собой времянку и сруб только начатого дома. Это было крайне неприятно, но матери удалось продать машину по доверенности и тем самым избежать раздела имущества. Денег за машину хватило на то, чтобы рассчитаться с долгами. Мать беспокоилась, что не сможет платить за музыкальную школу, но как-то все образовалось. С квартирой и дачей дело заглохло само собой и до суда не дошло, хотя я не видел никаких оснований для судебных разбирательств.
   Мой опыт хорового пения в школе был настолько негативным, что в музыкальной школе, где хор был обязательным предметом, я всегда старался его закосить. По счастью, я учился на оркестровом отделении, и подошло время, когда я вместо хора уже мог посещать школьный оркестр. Оркестр состоял из учеников старших классов и учеников музыкальной школы для взрослых, поэтому я попал в достаточно взрослую среду. Это была огромная радость, когда впервые то, что ты еще толком не научился делать, начало складываться в музыку. Мы играли Третью сюиту Баха, и, когда доходили до арии, у меня почти всегда наворачивались слезы. Но самым важным для меня было обретение брата Андрея, который к этому времени играл в оркестре года два. Он был уже взрослый, заканчивал школу и жил замкнуто и почти независимо. И вот впервые у нас появилась какая-то точка пересечения. Он со своим контрабасом возвышался над всем оркестром прямо сзади меня, и я сделал для себя открытие, что наши партии во многом совпадают, а иногда звучат просто синхронно. После репетиции мы вместе возвращались домой, и мне было очень приятно идти вместе с братом, хотя мы оба мучились оттого, что не знали, о чем заговорить. Я сразу же полюбил нашего дирижера Всеволода Константиновича Горского, который был интересным человеком, способным увлекать детей. Каким-то образом ему удавалось путешествовать, и по возвращении он собирал оркестр, вешал карту Африки, показывал массу фотографий, приносил какие-то амулеты, томагавки и прочие редкости, и мы с открытым ртом слушали рассказы о его приключениях на слонах и верблюдах. Я очень увлекался книгами Майна Рида и Фенимора Купера и страшно любил приключения и кино про дальние страны и загадочные острова. Фильмы «Седьмое путешествие Синдбада» и «Барабаны судьбы» я смотрел раз по десять.
   Мы жили с Андреем в одной комнате, и я немного уставал от такого объема сложной музыки, которая постоянно звучала в доме. Это был период, когда брат слушал Малера, Берлиоза и Стравинского. А когда звучал второй Славянский танец Дворжака, мать начинала плакать. Иногда, когда мы с мамой были вдвоем, я сам ставил эту пластинку, и мы с ней обнимались и плакали вместе. К нам перестали ходить гости, только неизменный Валентин Николаевич, бывший муж сестры жены маминого брата, дяди Кости, приходил каждый четверг. Иногда приходила Бадя. Кем она нам приходилась, я не знаю, знаю только, что она была графиня Евгения Александровна Толстая и почему-то всегда ходила в шапочке вроде чепчика, и мы с братьями над ней подшучивали и думали, что она лысая. Как-то Андрей купил пластинку Музыка Юго-восточной Азии, которая была очень непривычна для восприятия, но нам нравилась, и мы иногда потехи ради ставили эту пластинку, чтобы проверить терпение взрослых гостей.
   Beatles я долго не слышал, и услышать их было негде. Только когда показывали фигурное катание, я всегда ждал спортивных танцев, потому что там иногда могла прозвучать похожая музыка. А когда транслировали чемпионат мира из Давоса, то в перерывах, когда чистили лед, играла какая-то группа. На следующий день в школе все спорили, были это Beatles или кто-то другой. Как-то в передаче «В объективе Америка» был рассказ о Beatles и звучала их музыка, но их самих не показали, только фотографии (впрочем, я не совсем уверен, что это было именно в этой передаче, поскольку Beatles англичане). А чуть позже, когда мы поехали к маминому брату дяде Сереже, моя двоюродная сестра Марина, которая была большая модница и доставала где-то польские журналы, вдруг подарила мне целую коробку из-под конфет с вырезками о Beatles. Когда я на следующий день принес их в школу, все ребята их рассматривали и передавали по всему классу. Дома у меня не было своей комнаты, но на даче я этими фотографиями заклеил целую стену.
   Мать вынуждена была оставаться в городе с бабушкой, и почти все лето я жил на даче практически один. Раза два в неделю мама готовила обед на два-три дня и привозила его мне. В остальные дни я покупал полтора литра молока и батон, так и питался. Андрей сдавал экзамены в школе, потом сразу устроился на работу и приезжал только на выходные. Все соседи знали, что у меня умер отец, и жалели меня, в то время как ребята немного завидовали мне, что я живу самостоятельно, как взрослый, и ничем не ограничен. Правда, моя взрослость чуть не закончилась, когда я отравился сигаретами. Мы с дружками пытались курить, и меня тошнило. На следующий день неожиданно приехала мама и застигла меня в таком состоянии. Она очень разозлилась на моих друзей и хотела забрать меня в город. Наверное, она, как любая мать, считала, что ее дети непогрешимы и их портят какие-то другие злые дети. Но я уверил ее в том, что никто меня не заставлял и что я курил добровольно. Я и раньше пытался курить самокрутки из перетертых листьев, завернутых в газету, и перекурил все окрестные растения. Самой вкусной была ольха. А в городе я как-то вытащил у отца из машины пачку «Красной звезды». Мы с ребятами курили в поленнице, где у нас был штаб, и нас застукал почтальон, но мы ему отдали почти всю пачку, и он обещал не говорить родителям. Я клятвенно заверил маму, что больше никогда не буду курить, что мне на самом деле больше и не хочется это делать. Правда, лет через десять, в 23 года, я все-таки закурил и курил восемь лет.
   Моими лучшими друзьями по даче были Юрка Максутов и Лешка Ветберг. Каждое утро мы пересвистывались и бежали на речку, а потом целый день проводили вместе. Обычно мы на велосипедах ездили на залив или просто сидели на речке, а в плохую погоду, как правило, собирались у нас на даче и играли в карты. В конце лета мы ходили за грибами, воровали картошку на огородах, которые находились за пределами участков и непонятно кому принадлежали, и устраивали обеды. Я научился мастерски жарить грибы на керосинке. Мой брат Андрей слыл чудаком и, когда жил на даче, всегда держался независимо. Он мастерил телескоп и хотел жить в землянке, которую начал копать. Но когда землянка был почти готова, начались дожди, и ее затопило водой. В июле, на день рождения отца, мы с Андреем поехали на кладбище и вместе возвращались на дачу, и я помню, что он впервые меня обнял и рассказал, что устроился рабочим сцены в Мариинский театр, и как это прекрасно, и что он обязательно возьмет меня как-нибудь на балет. Я отнесся к этому с опаской, потому что по телевизору балет казался мне скучным. Когда же я все-таки сломался и согласился пойти на «Дон Кихота», то чуть не сошел с ума от счастья. Пока брат работал в театре, я пересмотрел с галерки все балетные спектакли. Когда же я сходил на оперу «Иван Сусанин», то чуть не заснул от скуки и оживился только во втором акте, когда начались танцы польских шляхтичей. Любимыми героями брата были Фидель Кастро и Эрнесто Че Гевара, а также Микис Теодоракис. Помню, Андрей купил его пластинки, и меня поразило звучание электрических бузук.
   Я ходил в кино на все иностранные фильмы. Конечно же, любимыми были «Три мушкетера» и «Великолепная семерка», на которую меня сводила мама. Но еще больше мне нравился «Скарамуш», потому что там была очень красивая музыка. А самым сильным впечатлением была «Хижина дяди Тома», на которую я ходил несколько раз. Я приходил в «Ленинград», кинотеатр с гигантским экраном и мощным звуком, садился на первый ряд и совершенно растворялся в музыке негритянского хора, который в течение всего фильма пел спиричуэлс. Я даже запомнил слова Let My People Go и Jericho, а песню про Миссисипи, которая шла лейтмотивом всего фильма, я напевал много лет, мечтая еще хотя бы раз ее услышать. Мне очень нравилось начало фильма, когда будто на самолете подлетаешь к Нью-Йорку, пролетаешь под мостами и потом сразу оказываешься у ног статуи Авраама Линкольна. (Через несколько лет, когда мне довелось оказаться в Америке, я был очень удивлен, что эта статуя находится в Вашингтоне, а река Миссисипи и вовсе бог знает где.) Конечно же, чуть позже мы все смотрели «Этот безумный безумный безумный мир» и «Воздушные приключения». Помню, мы ходили с Андреем и обхохатывались, представляя нашего дедушку, потому что нам казалось, что этот фильм буквально про него. Чуть позже были «Фантомас» и конечно же «Искатели приключений».
   На следующий год умерла бабушка Мария Константиновна. В этот же год Андрея забрали в армию, но закончилась служба Алексея. С его возвращением в доме воцарился хаос. Он сразу же стал хозяйничать и первым делом выкинул на помойку письменный стол отца, который якобы занимал слишком много места. Ящики из стола с бумагами года два стояли посреди комнаты. Куда-то пропала гигантская бронзовая люстра, которая висела в большой комнате и спускалась почти до круглого стола. Постепенно стали исчезать и другие вещи, все поменялось местами, и дом перестал походить на тот, в котором я вырос. Наконец пришли какие-то люди из музея истории города и до кучи забрали пропеллер. С тех пор его никто никогда не видел. Когда через 20 лет я увидел фильм «Blow Up», у меня было полное ощущение, что в фильме фигурирует тот самый пропеллер.
   У нас снова появились гости – это были однополчане моего брата, с которыми он все время пил. Летом вся эта компания оккупировала времянку на даче. Я еще ничего толком не осознавал, но никак не мог понять, почему привычное пространство разрушается, но при этом ничего не становится лучше. Однажды, когда на дачу приехала очередная компания, меня угостили водкой. Алексей устроился работать на какой-то завод. Когда он ночевал на даче, то, чтобы не опоздать на электричку и поспать лишние 15 минут, он поднимал меня в полшестого утра, сажал на раму, и мы ехали на вокзал, а я потом пригонял велосипед домой и ложился досыпать. Мне ужасно не хотелось вставать, но мой сон в расчет не шел, и я должен был воспринимать все как должное, ведь Алексей был моим старшим братом.
   Ни у кого из моих друзей не было магнитофона и, хотя у всех были какие-то проигрыватели, естественно, не было никаких современных пластинок. Чуть позже, когда поп-музыка стала прочно входить в круг наших увлечений, долгоиграющие пластинки и сорокопятки стали появляться в школе у ребят из старших классов. Я еще толком ничего не слышал, но одна девушка из нашего класса, Галя Мурадова, вдруг подарила мне книжку Брайана Эпстайна Beatles – A Cellarfull Of Noise. Я старался ее читать, но моего знания английского языка пока еще не хватало, чтобы прочесть всю книгу, я с трудом читал то, что задавали в школе. Зато в книге было много фотографий. В девятом классе, когда надо было на месяц ехать в колхоз и у меня не было ни копейки денег, я сдуру продал эту книгу за три рубля своему дружку с дачи Леше Ветбергу. Кстати, у него как раз был магнитофон, и летом я слушал White Album и никак не мог сопоставить услышанное с тем представлением о Beatles, которое у меня сложилось после Help!. Кто-то собирался взять магнитофон в колхоз, и Вова Ульев, мама которого преподавала в нашей школе, смог достать вожделенные пластинки и переписать их. Каждый день у нас начинался и кончался музыкой Beatles.
   Все годы со времени смерти дедушки Всеволода мать и ее братья были озабочены тем, что, имея родственников за границей, мы не получали никакой помощи от них. Как-то из Италии приехала их кузина Ляля. Она была певицей и выступила в Малом зале Филармонии со своим мужем, пианистом Гвидо Агости. Мать по-прежнему боялась, что будут какие-нибудь проблемы, хотя отец уже умер. Все родственники тоже боялись, но всем очень хотелось подарков. Как-то приехала наша швейцарская тетка Ирина и подарила всем нам швейцарские часы. Я с гордостью носил эти часы и иногда давал их поносить дружкам на каком-нибудь уроке.
   В это время в школе уже была группа, в которой играли ребята из старших классов. С восьмого класса мы тоже становились старшеклассниками, и нам разрешалось ходить на вечера, которые устраивали в школе каждый месяц. Меня завораживал звук электрической гитары, на которой играл некто Репа, а Гриша Асатурян при этом пел песню Beatles – Boys, которую я впервые услышал в его исполнении. К сожалению, у меня не было своей гитары, и я даже не подозревал о том, что мне было легче других научиться на ней играть. Когда ребята из нашего класса тоже решили собрать группу и у них не оказалось басиста, они предложили играть мне, хотя у нас в классе был еще Лева Капитанский, который классно играл на гитаре. Я не имел никакого навыка, но быстро научился, поскольку мне оказалась понятна логика построения партии баса по опыту игры на виолончели в оркестре музыкальной школы. Мы сшили двубортные вельветовые пиджаки и расклешенные штаны. Но, к сожалению, собственной белой водолазки у меня так и не было, и я вынужден был на каждое выступление стрелять ее у дружков. (Когда мы ходили в школу, нам запрещали так одеваться, и мы были вынуждены носить форму.) На гитарах играли Никита Воейков и Вова Рыжковский, а на ударных (малом барабане и тарелке) Вова Ульев. Откуда в школе взялись болгарские электрические гитары, я не знаю. Включались все в усилитель «Кинап». Также откуда-то взялись две желтые колонки, на которых мы, как у Beatles, написали «Vox». Названия мы не имели, и после первого выступления нас прозвали Vox, думая, что это название группы. Ко второму нашему выступлению Ульев уже нарисовал афишу с таким названием. К сожалению, никто не пел, и мы играли инструменталы. Постепенно стали появляться ребята из другой школы: некто Валя, который пел «на рыбе» песню Every Night Before, с двусмысленным припевом «Don’t Fuck Me Boy», смысл которого никто тогда не понимал. Хотя каждый из нас знал английский лучше этого Вали, никто из нас не понимал ни одной английской песни, не говоря уже о том, чтобы толком подобрать музыку и слова. Правда, будучи в колхозе, мы с Андреем Колесовым, который был главным экспертом по части языка, пытались снять слова It’s Only Love, которые впоследствии оказались немного другими.
   Неожиданно нам сделали подарок: в качестве заставки к воскресной политической телепередаче «7 дней» взяли Can’t Buy Me Love, и ее теперь можно было слышать каждую неделю. Кстати, и сами передачи тоже были интересны, поскольку всегда оставалась вероятность, что покажут запретный плод. Также в это же время пошел документальный фильм «Семь нот в тишине», в котором одна из частей была рассказом об истории современного танца, который кончался твистом и рок-н-роллом. Каждый танец показывали секунд по пятнадцать, и, конечно же, все считали, что там показывают Beatles. Разумеется, это были не они, и я сейчас хотел бы посмотреть тот фильм, чтобы узнать, кто же там был на самом деле. Я думаю, Animals или кто-то из американцев. Это была скудная, но пища для души.
   К тому моменту я переходил в последний класс музыкальной школы. Мой преподаватель Анатолий Кондратьевич имел какие-то жилищные проблемы и попросил маму сдать ему комнату. Я умолял ее, чтобы она ни в коем случае этого не делала, чтобы она подумала обо мне, каково мне будет жить под одной крышей со своим педагогом. Алексей же считал, что она просто сошла с ума. Но мама согласилась, и наш дом превратился в коммунальную квартиру со всем вытекающим из этого идиотизмом. Алексей психовал и с этого времени буквально возненавидел мать. Анатолий Кондратьевич, которого я по-своему любил и уважал, занимался со мной дома, и, помимо этого, я два раза в неделю ходил к нему же на занятия в школу. Он взял более сложную программу и говорил, что мне непременно надо поступать в училище. Для него, как для человека, который двадцать лет просидел в оркестровой яме, это было само собой разумеющимся. Его легко понять, поскольку у него была тяжелая судьба: в восемнадцать лет он отправился на фронт и всю войну прошел танкистом, а после ее окончания поступил в консерваторию.
   У меня не было выбора, и я вынужденно занимался виолончелью, хоть такое количество занятий было чересчур. Но сейчас я с благодарностью вспоминаю этот период, когда я действительно начал играть. Может быть, последуй я совету Анатолия Кондратьевича, из меня и вышел бы толк. К сожалению, у меня не сложились отношения с педагогиней по классу фортепьяно, и все годы учебы в музыкальной школе я с трудом разучивал самую элементарную программу. Я так и не научился толком играть, о чем сейчас очень жалею.
   Странно, что в музыкальной школе у меня почти не было друзей. Наверное, дело было в том, что занятия там индивидуальные, и поэтому все так и держались особняком. На репетициях оркестра все заняты делом, и это не очень располагает к общению. Впрочем, какое-то время я контактировал с альтистом Игорем Гоголевым и скрипачом Вовой Левитом. Только на уроках сольфеджио можно было пообщаться, и я подружился со скрипачом Колей Марковым.
   Я взрослел и летом на даче вел достаточно беспутный образ жизни. Детские шалости и первые опыты постепенно превратились в привычное подростковое пьянство. Денег не было, но, поскольку я по-прежнему жил независимо, время от времени кто-нибудь приносил алкоголь. Наверное, в таком возрасте этот опыт неизбежен. Иногда мы собирались на поляне играть в лапту – любимую игру моего детства. Но как-то я приехал туда на велосипеде, уже плохо держась на ногах, упал в воронку от бомбы и заснул. Проснулся я ночью изъеденный комарами и еле добрался до дома, где проспал весь следующий день.
   В этом же году я предпринял путешествие в Белоруссию, к Ульеву в деревню. Я пришел к его старшему брату Валерию, чтобы узнать, как до него доехать. Я не стригся все лето и уже почти был похож на всех четверых моих кумиров. Валерий, который был очень строгих правил, спросил меня, решил ли я уже, куда буду поступать, и наказал мне постричься, а то как это я, столичный парень, поеду в деревню показывать дурной пример. Я сдуру внял его совету и поехал в деревню. С тех пор я больше никогда не слушал ничьих советов по поводу своей прически: когда я приехал в деревню и встретил Ульева, у него были длинные волосы. К тому же меня сразу напоили самогоном, и моя столичная стрижка перестала иметь какое-либо значение. Две недели в экзотической белорусской деревне так и прошли под знаком самогона.
   Пьянки продолжались и в школе: перед каждым походом на школьный вечер мы с дружками выпивали бутылку портвейна в подъезде и, пока твердо держались на ногах, шли в школу и самозабвенно танцевали шейк, разбившись на группы, мужскую и женскую. Пару раз меня ловили преподаватели и ставили мое состояние мне на вид. В это время в кино пошел испанский фильм «Пусть говорят» с певцом Рафаэлем. Все ходили на него по несколько раз, но мне больше нравились «Шербурские зонтики» и «Мужчина и женщина». Меня совершенно завораживала музыка к этим фильмам. А особенно мне нравились уличные танцы в «Девушках из Рошфора». И совершенно неожиданно восхитила меня «Моя прекрасная леди», хотя на эту экранизацию «Пигмалиона» нас сводили насильно. А в фильме «Серенада большой любви» Марио Ланца, зайдя в ресторан, присоединялся к черным музыкантам и пел настоящий рок-н-ролл. Я был в полном восторге; Марио Ланца мне очень нравился еще по фильму «Великий Карузо». Я пока не вполне это осознавал, но чувствовал, что между «серьезной» музыкой и рок-н-роллом существует непреодолимая пропасть. По крайней мере, я никогда не смог бы признаться Анатолию Кондратьевичу в своей любви к Beatles. И тут я неожиданно увидел, что эта пропасть преодолима, что все едино, что и одно, и другое может быть красиво, и дело только во вкусе и в снобизме некоторых музыкантов, представителей обоих жанров (тогда я не понимал слова снобизм, хотя на уроке английской литературы нам много говорили о снобизме Сомса Форсайта).
   Я окончил музыкальную школу вместе с девятым классом общеобразовательной. Я не строил никаких планов, и меня уговорили заниматься еще один год в музыкальной школе, чтобы лучше подготовиться, если после окончания школы я решу поступать в музыкальное училище. Мне было все равно, и я согласился, хотя не собирался в училище и не стал заниматься интенсивнее. Анатолий Кондратьевич съехал, но не далеко, в квартиру этажом выше. Я с облегчением вздохнул и переехал в его бывшую комнату. Но наши занятия продолжились – я ходил к нему наверх.
   Алексей устроился работать официантом в ресторане и собрался жениться. Дистанция между нами все увеличивалась. Неожиданно, без предупреждения, в отпуск приехал Андрей. Почти два года я писал ему скупые дежурные письма, не зная, о чем писать. И вдруг вместо прежней замкнутой и странной личности в доме появился человек, с которым я был готов делиться абсолютно всем и который станет моим самым близким другом на долгие годы. К сожалению, брат уехал еще на несколько месяцев, а мне нужно было как-то заканчивать школу. По всем предметам у меня была стабильная тройка, которая меня вполне устраивала. Но надо было сдавать экзамены, и в этой ситуации настоящим другом оказался Ульев, взявшийся заниматься со мной физикой и математикой, которые я без его помощи не сдал бы. Время экзаменов совпало с началом чемпионата мира по футболу. Я, обычно равнодушный к спорту, с большим интересом смотрел некоторые матчи и болел за английскую команду, поскольку у всех футболистов были длинные волосы, а у Джорджа Беста волосы вообще были ниже плеч. Я физически ощущал, что в мире происходит нечто такое, что мне близко и интересно, но до нас эта волна никак не может докатиться. Однако в результате мне пришлось идти в парикмахерскую, поскольку с такой прической к выпускным экзаменам не допускали.
   После выпускного вечера мы пошли к Леше, брату нашей одноклассницы Оли Голубевой, и я неожиданно обнаружил, что тот мир, о существовании которого я только подозревал и принадлежность к которому чувствовал, реально существует даже здесь. Леша учился в Университете, был чрезвычайно интеллигентным человеком, слушал всю современную музыку и прекрасно в ней разбирался. Он жил отдельно от родителей на Моховой в комнатке, на стенах которой висели плакаты и фотографии групп, каких я еще не слышал, и конечно же там были Beatles. У него можно было посмотреть пластинки, которые он брал переписывать, какие-то музыкальные журналы и книги. А на шкафу в коробке жило Жрало. Можно было по-разному относиться к тому «существу», которое Леша показывал гостям, но оно не требовала интерпретации: это была психоделическая вещь. С тех пор я стал любить непонятное – чем непонятнее, тем лучше; главное не пытаться это как-то истолковывать и расшифровывать. У Леши можно было на несколько часов окунаться в мир, который для меня пока не был вполне доступен. А главное, хотя Леша был на три года старше нас, эта разница не ощущалась, он был с нами абсолютно на равных. В то время каждый визит к нему становился для менял событием.
   Я оставил идею поступления в музыкальное училище и вообще никуда не собирался поступать. Анатолий Кондратьевич грозился, что я буду кусать локти, но постепенно снял осаду и оставил меня в покое. Наконец в августе Андрей вернулся из армии, и мы стали все время проводить вместе. Все-таки в конце лета меня уговорили подать куда-нибудь документы, так как до восемнадцати лет мне могли платить пособие за отца только в том случае, если я буду учиться. Я лениво листал справочники, понимая, что ничто из предлагаемого меня не интересует. Мне показалось, что отделение звукозаписи кинотехникума может оказаться самым подходящим, и я пошел подавать документы туда. Придя же, я узнал, что на это отделение берут только с восьмью классами, а у меня, как на грех, десять. В приемной комиссии меня уверили в том, что я могу проучиться год на другом отделении, а потом, если захочу, перевестись на звукозапись. Думать было лень, я неожиданно получил пятерку по математике и поступил на отделение «Монтаж и эксплуатация киноустановок».
   В самом конце лета обычно проходил фестиваль песни в Сопоте, который по телевизору давали выборочно, но в том году его почему-то показали целиком. Конечно, это было не совсем то, что хотелось бы слушать, но все равно все смотрели, поскольку так или иначе это был какой-то выход во внешний мир. И вдруг в один из дней в качестве гостей фестиваля появились Christie. Это было неслыханно – в прямом эфире английская группа, песня которой Yellow River в то время была на первом месте в английском топе. Работало абсолютно все: драйв, с каким они играли, и то, как они выглядели… На следующий день выступала Джоан Баез и пела Let It Be, песню Beatles, которую еще никто из нас не слышал. Выяснилось, что фестиваль смотрели абсолютно все мои друзья и на всех это произвело неизгладимое впечатление.
   На следующий день моя учеба в кинотехникуме началась с того, что и там нашелся какой-то псих, который, встречая всех у входа, с ходу заорал на меня, что на следующий день он с такой прической меня не допустит к занятиям. Конечно же, мне надо было просто повернуться и уйти и не переступать больше порог этого дома, но я еще не был готов к таким поступкам. Все же я проигнорировал его требования, пытаясь как-то уложить или зачесать волосы, и тупо ходил на занятия, не понимая, для чего я слушаю все эти вещи. Самое нелепое, что моя стабильная тройка в школе здесь превратилась в пятерку, и я легко учился по всем предметам. Почти вся группа состояла из приезжих девочек. С одной стороны, это было приятно, но с другой – я все равно чувствовал себя инородным телом. Я по-прежнему общался со своими школьными друзьями, которые почти все поступили в институты. Ульев учился в Политехническом институте, где на каждом факультете были свои поп-группы. Мы постоянно ходили туда на вечера, которые значительно отличались от школьных, потому что студенческие группы играли на другом уровне. А играли они в основном кавер-версии Beatles и Stones. До меня стали доходить слухи о знаменитых группах Фламинго и Санкт-Петербург. О концерте Фламинго в Политехе ходили легенды. На вечера в Политех пытались попасть внешние тусовщики вроде меня, и иногда пробираться туда приходилось через окно в туалете, карабкаясь по водосточным трубам и карнизам. Как-то я просочился на концерт группы Основание, и Ульев уверял меня, что это на самом деле Основание Санкт-Петербурга. Как-то раз Леша Голубев пригласил меня сходить на реальный сейшн в ДК «Маяк», где играла группа Шестое чувство. Концерт разительно отличался от танцевальных студенческих вечеров в Политехе, где в основном была своя студенческая аудитория, – это был настоящий сейшн, где были совсем другие люди, посвященные. И видно было, что играет настоящая группа – эти люди не учатся на инженеров, они рок-музыканты.
   Доступ к внешней информации тоже расширился. В каждом институте была категория людей, которые увлекались поп-музыкой, и в этой среде циркулировали пластинки. У Андрея Колесова был Sgt. Pepper’s Lonely Hearts Club Band и пара пластинок Rolling Stones. У Ульева был White Albume и Bridge Over Troubled Water Саймона и Гарфанкеля, которые ему привез брат по дороге из Антарктиды. Также он привез ему настоящий джинсовый костюм. У Андрея Михайлова по прозвищу Мясо из параллельного класса были Doors и Cream. Я не мог позволить себе роскоши покупать пластинки, но, хотя мой проигрыватель уже устарел, все же я иногда мог брать эти пластинки и слушать их. Откуда они возникали, понять было невозможно, но, услышав один раз, я уже тогда навеки влюбился в Since I’ve Been Lovin’ You. У Никиты Воейкова был тройной Woodstock, и мне больше всего нравилась сторона с Who и песня Wooden Ships Кросби, Стиллза и Нэша. Джими Хендрикс пока был выше моего понимания, и прошли годы, прежде чем я его принял окончательно. Самым же главным было ощущение времени и того, что сейчас происходит нечто очень-очень важное. И самым непостижимым был Сержант, который менял представление о Beatles, казалось бы, уже сложившееся раз и навсегда. Его невозможно было понять сразу. Его надо было слушать сто раз, и при этом хотелось еще. Мы штудировали каждое написанное на обложке слово и, хотя еще не представляли себе, что эта пластинка произвела революцию во всем мире, уже подсознательно это чувствовали. Слушание этого альбома превратилось в таинство. Невозможно было поставить пластинку и продолжать разговаривать. Мы с братом Андреем выключали свет и погружались в мир, который нам предлагали посетить наши проводники и который для меня становился реальнее того, в котором мне приходилось жить. В кинотехникуме разделить все это мне было не с кем.
   В феврале мне должно было исполниться восемнадцать, меня должны были лишить пособия, и после Нового года меня потянуло на волю. Я знал, что меня все равно заберут в армию, поэтому плюнул на все и ушел. С тех пор я никогда, нигде и ни на кого больше не учился.
   Как-то я забрел в ДК им. Ленсовета, где была какая-то чешская выставка. В фойе стоял настоящий «Juke-Box», начиненный сорокапятками. Конечно же, я изучил весь каталог. Почти вся музыка было чешской, но каким-то образом здесь оказалась одна сорокапятка Beatles – Hey Jude и одна Guess Who – American Woman. Можно было прийти, опустить двадцать копеек и слушать сколько угодно, потому что сразу же собирались люди, и все по очереди ставили одну и ту же песню. Это было великолепно – в публичном месте играет такая музыка, и можно наблюдать, как все люди мгновенно реагируют и сразу преображаются.
   Алексей женился и уехал жить к жене, и к нам на полгода переехал двоюродный брат Павел, который всю жизнь жил за шкафами в одной комнате с родителями. Он с детства был очень дружен с Андреем, и мы стали жить одной семьей. У меня оставалось какое-то время до неотвратимой и уже нависшей армии. Хотя Павел был ровесником Андрея и на четыре года старше меня, его должны были забрать в это же время. Никита Воейков поговорил со своим отцом, и меня на месяц зачислили грузчиком на завод «Измеритель», что было большой удачей, так как перед армией меня на месяц просто не взяли бы. Я был оформлен как постоянный работник, что давало мне право на получение выходного пособия. Я грузил какое-то железо и мусор, ездил на городскую свалку и неизвестно почему получал от этого огромное удовольствие. Что-то произошло, мне было абсолютно все равно, что делать, и почему-то я был счастлив. Я получил свою первую и единственную зарплату, которая благодаря пособию оказалась удвоенной, закатил отвальную и отправился в армию.

Глава вторая

   Меня привезли в Пушкин на пересыльный пункт. Часа через три мне неожиданно объявили, что произошла какая-то ошибка и мне придется вернуться домой до особого распоряжения – может быть, даже до следующего призыва. Это была не совсем радостная весть, поскольку я уже настроил себя на длительное путешествие во времени. Я понимал, что армия – это не просто, но надо от нее отделаться как можно быстрее. В то время я не знал, что существуют какие-то способы отмазки. Да если бы даже и знал, то все равно предпочел бы отслужить, нежели косить несколько лет. Пока я ожидал окончательного решения своей участи, неожиданно материализовался мой брат Алексей. Он разведал в военкомате, куда меня повезли, и, на своем опыте зная, что я могу застрять на пересыльном пункте на несколько дней, поехал в Пушкин. Он быстро договорился с какими-то «покупателями» – офицерами, которые съезжаются за «товаром» на пересыльные пункты, как работорговцы. И в этот же день меня уже грузили в поезд, который формировался в Закавказский округ. И еще через несколько дней путешествия я оказался в городе Марнеули, в сорока километрах от Тбилиси.
   Рассказывать, что такое армия, бессмысленно. Совершенно очевидно, что это потеря времени и, может быть, самых лучших лет юности. И я очень рад тому, что для меня они прошли более-менее безболезненно. Мой несчастный брат Алексей вернулся со службы нравственным калекой, и для него армия осталась самым главным из того, что произошло с ним. Он и по сей день празднует все милитаристские праздники. На почве алкоголизма его военный опыт принял и вовсе гипертрофированную форму. У него слились воедино остров Даманский, Вьетнам, Афганистан, и из радиста ракетных войск он постепенно превратился в десантника и разведчика, а шрамы, полученные в пьяных драках, стали боевыми ранениями. Ну да ладно, мне еще не один раз придется вспоминать своего брата в ходе этого повествования. У меня же выработался стойкий иммунитет к этой теме, и армию я просто никогда не вспоминаю, как будто я там не был. Возвращаясь лишь теперь к моему армейскому опыту, я отмечу только то, что и там я встретил много прекрасных людей. Гена Степаненко и Володя «Пачка» Свиридов из Самары и Жора Шестакович из Ново-Волынска помогли мне поверить в то, что остров, на котором я очутился, обитаем. Мы стали близкими друзьями. С Геной мы дружим по сей день; к сожалению, недавно я узнал, что Жора Шестакович погиб в автокатастрофе. Скрасить изоляцию от внешнего мира мне помогли школьные друзья, которые писали мне обо всех новостях в области музыки. Андрей Колесов к тому же присылал мне слова песен Beatles и Stones. Коля Марков, как и я, не стал поступать в училище и забросил занятия скрипкой. Он выбрал спорт, но в то же время пытался играть в группе Второе дыхание. Я тоже приумножил свой опыт игры на бас-гитаре, выступая на танцах в офицерском клубе в составе гарнизонной группы, организованной лейтенантом Славой Пинчуком, случайно и навеки связавшим себя с армией. У нас в группе был замечательный гитарист Олег Острижнов из Ростова, который блестяще, один в один, играл It’s All Over Now, но позже я потерял его след.

Глава третья

   Как бы то ни было, я благополучно вернулся домой и был абсолютно свободен. Шел семьдесят третий год, мне было двадцать лет и было абсолютно все равно, чем заниматься. Первым делом я обнаружил, что Алексей пропил мои швейцарские часы, которые я оставил ему на хранение. К этому времени он уже успел развестись с женой и вернулся жить в родительский дом. Незадолго до моего возвращения он пьянствовал на даче и спалил времянку. Сгорело наше единственное жилье и соседские постройки. Сруб дома, который не успел достроить отец, по счастью, не пострадал. Уже десять лет он стоял без окон, дверей и полов. Андрей женился, но не имел постоянной работы и перебивался случайными заработками. Все свободное время я проводил с ним и его женой Татьяной. Мы ездили на дачу, убирали пепелище и смотрели на дом, не зная, с какой стороны к нему подступиться, поскольку денег не было ни копейки. Я старался переслушать всю ту музыку, которую упустил за годы изгнания, но наш проигрыватель абсолютно устарел, и мне уже не давали пластинки, боясь, что я их запилю.
   Время было такое, что надо было устраиваться на работу. Как-то позвонил приятель Андрея и сказал, что на некоем Доме грампластинок, рядом с которым он живет, висит объявление, что требуется экспедитор. Мне было без разницы, чем заниматься, а название учреждения как-то интриговало. Дом грампластинок оказался просто оптовой базой и складами фирмы «Мелодия», и меня сразу же туда взяли. Работа заключалась в том, чтобы загрузить полную машину грампластинками и развезти их по магазинам. Пластинки оказались очень тяжелыми, и в день приходилось перетаскивать по две-три тонны – погрузить и разгрузить, но при этом можно было достаточно быстро обернуться и часам к трем, а иногда и к двум, уже быть свободным. Это было не обременительно и меня абсолютно устраивало, оставалась масса свободного времени. Единственным неудобством было то, что иногда надо было ехать в командировку по Ленинградской, Псковской и Новгородской областям. Иногда оно и не так плохо, но я на трое-четверо суток оказывался в замкнутом пространстве с водителем, и в пути не было никакой гарантии ночлега. Приходилось искать приют в каком-нибудь доме колхозника либо ночевать прямо в автомобиле. Летом это еще терпимо, можно соорудить себе лежбище в кузове. Но ближе к осени это стало невозможно. Пару раз мне приходилось стучаться в деревенские дома, а иногда и просто сидеть в кабине с водителем, который тоже не был особенно счастлив, поскольку, если бы я убрался, он мог бы лечь на сиденье и как-то устроиться. К тому же ему непременно надо было пить и говорить за жизнь, а меня это не очень интересовало. Один раз, пока мы разгружались в каком-то городке и решали, ехать ли нам дальше или заночевать на месте, водитель успел выпить бутылочку портвейна. Я этого не заметил, и мы поехали дальше. Машина была марки «ЗИЛ-130», весом 5 тонн, и вел ее человек, которого я до этой поездки ни разу не видел. Он разогнался, и вдруг я почувствовал, что машину носит из стороны в сторону. Когда я взглянул на водителя, то ужаснулся: он был совершенно пьян и ничего не соображал. Я пытался его уговорить остановиться, но он мне отвечал что-то вроде: «Моряк ребенка не обидит!» Так мы проехали километров двадцать. Нам повезло, что было еще достаточно светло и что это была второстепенная дорога, так что встречные машины почти не попадались. Мы заночевали в каком-то доме, куда обычно за рубль пускали спать на лавке. Водитель полночи продолжал пить с «гостеприимным» хозяином, но, слава богу, под утро оба затихли. Утром у водилы проснулся комплекс вины, и оставшиеся два дня пути он молчал. Я стал подумывать о том, что, может быть, эта работа меня не совсем устраивает. Осенью мне предложили перейти просто рабочим на склад, и я согласился. Работа заключалась в том, чтобы утром погрузить, а после обеда разгрузить несколько машин и контейнеров с товаром с заводов грампластинок. В паузах мы заколачивали ящики, которые отправлялись поездом. Все это происходило в подвале. Коллектив состоял из нескольких теток, которые постоянно матерились. Время от времени приходили контейнеры с импортом из Восточной Европы. Это всегда было интересно, ибо там могли оказаться лицензионные пластинки. Иногда и сами польские или чешские пластинки были достаточно интересными. Так моим любимым польским артистом стал Чеслав Немен. Как работник фирмы я имел право на приобретение нескольких экземпляров и мог снабжать пластинками всех своих дружков. Пластинки оказались единственным положительным фактором, в остальном это была тяжелая, изнурительная работа.
   Я проводил много времени со своими старыми друзьями. Мы часто виделись с Никитой Воейковым и его женой Ольгой, с которой мы мгновенно подружились. Через некоторое время наше общение постепенно свелось к тому, что у них в гостях я больше говорил с Ольгой, а у Никиты всегда находились другие дела. Иногда мы с Ольгой шли гулять. Мы ходили в Эрмитаж или Академическую столовую, где в плохую погоду можно было сидеть и пить кофе. Там собирались интересные люди – Кол Черниговский и Владимир Карлович, которого звали Желтым. Может быть, Никита и ревновал, но при этом делал вид, что ничего не имеет против. У них с Ольгой явно что-то не ладилось, и я каким-то образом оказался в трещине между ними. Как-то осенью Никиту отправили на картошку, и на выходные я поехал навестить его в деревню Чёлово. Это был классический вариант трудовой повинности, когда вечером все напиваются, поют песни под гитару и спят вповалку в колхозном бараке. Я не понял, зачем приехал, поскольку делать там было абсолютно нечего, и к вечеру следующего дня я решил уехать. Назад мы ехали вместе с Джоном и Сэнди, с которыми только что познакомились и оказались попутчиками. Они мне очень понравились и чем-то напоминали Джона с Йоко. Путь был не близок, и мы всю дорогу болтали о Beatles. Джон, родом из Сибири, был настоящим битломаном. Как мне казалось, он знал о Beatles абсолютно все, его было интересно слушать, но для этого надо было уметь его разговорить, что поначалу оказалось не так просто. Он играл на электрооргане, и мы предполагали продолжить знакомство.
   Уже глубокой осенью я решил зайти в музыкальную школу и навестить Анатолия Кондратьевича. Я пришел в класс; мой педагог был очень рад встрече и предложил мне посидеть и послушать. Я просидел часа три, дождался, когда он закончит, чтобы его проводить и поговорить за жизнь. На меня нахлынула масса эмоций и воспоминаний. Я снова оказался в мире, с которым давно порвал, но при этом где-то оставалось ощущение, что я каким-то образом к нему принадлежу. Мы разговорились, и разговор кончился тем, что Анатолий Кондратьевич предложил мне продолжить наши занятия. Он договорился, что мне, как старому ученику, которого еще помнили все педагоги, позволят свободно посещать предметы, какие я захочу, и я попробую подготовиться к экзаменам в музыкальное училище. Коль скоро это была одновременно и детская школа, и школа для взрослых, мой возраст не был критическим. Анатолий Кондратьевич достал мне виолончель и смычок (у меня не было своих), и мы стали заниматься. Я продолжал работать с девяти до пяти, потом приходил домой и занимался на виолончели. После трехгодичного перерыва пришлось начинать с самого начала, руки совсем не слушались. К тому же я продолжал надрывать их, таская коробки и ящики с пластинками. Но через два месяца я уже играл вполне сносно и мог снова участвовать в школьном оркестре. У меня уже были длинные волосы, и как-то после репетиции мы разговорились со скрипачом Никитой Зайцевым, который тоже выглядел достойно. У нас быстро нашлась общая тема – нет ли у меня последнего Цеппелина или чего-то в этом духе. Никита не сразу раскрылся, а как-то туманно намекнул, что иногда играет другую музыку. Меня это заинтриговало, и мы быстро подружились. Как-то Никита предложил мне сходить на концерт Аргонавтов, и, когда мы пришли, я был восхищен тем, что нас запросто пропустили, а он знает музыкантов этой группы. Чуть позже мы ходили на Мифов, и через какое-то время хождение на сейшн для меня стало привычным занятием. Но мне так и не посчастливилось послушать Санкт-Петербург, в котором, как выяснилось, играл сам Никита. Они в это время уже не играли вместе, а трансформировались в Большой железный колокол. Мне было чрезвычайно лестно, что я могу бывать среди этих людей. Также я уже самостоятельно ходил в Тряпку (Текстильный институт) на Землян.
   Как-то я случайно встретил Олю Голубеву. Оказывается, она с семьей переехала на улицу Рылеева совсем рядом со мной, и я теперь мог ходить к ним с Лешей слушать музыку. К ним часто приходили гости, и совершались церемонии слушания Dark Side Of The Moon и Jesus Christ Superstar. Каждый раз это было таинство. В то время это действительно воспринималось именно так, разговаривать было невозможно, музыку можно было только впитывать.
   Еще когда я приезжал в отпуск из армии, мы познакомились с Андреем Усовым, которого все просто звали Вилли. У него был теплый гостеприимный дом, и на все праздники собиралась прекрасная компания. Он очень любил показывать слайды, а потом все непременно пели любимые песни Beatles, Stones и Саймона и Гарфанкеля. У него было много пластинок, и я очень полюбил Кэта Стивенса – Teaser And The Firecat. К тому времени мой брат Андрей купил стереофонический проигрыватель «Вега-101», и друзья уже безбоязненно давали мне любые пластинки. А Сэнди подарила мне двойной сборник Beatles 1967–1970. Это была моя первая настоящая пластинка.
   Я продолжал работать в подвале и мечтал купить магнитофонную приставку «Нота» и приемник, на которые мне было никак не накопить. Но я чувствовал, что на такой работе долго не выдержу, и весной все-таки решил снова перевестись в экспедиторы. Я уже не мог сидеть на одном месте, а работа экспедитором давала бо́льшую степень свободы и чуть больше свободного времени. Я продолжал заниматься музыкой, постепенно увеличивая продолжительность занятий, начинал входить в ритм интенсивной работы, и меня тащило все дальше. Я подтянулся по теоретическим предметам и чувствовал некоторую уверенность в себе. За месяц до экзаменов я взял отпуск и стал заниматься по восемь часов в день. Никита Зайцев собирался поступать в училище им. Римского-Корсакова, и я решил идти туда же, хотя училище им. Мусоргского было совсем рядом, на Моховой. В этом был определенный снобизм: училище им. Римского-Корсакова было при Консерватории и котировалось выше, к тому же Анатолий Кондратьевич хорошо знал тамошних педагогов и рекомендовал мне идти туда. Лена Емельянова, с которой мы раньше вместе учились, тоже училась там и теперь уже заканчивала.
   Когда мы с Никитой встретились на консультации, он познакомил меня со своим другом пианистом Сережей Курехиным, которого он пригласил как концертмейстера. Консультация – это когда ты играешь экзаменационную программу не перед комиссией, а непосредственно перед преподавателем, который набирает класс. Как правило, после консультации он уже примерно представляет себе, кого он хотел бы видеть в числе своих учеников. Помню, мы стояли и о чем-то разговаривали, а Сергей читал ноты. Выяснилось, что они с Никитой не репетировали вместе, и Курехин предполагал играть экзаменационную программу прямо с листа. Никто из нас не поступил. Я нисколько не обломался, а Анатолий Кондратьевич сказал, что готов заниматься еще год – он был абсолютно уверен в том, что на следующий год я непременно поступлю, и выбрал более сложную и выигрышную программу. Я решил летом отдохнуть, а с осени снова интенсивно заняться подготовкой в училище.
   Я вернулся к работе на «Мелодии». Как-то мне позвонила Лена Емельянова и сказала, что ей предложили играть в какой-то группе, но ей это не очень интересно. Лена дала мне телефон некоего Толи Быстрова. Толя оказался весьма импозантным и уже не очень молодым человеком, который преподавал гитару в джазовом училище и вместе со своим учеником Юрой Берендюковым собрал фолк-группу со струнным квартетом, которая назвалась Акварели. Я пришел на репетицию в ДК им. Капранова и сразу их устроил. Толя и Юра были хорошим дуэтом, они брали американские кантри-баллады и русские народные песни и прекрасно их аранжировали. Они строили планы сдать программу в Ленконцерт и стать профессиональным ансамблем. Я даже не знал, что это такое, и мне было интересно попробовать. В ансамбле были две девушки, которые играли на скрипках и пели, и все было очень стильно. Толя постоянно придумывал новые аранжировки для одних и тех же песен и иногда варьировал состав, приглашая по четыре скрипки и две виолончели. Девушки непременно должны были петь и уметь двигаться, но с составом все время происходила какая-то чехарда, кто-то без конца приходил и уходил. У моего друга Андрея Колесова была кузина Таня Балашова, которая училась в нашей школе и была на год младше нас. Она мне очень нравилась, но за годы учебы в школе мы толком не успели познакомиться и тем более подружиться. Как-то я увидел ее по телевизору поющей в каком-то ансамбле (это оказался ансамбль Александра Розенбаума). Я решил попробовать пригласить ее в Акварели и позвонил Андрею. Таня пришла на репетицию. Музыка ей явно не очень понравилась, но она согласилась попробовать. У Толи Быстрова в то время намечался юбилей, он пригласил весь оркестр и устроил что-то вроде презентации. Но из этого получилось нечто невразумительное, я быстро напился и даже не заметил, как Таня ушла. Я чувствовал себя крайне неловко и больше не решился ей позвонить. Однажды на репетицию кто-то привел Ольгу Першину, которая пела ангельским голосом, и все говорили, что она поет как Джоан Баез. Она держалась очень независимо и пришлась не ко двору, но мы с ней все-таки познакомились. Наконец, когда все девушки разбежались, я пригласил играть на скрипке своего друга Колю Маркова.
   С осени я продолжил занятия с Анатолием Кондратьевичем. И в это же время Юра Берендюков договорился раз в неделю выступать сокращенным составом в баре «Нектар» (там было небольшое пространство перед стойкой, где мы и должны были играть). В этот бар люди покупали билеты и ходили на полуторачасовой сеанс дегустации. Это считалось круто. Мы выступили там раза три. Я разучил As Tears Go By и пытался петь, одновременно играя на виолончели. В это время, продолжая работать экспедитором, я поехал в Кириши. Эта командировка была хороша тем, что ночевка не требовалась, можно было обернуться за один день. Но по дороге туда, в нескольких километрах от Киришей, наша машина поскользнулась на глине, на скорости восемьдесят километров ее выбросило в кювет, и мы перевернулись. По счастью, мы с водителем остались живы, но я ударился и сломал кисть на левой руке. Руку на полтора месяца заковали в гипс, и мне пришлось оставить все свои музыкальные занятия. Гипс сняли только в декабре, и я стал ходить на лечебную физкультуру, пытаясь разработать руку. Анатолий Кондратьевич очень расстроился, поскольку надо было начинать учиться с самого начала: я совсем не мог играть. Пока я был на больничном, я решил, что, как только поправлюсь, непременно уволюсь из «Мелодии».
   Когда я был еще в гипсе, Леша Голубев предложил мне съездить к одному загадочному человеку – Коле Васину. Он был не просто битломаном, а хранителем музея Beatles. Мне было любопытно, но жилище Васина превзошло все мои ожидания. Все пространство полутемной комнаты было совершенно заполнено плакатами и портретами Beatles, а в углу стоял манекен, похожий на Ринго. Сидели какие-то люди и рассматривали огромные альбомы, и очень громко играла музыка Beatles. Хозяин оказался радушным человеком и сразу же напоил нас чаем. В комнате было не протолкнуться, Васин жил под потолком на полатях, где было написано: «Господа, давайте рухнем в клёвость!» Но самым притягательным для меня было то, что у него были все пластинки Beatles и сольные альбомы участников группы. А пластинка Джона Леннона Live. Peace In Toronto была с дарственным автографом. Когда я попросил у Коли что-нибудь почитать, он легко дал мне перевод книги Хантера Дэвиса The Beatles: The True Story, рекомендация Леши Голубева была лучшей гарантией. Я мгновенно прочел эту книгу, мечтая о том, что скоро смогу поехать ее вернуть и снова оказаться в этом чудесном месте и взять почитать что-нибудь еще. Я стал частым гостем этого дома, перечитал все, что только можно было прочесть о Beatles, и познакомился с массой замечательных людей.
   Сразу после наступления семьдесят пятого года, когда я только-только начал разыгрываться, Акварелям предложили сыграть в студенческом клубе «Эврика». Я попросил джинсовую куртку у Вовы Ульева и отправился на свой первый сейшн. Из-за какой-то недоговоренности не приехали ни Толя Быстров, ни девочки-скрипачки, и мы вынуждены были играть в сокращенном варианте с Юрой Берендюковым и Колей Марковым. В комнате, которая служила гримерной для всех участников, сидели два парня, которые просто так пели Tell Me What You See; один из них был очень юным, в белой рубашке и круглых очках. Они мне сразу понравились, и стало любопытно, что они играют. Но мне уже было пора выходить на сцену. Всех очень удивило сочетание инструментов в Акварелях, и нас приняли очень хорошо. Среди всего прочего мы играли песню Нила Янга Helpless и песню Пола Саймона Was A Sunny Day. После выступления многие подходили и рассматривали мой диковинный инструмент. Я был чрезвычайно горд и от перевозбуждения плохо понимал, что происходит вокруг.
   Когда подошла очередь ребят, которых я видел в гримерке, я уже сидел в зале и старался внимательно следить за их выступлением. Они называли себя Аквариум. Мне очень понравился голос их гитариста, и, хотя они пели на русском, это почему-то совсем не резало слух. В середине одной песни, которая исполнялась по-английски, на сцену вдруг вышел человек, сел за барабаны, очень эффектно вступил и после окончания песни загадочно исчез. Я решил, что это было так и задумано. После них выступала группа Ну, погоди!, в которой гитарист играл еще и на скрипке. Больше я ничего из этого концерта не помню. На обратном пути в метро мы ехали вместе с Васиным, который был искренне удивлен тем, что я, оказывается, играю на таком экзотическом инструменте.
   Через месяц сейшн был в Доме композиторов. Там проводились «Музыкальные среды», на которых музыковед и композитор Абрам Григорьевич Юсфин замечательно рассказывал о самой разной музыке народов мира и иллюстрировал рассказ записями. Так вот, в одну из клубных сред он организовал концерт, на который пригласил радикальные группы Россияне, Большой Железный Колокол и, в качестве представителей другого крыла, – Акварели. Это был беспрецедентный случай, когда в стенах святая святых ставился такой эксперимент. Он вызвал большой интерес, была масса народу, и попасть в Дом композиторов в тот вечер было почти невозможно. На концерте была Сэнди со своим новым приятелем Иваном Кузнецовым. Акварели играли расширенным составом с полной струнной группой и двумя виолончелями. После концерта состоялась очень горячая дискуссия о правомерности той и другой музыки. Слово давали музыкантам обоих направлений, и каждая сторона выступала очень эмоционально. Когда страсти улеглись, встал тот парень из Аквариума, который у них пел и играл на гитаре, и поздравил всех собравшихся с днем рождения Джорджа Харрисона. После этого все разговоры оказались бессмысленными.
   Мы потихоньку возобновили занятия с Анатолием Кондратьевичем, но времени до экзаменов уже оставалось мало, и мы не стали приниматься за новую программу, а решили восстановить старую. Время шло, я уже не работал месяца два, и пора было куда-то устраиваться. Одна моя школьная подруга, Марина Гирс, предложила мне работу грузчиком в Университете; платили там всего семьдесят рублей, зато работать надо было через день часов до трех-четырех. И хотя моя рука еще не очень окрепла после перелома, я согласился. Меня это абсолютно устраивало по времени: таким образом получалось, что одну неделю я работал три дня, другую – два. Рабочее место находилось в сарае во дворе филфака. Как обычно, нужно было что-то поднести, перенести, куда-нибудь за чем-нибудь съездить. В остальное время можно было сидеть и читать книжки. Ко мне заходили знакомые, которые учились в Университете. Как-то заглянула Сэнди и принесла мне пленку с альбомом Аквариума. Я пошел к Леше Голубеву, и мы вместе с его сестрой Ольгой и Мариной Гирс прослушали эту запись. Качество было чудовищное; Леша заявил, что это полный бред, но меня запись почему-то задела. Мне хотелось еще раз послушать этот альбом, который, как я узнал позже, назывался Искушение Святого Аквариума. Я никак не мог сформировать свое мнение, и мы долго говорили на эту тему с Сэнди. Через несколько дней она позвонила и сказала, что если я хочу, то могу пойти с ней на день рождения к Ивану Кузнецову, там будет тот самый парень из Аквариума – Боб Гребенщиков. Я согласился, и в означенный день мы с Сэнди пришли к Ивану. Знакомить нас даже не пришлось, мы узнали друг друга, и Боб приветствовал меня словами: «Простите, вы не ударник у Землян?» Мы весь вечер проговорили; он рассказал, что учится на Примате (факультет прикладной математики Университета), но сейчас в академке и абсолютно свободен. На следующий день он пришел ко мне домой. У меня была акустическая гитара «Cremona», на которой я уже освоил азы. Боб взял гитару, спел несколько песен и тут же предложил мне попробовать сыграть что-нибудь на виолончели. Для меня это было неожиданно. Опыт игры в Акварелях у меня был, но там все аранжировки писал Быстров, и я просто играл по нотам. Я не был уверен, получится ли у меня что-нибудь. Первая песня, с которой мы начали экспериментировать, была Апокриф. Не уверен, что в первый же день все сразу получилось, но мы стали заниматься этим почти ежедневно. Группы как таковой на этот момент не существовало. Боб рассказывал мне про то, как они на Примате записывали альбомы, про замок (Михайловский) и про театр Эрика Горошевского, показывал фотографии спектакля «Метаморфозы положительного героя» по пьесе Джорджа Гуницкого. Говорил он и о том, что после премьеры на Примате он ушел из театра, а Дюша, скорее всего, играть в группе больше не будет, поскольку решил стать актером. Через несколько дней они все-таки зашли ко мне вместе с Дюшей и спели мне несколько песен из тех, что я уже слышал на записи. Но после этого Дюша исчез и больше на репетициях не появлялся. Потом меня познакомили с Михаилом Файнштейном и аппаратчиком группы Маратом Айрапетяном. Мы с Бобом продолжали музыкальные изыскания, и через некоторое время я вдруг, совершенно неожиданно для себя, получил приглашение присоединиться к группе. И хотя я пока мало что понимал в их репертуаре, я сразу же сообщил Быстрову, что выхожу из состава Акварелей.

Глава четвертая

   Вечерами мы встречались в «Сайгоне», а потом шли гулять, и Боб посвящал меня во все ритуалы: куда можно идти курить после выпитой чашки кофе – в «пятьдесят третий» или в висячий садик, или куда еще. Я не курил, но мне было чрезвычайно интересно все это изучать. По дороге в «Аббатскую» (кафе на углу Литейного и Некрасова) можно было зайти покурить в «Сен-Жермен» (сад двора на Литейном, 46). А из «Аббатской» наш путь лежал в Замок, а вечером можно было пойти к Киту. Кит, сын режиссера Михаила Ромма, произвел на меня сильнейшее впечатление. У него была совершенно поразительная внешность, орлиный нос и очень красивый голос. Дома у него всегда было полно народу, а иногда устраивались поэтические чтения. Кит был постоянно окружен экзальтированными актрисами. Иногда он пел Окуджаву под гитару. Окуджаву я не любил, но мне всегда было интересно послушать, как Кит рассказывает.
   Я продолжал работать и готовиться к экзаменам. Как-то прибежал Боб и сказал, что надо ехать в Таллинн, там на фестивале детских фильмов показывают Субмарину. Но, как на грех, из-за сырой весенней погоды у меня появился ячмень на глазу, который совершенно заплыл, а здоровый глаз настолько слезился, что я вообще ничего не видел. Боб с Маратом, Михаилом и Родионом уехали без меня. Я очень расстроился, мне хотелось постоянно находиться рядом с моими новыми друзьями. Дня через три они вернулись совершенно отъехавшие: каждый день они приходили в пустой кинотеатр, покупали билеты сразу на несколько сеансов, устраивались в первом ряду и смотрели Субмарину до тех пор, пока хватало сил. Я завидовал им черной завистью.
   Примерно в это время состоялся концерт Аквариума на Примате, и так получилось, что на концерт группы, которую я уже мог считать своей, мне пришлось лезть через забор в окно: при входе требовали студенческий билет, потому что выступление проходило на вечере факультета. На сцене их было трое: Боб играл на двенадцатиструнной электрической гитаре, Михаил на басу, а на барабанах играл некто Клаус. Он был хорошим барабанщиком, но остальные с ним почему-то совсем не общались. Я был в полном восторге: это был один из интереснейших концертов, которые я видел на тот момент времени, да и, пожалуй, долгое время после. Но после этого гитару у Боба сразу же украли.
   В тот же период в кинотеатре «Великан» стали показывать «Зеркало» Тарковского. Мы все посмотрели фильм по нескольку раз, и, хотя никто ничего не понял, все его бурно обсуждали, я же предпочитал помалкивать. Но проводить время подобным образом было удивительно приятно: мы встречались в «Сайгоне», решали пойти в кино, и тут же к нам присоединялись попутчики, и мы отправлялись в «Великан» целой компанией. Чуть позже в кинотеатрах пошел «О, счастливчик!». Там уже не надо было ничего обсуждать – это был кайф в чистом виде. Саундтреком к фильму служила музыка Алана Прайса из Animals, который время от времени появлялся на экране со своей группой. Мне было непонятно, как они добивались такого звучания: все, казалось, играется очень легко, но с колоссальным драйвом. Зрелище было потрясающе естественное: как будто группа просто репетирует, и никто их в этот момент не снимает, а ты случайно оказался рядом. Не было никакого чуда, но, вместе с тем, это и было чудом. Меня восхитило, что эти люди просто путешествуют и спят прямо в автобусе. Это не выглядело режиссерским ходом для фильма – это была модель того, как должна жить группа. С тех пор у меня появилась так и не осуществившаяся мечта путешествовать со своей группой на собственном автобусе.
   Но мы жили здесь, и жили не то чтобы хуже, но чуть-чуть по-другому. По крайней мере, у меня было очень важное ощущение, что я не просто играю в группе, а здесь и есть моя настоящая жизнь и те люди, с которыми мне очень легко. Я и раньше был достаточно легким человеком, но в тот момент чувствовал себя абсолютно счастливым. Мне не о чем было мечтать, все и так было. Мне хотелось поделиться этим счастьем и объединить своих новых друзей со старыми. Я познакомил Боба с Колей Марковым, и мы даже попробовали поиграть вместе, но я видел, что они не чувствуют друг друга. Правда, мы даже успели отрепетировать несколько песен и предполагали выступить на фестивале, который намечался в ДК им. Ленсовета 2 мая.
   Накануне, 1 мая, Боб пришел ко мне, мы расстелили на балконе какие-то циновки, вытащили колонки и включили на полную мощность Revolver. Это было чрезвычайно приятно, раньше я никогда не позволил бы себе такого, но теперь это было чем-то само собой разумеющимся. Самое интересное, что моя мама нисколько не была против. Она вернулась из церкви, к ней зашла какая-то подружка, и они сидели на кухне и пили чай.
   На следующий день мы отправились на фестиваль, где должны были играть Санкт-Петербург, группа За и Аквариум. В то время обычные сейшены часто именовались фестивалями, что было очень приятно. Конечно же, мы все мечтали о своем Вудстоке как наивысшей форме единения людей. Так вот, придя в ДК им. Ленсовета в означенное время, мы обнаружили таковой закрытым. Постепенно собралось человек двести очень живописного народа. Никто ничего не понимал, но было очень тепло, и все расслабленно ждали непонятно чего. Люди, которые все это организовали, пытались выяснить что-то у администрации. Те же, кто отменил фестиваль, начали нервничать – продолжались майские праздники, а тут какая-то демонстрация. Наконец появились некие чиновники и сказали, что все равно ничего не будет и пора расходиться. Ребята из группы За в тот период играли на танцах в Ольгино и предложили всем поехать к ним, в местный Дом культуры, где есть аппарат, и провести фестиваль там. Толпа немного поредела, но оставшиеся двинулись в сторону Ланской и кое-как добрались до Ольгино. Когда же человек сто доехало до Дома культуры и кто-то из музыкантов уже стал настраиваться, из города приехали те же люди на «победе» и отключили электричество. Так я узнал, как выглядят комитетчики.
   Делать было нечего, и все побрели на залив. Когда мы шли через поселок, местные жители с ужасом таращились на нас из своих огородов. Какие-то молодые люди побросали лопаты и пошли за нами. Мы с Бобом и Колей Марковым расчехлили инструменты и решили поиграть. Мы играли, сидя на каких-то ящиках, а вокруг нас возлежали люди. Кто-то, засучив штаны, бродил по воде. Это был настоящий рок-фестиваль. Таким оказалось мое первое выступление в этой группе.
   9 мая мы все поехали в Горьковскую на дачу к Кате Заленской, подруге моего школьного друга Андрея Колесова. Нас было человек десять. Мои друзья написали транспарант: «Привет участникам рок-фестиваля!» Мы взяли с собой инструменты и собирались поиграть. Девушки приготовили какой-то еды и устроили «праздничный» обед; в то время мы еще не пили. Когда мы сидели за столом, по улице проходила пьяная компания аборигенов с огромной овчаркой. Вдруг они остановились и зашли на участок. Мы почувствовали недоброе, но надеялись, что они уберутся. Ситуация складывалась самая нелепая: мы сидели у себя дома, за забором, и вдруг кто-то вторгся в наше пространство. Один из аборигенов уселся за стол, другой стал приставать к девушкам. Файнштейн пытался как-то это уладить и попросил ребят уйти. Но они, естественно, зацепились, и началась потасовка. Собака оказалась умнее, она никого не кусала, а только носилась вокруг и лаяла. Мне никогда не приходилось драться всерьез. Я подбежал к поленнице, схватил какой-то дрын и со всей силы ударил одного из пришельцев прямо по лицу. Он заорал, и налетчикам пришлось отступить. Уходя, они пригрозили, что спалят наш дом. Нас всех трясло, и мы не знали, что делать. Когда наконец стало смеркаться, мы решили, что надо уезжать. Мы собрали инструменты и двинулись на станцию. И, только завернув за угол, наткнулись на компанию, которая нас караулила. На этот раз их уже было человек пятнадцать, и, похоже, нам не удалось бы так легко отделаться. На наше счастье, вдалеке показалась машина. Когда же она подъехала, оказалось, что это милиция. Все стали разбегаться, но нескольких человек поймали, среди них были и наши обидчики. Выяснилось, что они весь день куролесили по поселку и уже кого-то избили. Весь поселок был возмущен, кто-то съездил в Рощино и вызвал милицию. Именно по этому вызову и приехала машина. Этих идиотов судили и дали года по три.
   Я продолжал работать в Университете. Поскольку было уже совсем тепло, я забирался на крышу сарая посреди двора филфака, раскладывал одеяло, раздевался и ложился с книжкой загорать. Это было кощунство – во двор выходили окна аудиторий, в которых учились мои сверстники студенты. Через некоторое время моей начальнице зав. складом поставили на вид, что поведение ее рабочих мешает учебному процессу, и меня согнали с крыши.
   Мне предстояли экзамены в училище, но я уже не мог заниматься по восемь часов в день, а отыгрывал только четыре-пять. Все же я решил сделать еще одну попытку поступить. Отпуск мне еще не полагался, но я договорился с моим сменщиком, что он отработает за мою зарплату каждый день. На месяц я опять включился в занятия. Но когда я пришел на консультацию играть экзаменационную программу, педагог посоветовал мне не терять время на сдачу экзамена, уверив меня, что я не поступлю. Я сказал Анатолию Кондратьевичу, что больше никуда поступать не буду, и пообещал осенью вернуть инструмент в музыкальную школу.
   Теперь я все свободное время посвящал общению с новыми друзьями. В то время все было очень структурировано. Те, кто ходил в «Ольстер» (кафе на улице Марата, возле метро «Маяковская»), собирались на Казани (скверике перед Казанским собором). Это была более мажорная тусовка. Те же, кто ходил в «Сайгон», собирались в Замке. Боб почти всегда был с гитарой и что-нибудь напевал. Я же купил приемник «Рига» в деревянном корпусе и, приделав к нему лямки, все время таскал с собой. Начиналось лето, мы сидели на ступенях Замка и изобретали какие-нибудь игры. В это время началось всеобщее увлечение фрисби. Боб играть не любил и изобрел альтернативную игру «военное фрисби». Условия игры были следующие: он брал дубину и, пока другие играли, орал дурным голосом и этой дубиной пытался сбить пролетающую над ним тарелку.
   В нашей компании были две сестры Липовские, и я очень подружился с младшей, Наташей, которую звали Сюсей, а Боб дал ей еще одно имя: Child. Боб немного грустил, поскольку только что расстался со своей подругой Леной Поповой, о чем я тоже жалел, потому что она мне очень нравилась.
   Я уже много раз слышал историю о театре Горошевского, который начинался на этих ступенях, и как-то уже в июне мы с Бобом сходили в кинотеатр «Космонавт» на премьеру спектакля «Невский проспект» по Гоголю. Я не совсем понял происходившее, до этого времени я с театром почти не сталкивался, но впечатление от спектакля было очень сильное. В особенности мне понравились Дюша и Джордж, и я был приятно удивлен, увидев на сцене Курехина.
   Мы постоянно ездили на залив на остров Сент-Джорджа. В то время это была безлюдная дикая зона между Солнечным и Курортом. Боб рассказывал, что этот остров открыл Джордж Гуницкий, который любил там сидеть на дереве. Там уже тогда существовала колония нудистов, которые голыми прятались в дюнах, а когда шли к заливу купаться, то одевались. Мы там тоже застолбили зону и расположились своей компанией. Конечно же я никогда не брал на остров виолончель, но Боб и там был с гитарой. Мы прихватывали с собой ноты и слова песен Beatles и обычно на пляже разбирали их и напевали. Почти всегда с нами ездили Родион с Майком Науменко. В то время существовала такая категория, как рок-интеллигент, и они оба прекрасно под нее подпадали. К сожалению, со временем таких встречаешь все реже и реже. Майк был прекрасно эрудирован в области рок-музыки и считался особенным авторитетом по части Марка Болана. Родион, настоящее имя которого было на самом деле Толя Заверняев, ставил опыты над собственной психикой посредством пятновыводителя «Сополс» (который вошел в обиход как «банка»). Боб говорил, что это сильнейшее психотропное средство, полный аналог заморского ЛСД. Я с безмерным уважением относился к подобному опыту других людей, но сам в то время попробовать не решался.
   Мы часто ходили к Володе Кавери. У него была огромная коллекция пластинок, которую он каждое лето пополнял, привозя новые пластинки из Венгрии, где он учился. У него я впервые услышал Дэвида Боуи, о котором я раньше ничего не знал. Ощущение было двойственное. С одной стороны, это было чрезвычайно музыкально и интересно, но иногда меня пугал голос Боуи и отталкивал его сценический имидж. Это был явный перехлест. Мне всегда больше импонировал естественный облик музыкантов, и потребовалось время, прежде чем я этого человека принял окончательно. (Уже осенью мы поехали к Велобосу, другу Боба, который жил на Удельной, послушать новый альбом Дэвида Боуи Young Americans, который транслировали в программе «Ваш магнитофон». Это был беспрецедентный случай, когда по советскому радио передавали то, чего мы еще никогда не слышали.) Мне очень хотелось познакомить Боба с Колей Васиным. Когда мы с Сюсей и Бобом поехали к Васину на Ржевку, Боб покрасил лицо в белый цвет. Пока мы ехали на трамвае, люди дико озирались на него, но реакция Коли была еще более неприязненной. Дружелюбного общения не получилось.
   В конце лета прошел слух о рок-фестивале в Лиепае. Я уже слышал о том, что в Прибалтике, под Лиепаей, были настоящие рок-фестивали на открытом воздухе, где собирались по несколько тысяч человек. Мы все по-прежнему бредили Вудстоком и даже собирались поехать туда автостопом. Мне еще не был знаком такой способ передвижения, но Боб и Михаил уже неоднократно ездили в Прибалтику. Прибалтика считалась землей обетованной, там все было очень прогрессивное, почти как на Западе. Я уволился из Университета и собрался в путешествие. Все мои вещи – зубная щетка, смена белья и свитер – уместились в противогазную сумку, и еще было десять рублей.
   Я не стал дожидаться, когда все соберутся, и решил ехать самостоятельно. Сначала я отправился к знакомым в Красное Село. Там я встретил попутчицу, некую Джейн из Москвы. С рассветом мы вышли на дорогу и ранним вечером без особых приключений добрались до Таллинна. Я слышал про тамошнюю хипповую горку и мечтал на ней побывать. Но, придя туда, я не знал, чем заняться, пока не встретил нескольких знакомых из Ленинграда. Я примкнул к ним в поисках ночлега, и мы переночевали в каком-то полуразрушенном доме. На следующий день мы скооперировались с Сашей Теребениным и поехали дальше. Вдвоем путешествовать всегда легче, но было воскресенье, и мы застряли на полпути в Ригу. У нас оставалось три рубля на двоих. Я настраивался на две недели путешествия, но денег явно не хватало, и мы решили вернуться в Таллинн. Переночевав в мастерской какого-то художника, я поехал обратно в Ленинград. Но там выяснилось, что все мои друзья еще только раскачиваются и полны решимости добраться до Лиепаи. Мне пришлось быстро собираться с силами и снова отправляться в путь. Мы скооперировались с Файнштейном и поехали прямо в Ригу, договорившись встретиться с Бобом, его новой подругой Татьяной и Родионом во Пскове, а с остальными – прямо в Лиепае.
   На этот раз мы подготовились к путешествию немного лучше, а Файнштейн взял несколько банок «Сополса». В середине первого дня нашего путешествия, где-то между Лугой и Псковом, у нас случился казус. Мы ехали на бензовозе с присущим ему соответствующим запахом. Вдруг мы почувствовали, что к запаху бензина стал примешиваться знакомый запах «Сополса». Михаил полез в рюкзак и обнаружил, что одна банка открылась и пятновыводитель пропитал весь его свитер. Мы сделали вид, будто ничего не произошло, но когда водитель, доселе хранивший молчание, вдруг раздухарился и стал гнать какую-то ерунду, мы решили, что пора выходить. На прощание водитель принес извинения за то, что сегодня в кабине особенно сильно пахнет бензином. Еле сдерживая смех, мы с Михаилом вышли и принялись проветривать свитер: с таким запахом нас больше никто бы не взял.
   Вечером мы все встретились во Пскове и решили переночевать в местном Кремле. Двор Кремля, густо заросший травой, представлялся подходящим местом, мы разбили лагерь и расположились на ночлег. Михаил открыл «Сополс», и вся ситуация располагала к тому, что пришел и мой черед попробовать, что это такое. Но первый опыт чуть было не оказался последним. Боб расслабленно перебирал струны гитары и что-то напевал. Мы вполголоса переговаривались, пытаясь проникнуться моментом, но через некоторое время опустился туман и стало холодно. Кремлевскую стену по всему периметру венчал узенький козырек, и мы решили подняться по внутреннему балкону на эту стену и впотьмах улеглись спать друг за другом прямо под этим козырьком, который создавал иллюзию крыши над головой. На какое-то время как будто стало теплее, но часа в четыре утра мы все синхронно проснулись. Уже светало, и то, что мы увидели, заставило нас содрогнуться: мы лежали на стене, которая обрывалась метров на двадцать вниз. Мы спали на краю пропасти. Оставаться в Кремле нам сразу расхотелось, и мы спустились в город, залезли на какой-то чердак и улеглись прямо на кучу угля. Когда утром мы выползли на свет божий к реке помыться, то являли собой очень живописное зрелище.
   Мы двинулись дальше и все вместе собрались уже вечером в местечке Елгава под Ригой. Мы устроились на ночлег в стогу сена, но потом разъехались и снова потеряли друг друга. Дня через три, когда мы с Михаилом добрались до вожделенной Лиепаи, выяснилось, что никакого фестиваля не будет. На месте стрелки, на лужайке у Почтамта, мы встретили Майка, Родиона и Сэнди. Мы немного потусовались, Майк собирался ехать дальше в Калининград, а мы с Михаилом, Сэнди и Родионом отправились домой. Хотя на фестиваль мы не попали, я был рад, что приобрел такой опыт – мне очень импонировала идея хиппи. Все мы носили длинные волосы и юношеские бороды, но, наверное, все-таки настоящими хиппи мы не являлись, поскольку вели оседлый образ жизни и что-то делали. Мы были музыкантами.
   К сожалению, просто расслабленно жить было невозможно. За неимением других альтернатив, я снова устроился экспедитором на «Мелодию». Михаил к этому времени закончил Инженерно-экономический институт, и его должны были забрать в армию, а пока мы по-прежнему играли вместе. У меня оставалась казенная виолончель, но ее нужно было вернуть в музыкальную школу, поэтому вставал вопрос, где взять инструмент. Еще работая в Университете, я узнал, что там есть свой камерный оркестр, и решил туда устроиться, чтобы получить казенный инструмент. Но весной, пока я работал, оркестр не репетировал. Дирижер оркестра успокоил меня, что не обязательно работать или учиться в Университете: оркестр любительский, поэтому я при желании могу принимать в нем участие. Занятия возобновлялись с нового учебного года. И хотя я к этому времени из Университета уволился, с осени я стал играть в оркестре. Инструмента у них не оказалось, и я договорился с Наташей Галебской, которая тоже занималась у Филатова, что время от времени могу брать инструмент ее матери, бывшей виолончелистки. Я начал репетировать с университетским оркестром. Мне там нравилось, и я очень привязался к дирижеру Григорьеву. Он даже предлагал составить мне протекцию, если я надумаю поступать в училище им. Мусоргского. Но было уже поздно, систематические занятия я прекратил раз и навсегда. Оставалось только пожалеть, что я сразу не стал поступать именно туда, а пошел в училище им. Римского-Корсакова.
   В это время мы репетировали втроем с Бобом и Михаилом. После очередного концерта с Мифами в школе на улице Плеханова мы проводили Михаила в армию. Чуть позже, на сейшене с Россиянами в спортивном зале школы на 16-й линии, мы с Бобом играли вдвоем. Как ни странно, это было вполне уместно, и более того, нас очень хорошо принимали.
   Боб искал возможность записать новый альбом, и я позвонил Якову (его фамилию мне не удалось вспомнить), с которым познакомился еще в период сотрудничества с Акварелями. У него была домашняя студия, которую он построил на основе переделанного магнитофона «Юпитер». Я познакомил их с Бобом, и мы сразу попробовали записать несколько песен. К сожалению, микрофон был один и возможности студии не позволяли делать наложения. К моменту записи мы уже имели сделанными несколько песен и предполагали играть вместе, но по чисто техническим причинам этот альбом получился сольным альбомом Боба, который получил название С той стороны зеркального стекла.
   Перед этим мы сходили на премьеру спектакля театра Горошевского «Сид», как обычно с Дюшей в главной роли. Премьеру давали в жилконторе на 9-й линии Васильевского острова. Мне опять очень понравилось, и я неожиданно узнал, что Дюша играет на флейте. Лейтмотивом всего спектакля была песня Под небом голубым, которую блистательно пел Леня Тихомиров. На Боба же зрелище произвело настолько сильное впечатление, что он потерял самообладание и после спектакля, пообщавшись с Эриком, решил вернуться в театр. Я не совсем понимал его увлечение, но у меня не было выбора, и я последовал за ним: мне очень нравились все эти люди, хотя я был немного другим, и потребовалось время, пока меня приняли как своего. Дюша, который все это время находился под сильнейшим влиянием Горошевского, очень обрадовался такому воссоединению. Эрик внушал Дюше, что у него незаурядный актерский талант, и что Аквариум – это несерьезно, и что алфавит начинается с буквы «Б» (уже тогда буква «А» с кружочком была символом Аквариума).
   Мы стали ходить на репетиции театра. Эрик настаивал на том, что все мы должны регулярно заниматься и всецело подчинить себя театру, а музицировать можем только имея в виду музыку к спектаклям. Вскоре, после окончания театрального института, Эрик по распределению уехал в Пермь и оставил театр на попечение Юры Васильева. Труппа не приняла нового режиссера, но я еще толком не успел узнать Эрика, так что Юра мне очень понравился. Хотя я по-прежнему не понимал, зачем мне все это надо. Через некоторое время начались какие-то проблемы с помещением в жилконторе, и театр вылетел на улицу. Когда однажды нужно было где-то встретиться и что-то обсудить, я предложил пойти ко мне. В мою двенадцатиметровую комнату набилось человек двадцать. Дюша постоянно мотался в Пермь к Эрику, привозил оттуда тезисы, что и как нужно правильно делать, и пытался претворять их в жизнь.
   Наступление семьдесят шестого года мы справляли у сестер Липовских на Киевской улице. Было очень радостно и торжественно, мы пели Happy Christmas Джона Леннона, и я как-то неожиданно напился и выпал в осадок. Вскоре после Нового года мы поехали к Коле Васину, у которого встретили Ольгу Першину. Оказалось, что она тоже живет на Ржевке, недалеко от Коли, в деревянном доме на Беломорской улице. Она пригласила нас в гости. Мы попили чаю, и вдруг нам пришла в голову мысль сделать концерт в день рождения Джорджа Харрисона. Мы вернулись к Коле и изложили ему эту идею. Он воодушевился, и мы стали активно готовиться. Чуть позже мы договорились с Мишей Воробьевым, который держал аппарат в клубе кондитерской фабрики на Тухачевского, что мы можем там порепетировать. Это было очень важно, поскольку до сих пор мы репетировали дома. Во время редких выступлений я мог подзвучить свой инструмент только с помощью микрофона, но, поскольку тогда мониторы еще не были изобретены, я почти себя не слышал. Никогда нельзя было предсказать, какой будет аппарат и какой будет звук. Тут же мы имели возможность выстроить звук и петь в микрофоны на три голоса. Мы выбрали If I Needed Someone и It’s All Too Much и стали их репетировать. Пожалуй, это был единственный период в истории группы, когда мы имели возможность петь в микрофоны во время репетиций и пытались добиться слияния трех голосов. После этого в течение нескольких лет мы репетировали в основном дома и голосами не занимались, а просто выстраивали партии подпевок, и в таком виде они оставались до концертов. Безусловным хитом в нашем исполнении стала Be Here Now. Мы впервые играли с Дюшей, и так неожиданно образовалось то, что впоследствии получило определение акустический Аквариум. Именно в это время появился стиль и звук этой группы. Несколько песен мы сделали с Ольгой, а на перкуссии к нам присоединился Майкл Кордюков, многоопытный барабанщик, который к этому времени переиграл чуть ли не во всех топовых группах города.
   25 февраля в Институте им. Бонч-Бруевича состоялся первый Битлз-праздник. Наверное, сейчас это звучит наивно, но в то время это было ощутимой победой, смелой акцией, которая выводила самодеятельную музыку на концептуальный уровень. Впервые у музыкантов, которые существовали разрозненно, появилась объединяющая всех идея. Незадолго до этого случился день рождения и у меня. Обычно я не выделял этот день среди других, но Боб сказал, чтобы я вечером непременно приезжал к сестрам Липовским на Киевскую улицу, только просил не опаздывать. Ничего не подозревая, я приехал в означенное время и был удивлен, что на мой звонок никто не открыл. Дверь была чуть-чуть приоткрыта, и я заглянул в коридор. В полной темноте горели свечи, и, едва я сделал шаг, зазвучала Across The Universe в интерпретации Дэвида Боуи и из темных проемов дверей стали вылетать разноцветные шары. Я стоял совершенно ошарашенный, а когда включился свет, вся квартира оказалась полна людей. Я был очень растроган, такого направленного проявления любви и внимания мне не приходилось раньше испытывать никогда. Среди гостей был Жора Ордановский, который напился и восклицал: «Друзья, ударим по хлебам!», и бил кулаком по миске с салатом. Он отвешивал мне комплименты, призывая меня играть мужественную музыку с Россиянами, а не размазывать сопли с этими эстетами.
   В это же время я продолжал репетировать с университетским камерным оркестром. Мы выступили в Университете и в Капелле. В концертах принимали участие матерые солисты Борис Гутников и Михаил Вайман (в родстве с Биллом Уайманом он не состоял, поскольку настоящая фамилия Билла – Перкс). Я был в восторге. Хоть оркестр был любительским, некоторый класс все же присутствовал. Мне очень нравилось играть, и шел разговор, что осенью нам предстоит поездка в Германию. Это было заманчиво.
   Не помню почему – может быть, в первый раз все слишком рано закончилось и не все успели сыграть, – но через какое-то время в клубе фабрики им. Крупской Васин опять устроил празднование дня рождения Джорджа Харрисона, на котором мы с удовольствием выступили. Конечно же мы не переставали репетировать и наши собственные номера. Все песни сочинял Боб, но, когда мы начинали их играть вместе, они становились общими (впрочем, тогда это никого не волновало – мы были равны абсолютно во всем, и проблемы авторства никого не заботили). Когда мы прослышали, что в Таллинне будет рок-фестиваль, то решили непременно туда поехать. Нас никто не приглашал, но мы взяли инструменты и поехали вчетвером: Боб, Дюша, Майкл и я. С Бобом поехала его подруга Наташа Козловская. Каким-то образом нам перед отъездом удалось купить Бобу двенадцатиструнную акустическую гитару. К сожалению, эта поездка накладывалась на концерт с камерным оркестром, и мне пришлось выбирать. О своем выборе я не жалел, хотя потом мне было немного стыдно возвращаться в оркестр.
   В Таллинн мы явились на день раньше фестиваля, и нам категорически заявили, что уже поздно, что группы проходили предварительный отбор и что на фестивале уже играет ленинградская группа Орнамент. Но нас не выгнали, а даже пообещали разместить в гостинице и дали контрамарки на все дни фестиваля. Это уже было хорошо. Правда, Майкл все-таки собрался и уехал в Ленинград. Вечером была какая-то встреча в дискотеке. Нам было нечего делать, и мы пошли. За соседним столиком сидели ребята из Машины времени, которые активно пили и пытались ухаживать за Наташей Козловской. Это и послужило поводом для нашего знакомства. Также там был интересный человек Хейна Маринуу, который снимал на кинопленку музыкальные программы с финского телевидения, отдельно писал звук, а потом показывал эти фильмы в дискотеках, синхронизируя звук с изображением. Мы просидели полночи и были потрясены записями выступлений Pink Floyd и Джими Хендрикса. Мы увидели лишь одну его песню Hey, Joe! но это было откровением. Меня поразило то, как Джими Хендрикс выглядит на сцене: было такое ощущение, что его тело само приходит в движение во время игры, и в этом не было никакой надуманности. Мы долго не спали, находясь в состоянии возбуждения от увиденного.
   На следующий день начинался фестиваль, выступала Машина времени, и конечно же именно она была абсолютным лидером. Там же мы познакомились со Стасом Наминым и Володей Матецким, который тогда еще играл в группе Цветы. Вообще, московские группы произвели на меня мощнейшее впечатление. Там был такой класс, которого пока ни одна из питерских групп не достигла. Но нас это нисколько не смущало: мы знали, что делаем.
   В последний день фестиваля, когда мы сидели на балконе концертного зала, уже сложив вещи и собираясь возвращаться домой, нам неожиданно предложили выступить. Кто-то не приехал, и образовалась брешь, которую надо было заполнить. Я стал спешно настраивать виолончель и в возбуждении переусердствовал и сорвал резьбу на винте, которым укрепляется штырь. Это была катастрофа – нас уже объявили. Пытаясь как-то примотать винт изолентой, я прислонился спиной к стене и, ничего не соображая, вышел на сцену с белой спиной под восторженные крики очень дружелюбного зала. Я сделал вид, что выступать перед тысячной аудиторией для меня обычное дело. К этому времени у меня уже была конструкция для подзвучки собственного изобретения, которая представляла собой 52-й микрофон на кронштейне из проволоки, который крепился прямо на деку. Но когда я подошел к венгерскому усилителю «Beag», то обнаружил, что там другие разъемы. Меня прошиб холодный пот. Дюша уже сидел за роялем и играл интродукцию к песне Woodstock Джони Митчелл, которая была нашим коронным номером. Ребята из Машины времени, которые сидели на первом ряду, делали мне какие-то знаки, и я наконец сообразил, что с обратной стороны в усилителе есть другой вход. Я наконец включился, и с первого изданного мною звука зал взревел. Я даже не понял, что произошло, но, когда мы сыграли четыре песни, люди просто ликовали, а Саша Катомахин махал нам, что пора сматываться, чтобы не переборщить. Мы действительно опаздывали на поезд и сразу убежали.
   Мы не стали лауреатами этого фестиваля, но, вернувшись в Ленинград, почувствовали, что произошло что-то значительное. Через неделю Макаревич приехал в Ленинград, и с этого началась наша дружба. А еще через месяц он пригласил нас приехать в Москву и устроил нам презентацию. С нами поехало человек десять тусовщиков, что с этого времени стало нормой. Все страшно напились, а Родиона чуть не ссадили с поезда, но мы уговорили проводника, что он сам вымоет купе. По приезде в Москву прямо с поезда я отправился в город Подольск навестить Колю Маркова, который там служил в армии. Когда я приехал в этот городок и бродил в поисках военной части, за мной бежала ватага детишек, поскольку я резко отличался от обитателей этого города. У меня было вытертое кожаное пальто времен войны, широкополая шляпа и длинные-предлинные распущенные волосы. Это производило впечатление. Я уже давно к привык к тому, что обращаю на себя внимание, но в Ленинграде к такому виду уже привыкли. Здесь же, стоило мне появиться в военной части, сбежался весь гарнизон, и несчастного Колю Маркова сразу выпустили ко мне на свидание.
   Я вернулся в Москву прямо ко времени концерта и был очень удивлен, что Машина времени принимать участие в концерте не собирается. Они сняли небольшое кафе, поставили маленький аппарат и пригласили всех друзей-музыкантов. У нас была программа всего минут на 30–40. Мы сыграли одно отделение, но нужно было как-то выходить из положения, и мы стали играть все песни, которые знали, включая песни Beatles и Джорджа Харрисона, имевшиеся у нас запасе. Потом действо наконец перетекло в общее братание и джем. Некий рок-интеллигент Фагот записывал этот концерт, и сохранилась запись с очень странными искажениями, которая ходила под названием Live At Moscow Kabak. К сожалению, она куда-то сгинула, а жаль, потому что там была никогда более не исполнявшаяся и нигде не записанная Song For The Система.
   Когда мы вернулись из Москвы, неожиданно активизировался Эрик Горошевский, который на время вернулся из Перми, и мы с театром обосновались в Доме архитекторов. Боб в театр не вернулся, но один раз мы сыграли один совершенно акустический концерт при свечах в Золотом зале этого особняка. Дюша был уже не так скептически настроен по отношению к Аквариуму, все-таки у нас за спиной был фестиваль в Таллинне. Эрик восстановил спектакль «Метаморфозы», и я был восхищен гением Джоржа и игрой Миши Тумаринсона. Последний был прирожденным комиком, и все, что он ни делал, было безумно смешно. Оказалось, что он тоже играет на виолончели. Но на этом наше сходство с Мишей и заканчивалось: у меня абсолютно отсутствовало какое-либо актерское дарование. Я категорически не могу входить в образ, да и не хочу, у меня это вызывает протест, я могу быть только самим собой. Я не могу выражать никакие чужие чувства, если в этот момент не испытываю их сам. Но через некоторое время Эрик взялся за меня. Вероятно, ему просто были нужны фактура и материал, из которого он мог бы что-то лепить. К тому же я был достаточно мобильным музыкантом и вполне вписывался в оркестр, который начал образовываться в театре под руководством мультиинструменталиста Володи Диканьского. Володя заходил ко мне домой и очень понравился моей маме. Иногда он приходил к ней поболтать, даже когда меня не было дома. Он играл на контрабасе, который временно было некуда девать, и я притащил его к нам домой. Брат Андрей с Татьяной в это время ожидали ребенка. Я рассчитывал, что, имея инструмент дома, Андрей захочет вернуться к музыке, и пытался втянуть его в свою орбиту, но мне это не удалось. Чтобы кормить свою семью, он устроился водителем автобуса, и у него не оставалось ни сил, ни времени, но, что самое печальное, у него совсем не было настроения. С Алексеем у меня напрочь расстроились отношения, он пил и бесчинствовал, и я стал подумывать о том, что мне следует уйти из дома и начать жить самостоятельно.
   В это время в том же клубе фабрики им. Крупской состоялся концерт Мифов с духовой секцией, которую собрал Юра Ильченко. Это был чрезвычайно интересный проект. К нам в гости приехала Машина времени, и мы договорились, что они смогут выступить вместе. Никто из музыкантов не ожидал ничего особенного, но их выступление произвело эффект разорвавшейся бомбы. Это было невероятно круто – возможно, одно из лучших выступлений Машины в Ленинграде. С тех пор Юра Байдак, самый талантливый промоутер в городе, устраивавший почти все концерты, взялся за активный прокат Машины. Естественно, мы ходили на все концерты, и Аквариум на правах друзей пользовался эксклюзивным правом на билеты в любом количестве.
   К лету мы с театром переехали в студенческий городок на Измайловском проспекте возле парка Победы, в тот самый зал, где я впервые увидел Аквариум. Шла работа по восстановлению спектакля «Невский проспект», который для меня был новым. Боба на месяц забрали на военные сборы, а я полностью отдался театру. Я по уши влюбился в приму нашего театра Любу Кутергину, и для меня каждая репетиция была праздником. Впрочем, в нее тогда были влюблены все; а тот, кто не был влюблен в Любу, был непременно влюблен в Марину Житкову, тоже приму. Мы все быстро подружились и иногда болтались втроем. Неожиданно для себя, в компании девушек я начал курить.
   Этим же летом Васин устроил празднование дня рождения Пола Маккартни, и мы с Дюшей пытались принять в нем участие вдвоем, но это получилось не очень убедительно. Однако тогда катило всё, поскольку вообще не было никакой внешней публики, а на все сейшены неизменно ходила одна и та же тусовка. У меня было ощущение, что в этом городе я знаком абсолютно со всеми. Впрочем, это ощущение не прошло и сейчас – просто я не знаю, как может быть по-другому. Вся наша музыкальная тусовка опять собиралась в прибалтийские страны, но меня что-то не потянуло. Я только раза два съездил в Москву, освоив и эту трассу.
   Наконец у брата Андрея родилась дочь Ольга. Алексей же давно начал меня терроризировать. Он пропил мой приемник, выставил меня из отдельной комнаты, и я оказался в одной комнате с мамой. Я решил начать жить самостоятельно и за 50 рублей снял квартиру у знакомых Вовы Ульева. Я надеялся, что это позволит мне укрепить союз с Любой, но наша совместная жизнь не состоялась. Я был отвергнут и впал в безразличное состояние.
   Я получал на «Мелодии» 90 рублей, и денег едва хватало на сигареты и кофе в «Сайгоне», куда я ехал сразу после работы. И как-то механически на какое-то время я подпал под влияние «Сополса». Но однажды, зайдя к Родиону, который в то время был главным экспертом в этой области и жил на квартире у Сэнди, я увидел, как он выходит в окно четвертого этажа, чтобы покурить на соседнем балконе. На меня это произвело настолько сильное впечатление, что я отказался от дальнейших опытов.
   В это время, несмотря на некоторое отдаление от центра, моя квартира стала прибежищем для многих моих знакомых и иногородних скитальцев. Так, в это время появился Болучевский. Он был чуть моложе меня, но уже с сединой в роскошных вьющихся волосах. Он когда-то играл на барабанах и поступил в группу как барабанщик, но без инструмента. Это никого не удивило, поскольку тогда мало кто имел свои инструменты. Положение осложнялось лишь тем, что узнать, как на самом деле человек играет, можно было только прямо на концерте. И мы отправились в Москву на совместный с Машиной времени концерт в Архитектурном институте. Концерт был прямо в фойе на помосте, сооруженном из столов, и народу было немерено. Мы сыграли рыхло, неуверенно и на фоне Машины выглядели полной самодеятельностью – фактически так оно и было. Играть далее с барабаном, но без баса казалось глупо. В то время виолончель мне пришлось вернуть, и я оставался без инструмента. Так что я заехал к родителям Файнштейна, взял у них бас-гитару и начал ее осваивать, пока Михаил не вернется из армии. Все это время я писал ему письма, где в деталях описывал каждый сейшн.
   Театр снова переехал в Дом архитекторов. Леня Тихомиров к этому времени ушел, и мне, помимо игры в оркестре, выпала роль поэта. Я должен был выходить с гитарой в белом костюме и белом цилиндре и петь романс на стихи Мандельштама, который в предыдущей редакции спектакля пел Леня. Я чувствовал себя крайне неловко. В оркестре мы сидели рядом с Сашей Александровым, который играл на фаготе, и все звали его просто Фаготом. Мы все время дрались смычками и тростями, чем вызывали постоянные нарекания Володи Диканьского.
   Этой же осенью случилось эпохальное событие – Боб с Наташей решили пожениться. Естественно, была сыграна рок-н-ролльная свадьба. Целый день мы катались на «чайке» по городу, пили шампанское, а потом поехали в «Англетер». В общем-то, это была обычная свадьба с длинным столом и прочей бижутерией, только гости приходили с музыкальными инструментами и на улице толпился народ, который пытался просочиться, как на сейшн, потому что играла Машина времени. Медовый месяц чета решила провести в моей квартире, и я переместился жить на кухню. Поначалу это было приятно – можно сказать, что мы жили как в коммуне. Но постепенно Наташа вступила в свои права, и коммуна приобрела признаки коммуналки. Это значило и то, что я платил за квартиру, но при этом потерял право голоса.
   Васин устроил очередной праздник по случаю дня рождения Джона Леннона в кафе «Кристалл», и я там дебютировал как басист. Выступил я не очень убедительно, однако все были пьяны и веселы, и никто не предъявил никаких претензий к моей игре. После этого мы поехали к нам целой компанией, которая осталась ночевать у меня на кухне. Наталья была против, но я чувствовал моральное право приглашать гостей, все-таки эту квартиру снимал я. Так мы прожили месяца четыре, пока наконец соседи не нажаловались хозяину квартиры на бесконечный шум и громкую музыку, и нам пришлось съехать. Я мечтал о свободе, но был необычайно рад вернуться домой и жить в одной комнате с матерью. Боб с Натальей переехали на Алтайскую, где они какое-то время жили с его мамой и бабушкой.
   В очередной раз Машина времени приехала с Юрой Ильченко, которого они незадолго до этого рекрутировали из группы Мифы. Они дали несколько концертов в том же «Кристалле». Это было совершенно незабываемое время. Поначалу никто не задумывался, в чем различие московской и ленинградской рок-музыки. Возникшая комбинация давала невероятное сочетание двух столиц. Чуть позже Машина дала еще один совместный концерт с Аквариумом в ДК им. Свердлова, на котором, правда, мы опять были не очень убедительны.
   Зимой мне удалось купить фанерную виолончель непонятного производства, которую хозяин выдавал за чешскую. Она была мебельного цвета и имела тусклый матовый звук, к которому я, однако, привык. Но самым существенным фактором в пользу этого приобретения был старинный виолончельный кофр, который отдавался в придачу. Он был деревянный и с инструментом внутри весил килограммов сто. Не было и речи о том, чтобы носить в нем виолончель. Вероятно, когда-то для этого специально нанимался носильщик. Но зато кофр был черный и блестящий, как рояль, и моя многострадальная виолончель живет в нем по сей день. Чуть позже я купил немецкую деревянную виолончель с очень звонким и грудным звуком, которую я не успел как следует разыграть и никак не мог приспособиться к ее звуку. Иметь два инструмента было непозволительной роскошью, и одну виолончель мне надо было продать. Миша Тумаринсон уговорил меня продать немецкую. Я навеки остался с фанерной, о чем, конечно же, потом пожалел – я так и не сумел извлечь из нее настоящий звук, ощущение которого я постепенно совсем утратил.
   Наконец Михаил пришел из армии, поскольку после института он должен был отслужить один год, и в это же время вернулся Коля Марков. Мы пытались сыграть один совместный концерт со скрипкой, но из-за отсутствия репетиций ничего хорошего не получилось. Встречать семьдесят седьмой год мы отправились на дачу к Свете Геллерман в Сосново, куда приехал Ильченко с Женей Губерманом, и всю ночь мы развлекались тем, что слушали Beatles наоборот: такого эффекта можно достичь на четырехдорожечном магнитофоне, если переключить дорожки.
   Болучевский неожиданно вспомнил, что в детстве играл на саксофоне, решил попробовать поступить в училище и исчез с нашего горизонта. Боб, который часто упражнялся в стихах абсурдистского толка (впоследствии это вылилось в цикл про Иннокентия) удостоил это событие эпиграммы, из которой, к сожалению, в моей памяти осталась только одна строчка: «Болучевский, вынь изо рта саксофон…» Болучевский не внял этому совету, стал-таки играть на саксофоне и вскоре дебютировал в группе Юры Ильченко Воскресение. Также он сочинил цикл прекрасных песен, которые очень своеобразно исполнял, но которые так и не были записаны. Женя Губерман, который барабанил в этой группе, очень с ним подружился и до сих пор вспоминает песни Болучевского как свои самые любимые.
   Примерно в это же время мы пытались записать пару песен в студии Театрального института, где работал Сережа Свешников. Но эти записи куда-то канули, а теперь даже и не упомнить, что мы там записывали. Тогда же я решил покинуть театр и, судя по всему, увлек за собой Фагота. Сейчас трудно вспомнить, каким образом он материализовался в группе. По-моему, Боб сделал ему предложение, восхищенный звуком и, что немаловажно, формой его инструмента. Помню лишь, что двадцать пятого февраля намечался очередной Битлз-праздник, и у нас собрался целый оркестр из семи человек. Мы решили сшить себе белые рубахи в индийском стиле, как у Джорджа Харрисона. Вышло очень смешно: один человек в белом одеянии выглядел бы хорошо, но когда на сцене появился весь оркестр, получилась натуральная больница, а точнее, определенная ее разновидность – дурка. Но в целом концерт был симпатичный. С нами играл Коля Марков, который после этого куда-то сгинул, на сей раз навсегда. Там же впервые выступил Майк со своей коронной версией Drive My Car. В это же время нам удалось договориться о репетициях в студенческом городке на Ново-Измайловском, там, где до этого мы репетировали с театром. После репетиций мы с Бобом часто наведывались к Майку, который жил неподалеку. Мы вели интеллектуальные беседы, и через некоторое время я с удивлением узнал, что Майк пишет песни.
   Весной в Таллинне опять состоялся очередной фестиваль, на который русские группы вообще не были приглашены. Я поехал на поезде просто потусоваться. Погода была омерзительная. Фестиваль проходил в спортивном комплексе и оказался дико скучным. Было много людей из Питера, всех разместили в какой-то школе, но я решил не оставаться и вернулся домой. А вскоре после этого в армию забрали Дюшу с Фаготом. Одного – в Сертолово, другого – в Пушкин, где они оба служили в военных оркестрах. Мы остались втроем с Бобом и Файнштейном. Майкл Кордюков не был постоянным участником, он то появлялся, то исчезал и на полгода уезжал в горы на Домбай или Чегет, работать в дискотеке. Концертов категорически не было. Репетировать было негде. Все время мы пытались пристроиться к группе, у которой была бы своя аппаратура. Но нам со своей стороны нечего было добавить, у нас ничего не было. Я продолжал работать на «Мелодии» и грузил пластинки.
   Как-то в книжном магазине «Эврика», в том же студенческом городке на Измайловском, открылась выставка детской книги. По какому-то случайному стечению обстоятельств там был шестнадцатимиллиметровый кинопроектор, и показывали фильм «Музыка». Это в любом случае заслуживало внимания, но среди прочего в фильме оказался десятиминутный сюжет о том, как Beatles в студии «Abbey Road» записывают Hey Jude. Фильм показывали раз в день, и было трудно специально подгадать, но мы познакомились с англичанами, которые там работали, и они крутили этот фильм каждый раз, когда собиралась наша компания. Как и в случае с фильмом «О, счастливчик!», это был фантастический опыт: ты становился свидетелем творческого процесса. Только тут вместо Алана Прайса были Beatles, и ты был одним из посвященных, кому удалось побывать в святая святых, где эти люди могут просто разговаривать друг с другом, не стесняясь тебя, и решать какие-то рабочие моменты. Возникал тот же самый эффект: все выглядело очень просто, они не делали ничего особенного – только это было волшебство.
   Время тогда было интересное. Какая-либо организация в рок-н-ролле отсутствовала, но многие музыканты знали друг друга и плотно общались. Время от времени от этого рок-н-ролльного братства собирались делегации, которые шли в Дом народного творчества. Несколько раз нас приглашали туда на беседы, в которых принимало участие много музыкантов. Основная наша ошибка была в том, что все верили, что с системой можно договориться, что не в этот, так в следующий раз какой-нибудь чиновник что-нибудь разрешит. Невооруженным глазом было видно, что система несовершенна, что она не готова к тому, что появилось стихийно и не имело под собой идеологии. Если идеологии не было, то ее надо было подложить. Система агонизировала и искала способ уничтожить это стихийное проявление жизни или хотя бы попытаться его укротить. Но в то время она еще не знала, каким способом это сделать. Те же люди, которых мне в это время посчастливилось встретить, предлагали альтернативу – не ждать от системы разрешения, а просто делать. Делать так, как делается, несмотря на нелепые обстоятельства, в которых мы все оказались. (Странно, что, когда уже в девяностые годы мне довелось общаться с музыкантами другого поколения, которым я мог предложить только свою схему «делания», я обнаружил некоторую упертость.)
   Иногда мы вписывались в студенческие вечера, на которых пытались играть рок-н-ролл. Как правило, для этого приглашался какой-нибудь барабанщик или гитарист. Так, время от времени мы играли с барабанщиком Сережей Плотниковым из Капитального ремонта, а на гитаре иногда появлялся Майк. Майк не был искусным гитаристом и играл примерно так же, как Боб, но брал на себя роль лидер-гитариста, что не всегда было интересно. Он пел пару рок-н-роллов Чака Берри и несколько песен из T. Rex. Мы представляли собой весьма нестройный и неритмичный оркестр, и, хотя выглядело это немного нелепо, нам всегда было весело. Репетиции подобных выступлений часто проходили у меня дома: выстраивалась программа из любимых песен, которые все давно знают, и предполагалось, что этого достаточно для того, чтобы их играть. На самом деле это был настоящий панк-рок, когда достаточно сложные песни наших любимых групп упрощались до трех аккордов и игрались простым чёсом. Моя роль в группе была довольно размытая. Я либо подбирал какой-нибудь гитарный риф и дублировал его на виолончели, либо пел второй голос или присоединялся ко всем на припеве, который, как правило, исполнялся хором. Если учесть, что микрофон в лучшем случае был один, то это выглядело еще смешнее. Я знал только припевы песен. Самым изнурительным было добывание аппарата и последующая транспортировка его к месту выступления. Мне почему-то всегда выпадала почетная обязанность таскать аппарат, ловить машину и ехать в кузове. Когда же дело доходило до подключения, то мне обычно не хватало отдельного усилителя, и приходилось играть в один комбик с кем-нибудь либо включаться в линию. Неизменный аппаратчик Марат творил чудеса, пытаясь сделать звук на том, на чем в принципе его сделать невозможно. Не могу сказать, что я получал от этого удовольствие, но иногда и мне удавалось оторваться и сыграть атональное соло, которое переводило происходящее в разряд психоделии. Постепенно опыт электрической игры на халяву переносился и на акустический материал, собственно Аквариум. Как правило, отношение к песням Боба было серьезнее, но элемент небрежности существовал всегда. Ничего с этим поделать было нельзя. Основным критерием был вруб или невруб. Мы никогда не обсуждали свое отношение к происходящему. Понятно было, что все идет так, как идет, и что мы не сможем по-другому. Некоторые группы репетировали и оттачивали свое мастерство и звучание. Для меня же оптимальным звуком был тот, которого мы добивались дома – точнее мы его не добивались, а он сам собой возник. Но его почти невозможно было повторить на концерте посредством примитивной и маломощной аппаратуры. На концерте, как правило, все заводилось, фонило, ничего не было слышно. Но, несмотря на обломы, конечный результат в общем-то был не важен – важно было то, что мы знали, как есть на самом деле.
   Весной мы выступили в легендарном джазовом клубе «Квадрат» в ДК им. Кирова с Сережей Плотниковым на барабанах, разогревая блестящую группу Воскресенье. Мы достаточно долго не репетировали, и я играл плохо и нестройно. Впервые играли песни Блюз во имя ночи, Блюз со счастливым концом и мою самую любимую в то время Если кончится дождь.
   Летом я частенько наведывался к Дюше в Сертолово, где он служил. Один раз я приехал к нему в воскресенье, надев белую длинную рубаху с бусами, босиком и с распущенными волосами по пояс. Дюши не оказалось, и в его части еще долго ходили слухи о том, что к нему приезжал брат с другой планеты. Но осенью я неожиданно для себя постригся. Причины не было никакой, просто захотелось перемен. Мне было приятно совершить подобное действие. Мне нравились длинные волосы, но при этом я не чувствовал свою принадлежность к хипповому братству. Потом я их еще отпускал волосы несколько раз и так же легко состригал, пока уже к старости я не отпустил скупую седую косу – пускай себе растет. Сейчас, когда многие мои друзья возмужали и остепенились, мне нравится от них отличаться. В этом заключается если не протест, то, по крайней мере, сопротивление новой системе, которая пытается в очередной раз навязать моим согражданам стереотип идеального мужчины из мексиканского сериала.
   В те годы для всех нас была очень притягательна западная «цивилизация» в целом, и поэтому очень важным было общение с иностранными студентами. Кто-то с ними знакомился, и они непременно появлялись в нашей среде. Общение с ними обогащало нас во всех смыслах – они были носителями языка и чужой, но такой родной для нас рок-культуры. Как правило, все они играли на каком-нибудь инструменте, очень хорошо разбирались в современной музыке и, что самое важное, бывали на концертах и могли поделиться собственными впечатлениями от них. Мы очень подружились с американцем Полом Ашиным, который прекрасно играл на блюзовой губной гармошке и рояле. Он подарил мне пластинки Greatest Hits Боба Дилана и So Far Кросби, Стиллза и Нэша и рассказывал, что слышал многих музыкантов и что самое сильное впечатление у него осталось от их концертов. Мне эта музыка тоже очень нравилась, особенно электрическая сторона на концертной пластинке Four Way Street, которая была у Дюши. Многие наши знакомые подумывали о том, чтобы жениться на иностранках и уехать на Запад. Особенную активность проявлял дюшин друг Андрей Светличный. У него даже появился знакомый американский профессор – доктор Блюм, который занимался сводничеством. Светличный всем нам предлагал знакомство с иностранками. Я пару раз приходил на такие вечеринки, но каждый раз это кончалось каким-то пьяным бардаком. Андрей женился-таки на англичанке, с которой по приезде тут же развелся, после чего уехал в Америку к своей подруге Майе. Как-то я и сам пошел в ОВИР и сказал, что хочу с матерью поехать на могилу своего дедушки в Париж. Самое странное, что мне не отказали, а сообщили только, что я не являюсь прямым родственником своего дедушки, но моя мать может поехать. Я стал размышлять, как это обыграть, чтобы поехать с ней сопровождающим. Конечно же это была утопия, денег все равно ни копейки не было, и из этой затеи ничего не вышло.
   В то время в город достаточно часто приезжали какие-то заморские оркестры, которые играли в концертном зале «Октябрьский». Билеты продавались свободно, и грех было не воспользоваться такой возможностью. Неожиданно к нам забрела американская группа Nitty Gritty Dirt Band. Как оказалось впоследствии, это была самая матерая кантри-группа. Нам же этот стиль был немного чужд, и мы не могли по достоинству оценить игру на банджо. Но концерт был все равно очень интересным. Музыканты привезли тонны аппаратуры, и было очень интересно толкаться у сцены и рассматривать всякие штучки, марки усилителей, мониторы, гитарные стойки и всякие прибамбасы вроде датчиков на акустических гитарах.
   Как-то, ничего не ожидая, мы с братом Андреем и его женой Татьяной пошли на концерт немецкого секстета Йохана Брауэра. Звук был хороший, они играли кавер-версии модных песен, и было просто приятно расслабиться, как вдруг на сцену вышла некая Инга Румпф, и с первых же взятых ею нот я почувствовал, что произошло нечто необыкновенное. Я уже слышал Клиффа Ричарда и Nitty Gritty Dirt Band, которые профессионально исполняли современную музыку. Но тут я вдруг услышал и увидел что-то настоящее. Я даже не мог определить для себя, в чем различие, – играют те же музыканты, но выходит один человек – и все меняется. Я был потрясен. На следующий день я обзвонил всех своих знакомых и заявил, что непременно нужно идти на этот концерт ради тех трех-четырех песен, что она поет. Мне никто не верил. Что такое? Какая такая немка? В конечном итоге всем, кого я пригласил, тоже вроде понравилось, но никто не отреагировал с таким восторгом, как я. Чтобы услышать немку еще раз, я поехал в Москву. Я купил огромный букет роз и преподнес ей после ее выхода на сцену – никогда раньше я не делал таких вещей. После концерта в Театре эстрады мне удалось с ней познакомиться, и на следующий день перед концертом Инга пригласила меня за кулисы. Мы пили кофе, и она мне рассказала, что попала в этот оркестр случайно, только ради того, чтобы из любопытства съездить в Россию, а на самом деле у нее есть своя группа Atlantis, а до того она пела в группе Frumpy. Как я потом выяснил, это были самые известные в то время немецкие группы, а она была певицей номер один, уровня Дженис Джоплин. Инга прислала мне несколько своих пластинок, но больше я ее никогда не видел. Как-то позже Петя Трощенков поехал в Гамбург, и я ему дал телефон Инги. Он был у нее в гостях и привез мне привет и новую пластинку. Когда же я сам оказался в Гамбурге, то почему-то ей не позвонил.
   Осенью похоронили Кита. Его, избитого, нашли во дворе; он умер, не приходя в сознание. Эта была первая смерть одного из нас. Осознать это было тяжело и невозможно – невозможно до сих пор. Незадолго до этого Кит пригласил меня быть свидетелем при вступлении его в фиктивный брак с загадочной кореянкой. Я пришел босиком. Все, кроме тетечки из ЗАГСа, понимали, что совершается сделка и что все это несерьезно, и было очень приятно валять дурака в присутственном месте. Правда, когда Марат на полном серьезе женился на Ольге Липовской, которая была уже на девятом месяце беременности, все тоже очень веселились. Боб накрасился и надел сапоги на каблуках, а Наталья была с нарисованными усами и в мужском костюме. Тогда же Боб с Маратом записали концептуальный альбом Таинство брака, который был очень похож на Wedding Album Джона и Йоко. Как и многие другие записи, он канул в Лету. Правда, может быть, он и сохранился у Марата.
   Я в то время находился под сильным влиянием Боба и во многом старался его копировать. Он так увлекательно рассказывал о книгах, что не прочесть их было невозможно. Но он читал все подряд, и мне за ним было не угнаться. Он начал читать по-английски. Откуда он его узнал, я так и не понял, ведь в школе он изучал немецкий. Позже выяснилось, что уже в период нашего знакомства он закончил курсы гидов-переводчиков на английском языке, и этого для него оказалось вполне достаточно. Я вслед за ним тоже начал читать по-английски, чего никогда раньше не пробовал. Выяснилось, что это гораздо легче, чем я предполагал, и моего знания языка вполне достаточно, чтобы читать и понимать если не все, то по крайней мере общий смысл повествования. В первую очередь это был Герман Гессе – все то, что не было переведено на русский. Потом «Electric Cool-Aid Acid Test» Тома Вулфа и Кастанеда. Конечно же, читались все книжки про рок-музыку, а позже – Толкин, Урсула Ле Гуин и «Хроники Нарнии». Но постепенно я утратил интерес к фэнтези и перестал читать подобные книги. Потом появилась философская и эзотерическая литература, но этого я уже осилить не мог, хотя мне всегда было близко мировоззрение Боба и его способность оперировать разными понятиями. Мы вели бесконечные разговоры, и его всегда было интересно слушать.
   Продолжая работать на «Мелодии», я неожиданно пошел на повышение, а именно – получил предложение перейти на должность музыкального редактора. Дело шло к осени, становилось холодно, я устал от работы на улице и согласился. Решающим фактором было то, что я поступал в ведомство очаровательной Ольги Шульги. Это была фантастическая женщина, которая никоим образом не давала мне понять, что она мой начальник, мы просто работали вместе. Мы мгновенно подружились, и на долгие годы она стала моим верным другом. Я и сейчас охотно вижусь с ней. Наш отдел, состоявший из двух человек, занимался составлением репертуарного плана для завода грампластинок и тем, что сейчас называется дистрибьюцией. Я прекрасно справлялся с возложенными на меня обязанностями в том объеме, какой позволяла тогдашняя система. Мне удалось вернуть из небытия всю этническую музыку, которая была записана, но никогда не пользовалась спросом непосредственно у работников магазинов. Не в последнюю очередь благодаря мне в этом городе неизменно продавались Рави Шанкар и другая музыка Азии и Африки. Так получилось, что Дом грампластинок, в котором я работал, студия грамзаписи и завод грампластинок были не связанными друг с другом структурами, что уже было абсурдным по определению. И я лелеял мечту, что постепенно смогу расширить круг связей в системе «Мелодии» и получить доступ в ее студию грамзаписи. Но об этом можно говорить долго и скучно. Помимо всего прочего, это место считалось тепленьким, поскольку мы «сидели» на импорте, то есть все импортные и лицензионные пластинки, которые приходили к нам, распределялись по разнарядкам, и мы были вправе распоряжаться ими по своему усмотрению, хотя, конечно же, в определенных пределах. Возможно, проработай я в этой обстановке еще несколько лет, я мог бы стать частью торгашеской системы. Но к этому у меня был сильный иммунитет. Хотя я проработал в этой должности пять лет, постепенно меня стало тошнить и тянуть на волю, и в один прекрасный день я все-таки собрался с духом и пошел в сторожа. Но об этом потом. В то время надо было где-то работать, и эта работа была уж никак не хуже других. А у меня было еще одно дело – музыка.
   Итак, мы с Бобом и Михаилом остались втроем. Мы сговорились с Юрой Ильченко, что сможем репетировать на точке Воскресения в ДК им. Кирова. Мы даже начали, но Воскресение куда-то съехало, так что мы опять остались без аппарата. Репетиции в ДК мало чем отличались от домашних: в одинокий комбик включался только бас, но все-таки регулярное время, которое мы себе наметили, как-то стимулировало к тому, чтобы репетиции были достаточно плодотворными. Дома всегда обстановка была более расслабленной. Мы сыграли в школе на 6-й Советской несколько концертов, которые уже можно было вполне рассматривать как сольные, по крайней мере значительная часть людей приходила именно на нас. Один концерт мы сыграли с Юрой Ильченко, другой с группой Санкт-Петербург в ее каноническом составе с братьями Лемеховыми, которых к этому времени уже подзабыли. Мы несколько лет мечтали о том, что когда-нибудь у нас будет свой аппарат, и Юра Ильченко уболтал нас купить у него в рассрочку несколько ящиков с тридцать вторыми динамиками (самые распространенные в то время динамики марки «4А-32»). У нас не было ни одного усилителя, и эта покупка оказалась абсолютно бессмысленной. Когда же попозже мы договорились репетировать в ДК «Маяк» на Красной улице, мы привезли туда и колонки, а потом, когда нас выперли, не удосужились вовремя забрать, и их украли местные аппаратчики.
   Как-то на проспекте Энергетиков, в каком-то культурном центре в здании магазина, то ли Юра Байдак, то ли кто-то другой устроил некий смотр-конкурс – играла группа Пикник (как потом выяснилось, в то время в ней играл Саша Кондрашкин), и там мы встретились с Сашей Ляпиным и Сашей Титовым. Мы уже несколько раз пересекались с Ляпиным, но дружба пока не завязывалась. Все, что я о нем знал, – что до этого он играл на гитаре и скрипке в группе Ну, погоди! и учился в одном классе с Дюшей. Но Дюша в это время был в армии. Титовича же я вообще видел первый раз. У Ляпина был самопальный флэнджер, и он дал мне включить виолончель через него. С тех пор у меня появилась идея-фикс, что мне непременно нужен свой флэнджер. Перед каждым концертом я пытался найти Ляпина, чтобы одолжить флэнджер у него. Саша тогда жил на Каменном острове, в доме Андрея Фалалеева, второй этаж которого занимала его тетка Нина Викторовна, и время от времени там кто-нибудь квартировал. Чуть позже в этом доме обосновался Титович с Ириной – в то время, когда он с Ильченко играл в группе Земляне.
   Уже шел семьдесят восьмой год, и зимой нам каким-то образом удалось слетать в Архангельск на концерт, который устроил Коля Харитонов. Это были настоящие гастроли. Состав был такой: Боб, Михаил, Майкл, я и Марат. Мы играли в огромном зале Дворца культуры строителей на 700 мест. При этом мощность аппарата «Венец», который мы использовали, была в лучшем случае 500 ватт. Трудно себе представить, какое впечатление производили столичные артисты, когда звука не могло быть в принципе. Но мы не были избалованы хорошим звуком и обычно довольствовались тем, что есть. Чуть позже, с чисто акустической программой, мы предприняли поездку в Тартуский университет, которую организовала наша подруга Света Геллерман. Мы сыграли два концерта, причем второй был аншлаговым, и нам устроили фантастическую овацию.
   В конце февраля умер отец моей невестки Татьяны. Андрей с Татьяной и дочерью Ольгой переехали к ее матери. Таким образом, я остался жить со своей матерью и братом Алексеем. Я переместился в маленькую двенадцатиметровую комнату, которая через некоторое время и стала постоянной точкой группы.
   «Сайгон» закрыли на ремонт, и значительная часть тусовки перекочевала в кафе «Сфинкс» на углу Большого проспекта и Второй линии Васильевского острова. Обстановка там была уже совсем другая. Я пытался было ходить и туда, но у меня не получилось. В это же время, на дне рождения у Вани Бахурина, я имел неосторожность начать ухаживать за Людмилой Шурыгиной. Она была подругой предводителя местных хиппи Гены Зайцева. К началу мая она перебралась ко мне на Восстания, и я совершил попытку построения семьи. Моя мать разыграла классическую партию, которую я уже наблюдал, когда женился Андрей. Вначале наша жизнь была безмятежной, и они с Людой легко выстроили дружеские отношения. Однако через некоторое время эти отношения сменились прямо противоположными. К ним примешивались выходки Алексея на грани белой горячки. Пару раз в мое отсутствие они с Людмилой начинали драться. Мне ничего не оставалось делать, как попытаться найти другое жилье, что было не так легко.
   Мы купили два велосипеда и совершали вылазки на дачу в Белоостров. Иногда к нам кто-нибудь присоединялся, и тогда я брал велосипед у кого-нибудь из соседей. Иногда такие поездки доходили до полного абсурда, когда собиралась компания человек десять: приезжая на дачу, я носился по всему поселку в поисках старых друзей, у которых можно было одолжить велосипеды. Обычно по лесной Финской дорожке мы отправлялись на залив, иногда ездили за грибами. Боб грибы не ел, но часто присоединялся к нам и, когда мы углублялись в лес, оставался сторожить велосипеды. Один раз мы поехали вместе с Ваней Бахуриным, Ольгой Першиной и Майклом. Естественно, любой выезд за город сопровождался непременной выпивкой, и первым делом мы заезжали в магазин. Помню, однажды, когда мы уже укомплектовались велосипедами и выехали с дачи, Майкл разогнался и с криком: «At the speed of sound!» улетел в кусты.
   Мой союз с Людмилой не очень пришелся по нраву Бориной жене Наталии, и мы почти не бывали у них в гостях. Вероятно, это было обусловлено тем, что она ждала ребенка. Да и вообще в этот период мы стали реже видеться с Бобом. Однажды по дороге домой в нашей подворотне мы встретили его одноклассника Никиту Ананова, который, как оказалось, жил в нашем доме. Мы стали ходить друг к другу в гости и дружить семьями. Как-то после значительного перерыва я зашел к Бобу, и он, сидя на кухне, спел мне весь новый цикл песен, который потом получил ярлык «дилановского». Мне всегда нравились его песни и завораживал его голос, но тут меня совершенно сразила невероятная мощь нового материала. Каждое слово будто входило в твою плоть. Как я уже говорил, у меня всегда было ощущение правоты нашего дела, но тут я увидел реально состоявшегося матерого Артиста, которому, может быть, уже тогда следовало отказаться от группы.
   Летом у Боба с Натальей родилась дочь Алиса. Пока Наталья была в родильном доме, Боб с Майком затеяли запись альбома Все братья – сестры. Запись происходила на лужайке возле дома Ольги Аксяновой, которая училась с Бобом в одной группе и одновременно работала дворником. Ее служебное помещение находилось во флигеле, в котором помещался тот самый Примат. Чтобы попасть в этот фантастический сад, выходивший прямо на Неву, нужно было пройти через длинную низкую арку, похожую на короткий тоннель, на заднем дворе факультета с обратной стороны Смольного. То было одно из сказочных мест, которыми изобилует этот город и о существовании которых иногда не подозреваешь. Операцией руководил Марат, который был мастером записи альбомов на аппаратуре, явно не предназначенной для этого, посредством микрофона, включенного прямо в стереомагнитофон типа «Маяк». Но это был ощутимый эволюционный шаг, поскольку первые два альбома Искушение и Притчи были записаны на магнитофоны «Комета» или «Яуза» посредством «мыльниц» (так в то время назывались микрофоны, которые входили в комплект любого магнитофона и, наверное, были в каждом доме).
   В альбом вошли все те песни, которые Боб уже пел, но за которые мы еще не брались вместе. Мы все присутствовали при записи, но присоединились к Бобу только в хоре на песне Дочь. Михаилу в одной песне удалось сыграть на слайде. Чуть позже прямо на этой лужайке, насколько позволяла длина сетевого удлинителя, мы устроили мини-рок-фестиваль, на который слетелись все наши дружки. Народу было человек сто. Играли все прямым звуком, то есть отсутствием такового, поскольку не было ни одного микрофона, и в мою маленькую колонку «VEF» был включен только бас Михаила. Концертов в то время категорически не было, и этот фестиваль стал событием. Впрочем, событием становилось абсолютно все, поскольку мы очень хотели, чтобы это было так. Масштаб мероприятия почти не имел значения, важна была его суть. Это было интересно еще и тем, что происходило прямо за Смольным, который в то время являлся далеко не институтом благородных девиц.
   Примерно тогда же, а может быть годом позже, но тоже летом произошло-таки событие реального масштаба. По крайней мере, впервые оно обещало стать таковым. В газете «Ленинградская правда» появилась заметка о том, что четвертого июля на Дворцовой площади состоятся съемки американского фильма «Карнавал» английского режиссера Дмитрия де Грюнвальда при участии групп Santana и Beach Boys, а также Джоан Баез, Песняров, Ариэля и Аллы Пугачевой. Ничего более бредового было невозможно себе представить: в День независимости Соединенных Штатов, в центре колыбели революции устроить рок-концерт (если к этой категории можно отнести участников с советской стороны). Пик застоя, еще живой Брежнев – классическая пьеса абсурда. Мы припадали к приемникам в надежде услышать достоверную информацию. Вражеские голоса взахлеб муссировали эту тему, и уже недели за две до события стало понятно, что ничего не произойдет, никто не приедет. Однако накануне мы сходили-таки на площадь, чтобы удостовериться, не строят ли там сцену. И вот четвертого июля я как ни в чем не бывало пошел на работу. Придя домой, я обнаружил поджидавшего меня Мишу Шишкова, который сообщил, что концерт все-таки состоится. Конечно же я ему не поверил, но погода была прекрасная, и мы решили просто пойти погулять и заглянуть на площадь. Прямо напротив моего дома останавливался автобус № 6, который всегда доставлял меня до «Сайгона» и шел по всему Невскому. Мы сели на него, и, когда мы выехали на проспект, я не поверил своим глазам, да и ушам тоже. На Невском была гигантская пробка примерно от Аничкова моста до Дворцовой, а вдали раздавался голос многотысячной толпы, которая скандировала: «Сан-та-на, Сан-та-на!» Меня прошиб холодный пот: я, как последний идиот, пошел на работу, а в этот момент на Дворцовой площади играет Santana, и только я один туда не попал. Мы с Мишей выскочили из автобуса и побежали к площади. Добежав до Казанского собора, мы увидели огромную толпу поперек всего Невского, которая продолжала скандировать. Ей преграждала путь шеренга милиционеров, человек двести. В это время со стороны Казанского собора стали подъезжать грузовики с милицией и солдатами. Когда их собралось значительное число, они ринулись на толпу и стали ее разгонять. Мы стояли возле Дома книги и наблюдали происходящее, ничего не понимая. Толпу разбили, все разбежались в разные стороны, мы же, оказавшись зрителями, решили дойти до площади и узнать, что там случилось. Когда мы подошли к Александрийскому столпу, то встретили Наташу Васильеву, Жору Ордановского и еще нескольких человек. Они тоже пришли на площадь полюбопытствовать. Оказалось, что как раз к тому моменту, когда мы собралась туда пойти, там скопилось около двух тысяч человек, которые вдруг двинулись в сторону редакции «Ленинградской правды» за разъяснениями, ведь после той публикации не было никакого опровержения.
   После отражения первой атаки толпа снова стала стекаться на площадь. Было много туристов и просто зевак вроде нас. Все находились в радостном возбуждении. Santana не приехал, однако, сам того не подозревая, послужил поводом для единения огромного количества людей. Было очень приятно ощущать это единство. В это время по кругу пустили две поливальные машины, которые якобы должны были чистить площадь. А со стороны Капеллы стали снова стягиваться военные машины и другие поливалки. Было видно, что сейчас снова начнется. И действительно: поливальные машины построились в колонну и двинулись на толпу, направив вверх брандспойты, а из-за машин выбегали менты и разгоняли людей. Такая же колонна двинулась со стороны Адмиралтейства. Картина было просто восхитительная, было похоже на психическую атаку из «Чапаева». Кто не бежал, того не трогали. Можно было просто отойти на несколько шагов в сторону и наблюдать. Площадь очистили мгновенно. И когда на площади уже почти никого не осталось, по ней стала ездить милицейская машина с громкоговорителем и объявлять, что концерта не будет. Мы с Мишей потеряли друг друга из виду, и я пошел к Марату. По дороге я встречал возбужденные осколки толпы.
   С Мишей Шишковым я познакомился еще в тот период, когда работал экспедитором и возил пластинки. Как-то я приехал в Красное Село с партией пластинок, и Миша, работавший в магазине продавцом, вышел принимать товар. Он тут же вовлек меня в интеллектуальную беседу о том, что я слушаю и какие у меня музыкальные пристрастия. Мы обменялись телефонами, и с тех пор он на двадцать лет занял заметное место в моей жизни. Он был странен, и его все сторонились. Когда он появлялся в «Сайгоне», разговоры тут же затихали: за Мишей прочно закрепился ярлык стукача, которым он конечно же не был. Но, вероятно, в любом кругу людей должен быть изгой, и Шишков для этой роли отлично подходил. Редкий день обходился без его звонка. В более поздний период нашего знакомства в моей жизни произошел связанный с ним любопытный эпизод, который многому меня научил. Но об этом я попробую рассказать позже, если не забуду. Я и так отвлекся от основной темы своего повествования.
   Осенью нам удалось пригласить Хейна Маринуу из Таллинна, и в подростковом клубе на Саперном, где репетировал Союз Любителей Музыки Рок, мы устроили многочасовой киносеанс. Народу было как на сейшене, и мы собрали деньги, которых хватило, чтобы оплатить ему дорогу, проживание и питание.
   Как-то я случайно узнал, что в ДК им. Капранова выступает Кларенс Браун по прозвищу Gatemouth, о котором я раньше ничего никогда не слышал. Это был блюзовый гитарист самого высшего эшелона, на которого молились Эрик Клэптон и Фрэнк Заппа. А тут он запросто играет в каком-то заводском Доме культуры с музыкантами-родственниками. Я не встретил на этом концерте почти никого из знакомых и до сих пор не понимаю, как такая птица случайно могла залететь в наши края. Правда, этой же осенью приехал Би Би Кинг, который дал несколько концертов в ДК им. Горького, но там уже была вся общественность, и я ходил два раза.
   Дюша с Фаготом все еще служили в военных оркестрах, но, поскольку их части стояли в Ленинградской области, время от времени им по очереди удавалось материализоваться в городе. Как-то мы с Людмилой пришли к Фаготу на улицу Марата, где он жил у своей подруги Марины. Как я уже говорил, в нашей среде время от времени появлялась трава, но курение ее никогда не было самоцелью. Так и в этот раз она оказалась в доме, и не было никаких причин от нее отказываться. Мы покурили, как обычно, но сразу пошло что-то не так. Мы по очереди теряли сознание и пытались вернуть друг друга к жизни. По счастью, в тот раз нам всем это удалось. Нас вынесло на улицу, был лютый мороз около сорока градусов, а нас носило по пустым улицам, поскольку мы боялись, что, придя домой, не сможем контролировать состояние друг друга. Опыт оказался крайне негативным. Правда, чуть позже я повторил этот опыт на работе в Доме грампластинок. Володя Пинес, который в свое время играл на барабанах у Асадуллина, тоже работал экспедитором и как-то раз предложил мне покурить. Я ничего не подозревал и реально выпал на несколько часов в осадок, находясь на грани утраты сознания и отчаянно этому сопротивляясь. Уже придя домой, я почти всю ночь не спал, боясь заснуть и не проснуться. С тех пор я стал с опаской относиться к последующим опытам.
   Примерно в то же время произошло интересное слияние: Саша Ляпин вместе с Женей Губерманом присоединились к нам на концерте в общежитии ЛИСИ. Рок-н-ролльный концерт сразу же перешел в другое качество – появился звук. К сожалению, Саша работал в Ленконцерте, аккомпанируя своей жене Лиле, и не мог присоединиться к группе, да это и не дебатировалось: он привык относиться к музыке как к работе, и мы ничего не могли ему предложить. Женя Губерман играл у Давида Голощекина и в Воскресении с Юрой Ильченко и тоже не проявлял особого интереса к нашей музыке.
   У Боба наметился разлад в отношениях с Натальей. Ее родители невзлюбили его и постепенно выдавили из дома. Возвращаться к матери ему не хотелось, и настала его очередь снимать комнату у тетки Фалалеева на Каменном острове. Это был необычный дом и необычная семья. Дед Андрея был адвокатом, который в свое время оказал неоценимую услугу Ленину, и тот подписал мандат или какой-то другой документ, согласно которому дом на Каменном острове навеки оставался за этой семьей. Все было бы ничего, если бы внук адвоката Андрей не оказался бы одиозной фигурой. Будучи студентом филфака Университета, он организовал у себя дома натуральный клуб, в который постоянно приходили американские профессора, а иногда и целые группы иностранных студентов. Это не могло не вызвать протеста со стороны Комитета, который предпринимал попытки выселить это семейство из дома, но волшебный талисман, который хранили старушки, защищал их ото всех нападок. Таким образом, поселившись там, Боб одновременно получал доступ к общению с большим числом иностранцев и ставил под удар все наше предприятие. Но никто из нас в то время не чувствовал никакой опасности, поскольку, хоть все и знали о всемогуществе Комитета, никто из нас персонально не испытывал на себе его давление. Дом отапливался дровами, и в комнате, которую Боб снимал, было достаточно холодно, а Боб топил с неохотой. Поэтому, пока не стало тепло, мы там редко бывали и почти не репетировали. Но к весне мы все постепенно перекочевали туда и немного активизировались. Однажды к Бобу зашел некто по имени Андрей Тропилло с предложением записать альбом в его студии. Мы познакомились, но до записи тогда дело почему-то не дошло.
   Той же весной мы предприняли еще одну поездку в Тарту по приглашению Светы Геллерман. Мы с Бобом, Михаилом и Майклом Кордюковым впервые отправились в путешествие на «своем» транспорте – на «москвиче» нашего нового аппаратчика Владика Шишова. Владик работал с Файнштейном в Онкологическом институте и был рок-интеллигентом и мачо-мэном. Зарекомендовал же он себя в качестве такового, продемонстрировав наивысочайшие качества роуди. Мастерски управляя машиной в клубах табачного и не только табачного дыма, он на ходу одной рукой открывал нам бутылки с «Алазанской долиной», которые почему-то не удавалось открыть никому из тщедушных музыкантов. Я уже толком не помню, что произошло в Тарту, поскольку всегда что-то происходило. Мы сыграли на фестивале в Тартуском университете, причем были единственной русской группой, и наше выступление осталось незамеченным. А на следующий день мы выступали на открытой площадке на Ратушной площади. Было ужасно холодно, не было времени ни настроиться, ни разыграться, и действовать надо было очень оперативно. У меня пальцы сводило от холода, и я не знаю, что я там наиграл, но было колоссальное возбуждение и масса новых ощущений. Мы все еще находились во власти грез о Вудстоке и других фри-фестивалях и с каждым таким опытом приближались к вожделенной мечте. Прибалтийские фестивали уже можно было с чем-то сопоставить.
   По возвращении мы сразу встретились на дне рождения Майка, который проходил в квартире его сестры на улице Жуковского. Ольга Липовская сильно напилась и пыталась спрыгнуть с балкона, и мы весь вечер ее уговаривали этого не делать.
   Фагот с Дюшей наконец вернулись из армии, и мы снова стали репетировать вместе. Первым выступлением после их возвращения можно считать домашний концерт у Фалалеева, где была почти вся группа американских студентов. Среди них была Найоми Маркус, подруга Майи, в то время уже жены Андрея Светличного. Она замечательно пела и прекрасно играла на гитаре. Ее соседкой по комнате была Андреа Харрис. Мы все очень быстро подружились и много времени проводили вместе. С ними в группе учился Джим Монсма, который замечательно играл на губной гармонике и время от времени появлялся в рок-н-ролльных концертах Аквариума.
   Потом мы отправились в Куйбышев. Эту поездку организовал мой старый друг Володя Свиридов, с которым я служил в армии. Ситуация была примерно такая же, как в Архангельске, – огромный зал и совершенно неадекватная аппаратура, к тому же мы не имели возможности на аппаратуре репетировать и, стало быть, не могли этим звуком правильно воспользоваться на сцене. Однако поездка была успешной. Правда, на обратном пути отказал самолет, и мы, проболтавшись три часа в воздухе, вернулись в Куйбышев. Майкл отказался снова лететь и поехал на поезде. Мы же в ожидании нового рейса страшно напились. Это стало входить в привычку.
   По возвращении мне с трудом удалось достать билет на концерт Элтона Джона. Мне нравились его песни периода Yellow Brick Road, и, идя на концерт, я предвкушал настоящий рок-н-ролл. Но начало концерта оказалось неимоверно скучным. На абсолютно пустой сцене стояли две кадки с пальмами. Элтон Джон в шелковых шароварах, на каблуках и в большой кепке был похож на клоуна Олега Попова. Музыка была хорошая, но что-то было не так. Он просто играл на рояле и пел, и в этом не было ничего особенного – ну Элтон Джон, ну сидит и поет. После каждой песни выбегали безумные тетки с цветами и просили у него автограф. Он, бедный, так перепугался, что стал от них шарахаться и заиграл почти без пауз, чтобы остановить этот поток. Я уже было стал подумывать, не уйти ли. Но когда стало совсем скучно, пальмы вдруг поехали в стороны, повалил дым и разверзлось бездонное пространство. Я напрягся, и тут раздался невероятной силы взрыв. Когда дым рассеялся, стала видна фигура некоего существа, которое и учинило всё это. Существом оказался барабанщик Рэй Купер, появление которого на сцене сразу наполнило смыслом все происходящее. Начался настоящий концерт. Элтон Джон продолжал невозмутимо играть на рояле, а Рэй Купер делал все остальное – и всю погоду. Невозможно было не реагировать на каждое его движение, на каждый удар по литаврам или барабанам. Все, что делал этот человек, содержало элементы шоу, но в то же время было очень настоящим. Очень редко случается такое счастливое стечение обстоятельств, когда совмещается несовместимое. Наверное, еще долго можно рассыпаться в эпитетах, но я все равно не смогу описать того, что произошло тогда. И хотя после того концерта я не стал чаще слушать Элтона Джона, я понял, что это незаурядный авантюрист и мастер интриги. Думаю, этих способностей он не утратил и сейчас, его концерты по-прежнему небезынтересны. Правда, постепенно я стал противником какого-либо шоу и предпочитаю игру в чистом виде. Когда музыканты хорошие, этого, как правило, бывает достаточно.
   Наша жизнь на Восстания достигла критической точки, и мы с Людмилой перебрались к Алине Алонсо, которая любезно сдала нам две комнаты в своей трехкомнатной квартире. Алина была фантастической девушкой, у которой время от времени квартировали известные рок-музыканты, и мне часто приходилось бывать в этом доме. Он не стал местом постоянных репетиций по той простой причине, что мы тогда не репетировали, но у нас всегда кто-то тусовался, что, в общем, было почти одно и то же. Но постепенно все свелось к привычному пьянству. Я не помню, чтобы кто-то пришел без бутылки, а если это случайно было так, то через какое-то время находились деньги, и кто-нибудь бежал в магазин.
   Остров Сент-Джорджа уже не существовал – там построили какой-то санаторий. Другую часть пляжа оккупировали нудисты, и там стало скучно. Уже в августе мы с Людмилой, Майком и Таней Апраксиной предприняли путешествие автостопом в Прибалтику. Мы вместе доехали до Вильнюса, где прекрасно провели время. Заночевали у некоего Мариуса, а потом мы с Людмилой оторвались и поехали дальше на Западную Украину. Мы доехали до Львова, по дороге заехав в город Ново-Волынск к моему другу Жоре Шестаковичу, с которым мы служили в армии. Это было мое последнее путешествие автостопом.
   В это же время или чуть позже мы решили устроить фестиваль на ступенях Замка. Фестивалем это называлось по-прежнему очень условно. Просто мы сговорились с Жорой Ордановским, что встретимся на ступенях и поиграем. Аппарата, естественно, никакого не могло и быть. Но о концерте пошел слух по городу, и туда собиралась значительная толпа народу. Когда я добрался до Замка, уже смеркалось. Я вышел с виолончелью из автобуса возле Михайловского сада и тут же попал в лапы ментов, которые стали задавать вопросы, куда я иду и зачем. Еще подъезжая к Замку, я заподозрил неладное, поскольку не видел привычной толпы на ступеньках. Я сказал, что я студент училища и еду на занятия, что было похоже на правду, поскольку училище действительно было рядом. Я прошел мимо Замка и увидел лишь несколько машин ПМГ. Оказалось, что основную часть толпы, человек пятьдесят, свинтили уже час назад, остальные разбежались, а сейчас вылавливают запоздавших. Я сделал круг и поехал домой. Когда я приехал, там уже были все наши, и мы устроили домашний концерт, который кончился дружеской попойкой с танцами.
   Но на следующий день, когда я после обеда возвращался на работу, в дверях я увидел директора и двух странных людей. Директор был подозрительно учтив и дружелюбен и, страшно довольный, объяснил, что эти люди пришли ко мне. Я никогда не видел его таким веселым. Мне предложили сесть в автомобиль и препроводили прямо на Литейный. Я ничего не понимал, но был спокоен. Когда же меня привели в кабинет, то следователь предложил мне признаться в том, что я разбил статуи в Летнем саду. Выяснилось, что за месяц до этого в Летнем саду был совершен акт вандализма, разбили несколько статуй. И наш несостоявшийся фестиваль решили привязать к этому нелепому происшествию. Всех людей, которых арестовали накануне, кололи на то же самое, и единственным их оправданием было то, что пришли в Замок на концерт Аквариума. Конечно же, немного помучив расспросами и предложениями посидеть в коридоре и вспомнить, сняв с меня подробные показания, зачем и почему я хожу в Замок, меня отпустили. Инцидент неприятный, но в то же время было любопытно оказаться в святая святых Большого дома, о котором ты слышал столько легенд и былей. Оттуда я пошел прямо к Бобу, чтобы поделиться впечатлениями, и на лестнице его дома встретил тех же людей, что арестовали меня. Они широко улыбались, поскольку предполагали меня встретить. Боба увели у меня на глазах, и в этот же вечер арестовали и Михаила. Недели через две по «Голосу Америки» было сообщение, что на ступенях Михайловского замка состоялся рок-фестиваль при участии групп Аквариум и Россияне, на котором было арестовано несколько тысяч человек.
   Неожиданно на горизонте появился Сережа Курехин. Со времени нашего знакомства мы почти не общались. Время от времени мы сталкивались в «Сайгоне» или на каком-нибудь сейшене. Какое-то время он играл в группе Гольфстрим. Вместе с Аликом Каном он развил бурную деятельность и в ДК им. Ленсовета организовал Клуб современной музыки. Естественно, все мы были охвачены. Идеологом был Фима Барбан, коллекционер и истинный знаток авангарда. Каждому из тех, кто участвовал в деятельности клуба, вменялось в обязанность на очередном заседании подготовить маленький доклад на тему того или иного композитора или исполнителя. Мне чрезвычайно интересно было слушать всю эту музыку, но я был полным профаном. Как-то мне поручили подготовить доклад о Сесиле Тэйлоре, которого я никогда не слышал. Мы с Курехиным поехали к Фиме за материалом. Я был ошеломлен масштабом интеллекта Барбана, у него была невероятная коллекция пластинок и книг. Он позволил мне самому поискать информацию о Сесиле Тейлоре, но все, что я мог найти, состояло из пятнадцати строчек в энциклопедии и нескольких пластинок. Следующие дни я слушал совершенно новую для меня музыку и сделал выборку на полчаса. Мой доклад был весьма своеобразным – я мгновенно выпалил всю энциклопедическую информацию и быстро поставил запись. Чуть позже Фима Барбан уехал в Лондон и стал ведущим джазовой программы на Би-би-си под именем Джеральд Вуд. (Когда через несколько лет я оказался в Лондоне, мы случайно встретились в метро, условились повидаться, но это почему-то не получилось.) Курехин устраивал маленькие концерты, на которые приглашал нескольких музыкантов. Эти выступления носили характер того, что впоследствии стало называться Поп-механикой. Я участвовал в одном таком концерте, и это было невероятно интересно. Но самым выдающимся событием был концерт Яна Гарбарека с Анатолием Вапировым.
   Между тем наши бытовые неурядицы продолжались. Осенью Алина обычно возвращалась с дачи, и мы были вынуждены съехать с ее квартиры и вернуться на Восстания. И с этого времени начался изнурительный опыт домашних концертов. Что-то в этом безусловно было, но постепенно у меня это начало вызывать некоторое отторжение, и я эту практику прекратил. Для Боба же на многие годы это стало основным источником существования. И может быть, именно это постепенно привело к концу группы в том виде, в котором она сложилась в мою бытность. Боб стал играть один, вдвоем, втроем и вообще в любом сочетании людей и инструментов, и, насколько я понимаю, постепенно привык к мысли, что главное – это он и его песни, которые существуют независимо от того, кто эти песни играет. При этом имел значение и экономический фактор – чем больше состав, тем меньше денег приходится на одного. Была пара концертов, когда мы пытались играть всей группой, но в домашних условиях всегда было крайне трудно разместиться так, чтобы было удобно играть и слышать друг друга. Кроме того, меня не устраивало, что группа превратилась в пикантное блюдо, которое можно заказать. Для меня это было ничуть не лучше, чем играть в кабаке. Кстати, один раз мы пытались сыграть в кафе «Сонеты». Это место считалось интеллигентным, и кто-то, скорее всего Майкл, предложил туда «сесть», и мы решили попробовать. Как разовая акция это было даже интересно; там не было такой публики, которая бы стала заказывать Семь-сорок. Мы же играли в основном песни T. Rex, перемежая их со своими. Но так или иначе, по каким-то причинам «контракт» нам не продлили.
   Уже глубокой осенью того года мы, по приглашению Артема Троицкого, отправились на фестиваль в подмосковный город Черноголовка. Фестиваль почему-то отменили, и вместо этого Артем устроил концерт в редакции журнала «Молодая гвардия». Наше выступление началось с того, что Боб подошел к микрофонной стойке и, согнув ее пополам, наклонил ее к гитаре, не разглядев, что она прямая, без «журавлика». Аппаратчик долго крутил пальцами у виска. Я не помню, кто там еще играл, но Артем проникся к нам еще бо́льшим расположением и после этого стал всячески опекать и проталкивать Аквариум. Мы жили в гостинице «Орленок» на Ленинских горах и по дороге домой в этих самых горах заблудились.
   Фагот устроился руководителем художественной самодеятельности на Металлический завод, и, естественно, мы тут же сели репетировать в клубе этого завода. Каждый раз, когда мы куда-нибудь переезжали, мы надеялись, что сможем обжиться, а местный профком купит какой-нибудь аппарат типа «Vermona», но наши мечты никогда не сбывались. Там же с нами стал репетировать саксофонист Виталий, милый человек с хорошим звуком. Но почему-то, когда мы оттуда съехали, то сразу про него забыли.
   В это время у меня умерла бабушка Надежда Ивановна, последняя жена моего знаменитого деда, и мы с Людмилой, не долго думая, через сорок дней въехали в ее однокомнатную квартиру на 6-й Красноармейской улице. Я ни на что не рассчитывал, зная, что без прописки отвоевать квартиру у государства невозможно, но решил, что какое-то время удастся там пожить. Квартира находилась на первом этаже и была очень удобно расположена. Соседей не было вообще – с одной стороны улица, с другой двор, с третьей лестница, а с четвертой подворотня. Конечно же это место стало нашей репетиционной точкой. Можно было репетировать сколько угодно, правда, приходили соседи сверху. Это было уже привычно, поскольку с подобной проблемой я сталкивался, где бы ни жил. Постепенно к нам с Людмилой въехал Фагот, который спал на полу в спальном мешке, а потом и Боб, которого родители Натальи окончательно выжили из дома. Боб поселился на кухне. В то время он увлекся танцами, и постепенно они стали доминировать надо всем остальным и продолжались до самой весны, пока нас оттуда не выгнали.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →