Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В геометрии существует всего 5 правильных многогранников: тетраэдр, куб, октаэдр, додекаэдр, икосаэдр.

Еще   [X]

 0 

Я и Софи Лорен (Верховский Вячеслав)

Еще одно яркое имя в серии «Новый одесский юмор» – Вячеслав Верховский.

Год издания: 2011

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Я и Софи Лорен» также читают:

Предпросмотр книги «Я и Софи Лорен»

Я и Софи Лорен

   Еще одно яркое имя в серии «Новый одесский юмор» – Вячеслав Верховский.
   Хотя он живет в Донецке, все тексты, собранные в этой книге, впервые увидели свет именно в Одессе, на страницах юмористического журнала «Фонтан».
   Вячеслав Верховский – борец. Он вечно разрывается между любовью к себе и любовью к людям. Когда побеждает первое – становится печален, когда второе – начинает шутить. Непонятно, как это все в нем уживается?! Тонкое, в высшей степени лирическое и – воробьиное, хулиганское, задорное, себе-на-уме.
   Иногда юмор его вещичек снят с поверхности «бытовухи» – но стоит вставить чешуйку в рамочку, и она становится афоризмом. Хороший тренинг: поклюешь верховских фразочек – и сам начинаешь стрелять глазами и разворачивать уши. Мир наполняется смехом. Чужая глупость уже не злит, поскольку ты охотишься за ней, как псих-энтомолог – за редким тараканом.
   Несовершенство мира – почва, где произрастают ирония и юмор. Верховский собирает урожай!


Вячеслав Маркович Верховский Я и Софи Лорен

«Если вашего Славу любить…»

1961-й
   – При чем здесь?
   Я вздохнул:
   – Неравноценная замена!..
Из личной бизнес-карты
   Моя начальная цена – 10 рублей. Столько запросила акушерка.
Из автобиографии
   Родился в неблагополучной семье республик-сестер…
Хитрость
   Мне пять лет. Мама:
   – Слава, сам дорогу не переходи! Ты еще маленький.
   Так я стал переводить через дорогу старушек…
В три года
   Когда родители впервые в жизни решили оставить меня дома одного, я растерялся:
   – А кого мне слушаться?
   – Себя.
   С тех пор не знаю: я себя слушаюсь? Не слушаюсь?..
Помню…
   Первый день я в детском садике. Мама приходит меня забирать. А я ребенок «оторви и выбрось».
   Мама, с опаской:
   – Ну и как там мой Слава?
   Воспитатель:
   – Если вашего Славу любить, то хороший…
Рассказ про мое становление
   Не разжалобить, не выдавить слезу, а просто факт: в первом классе – я самый чахлый, самый маленький из класса. Помню, на перемене какой-то старшеклассник (о, сколько было этих старшеклас-сников!), воровато озираясь, затолкал меня в безлюдный школьный угол:
   – А ну-ка, деньги!
   Вру отчаянно, что:
   – Нету, нету денег!
   Но, кажется, его не проведешь, он старшеклас-сник:
   – А ну, попрыгай!
   Если мелочь есть – то зазвенит, оно понятно.
   Я попрыгал – нет, не зазвенело! Он разочарованно:
   – Проваливай!
   А я и рад, что все так разрешилось.
   Теперь вопрос. У меня монетки были? Разумеется! На коврижку там, на «язычок». Просто каждую копеечку я заворачивал в отдельную бумажку. И у меня ничего там не звенело, нич-че-го!..
   Так мало-помалу становился я советским человеком.
Образец
   В школе за отличное поведение мне всегда набавляли один балл: по русскому, по геометрии, по химии… Так практически по всем предметам я имел твердую «тройку». И нашим двоечникам меня ставили в пример…
В Москве
   Когда маленьким приехал я в Москву, разумеется, с родителями, мы остановились у тети Симы на проспекте Мира. Помню, за обедом я сказал: «Вот завидую я тетечке!» Тетя Сима тут же: «Почему?» – «А ты живешь в Москве, – тетя закивала, мол, живу, и я продолжил: – И можешь ходить в Мавзолей, как к себе домой». Тетя: «Это кто тебе сказал?!» – «Я уже большой, я сам додумался!»
Груши
   Честно говоря, уже не помню: а были груши при социализме?
   Мама:
   – Да ты что, конечно, были! Вспомни, в третьем классе! Мы в гостях у тети Раи, ну?!
   Но, если честно, я не помнил груш…
О папе
   Когда я был маленький, папа подбрасывал меня в воздух. Но однажды меня папа не поймал. Так я научился летать.
Ученик
   Папаша учил меня на своих ошибках. Достойный ученик, уже вскоре ошибался я не хуже…
Как я страшно боялся собак
   В детстве я страшно боялся собак. Однажды – кажется, во втором классе, – дедушка вел меня из школы домой. За нами увязалась дворняжка. Нервы сдали. Я вырвался из дедушкиной руки и побежал. За мной собака. А за нами – дедушка…
   Когда дедушка меня догнал, мне уже исполнилось пятнадцать…
Характеристика
   За десять лет учебы в школе нам выдавали всем характеристику. Я свою открыл – не оторваться! Среди прочих доблестей и черт наша Мила указала и такие: «хитроушлый», «никому никчемный», а также: «узкоспецифический». Но главным было все-таки другое: «склонен к маразму в старости», каково?!
   Всю жизнь я с этой Милой не здоровался, видел – и демонстративно отворачивался… А теперь – оно же совпадает: склонен, склонен я к маразму на закате! Вот только как она смогла его предвидеть?!
   Я теперь ей: «Здрасьте, Мила Павловна!»
   Да жаль, она меня уже не узнаёт…

«Kinder-210»

   Это сейчас все магазины, и не только, в Донецке поменяли ориентацию. Так, в туалете № 3 – элитный бар «Нектар», а в детской комнате милиции – магазин «Интим», для повзрослевших. Вместо сквериков и парков – парковки и торгово-развлекательные центры. А где стояло «Похоронное бюро» – еще один «Секс-шоп». Плюс публичные дома, не без того. И это, «казино на казине»…
   Да чего там, хорошеет наш Донецк!
   А еще у нас была «Живая рыба». Но живой там, если честно, и не пахло. Пахло чем. Если даже и в святая их святых, в их рыбный день, по четвергам… Гвоздь программы… Хек глубокой заморозки? Не смешите! Салат пикантный из морской капусты! И из рыбы – больше ничего!
   Вот такой был магазин «Живая рыба». На Первой линии, в конце семидесятых. Мы же проживали на Двенадцатой.
   А, еще забыл упомянуть: где когда-то отпускали молоко, – там «Мормышка», сауна для взрослых.
   И вот однажды… Я тогда был школьник, а официально – ученик начальных классов, в дом вбежала бабка. Моя, моя родная. Но поначалу… Я с трудом ее узнал, она такая. Вся взъерошенная.
   – Слава, там такое! Может, слухи? Нет, это правда, люди говорят…
   На всякий случай я заплакал:
   – Что, война?
   – Ты сам война! – она умела успокаивать. И опять: – Скорей, пока не поздно! – она как будто малость не в себе. – Когда такое было? Никогда!
   А я ж нетерпеливый:
   – Говори!
   – Нет, не могу! Ну хорошо, уже могу! В «Живую рыбу» – завезли живую рыбу! – и буквально не находит себе места.
   Этот день был – даже не четверг! Оказалось, она по дому просто ищет кошелек.
   Бабка вывернула кошелечек наизнанку и выгребла дрожащею рукой все, что из денег было на хозяйстве. А это, я умру, но не забуду никогда: два рубля и тридцать шесть копеек!
   – Купи на все! – и улыбнулась как-то так, стеснительно: – Так рыбки хочется! Иди уже давай!
   И я опять подумал, что ослышался. Так, еще вчера – мне доверяли только как ребенку: на городскую булку шесть копеек. Или тринадцать, чтоб для литра молока. А тут мне поручают, представляете?! Не просто рыбу. Да еще живую. А на сумму два и тридцать шесть!
   Это было сумасшедшее доверие!
   Я понял сразу: рыба – еще есть! Начиная с самого хвоста. Не рыбьего, естественно, а очереди. Хвост натурально выпадал уже наружу. И его все задевали, пешеходы, это ж центр, там место оживленное. Хвост дрожал, и извивался, и топорщился, и уходил то влево, то куда. Я пристроился, как будто бы прижился. И сразу же недетская забота: чтобы мне хватило, вот и все! Я должен оправдать, какой я взрослый!
   Когда прошло там… Сколько, я не знаю, я оглянулся: сладостное чувство! За мной позанимало уже столько, что ладно, мне не хватит. Предположим. Но – чтоб целому хвосту?! А я-то раньше! В общем, в очереди мне скучать не приходилось.
   Мы хвостом немножко повиляли, пока нас не втянуло в магазин. Так дрейфовал я в сторону прилавка…
   Я выстоял! Я подошел к нему!
   Вот, продавец! В клеенчатом переднике, в воде. В белом колпаке, на нем креветка.
   Между мной и продавцом – большой аквариум. А в нем, завороженный, наблюдаю: сама она, моя живая рыба! Она купается, скользит – и не кончается!
   Не скрою: то был исторический момент! Сжимая в кулачке все деньги в доме… Меня от счастья – просто распирает: вот сейчас! Вот сейчас я наконец-то стану взрослым!..
   – Мальчик! – я очнулся. – Что тебе?
   Казалось, что мне? Если мы стояли за одним. Конечно, рыбу! Но у них еще ассортимент, вполне широкий: рыба карп и рыба толстолобик. Ассортимент резвился под водой.
   – Ты что, глухой?
   А кулачок мой накрепко зажат, чтоб, не дай бог, не выпала копеечка. И я благоговейно:
   – Мне живой… А все равно какой! Но только чтоб на два и тридцать шесть!
   Она:
   – Ага!
   На глаз словила, уложила на весы – а по деньгам выходит рубль десять. Сразу две, на глаз, – ого, пятерка! Может, эту? А там же рыба разная, как люди. Опять на глаз – четыре сорок шесть! Ну что сказать? В этот день глаз был не на ее стороне!
   На весы метнула пятую, десятую. Ловила, заморилась, вся в воде. В колпаке с креветкой, в этом фартуке. Меня всего трясло от возбуждения! Она ловила их практически вручную. Переполошила весь аквариум. Но той, что бабка мне велела, – все никак! И где-то через рыб не помню сколько, перегнувшись через водоем, так доверительно:
   – Мальчик, мальчик, ты не прав!
   Почти что шепотом.
   А я же… Хоть я и был немножечко отсталый, ну чуть-чуть, в своем развитии, но по слогам читать уже умел. И вот, как оказалось, не напрасно! Углядев табличку на стене, я эту тетку тут же вразумил:
   – «По-ку-па-тель всег-да прав!»
   – Ыххх! – она выдала в сердцах. Но крыть ей нечем: я же покупатель! И рукой нырнула в свой аквариум. Мощно заявляя о себе, рыба колотилась, как в припадке… – Три пятнадцать! – бросив на весы. Смахнув обратно. Судя по всему, ей было плохо. Тут ее лицо пришло в движение, и она едва ли не взмолилась: – Давай я дам, какую уже дам!
   Очередь мной стала тяготиться, вздыхать, переминаться с ноги на ногу…
   А я ж послушный, в общем, несгибаемый. И чтоб ослушаться мне бабку – я и в мыслях! «Вот тебе два тридцать шесть – купи на все!»
   Продавщица искушала как могла:
   – Ой, подумаешь, сказала ему бабушка!
   Но я за компромиссы не цеплялся. И тогда она берет меня в советчики:
   – Ну тебе уже какую, я не знаю! Может, эту? – как партнеру по сотрудничеству.
   – Лучше эту! – и я тыкал в проплывающую.
   Она швыряла на весы. Нет, не она!
   Не эта.
   И не та.
   Она так растерялась, по-серьезному: в ее жизни я присутствовал впервые! И вот тут ей, продавщице, на подмогу… А знаете, в очередях СССР были «наблюдающие очередь». Из активисток, склочного пошиба. Они сами шли, с хвоста. Чтобы пасти. Чтоб со стороны никто не сунулся. Наблюдают-наблюдают и… Пристраиваются. Чтоб себе вне очереди – хвать! И отвалить. А свежий наблюдатель тут как тут…
   Она со всех сторон меня обгавкала. И, чтобы продавщице подыграть:
   – Мальчик, часом, ты того, не идиот?!
   Но я с блеском отпарировал:
   – Ни часом, ни минутой, ни секундой! «Покупатель всегда прав!» – уже на память…
   Очередь нагуливает ярость. Но пока насупленно молчит. Тут продавщица натурально извелась и, блуждая взглядом, вопрошает:
   – Товарищи! – товарищи прислушались. – Чей это ребенок, не дай бог?! – но во мне никто не признавался. – Я щас кончусь раньше этой рыбы!
   И вот тут ее прорвало, эту очередь, как дамбу, как плотину. И она уже, по полной озверев… Хотя прошло… Каких-то полчаса. Но напор стихии я держу:
   – Мне чтоб рыбу… Чтоб на два и тридцать шесть!
   Стоял я насмерть!..
   Она перешерстила весь аквариум.
   Неужели я ни с чем вернусь домой?!
   Я же так хотел быть взрослым! Обломилось…
   Мои раздумья прерывает крик:
   – Есть! Мальчик! Два и тридцать шесть! – она вопит. – Очнись, ты слышишь?!
   Очередь вздохнула облегченно.
   Бабка знала: есть такая рыба!
   И я при всех разжал свой кулачок.
   Но я ж не знал, чем это обернется…
   Домой я возвратился уже взрослым: живая рыба – это вам не булка.
   А скажу, что я, когда родился, моим родителям… Вот, первая несправедливость в моей жизни: родился я, а подарили им. На день рождения. Детские весы, такие маленькие. Для новорожденных, выгнутым совком. Германия, а значит, точный вес. И назывались «Kinder-210».
   Поначалу вешали меня. Потом смекнули, что я в весе набираю и без «Kinder» а и… Переключились на продукты. Страна была охвачена обвесом – но бабка спуску не давала никому. Ей говорили:
   – Бетя, что вы ходите? Себе дороже, Бетя, для чего?!
   – Дело принципа… – вздыхала моя бабка. – А дело принципа – живет и побеждает!..
   Ну и вот. Бабка, наловчившись перевешивать, уложила рыбу вдоль… А не хватает. Не хватает ровно двести граммов! На тоже ровно двадцать шесть копеек! Уложила поперек – не может быть! И по головке гладит толстолобика, и так, и перетак – а недовес! Мы, затаив дыханье, наблюдали. Нацепила в доме все очки, сосредоточилась. Но толстолобик показаний не менял! А это ж «Kinder», немцы, точный вес…
   Бабка тут же, боевая:
   – Ахтунг, ахтунг! – в честь весов, что родом из Германии. – Нашего ребенка обманули!
   И мы привычно стали собираться…
   Вся семья, уже мы в полном сборе: значит, бабка, мама с папой, я и рыба – мы выдвинулись в сторону «Живой». Качать права!
   Бабка всю дорогу нас подбадривала:
   – Ох, я представляю, что щас будет!
   Так я никогда не трепетал!
   Народ опять торчал хвостом из магазина.
   Продавщица как увидела меня… Узнала? А еще бы не узнать! Очередную рыбу выронив в аквариум. С ней сделалось… Вот тут уже загадка! Чтоб глубокий обморок – переживали на ногах? И сознания при этом не теряя?! Окаменела, выпучив глаза…
   Человек, он на поверку очень слаб. И каждый ищет легкого пути. Она ахнула, вполне непроизвольно. И первым делом, чтоб уйти ей от ответственности, она тут же захотела утопиться. В этой рыбе! Прямо с головой!
   Она хотела легкого пути!
   И вот тут уже ввинтилась моя бабка.
   Бабка разгадала этот трюк и:
   – Ну уж нет! Утопиться вы успеете всегда! Двадцать шесть копеек за обвес! А потом, – великодушно разрешила, – уже можете топиться, на здоровье!
   И мама эхом:
   – Двадцать шесть копеек!
   А папа у нас тихий, отстраненный. Но, больно дернув папу за рукав, бабка возвратила его к жизни. Запинаясь и бледнея, он:
   – Да-да! Двадцать шесть копеек, извиняюсь…
   Я и рыба, мы уже смолчали.
   Продавщица толстолобиков и карпов помертвела, все как полагается. И лицом ушла в такую бледность, что…
   И вот тут случилось непредвиденное. Продавщица, на одних губах:
   – Вот вам рубль – и сдачи мне не надо!
   – И не надо! – бабка резюмировала.
   Тут уже включилась моя рыба. Глубоко заглатывая воздух, как будто тоже что-то силилась сказать.
   Продавщица, не мигая мне в лицо, прошептала:
   – Только уходите!
   А мы здесь и не собирались ночевать!
   Я оглянулся. Оглушенная, она… Даже, кажется, забыла утопиться…
   Мое пришествие, второе, завершалось.
   Бабка видит: что такое? Я в смятении. «Ах бабка, рвач она такая!» – я подумал.
   Бабка даже растерялась, встав как вкопанная:
   – Может, кто-то думает: я рвач?
   Я даже вздрогнул и, опустив глаза, ей прошептал:
   – Она ошиблась… – в смысле, продавщица.
   – И это говорит мой внук? Какой позор! Не, ты правда ничего не понял?! – я не понял! – Как же? Как же объяснить тебе доступно?..
   Вдруг бабка снова резко тормознула. Он сидел. Он оказался очень даже кстати. Этот нищий, на обочине дороги. С кепкой, вывернутой в небо. И пустой. Мол, бог подаст. Но бог не торопился…
   И тут бабка, наклонившись грациозно, мне показалось, даже не раздумывая, с легкостью рассталась с тем рублем. Я, что называется, отпал. Ну и нищий, натурально, охренел. Бабка:
   – Да, так на чем мы там остановились? Ах, тот рубль, что нам вернула продавщица! – я кивнул. – Это… Запомни, Слава, раз и навсегда, – компенсация морального ущерба! Компенсация…
   – …морального ущерба!
   Мы пошли, уже не останавливаясь.
   И этот день был – даже не четверг!..

Как я чуть не стал мужчиной

   Года я не помню, врать не буду, но в канун 8 Марта, это точно, ехал я домой. Тогда только-только вышли на маршрут автобусы «Икарусы» гармошкой, составные. Цвета очень крупного лимона.
   Сижу я у окошка впереди, припав к окну. Простор– ное окно, ну как витрина, а в витрине выставлен пейзаж. Кругом грязюка, мутные ручьи. Все непролазно, все как полагается, но – весна, спасибо и на том. И настроение вполне себе прекрасное. И дышится, что главное, легко…
   Вдруг «Икарус» нервно так тряхнуло, как будто он на кочку наскочил. А это рядом кто-то рухнул на сиденье, а точнее, просто обвалился. Габаритами припер меня к окну. И перекрыл пейзаж, как кислород. «Ого! – подумал я. – Кто это тут?»
   Я оторвался от окна – и отшатнулся. Матерь Божья! Оказалось, он – это она!
   Значит так: глаза. Эти губы шиворот-навыворот. Нос приплюснут, уточкой такой, как из батискафа, но снаружи! А сама… Знаю, это неполиткорректно, но мы здесь все свои, а потому… Ну просто негритянка негритянкой!
   Мне уже не до окна и за окном. А эта… Она дышит так натужно, а еще бы! Она, может, за автобусом бежала. И так плавно опустилась на сиденье…
   Вообще-то я не делаю различий, негритянка там, не негритянка. Я же родом из советской школы, я же в духе интернационализма. Нас учили Африку жалеть. Учили поднимать ее с колен, хотя бы в школе! Расизм, апартеид и все такое, грубо говоря – но пасаран!
   И тут я к ней проникся… Ну не знаю, что ли, состраданием. Ах, эта негритянка африканская! Здесь она одна, в чужой стране…
   А в руках моих большой букет мимозы, ну огромный. Когда я нес, меня все останавливали:
   – Ой, какой красивый, где вы брали?
   – Где я брал! – я отвечал загадочно. И настроение заметно улучшалось…
   И вот букет везу к себе домой. То-то же обрадуется мама!
   Но негритянка вносит коррективы. Человек активного сочувствия, дай я ей дам хоть маленькую веточку, хоть что. От мамы не убудет, это точно, а негритянка уже будет не одна. А с веточкой мимозы в этот день. Все же женщина, хотя и угнетенная…
   Мне остается остановок где-то пять. Ну, думаю, вручу я ей в конце. Вручу – и деликатно улетучусь. Она мне не успеет и «спасибо» и, скорей, меня не разглядит. Пацан-пацан, а понимал уже тогда: благотворительность – должна быть анонимной!
   В общем, трепещу я, как впервые: до нее – у меня же негритянок вроде не было. А эта Африка сидит себе с губами и о моих терзаньях ни бум-бум. Я еду и терзаюсь, что, а вдруг… Эту ветку не смогу я обломать, или дверь передняя заклинит, или что. И пока я думал, что, а вдруг – я как-то незаметно, вдруг, доехал…
   Все случилось лучше не придумаешь: обломилось и открылось, дело сделано! Я запомнил эти изумленные глаза!
   Правда, мне неловко вспоминать, обломилось больше, чем хотелось. Ну да ладно! Главное, теперь она вдвоем!
   Поднимаюсь я по улице, домой. И своим поступком упиваюсь, что вот, у них расизм, апартеид – а тут и я, великий гуманист.
   Интуитивно оглянулся – стало дурно! Она! Идет за мною! По пятам! Эти фирменные губы, все такое. И что-то в воздухе мне чертит этой веткой…
   Ну, я внешне так спокойно: Слава, так… Я же Слава, кто не уловил… Так, а ну спокойно! Это просто совпадение, не больше: я сошел, она сошла – и движется в таком же направлении.
   Оглянулся, а она не отстает. И чертит снова, очень энергично.
   Я ускорил – и она ускорила.
   Нервы сдали, нервов больше нет! Я свернул, куда не надо, во дворы, – и она за мной, куда не надо, во дворы. Тут я понял, что она за мной!
   Я конституции пугливой, впечатлительной, у меня сердце все колотится в груди – и я ударился в паническое бегство!
   Озираюсь, значит, на бегу… А она за мной, вы представляете?! И что-то там гортанно выдает, мол, остановись, а не то, мол, сам же виноват. И машет недоделанным букетом, эта Африка, ну, в смысле, угнетенная.
   Так, – задыхаясь на бегу, анализирую, – что же сделал я не так, от всей души?! Может, здесь она у нас мимоза, эта ветка, а там ее не принято дарить? Может, жабу им сподручней или что? В Международный женский день. Но не цветочки! Это им смертельная обида! И она за мной метется, значит, чтоб… Обида-то – смертельная.
   Или, что по существу еще страшней: видимо, у них такой обычай… Что если там цветочек подарил, то нужно обязательно жениться! Но какое! Она девочка в годах, ей лет под сорок, я же ученик 8-А! Буква «р», с которой не в ладах, круглые очочки, недомерок… В общем, я ее последний шанс, выходит так.
   Шансом быть мне не хотелось ни за что! И я драпал, как фашисты под Полтавой, вдоль по лужам, по ручьям и по потокам.
   Я лечу, она летит – и все шарахаются. Во-первых, негритянка колоритная, губы шиворот-навыворот, глаза. И, главное ж, зеваки понимают, что у нее букет я просто выдрал, а при ней осталась только веточка. И она, размахивая ею, взывает: люди, мол, смотрите, как же так?!
   А те же и глазеют с упоением, бесплатный цирк случается нечасто.
   Со стороны, конечно, им видней, что я грабитель, в честь 8 Марта. Да, я умею вляпаться в позор!..
   Я от нее бежал как сумасшедший. Петлял дворами. Чуть под машину дважды не попал. И она за мной – преследует, и это, и бежит. Думаю: догонит. А догонит ведь!..
   Все, я спекся! Вроде настигает. Как настигает нас чума или холера…
   Припав к стене, я быстро сполз на корточки, тут же голову прикрыв одной рукой. Для подстраховки. Чтоб, если будет бить… А эта будет! Я почему-то в ней не сомневался… Главное, чтоб не по голове. Другой рукой – мимозу приобняв. Чтоб для мамы, в честь 8 Марта. Но, конечно, если доживу…
   И точно, бьет! Она как шандарахнет по плечу… Уже потом я с синяком боролся где-то с месяц, и пока сам он не сошел – не выводился он практически ничем. Она лупит по плечу своей ручищей:
   – Ты забил!
   Отчаянно мотая головой, я – нет, я – никого не забивал!
   Она гортанно:
   – Не-ет, забил, забил!
   И вот тут она – следите за рукой! – куда-то лезет, внутрь себя самой, и, как Игорь Кио, извлекает… Мама, а ведь точно я забил! На сиденье того самого «Икаруса» эту книжку я действительно забыл. Томик «Мертвых душ», писатель Гоголь. А я и сам как помертвевшая душа, тут мы совпали.
   Пока, весь трепеща, я ей вручал – оно и выпало. А я и не заметил, впопыхах. Я ведь думал только о мимозе. Чтоб только Африку поднять с колен! Но пасаран!..
   И вот она за мной летела. Чтоб вернуть. Этой веткой что есть силы тормозя. Все три квартала. Даже все четыре! Хорошо хоть вовремя догнала…
   Тяну я к Гоголю трясущуюся руку, а там грязюка, мутные ручьи, в общем, все довольно непролазно. И вот тут… Опять следите за рукой! Мой букет внезапно хлоп! – и вниз лицом. Короче, мне уже везло по всем фронтам…
   Он рассыпается в грязи, последним веером. И все, мимоза больше не букет!
   Холодея организмом в подворотне, я сокрушенно вскрикнул:
   – Мама, мамочки!
   Негритянка «маму» подхватила:
   – Да, для мами!
   Как она узнала? Интуиция! И, не раздумывая, возвращает мне… Мою мимозочку, метелочку мою. Она все видела, она все понимает. Она дает, я с жаром отрекаюсь:
   – Это ж вам!
   Нависает:
   – Нет, для мами! Я сказала! – и, чтоб я не испугался, улыбнулась. Ободряюще, по-человечески тепло: – Бери, бери!..
   Я, уже потом, себя казнил: ну почему я ей так скудно обломил?! Больше дашь – и больше возвратится…
   Улыбнулась.
   Когда открылась мне ее улыбка. Нос и губы отошли на задний план. И показались эти ослепительные зубы… Да она ж красавица у них! Африканская мадонна, как их там? Негритянская Джоконда, Мона их!..
   Я как глянул непредвзято снизу вверх… Кажется, я даже прослезился. Ах, какая женщина, какая женщина, мне б – такую! Так, впервые в жизни, во мне проснулся основной инстинкт! Я мечтательно прикрыл глаза, ну на секунду. И это я, сопляк, мальчишка, ученик 8-А?! А открыл – ни негритянки, только я. Она права! Преподав урок благотворительности, мадонна деликатно испарилась…
   И больше с ней я… Больше никогда.
   Слегка прибитый, а точней пришибленный, я явился с хилой веточкой домой, чтоб для мамы, в честь 8 Марта.
   – Что-то ты, сынок, недоговариваешь!
   И тогда я ей договорил…
   Столько лет прошло – не унимается, каждый год в канун 8 Марта хоть на время убегай из дому… В общем, мама попрекает до сих пор:
   – Вот какой ты непутевый! – выговаривает. – Ну и что, что негритянка, ну и что?! – и, вздыхая, повторяет в сотый раз: – А женился – был бы человеком!

Судьба барабанщика-2

   Встань и не гнись! Пришла пора!..
Аркадий Гайдар
1
   Это случилось двадцать лет назад. Я учился в Макеевском инженерно-строительном институте. Кто хотел скрыть, что это в Макеевке, говорил просто: «в МИСИ». И люди сразу: «О, Москва!» Нет, Макеевка – это не Москва, при всем желании.
   Итак, МИСИ. Сейчас это «о, академия!». Но, между нами, – а толку? И с гордостью я могу заявить: мы академиев не кончали, и слава богу! Потому что их сегодняшние академии…
2
   Известно: предметы бывают настолько разные, что это даже не предмет для обсуждения.
   История КПСС стояла особняком. Тот особняк мы посещали поневоле.
   Как я ни учил его, предмет история КПСС мне не давался; почему – не знаю, но не давался. Он из рук выпадал, в голове не задерживался, в общем, не давался, ну никак. Короче, все предметы как предметы, а этот был у нас такой особенный.
   И когда назначили экзамен, я не знал, за что хвататься, я схватился за голову – я не знал ничего.
3
   А и кафедра была у нас особая. Потому что… Нет, недаром от них веяло холодом. Они как на подбор, клянусь, не вру, смотрите сами: завкафедрой профессор Зимоглядов, его правая рука профессор Холоденин, ассистенты два брата Морозовы и замыкал Иван Иванович Тулуп, как аспирант. И как Тулупом ты ни прикрывайся, даже летом, все говорили: ну, зима! Вот такая это была кафедра, вот такой был среднесписочный состав.
4
   Лекции по истории этой самой КПСС у нас читал профессор Холоденин. Я посещал их и могу сигнализировать: как лектор он… Плохого не скажу. Просто он и его мозги – по разные стороны баррикад. Ленин, Ленин и еще раз Ленин – Холоденин от него был без ума…
   О профессоре Холоденине ходили легенды. Знающие люди утверждали, что как старик он очень даже выгодный. На экзаменах за ним подмечали такое: профессор исторических наук, вначале он внимает досконально. А кто идет вначале? Вот, отличники! Холоденин слушает их напряженно, вдумчиво, придирается к словам. И даже не спит. Потом он, толстый, обрюзгший, постепенно устает, внимание его ослабевает – он потягивается, зевает, а то и погружается в нирвану. И вот тут – спустя час или там три – отвечать ему самое время. И если отвечаешь бойко и уверенно, Холоденин тебя не беспокоит, он на тебя всецело полагается. И что бы ты в ответе ни буровил – он утвердительно кивает головой.
   А если отвечаешь неуверенно, если начинаешь лепетать. Мнешься нерешительно и жмешься, если, не дай бог, ты еще и робок, то Холоденин сразу настораживается, начинает в тебя вслушиваться, бдить, а то и просыпаться окончательно: «А? Что?» И тогда, не ровен час, – наверняка он заподозрит, что ты плаваешь, и захочет тут же утопить. Так что познакомьтесь: Холоденин.
   А если барабанишь ты уверенно – он в тебя уже особо не вдается. Он в ответе любит барабанщиков. И при тебе он будет благосклонно спать, не вникая в существо вопроса.
   Короче, если он не засыпает, он студента засыпает, – я понятен?
5
   С горем пополам прошел учебный год. Год прошел, а горе – вот оно: экзамен. И экзамен – который только начинается! Я, конечно, выждал: пусть старика Холоденина на отличниках хорошенько разморит – а я уже явлюсь на все готовое.
   Холоденин был долгоиграющий – его экзамены тянулись допоздна. Когда экзамен разменял свой третий час – пробил и мой. А в двери у нас стеклянные окошки. Я заглянул и вижу: он уже расслабился, поплыл, – ну, думаю, пора уже и мне…
   – Можно?
   Он даже не ответил. Значит, можно.
   Я демонстративно кашлянул. Холоденин вздрогнул и очнулся, заморгал белесыми глазами:
   – Тяните ваш, мнэ, мнэ, билет.
   «Мнэ», – это он так жевал губу.
   Где он, мой билет. Пусть будет этот. Заглянул в него и… Всё, конец! Я так и знал – не знаю ничего, да и откуда? Ни на первый вопрос, ни на один. Но тосковать мне было уже некогда – и я решаю быть уверенным и бойким…
6
   – Можно отвечать без подготовки?
   А почему без подготовки? Отвечаю.
   Там был еще спасительный обычай. Если взял билет – и отвечаешь сразу – тебе идут навстречу в виде балла. Если отвечаешь, допустим, на тройку, без подготовки – и на тройку, – тебе ставят четыре; а если на четыре – ты по истории круглый молодец с оценкой пять. Это в виде поощрения за смелость. По итогам многолетних наблюдений – это факт.
   Быть круглым мне, конечно, не светило…
   Для подстраховки – вдруг старик не пожелает отключаться… Я, прикинув, что если к двум прибавить балл – так это тройка… И вызвался идти без подготовки.
   – Можно?
   – Что, без подготовки, мнэ, мнэ, мнэ?
   Я кивнул, что да, без подготовки.
   А ничего ж не знаю, ничегошеньки!
   – Ну, давайте, – Холоденин мне. – Пожалуйста.
   Вслух прочитал я из билета три вопроса. Очень бодро, очень энергично. Он удовлетворенно закивал: мол, продолжайте в том же духе, хорошо.
   Вопрос первый повторил я с выражением:
   – Ну, работа Ленина «Уроки московского восстания», 1906 год.
   И все.
   Он утвердительно кивает:
   – Продолжайте.
   А что? А как?
   Холоденин благосклонно:
   – Ну, пожалуйста!
7
   И вдруг как озаренье: мой ответ! Он ведь заключен в самом вопросе! Как в хорошей загадке – разгадка! Я воспрял и, полный ноль, начинаю барабанить Холоденину:
   – Так, Ленин! Владимир Ильич! (Бодро? А еще бы! Я барабанщик? Просто экстра-люкс!) Работа Ленина «Уроки московского восстания» (очень уверенно, очень!) вождем мирового пролетариата была написана по итогам московского восстания – о его же уроках (Господи, спаси!)
   Холоденин:
   – Ага, угу… – кивает, – продолжайте, – потому что отвечаю я уверенно.
   Голова его склонилась как-то вбок, из уголочка рта пошла слюна. Ну, как младенец, даром что профессор.
   – …в 1906 году. Сам Ленин родился тогда-то, а умер тогда-то… Итак, московское восстание, оно случилось в России. И не где-нибудь в Саратове или Ростове, нет, конечно! Или в Туле, или…
   Холоденин одобрительно:
   – Ага…
   – Ну и вот…или во Пскове. Тоже нет! Московское – оно могло случиться лишь в Москве. И оно случилось именно там!
   Молчать – нельзя! Ни на секунду не смолкать! Так, что дальше, быстро… А, Москва!
   – Москва! Как много в этом звуке для сердца русского…
   Холоденин заворочался:
   – Стоп, стоп! – и, распахнув глаза, в меня как вперился. – Какое сердце?! – и заерзал в своем кресле.
   – А, сердце, так… (Я судорожно… Вот!) Всем сердцем народ, отсталый и забитый царским самодержавием…
   Холоденин успокоился:
   – Забитый. Ну, продолжайте, очень хорошо. И в каком же это месяце всем сердцем?
   Тут чья-то добрая душа мне отсуфлировала сердобольно: «В декабре!» Год я помнил, кажется, и сам: 905-й. А, декабрь, ну слава тебе, Господи!
   – Декабрьское восстание случилось в декабре. (Теперь могу я развернуть уже подробно.) Так, декабрь. (Мне важно не молчать.) Декабрь – первый месяц зимы, но последний – года, – констатировал я и вдруг отчего-то ввернул: – Мои года – мое богатство.
   Вот те на! Даже сам я удивился: что со мной? Холоденин очнулся:
   – Какое богатство?
   О, какое?! Так, так, так, а ну, не тормозить!
   – Богатство богатых в России и бедность бедных – вот в чем причина московского восстания!
   Я взглянул на Холоденина. Закрыв глаза, он безмятежно ободряюще кивал. Опасность миновала. И я понял: можно продолжать.
   Так, я о чем? А, во, первый месяц зимы! – и я:
   – Зима! Крестьянин, торжествуя, на дровнях обновляет путь…
   Холоденин дернулся, как от электрошока:
   – Что за путь?! – и распахнул глаза.
   – Путь, который преодолела партия Ленина. Мне можно продолжать?
   – Продолжайте, – умиротворенно, – про декабрьское восста…
   И отключился. Холоденин спал сном младенца преклонного возраста.
   Я продолжил, по его указке… И при этом думаю: ну что же я мелю?! Но если не молоть – то будет хуже!
   Так, «восста…». Я перевел дыхание. Ну что еще там в декабре, ну, я не знаю… Логика! Логика, она была всегда моим самым сильным местом в организме, и я зову ее на помощь: так, зима… А, значит, это птицы! И я:
   – Птицы! Они давно улетели на юг!
   – Ага, ага… – подтвердил спросонья, благосклонный.
   И тогда я взял еще бодрее…
   Двери в нашем классе приоткрыты. В тех дверях – стеклянные окошки. А за ними, за дверями, в коридоре… Там творится что-то несусветное: студенты, которые еще не сдали, в ожидании, они сгрудились у дверей. И уже даже не смеялись – просто корчились. Я имел у них такой успех!
   – Птицы – улетели! – подытожил.
   Так, что дальше? Главное, не медлить, не молчать. Во!
   – Ночи все длиннее! Дни – короче…
   – Стоп! Что – «короче»?
   Холоденин это слово выловил, «короче», встрепенулся. И, разлепив свой левый глаз, на меня непонимающе уставился.
   Я чуть не кончился, но виду не подал:
   – Короче, без борьбы пролетариат себя уже не мыслил!
   Я был красноречивым на язык.
   – Молодец! – воскликнул Холоденин.
   Кто молодец – я понял без подсказки. И хотя к нему сидел я ближе некуда, пролетариат ему был все же ближе.
   – Ну, продолжайте! – вновь погружаясь в спячку.
   Что при такой жаре немудрено.
   А эти, за дверями, умирали. Что меня, конечно же, подстегивало. Подбивая на все новые свершения. Кажется, еще секунда – я прысну сам, и Холоденин разгадает; но нет, он отдыхает безмятежно. Я такое плел – он:
   – Да, да, да…
   Чтобы так мне околпачить старика, это было… Ну, невероятно! Как заправский этот самый… Ну, который… Я втирал ему еще минут пятнадцать. Сам процесс, такой опасный и в то же время сладострастно-увлекательный, меня втянул, и от тех «Уроков» получал я просто наслаждение! Я отвечал – и сам же упивался: о, какой я остроумный! О, и ловкий!
   Что я плел, что я буровил?! И вдруг почувствовал: я начинаю иссякать. Но молчать нельзя, определенно: Холоденин молчунов у нас не любит. Оглянулся… нет, я все же молодчина! По стенам в кабинете вкругаля висят плакаты с изречениями классиков. Основоположников марксизма и т. д. Вот какой я наблюдательный попался! Вот такой чертовски я находчивый! И по кругу мне остается только их озвучить: «Партия – ум, честь и совесть…», «Пролетарии всех стран…», «Учиться, – и так далее, – учиться…» – цитатами я сыпал очень щедро.
   Так же хорошо, в смысле уверенно, я дал ответ и на второй вопрос. Мой экзаменатор Холоденин:
   – Так, и третий…
   Я и на третий отвечал бог знает что. Но бодро и уверенно. Словом, отбарабанил и на третий. Я был королем словоблудия. Так становятся кумирами толпы.
   Казалось, Холоденин мирно спал. Я кашлянул – он своевременно очнулся:
   – А на третий?
   – Только что! – ну, в смысле, что уже.
   И он одобрил:
   – Хорошо ответили на третий!
   И тут он открывает правый глаз, я помню как сейчас, и говорит:
   – А знаете ли что? – и потянулся.
   Я с тревогой:
   – Что?
   – Вы сегодня молодец, студент…
   – Верховский!
   А ведь обычно я успехов не выказывал.
   – Ну что же, – подытожил он, – отлично! – На три вопроса вы ответили отлично. И я вам ставлю… То же самое: «отлично». Молодец!
   Ему в лицо я чуть не рассмеялся. А пока он ставил мне «отлично», я смотрел сквозь дверь – а там веселье: во как я уделал старика!
8
   Я вышел как во сне, а эти тут же облепили, как героя:
   – Ну что, ну как? Что, неужели пять?! – они своим ушам еще не веря. – Да ну, не может!.. Может, хоть четверка? – уговаривают. – Ты такое нес! Ну, ахинею! Холоденин – полный идиот!.. А ну, покажь!
   Зачетку показать.
   И действительно, поверить в это трудно!
   Даю зачетку, лишний раз блеснуть – не жалко мне! И тишина – как будто я оглох. Тишина такая, что куда же делось оживление? А после – хохот дикий, запредельный. Что такое? Я выхватываю – мама! В зачетке вместо оговоренной пятерки он – не погнушался единицей! Он – цифрой – выписал мне кол, такой кошмар! Но и это еще не было пределом. Чтоб, не дай бог, я кол не переправил на четверку, рядом в скобках Холоденин уточнил, что кол осиновый, в чем и расписался, так размашисто.
   Боже! Пусть и с закрытыми глазами… он! ВСЕ!! СЛЫШАЛ!!! С его стороны это был высший пилотаж. Если хотите, мертвая петля. Затянутая на моей несчастной шее…
   Я чуть не повредился: «кол осиновый»! Эх, старик, да не такой ты Холоденин, как мы думали!
   А экзамен я пересдавал четыре раза…

Шуба из Детройта

   Вот так и мы.
   Хотя у нас звонок вполне исправный, к нам в дверь – загрохотали кулаком!
   Бабка:
   – Кто там?
   – Открывайте, это почта!
   Бабка почтальоншу не узнала. В смысле то, что это Тоня, – это да. Антонина, милая такая, доставляла бабке пенсию домой, бабка ее чаем угощала. Здесь же Тоню будто подменили. Ни «здрасьте!», ничего, а очень сухо протянула, как повестку в суд:
   – Распишитесь, за уведомление!
   Бабка черканула свой каракуль.
   Тоня попыталась выйти молча, но не сдержалась, поделившись накипевшим:
   – Нет вам веры! – и что-то: – Вот на что вы променяли нашу Родину! – а напоследок, окатив нас всех презрением, дверью хлопнула – ну просто оглушительно!
   Мама побледнела:
   – Началось, – в смысле, что и нас не миновало. – Вот и к нам пришла Америка, домой!
   Щас эта помощь – как гуманитарная. И тех, кто от нее бы отказался… Как раз напротив, все: давай-давай!
   Но у советских собственная гордость: в 70-е, когда из-за границы людям шли посылки, где в основном была одежда, а у нас в продаже было пусто… Так они метались, как затравленные, между «взять» или «опомниться», и в результате – с гневом отвергали. И еще давали интервью, мол, просим оградить от провокаций. Мол, охмуряют нас, коварные враги!
   Хотя, казалось: ну не хочешь – не бери! Порви уведомление… Так нет же, они еще публично отрекались! Выпираясь на экраны телевизоров, на потеху обывателю Донецка. Такие по-домашнему нелепые и такие жалкие, ну просто! С глазами, полными недетского кошмара, на своих трясущихся ногах. Опять же, запинаясь и бледнея, с просьбой защитить их от посылки, они бросали присланные вещи к подножию студийных телекамер, как фашистские штандарты – к Мавзолею, мол, мы выше этих западных подачек, нас не купишь!
   И ни в чем не виноватые посылки… В прямом эфире их топтали, крупным планом…
   Я это помню хорошо, по телевизору. В передаче «Родину не выбирают» люди каялись. Клялись, что делу Ленина и партии верны. Это было, это не сотрешь. Многих моя бабка знала лично: Лейкиных, Морокиных, Шапиро… Но, наивная, крутила у виска:
   – Вот же глупость несусветная! Сами ходят с голой ж… А им выслали такую вещь… Нет, «провокация»!..
   И вот на этом фоне, в общем, благостном, и нас достала мировая закулиса. Мама побледнела:
   – Началось!
   Но началось с семейного совета. Где мы сразу от посылки не отказываемся, а здраво рассуждаем: надо брать! Кто не рискует, тот не носит… А вот что? Что не носит? Ну ведь интересно: что же там, в посылке из Америки?
   В общем, для начала поглядим. А если там, в посылке, чепуха или вещи нам не подойдут, вот тогда мы и заявим куда надо: мол, просим оградить от провокаций!
   Бабка даже раскраснелась: так придумать!
   Не откладывая, мы отправились на почту.
   На нас взглянули очень неприязненно. Но выдали: из, точно, США, а точней, из штата Массачусетс.
   Когда мы вскрыли этот Массачусетс, прямо там – там лежала шубка. Мальчикового размера, очень детская. Помню, я еще разволновался, побледнел: это ж я у них в семье один ребенок!
   Папа, прямо там:
   – А ну примерь! – но меня просить не надо. – Красота! А поворотись-ка, сынку! Как влитая!
   Вот чего мне в жизни не хватало!
   Нам казалось: все на нас глядят…
   Но как они прознали мой размер? Может, их разведка? Я не знаю.
   И на бирке там стоял еще «Детройт».
   Шуба состояла из мутона. Переливчатая, с крашеными пятнышками. Подкладка – саржа. Роговые пуговицы. Для утепления использован ватин. И еще у шубы поясок. Бобровый воротник… Она Америка!
   А о сказочном фасоне я молчу.
   Я даже не хотел ее снимать. Как прикипел. И, хотя стояло лето, – ни в какую!
   А люди будто чуяли нутром: на почтамте – нас брезгливо обходили. Чтобы Родину на шубу променять!..
   Я зимы дождался еле-еле. А потом еще одной зимы…
   В этой шубке я переходил из класса в класс: третий класс, четвертый… Вот, шестой…
   И хотя наружности я мелкой, я ж расту, а шубка не растет.
   Приспосабливая к нуждам организма, бабка мне ее перешивала. И не раз. Дотачивала рукава, а также низ. Вставляла клинья. По борту, там, где вытирался мех особо, где застежки, пришивала мне полосочки из кожи. Переставляла пуговки на край. Перелицовывала. И еще меняла мне подкладку…
   Расстаться с шубкой я уже не мог: она была мое второе «я»…
   Кто-то скажет… Кто-то не поверит… И не надо! Но носил я эту шубу много лет и даже, между прочим, в институте.
   Бабка начинала кипятиться – сколько можно?!
   – Вот зачем вы ее брали?! – на родителей. – Нужно было отказаться. Не послушались! – хотя она ж ее и присоветовала.
   Шубу снова подгоняли под меня: дошивали, ушивали, все такое…
   В общем, шуба оказалась рекордсменкой. На меня весь город:
   – Вон, пошел!
   Люди выворачивали шеи.
   Скорее, узнавая не в лицо. Я на «шубу» даже откликался.
   Так я становился знаменитостью.
   Хотя, по правде, эта шуба из себя…
   Уже родители прозрачно намекали:
   – Это ж просто ужас на подкладке! Может, купим что-то новое, сынок? – и при этом постоянно добавляли: – Столько лет носить – довольно дико! Даже если шуба из Америки…
   Искушали, как могли они, склоняли. Но – не отрекаются любя! Она ж как талисман и все такое…
   В общем, шубе я не изменил!
   Нет, если бы купили мне такую же! Но где?! Не в Массачусетс же лететь!..
   И вот однажды… Утром я хватился – шубы нет. Нас обокрали! Под покровом ночи. А за окном – серьезная зима.
   Я, конечно, заметался…
   А мама с папой:
   – Не переживай! Мы щас вызовем такси и что-то купим!
   Я в слезах:
   – А что еще?!
   Мол, что еще у нас украли? Из квартиры.
   И мама с папой:
   – Больше ничего.
   Выходило, взяли только шубу?
   Мне это показалось очень странным. Как же так?
   И тут я задохнулся – понял все:
   – Что же вы наделали?! Зачем?!
   Под покровом ночи, уничтожить! Как в той сказке, лягушачью шкурку…
   Отводя глаза, опять твердят:
   – Вот, обокрали…
   Уходя в глухую несознанку.
   Тут к нам в дверь несмело заскреблись. На пороге два бомжа. Глазам не верю – держат мою шубу! И робко, деликатно извиняясь:
   – А не вы ее на свалке обронили?
   Меня весь город в эту шубу знал! И даже лучше, между прочим, чем в лицо.
   Бабка поспешила:
   – Нет, не наша! Заберите эту гадость поскорей!
   И незаметно их подталкивает к выходу.
   Но я успел!
   Я выхватил пропажу, всю обнял…
   Те даже прослезились:
   – Это ваша! Они нашли друг друга, поглядите!
   Бабка сразу их погнала, тех бомжей. И им не обломилось ничего, чтоб опохмелиться, это ж утро. На что они надеялись, в душе…
   Так, у родителей их заговор сорвался!
   Нас – уже ничто не разлучит!
   И продолжал ее носить где только можно…
   А от нас неподалеку жили родственники. Город Жданов (бывший Мариуполь), а теперь он Мариуполь (бывший Жданов) где-то в сотне километров от Донецка. В общем, позвонили, задыхаясь. Не семья, а чередующиеся гласные – Моня, Маня и, конечно, Миня. Позвонили. И, захлебываясь в собственных словах:
   – Тут такое, тут у нас такое!
   – Что такое?!
   – Тут у нас… – срывающимся голосом. – В общем, сдали тут у нас…
   – Господи, кого?! – бабка ела, бабка поперхнулась.
   Те, задыхаясь в трубку и хрипя:
   – Тут! У нас! В комиссионку! Сдали шубу! Как у Славы, только взрослого размера! И только… В общем, отложили вам на час!
   Про мою шубу они были уже в курсе.
   Наша бабка:
   – Вы хоть не ошиблись?
   – Не дай бог!
   И описали: по приметам все совпало! Крашеные пятнышки, подкладка…
   – А хоть Детройт?
   – Еще какой Детройт!
   – А хоть новая?
   – Практически не деванная!
   Видно, кто-то получил себе в посылке и от греха подальше тихо сдал.
   Не медля, мы помчались в город Жданов, потому что отложили нам на час. Машина, допотопный «Запорожец», казалось, выходила из себя.
   Мы домчались меньше, чем за час.
   Когда вломились мы в комиссионку с Моней-Маней-Миней во главе, продавцы подумали: захват! И чуть не сдались…
   Я, едва ее увидел, обомлел! Она – моя! Шуба состояла из мутона. Переливчатая, с крашеными пятнышками. Подкладка – саржа, роговые пуговицы. И, главное, бобровый воротник!
   Мне не терпелось поскорей ее надеть. Папа:
   – А поворотись-ка, сынку! Как влитая!
   И на бирке там еще «Детройт». Моня-Маня-Миня – не ошиблись!
   А бабка жала руку продавщице и рыдала на ее плече. Та же думала: бывает, ненормальная!
   В новой шубе возвратились мы домой.
   Я учился… Так, чтоб не соврать, уже на пятом курсе института.
   И мне родители:
   – Все, в этой шубе, ты ж хотел, уже не стыдно побывать в Москве…
   Они дают отмашку: можно ехать!
   И в новой шубе я поехал покорять.
   Я ехал в поезде, ухаживал за ней. Она висела, тихо любовался.
   Так мы с ней добрались до Москвы.
   Возле станции метро «Речной вокзал», этаж двенадцатый, проживала моя тетка. А она… Ну представьте: рост огромный, метр девяносто, косая сажень – это про нее. У нее я и остановился…
   Имя тетки я не знаю до сих пор. Моя мама называла ее Боня.
   Боня сразу:
   – Ах, какая шуба! Тебе успех в ней точно обеспечен!..
   А она словами не разбрасывалась.
   Мне казалось, все на меня смотрят, в этой шубе, все оглядываются. И, скорее, так оно и было. Взять один бобровый воротник…
   Так я покорял собой Москву. Я ходил, показывал себя, собирал восторженные взгляды. Элегантная такая, вся мутоновая. Переливчатая, с крашеными пятнышками.
   – Ах, какая шуба!
   – Да, такая!
   Подкладка – саржа, роговые пуговицы. И еще у шубы поясок.
   И оглядывались, свинчивая шеи…
   А когда я посетил их Мавзолей, мне показалось, что гвоздем программы был – не Ленин!
   В общем, произвел фурор и там…
   День отъезда. Скоро на вокзал.
   Вдруг у Бони соображенье, напоследок:
   – Ты же ошивался всюду здесь, Москва большая! Взял бы шубу, вышел на балкон. Чтоб выбить пыль. У вас своей хватает потому что!
   Тетка дело говорит, она умна…
   Вышел на балкон, с душой тряхнул. Раз, другой. Пыль действительно скопилась в ней, дай боже! В третий раз, когда я энергично… Не потому что я не удержал, а просто вырвалась. Шуба вырвалась из рук и – улетела. Прямо вниз. Практически отвесно.
   Я окаменел – не передать! А потом глазами вниз – и чуть не выпал. Там три собаки, маленькими точками. Внизу. Уже встречали шубу дружным лаем. Я крикнул им отчаянно:
   – Не сметь!
   Но они под козырек, увы, не взяли. Кто я им?! Двенадцатый этаж!
   Я на лифт надеяться не мог: с моим счастьем – я застряну навсегда.
   Так я еще не бегал никогда: через пять ступенек на восьмую!
   Я успел – все только начиналось! Две собаки раздирали мою шубу. С наслаждением. Видно, думали: упал какой-то зверь. Буквально с неба. И захотели с ним подискутировать…
   Шекспировские страсти отдыхали!
   Собаки разыгрались, увлеклись.
   Мою шубу попытался я отбить, отчаянно, как никогда ни до, ни даже после. Я схватился было за рукав, но он ожил: из рукава явилась третья, просто выпрыгнула, вроде не собака – собачонка! Но, оказалось, самая задиристая, и, оскалясь, – прямо на меня!
   Шуба уходила на глазах.
   Я отпрянул, ничего не оставалось.
   Так они загрызли, мою шубу…
   Убитый горем, я только выхватить успел клочок клочка. Его оплакать, к сердцу приложить…
   Меня собаки провожали дружным лаем.
   Сам не свой, я возвратился на этаж. Боня сразу:
   – Шуба, где она?!
   – Я… Ее… Трусил… – опустошенно.
   И, показав клочок клочка, я тихо всхлипнул.
   Боня в шоке, Боня – просто в ужасе:
   – Ты был же украшеньем Мавзолея!
   А нужно уже ехать. Что надеть? На улице зима без послаблений, полновесный минус двадцать пять. И она – дает свое пальто:
   – Быстро надевай – и не раздумывай!
   (У нее их было несколько, пальто.)
   А она же роста – ого-го! Ну просто гренадерского размаха! И на формы Бог не поскупился: бюст – такой, и бедра… Всё такое! Я мог трижды завернуться в то пальто. А характер добрый и отзывчивый. Вот взяла дала свое пальто. И еще зеленое в придачу! А что женское, так тетка ж – не мужчина…
   И еще по полу волочилось! Но укоротить…
   Она вздохнула, Боня незабвенная:
   – Чтоб не опоздать, иди такой!..
   Тогда в Москве терактов еще не было. Но каждый встречный милиционер тормознуть меня считал едва не доблестью:
   – Так, а что у вас за пазухой? – шмонали. – Так, а здесь что? Ну-ка, раздевайтесь!
   У меня кругом же оттопырено. Пальто помнило все формы наизусть: где у тетки бюст, что по бокам. А обо мне не думало совсем. И к тому же волочилось по земле. Зеленое, почти что ядовитое…
   Я выворачивал себя им наизнанку…
   Я путался в пальто и трижды падал. На меня все снова оборачивались.
   Я едва успел на поезд, за минуту…
   Столичной штучкой прибыл я в Донецк. Дома я, едва переступил, все отшатнулись:
   – В чем ты, Слава? Ты совсем сдурел? А шуба где?!
   Я им рассказал, что не сдурел. И даже предъявил клочок клочка.
   Бабка:
   – Не уйти нам от судьбы! – и засморкалась.
   Мама ей составила компанию:
   – Кажется, от шубы и подавно!
   И со вздохом извлекла из шифоньера ту, испытанную временем, мою, которую я начинал еще со школы:
   – Твоя взяла, носи ее, сынок!
   Я надел – и тут же вышел в люди!..
   А потом, в апреле 83-го, я был призван в армию, в советскую. Взять шубу в армию мне не позволили по уставу. Но тяготы армейской службы я переносил с достоинством и честью.
   Когда я возвратился, отслужив, шубы в доме не было нигде.
   Но и меня здесь больше не было, того: я вернулся взрослым человеком…

Клочья

* * *
* * *
   Прочел надпись: «Срок годности не ограничен». Запахло вечностью.
* * *
   Не родись красивым: вырастешь – не узнают…
* * *
   Всё терзаюсь вопросом: улитки! Не спешат или не могут?
* * *
   Культурный человек, я кашлял в пепельницу. Потом я ползал под столом, сгребая пепел…
* * *
   Казалось, что мы знали цену каждому.
   Но, Боже, откуда эти бешеные скидки?!
* * *
   Мужчина мучил ящерицу. Я на него крикнул так, что ящерица оглохла. Если вы где-нибудь встретите глухую ящерицу, – скажите мне спасибо.
* * *
   Перед удачливыми открыты все двери, перед неудачливыми – все окна.
* * *
   Происхождение человека: заработал денег – стал человеком.
* * *
   В эпоху религиозных войн Бог – на стороне атеистов.
* * *
   А меня совесть любит: она меня не мучает!
* * *
   Если людей подслушивать, они окажутся такими подлыми!
* * *
   Борюсь с косыми взглядами – ловлю их на себе…
* * *
   В военкомате: «Среди вас глухие есть?» Признались двое, остальные сделали вид, что не расслышали…
* * *
   Весеннее наступление трудящихся. На одни и те же грабли.
* * *
   В моей смерти прошу никого не хвалить.
* * *
   В результате пластической операции женщина была красивая с натяжкой…
* * *
   Где ангелы? Ау!.. Все, нету ангелов!
   Вот и еще один миф рассеялся – о пресловутом ангельском терпении…
* * *
   Дедушке доложили о моих успехах. «Много, – сказал дедушка. – Нужно быть скромней…»
* * *
   Думайте обо мне, что хотите, но к людям с веснушками у меня особое доверие…
* * *
   Из аннотации: «Действие сказки разворачивается в германском городе Вуппертале осенью 1834 года»…
* * *
   Как часто свет в конце тоннеля – это озарение, что нам туда не надо.
* * *
   Казалось, ничего не предвещало – но Бог миловал…
* * *
   Из монолога эстета:
   – Вместо «укола в задницу» следует говорить «укол в изголовье ноги».
* * *
   Камень за пазухой не держу – работаю с колес.
* * *
   Люди честные, пока им доверяешь.
* * *
   На его месте я б не занимал чужое.
* * *
   Написал работу «Влияние алкоголя на трезвость», где доказал обратное.
* * *
   Покойник – это человек, но в переносном смысле.
* * *
   Опасения – это надежды на худшее.
* * *
   Обнаружен дневник первого гринписовца: «Участвовал в куликовской битве – на стороне куликов…»
* * *
   Предчувствие конца нет-нет да и обманет…
* * *
   Самый безопасный секс – это любовь.

Искусство и его жертвы

Пела Алла Пугачева
   Я у нее. И слышно еле-еле. Как всегда. На экране Алла Пугачева. Я сижу и напряженно вслушиваюсь.
   Она заметила и… Даже устыдилась:
   – Вам сделать хоть немножечко погромче?
   Чтоб не травмировать больного человека, я развеял все ее волнения:
   – Что вы, нет! Я понимаю по губам!
Афиша недели
   К нам в газету звонят из драмтеатра и диктуют афишу недели. Слышимость ни к черту.
   – «Три сестры»! – кричат из театра. – «Три сестры»!
   – Записала!
   – Чехов! Чехов! А Пэ!
   – Как?
   – Инициалы!
   – Повторите!
   – А Пэ!
   – Я не слышу!
   – Ну, Александр Петрович, например!..
Домнич и «Хованщина»
   В Донецке есть один фотограф-репортер. Сказать о нем, что полный идиот, – это значит, просто похвалить. Но, как ни странно, фотограф Петя Домнич – неплохой. Даже на выставках каких-то брал призы. И хотя в годах, он очень прыткий.
   Однажды в донецкой филармонии арии из опер пела народная артистка СССР Ирина Архипова, действительно великая певица. И вот, когда, воздев руки, она исполняла что-то из «Хованщины», стоя буквально на ободке авансцены, этот кретин, пригнувшись, как лазутчик, пробежал перед первым рядом и, нацелив на Архипову свой «Никон»…
   А она – по роли – заламывала руки и страдала, ну, «Хованщина», народная трагедия. И вот тут. Этот Петя придушенно ей снизу зашептал:
   – Улыбочку!
   Солистка вздрогнула. Но продолжала петь.
   – Улыбочку! – повторно выдал Домнич, так настойчиво…
   Я где-то слышал, что певцам умным быть совсем не обязательно, но Архипова, народная певица, не выходя из образа, на весь зал ему пропела:
   – Пошел во-о-он!
   – Браво, бис! – аплодисменты, хохот. Наши люди!..
   К «Хованщине» она не возвратилась.
   Ну и Донецк уже не навещала…
Записка
   Однажды, когда я ходил в младшую группу детского сада «Василек» № 7, воспитательница Мила Ивановна передала через меня домой срочную записку: «Срочная записка. Уважаемые товарищи родители вашего сына Славы Верховского! Сегодня во время мертвого часа уписалась девочка Людочка Атарова. Прошу принять незамедлительные меры!»
   Родители долго ломали голову. Если, извините, казус случился с Людочкой Атаровой, то это, естественно, не к ним. Но как же «естественно», если Мила Ивановна срочную записку адресовала именно им, родителям Славы Верховского?
   Они долго ломали голову, родители. И в результате обратились к воспитательнице Миле Ивановне напрямую. И что же оказалось? Оказалось: Мила Ивановна, увы, не ошиблась. Оказалось – во время мертвого часа Люде Атаровой, отдыхавшей на соседней раскладушке, рассказал я смешную историю.
   Отзывчивая Люда не сдержалась.
Виртуозы Донецка
   Сквозняк – и с пюпитров посыпались ноты. Нужно срочно поднять! Но как их поднять?! Когда нужно же играть: идет аллегро! Но как играть, когда все ноты на полу?!
   Они нашлись, артисты из оркестра! Кое-как расправили ногой, склонились в три погибели, сыграли.
   И после этого – они не виртуозы?!
Интервью
   Я, сотрудничая с местной «Комсомолкой», брал интервью у одного эстрадного певца… Даже вот не знаю: он певец ли? Но поет. Вот такой уверенный в себе! А когда-то танцевал, но то когда-то. Зато поговорили хорошо. Я ухожу. А певец он, не певец, но окликает так обиженно:
   – Все автограф просят. Вы особенный?
   Мне ничего не оставалось, как:
   – Прошу!
   «Жилаю вам…»
   Я говорю:
   – А почему «жилаю»?
   – А надо как?
   – А надо, чтобы «же…».
   – Предупреждать вас не учили?! – он вспылил…
   Для интервью – чудесная концовка! Могла быть.
   Да жаль, что оказался я приличным.
Вера Большакова
   В донецкой филармонии выступал знаменитый Наум Штаркман.
   В антракте я подошел к ветерану сцены – угловатой Большаковой, поделиться: она же вся в искусстве, не от мира сего. Кто-кто, а она уж разбирается…
   Я ждал, что Большакова скажет: гений он! И я тут же соглашусь: конечно, гений! И так мы по душам поговорим…
   – Ну и как вам Штаркман, Вера Львовна?
   – Старичок, приятный на мордашку!
   Так я впервые в ней увидел женщину.
Небрежно
   Донецкий балет известен далеко за пределами цивилизованного мира. В кассе театра, куда повадились нувориши, один из них небрежно:
   – Мне на «Спящую…»!
   – Сколько?
   – Два.
   – Вам какие?
   – Женский и мужской…
Василина
Быль
   Читали у миллионерши Василины (это имя). Во-первых, я. Затем поэт и декламатор Горобец. Кто-то там еще, из вундеркиндов. Рассказы, басни, кто что написал. Одна девочка для Василины танцевала. Подпрыгивала, падала на коврик, оригинальным жанром выгибалась…
   Василина покровительствует творческим. В ее доме – два камина и собаки, а по стенам рембрандты и рубенсы. И кто бы ни читал и ни подпрыгивал, миллионерша: «Супер!» или «Вау!» – незамедлительно, по факту, тут же вскрикивает. Современная такая, в смысле, Эллочка. Хотя по документам Василина…
   А в доме роскошь, бьющая наотмашь. Мне даже стало как-то неуютно. Эти подвесные потолки. Эта ванна, где можно трижды утопиться. Плазменные телевизоры, штук десять. Умопомрачительные рыбки из аквариумов…
   И вдруг я встрепенулся: неужели?! Неужели я элементарно позавидовал? Досадно. Вот так себя не знаешь – узнаёшь…
   Но тут в себе я, слава богу, разобрался! Нет, не обзавидовался я! Просто везде у этой дамы зеркала, и в нескольких я постоянно отражался. Что, конечно, отвлекало, раздражало… В общем, жуткий дискомфорт и все такое.
   И я брякнул этой Василине:
   – Василина, как мне хочется побыть у вас вампиром!
   Она, так живо:
   – Вау, почему?!
   – А чтоб не отражаться в зеркалах!
   Она недоуменно:
   – А чего же раньше ты молчал, ну ты даешь!
   Надавила на какой-то пульт и… Мое изображение исчезло!
   Я вскрикнул:
   – Вау! – сам не зная почему.
   Она так неприятно поразилась и… И даже урезонила меня:
   – Нет, не вау, а всего лишь супер! И на кого вас только учат, тех писателей?!
Сергей Рахманинов
   До начала филармонического концерта остается несколько минут. Вдруг старичок, сидящий через кресло, ни к кому не обращаясь, восклицает:
   – Господи, такой концерт испортить!
   Я:
   – Что такое? Что случилось?!
   – Забыл бинокль! – в сердцах. – Такой концерт!..
   Чуть не плача, он поднялся и… Ушел.
Ростропович в Донецке
   Человек не бедный, на концерт Мстислава Ростроповича я купил входной билет, то есть без места.
   Мне сказали:
   – Слава, ты ж не бедный!
   – Разумеется!
   – А чего ж ты?!
   – Перед Ростроповичем сидеть?!
Штраус
   В донецкой филармонии состоялся вечер полек и вальсов Штрауса. Закрывая концерт, ведущая – с чувством – подытожила:
   – Оказывается, хорошо знакомые мелодии можно сделать неузнаваемыми, если подойти к делу с творческим огоньком…
Зверькова и Папанов
   В конце восьмидесятых у меня была стажерка-репортерка Таня Зверькова. Сейчас она пошла на повышение: говорят, что обретается в Москве…
   Таня путала абсолютно всё. Ее рассеянность была феноменальной. К тому же дура, это не отнять. Однажды, еще в городе Донецке, ее «бросили» на Михаила Козакова. Кажется, в драмтеатре Козаков читал Самойлова и Бродского. Зверькова решила интервью с Козаковым не откладывать и попыталась к нему прорваться прямо в антракте:
   – Расступитесь, интервью!
   Таню испугались – и впустили. В жуткой шапке, в перекошенной тужурке, с каким-то допотопным диктофоном она набросилась на Михаила Козакова:
   – Представьтесь, пожалуйста!
   Козаков тут же смекнул, кто перед ним, и представился:
   – Анатолий Папанов!
   – Так, Анатолий, – начала Зверькова. – В общем, так…
   Михаил Михайлович нахмурился:
   – Что за фамильярность?! Я Анатолий Дмитриевич!
   Зачастила:
   – Анатолий Дмитрич, Анатолий!.. Извините, а скажите…
   Так она проговорила с Козаковым, как с Папановым, до самого до третьего звонка. О чем они там говорили, я не знаю. К слову, интервью так и не вышло: на радостях Зверькова где-то потеряла диктофон…
   Дура дурой, а уже в Москве, ответсек гламурного журнала. Так, извините, кто из нас умней?
Успех
   Выступаю перед старичками со своими текстами. Старички такие правильные, всё у них по рубрикам разбито. Я иду у них под рубрикой «Веселая шутка для зрителя».
   Сидели с каменными лицами. Я даже:
   – Извините, все из нас живые? – уточнил.
   Вроде да. Я им уже и так, и этак – лица каменные! Где-то через час один вдруг засмеялся. Наконец-то! Я к нему развернулся всем корпусом: мой зритель, мой! Оказалось, он просто закашлялся. В конце мне очень вежливо похлопали. А потом ведущий произнес:
   – Ну а теперь настало время нам и посмеяться. И встряхнуть нас сможет только Иосиф Жеребкер!
   Жеребкер запел. Я встряхнулся.
Как приходит слава
   Новое прочтение класики: Ромео – в очках минус пятнадцать. Так в либретто. Как он может танцевать близорукость? Только невпопад. Вот он и свалился в оркестровую. В зале, разумеется, волнение. На авансцену выбегает режиссер-новатор:
   – Не волнуйтесь, это так в либретто, вот смотрите!
   Бьет ладонью по либретто. Все, кто видит, тут же проникаются.
   Из ямы – крик, переходящий в вой: у Ромео сломана нога. Он на носилках. С ним бегут на сцену. Ему протягивают смету спектакля. Превозмогая боль, он подслеповато щурится. В смете отдельной строкой… Нет, не может быть! Сломанная нога!..
   Гениальное предвидение режиссера выводит его в культовые фигуры украинской сцены.
   Так
   приходит
   мировая слава…
Аккомпаниатор
   В клуб – не скажу какой интеллигенции… ну хорошо, еврейской – я пригласил одного почтенного аккомпаниатора, на творческую встречу. Но аккомпаниатор – бабушка, блиставшая на сцене еще в тридцатые, – не явилась. Я знал: старушка педантична – и занервничал. Наконец, к ней дозвонился. Хоть живая!
   – Вы не пришли…
   – А потому что не смогла!
   Я еще подумал, что ослышался.
   – Но вы же обещали!
   – У меня причина. Уважительная.
   – И какая?
   Бабушка срывается:
   – Что такое?! Я могла забыть?!
Сюрприз
   Пошел я в нашу филармонию, донецкую, на концерт московского пианиста Д. И встретил там журналистку Ирину Ч. Перед концертом. Она какая-то уставшая, подавленная. А дай ей сделаю приятное! – решил. Схожу-ка я в антракте к пианисту и возьму автограф. Для нее. Чтоб вручить ей в качестве сюрприза.
   В антракте захожу я к пианисту:
   – А можно взять автограф?
   – Да, конечно! – и такой простой, ну по-хорошему. Не чинится, и сразу: – Что вам?
   В смысле, надписать. Ну, на программке.
   Я и отвечаю:
   – Напишите: «На добрую память Ирине!»
   А он так смотрит на меня во все глаза, как онемел, и лишь затем, косясь на дверь, как заговорщик:
   – Знаете что, Ира, – я тут же обомлел и не нашелся. А он пишет, ну и параллельно говорит: – После концерта – вы ко мне зайдите!
   И я красный выскочил, как этот…
Хамство
   Одна донецкая певица, примадонна, вся из себя колоратурное сопрано, на пресс-конференции вдруг обратила на меня особое внимание:
   – Послушайте, – так тревожно глядя мне в лицо, – а вы не спали на моем концерте?
   Вот те здрасьте!
   – Что вы! Ни за что!..
   Я ей не соврал: какое спать! Где-то на пятой минуте выступления этой вышеназванной певицы я зевнул так, что у меня заклинило рот. Конечно, я бы встал и выбежал из зрительного зала. Но бежать с открытым ртом навстречу публике… Так и сидел, как на приеме у дантиста, но в партере, во втором ряду. Певица, глядя в мой бездонный рот, пару раз – на пустяках – сбивалась…
   И после этого я спал?! Какое хамство!
Ноу-хау из Донецка
   Большое эстетическое наслаждение получили оркестранты на творческом вечере донецкого композитора Альберта Мукосеева. Исполнение его нового сочинения (ор. № 232/5) музыканты органично совместили с прослушиванием – через наушники – любимых Глинки, Брамса и Бетховена.
Быль
   В филармонии – Второй концерт для фортепиано с оркестром Сергея Рахманинова. В Донецк приехал выдающийся пианист, народный артист России профессор Михаил Воскресенский. Все было замечательно.
   А через день в «Донбассе» напечатали. Но что?! Как водится, похвалили Рахманинова, отметили высокий уровень оркестра. И, наконец, о Воскресенском: «Оркестру подыграл…»
Донецкие поэты
   Заметил донецкого поэта Ревякова. Хотел перейти на безопасную сторону – поздно!
   Ваня Ревяков:
   – О, Слава!
   И я понял: это все. Пришлось остановиться. Он был не один…
   Ревяков читал мне минут сорок. Друг проявлял нетерпение. Я все понял:
   – Ты тоже что-то пишешь?
   – Не пишу.
   Я не сдержался и воскликнул:
   – Мне везет!
   Но Ваня оказался нескончаем…
Успех
   В конце 70-х одна разговорница А. отправлялась на гастроли только со своей собачкой. И те, кто приглашал, те полагали: ну, причуда, – и с собачкой соглашались. Выяснилось – никакая не причуда.
   Выступала А. довольно средненько. А в эстрадном выступлении трудней всего дается завершение. И вот в финале, как говорится, посредине слова, на сцену выскакивала ее любимица, собачка, хватала испуганную хозяйку за подол и волокла со сцены. Чтица А. картинно отбивалась:
   – Милиция! Милиция! На помощь!
   И был ошеломляющий успех.
Баллада о критике
   В литературной студии выступала Нина Барсукова. Нина – начинающий писатель. Она на публике читала свой рассказ.
   Я не то чтоб тяготился… Впрочем, да. Публика же слушала внимательно. И даже, показалось мне, сочувственно. Но Барсукова завершила, негодуя:
   – Послушайте, я что-то не пойму. Я не могла писать, душили слезы. Меня! Саму! Особенно в конце! – и с брезгливостью. – А вы не плакали совсем! Вы что, сдурели? Ну ладно, Кораблев, профессор он. Он, понятно, слушал отстраненно. Верховский – этот слушает поверхностно, и вообще он скользкий человек. Но, Маша, ты?! Как ты могла не плакать?! Ты ж подруга! Я писала – просто обрыдалась! Это сговор?!.
   Она скомкала рукопись и выбежала.
   А я ж хотел ее, на всякий случай, похвалить!
   Маша тут же зарыдала. Опоздала…
   Встреча завершилась потасовкой.
Умелец
   Умел читать на бис без крика «бис».
Конверт
   По просьбе старейшей донецкой писательницы Зинаиды Сергеевны Рудиной я купил ей на почте конверт. Она мне сразу:
   – Сколько с меня, Славочка?
   Я отмахнулся. Он стоил гривну, в общем, это мелочь.
   Нет и нет! Она хочет непременно рассчитаться:
   – Я так не могу, скажите сколько!
   – Хотите меня обидеть – дайте гривну, а не хотите, – я нашелся, – дайте десять…
   Кажется, я правильно нашелся: о деньгах она уже не вспомнила…
Мои встречи с прекрасным
То березка…
   Когда я был маленький, а это было в детстве, к нам в нашу школу № 18 приехал композитор Дмитрий Дмитриевич Кабалевский. Нет! Дмитрий Дмитриевич – это Шостакович. Но приехал все же Кабалевский. Целый час он сам нам пел и сам играл. «То березка, то рябина, куст ракиты над рекой…» Дети ерзали, музыку не понимали. И даже тяготились на чем свет. Но Кабалевский был неумолим. Если честно, я осоловел. И вот во время очередной его «То березки, то рябины…» я почему-то подошел к нему и дернул за рукав. Он играть остановился:
   – Мальчик, что такое?
   – А сегодня можно в туалет?
   – А почему «сегодня»?
   – А что, завтра?
   – Ну иди!
…то рябина
   Это может показаться неправдоподобным, даже диким, но с Кабалевским я встречался еще раз. И по тому же, надо же, вопросу! Я и мама, мы на Кавказе набирались в Пятигорске сил. И вот однажды…
   Мы увидели афишу: «Впервые – Дмитрий Кабалевский». Помню, я еще подумал, что если впервые, значит, это Кабалевский, но другой. Ну и для начала, чтоб сравнить, я маму потянул за руку:
   – О, давай!
   Со мною связываться… Ну купили мы билет. Вошли, уселись…
   Всё, сидим. Первый ряд, первее быть не может. Прямо перед нами Кабалевский (а это оказался он, тот самый). Афиша нам соврала, так всегда. Но первый ряд, куда нам отступать? А он по новой заряжает «то рябину»: «То березка, то рябина… Край родной, навек любимый», – что я уже, простите, наизусть…
   И вдруг мне страшно захотелось в туалет, ну просто страшно! А в детстве ж оно хочется сильней. Ногами я приплясывал на месте. И, очевидно, Кабалевский, композитор, боковым зреньем это как-то разглядел. А я уже кончаюсь и шепчу: «Ма, я больше не могу, давай пойдем!» Но выводить меня она не торопилась: «Ну неудобно, первый ряд и Кабалевский как-никак, сиди».
   Едва дослушали. Рванули. Донесли…
   Нас разыскал сам Дмитрий Кабалевский:
   – Женщина, у вас очень музыкальный мальчик! Как он чувствует ритм! То березку, то рябину, это что-то!
   Я зарделся.
   Но меня он так и не узнал.
Роман с контрабасом
   Не знаю, случалось ли подобное в природе? Я не знаю. Чтоб сначала влюбиться в фамилию, а потом – в самого человека.
   Я присутствовал на камерном концерте. Играли и играли. Бахом – ну кого щас удивишь?! Но это Бахом. А когда стали представлять – то объявили:
   – Контрабас – Мэри Пиджакова!
   И я безоговорочно влюбился. Не столько в Мэри, как в ее фамилию. Она свела меня с ума как Пиджакова! Я быстро нашарил очки. Мэри Пиджакова была маленькой, с бледным личиком, огромными глазами. Люблю! Люблю! Во мне все трепетало!
   И я решил не упустить такое счастье. Подсторожил на выходе. И, охваченный восторгом:
   – Извиняюсь, Пиджакова – это вы?
   Когда я «Пиджакову» произнес, у меня аж закружилась голова.
   Чтоб оставаться честным до конца, в первую голову я объяснился ей в любви как Пиджаковой. Затем как Мэри. А уж потом, конечно, и как девушке.
   Она сказала:
   – Извините, но я замужем.
   Но кого же это остановит?! Для поддержанья разговора я заметил:
   – А у вас волшебная фамилия, – что правда.
   Мэри засмеялась:
   – Пиджакова – я ведь только по фамилии.
   – А в жизни?
   – А в жизни… Урожденная я Бляхман (о ужас: она Бляхман! Тут уже и Мэри не спасет). А Пиджакова – это я по мужу…
   К Пиджаковой я, конечно же, потух. Сама крошечная, лицо бледное такое, не иначе как она больная.
   Любить ее мужа Пиджакова – в мои планы уже не входило.
Страшно будет обязательно
   Один старичок отправился в кино. Фильм был такой страшный, что своим тонким голоском старичок несколько раз пискнул:
   – Мама! – но достаточно слышно.
   Кто-то зароптал – и вспыхнул свет. Дежурная по залу громко выдала:
   – Выведите ребенка из зала!
   Но вместо ребенка сидел сконфуженный старичок, у которого мамы давно уже не было. Народу в зале было немного, человек десять, и дежурная его легко расшифровала. Тут бы: мол, пожалуйста, на выход. Но она почему-то смутилась, а потом, преодолев волнение, сказала:
   – Вы извините. И можете даже остаться. А если что – кричите, хорошо?
   – Значит, будет еще страшно? – осведомился тревожно старичок.
   – Будет, – сказала дежурная по залу. – Страшно будет обязательно. Даже еще страшнее, мы-то знаем. Но вы не бойтесь, я же сяду рядом…

С Лениным в мешке

   – Привези уже кого ты хочешь, но только чтоб один не возвращался!
   И видит Бог – что я вернулся не один.
   А было так.
   Я ездил и смотрел, смотрел и ездил, по самую глубинку зарываясь… И однажды, загуляв… Случилось вот что.
   Электричка Кинешма – Москва. Ну то, что в российских электричках стихами-песнями обслуживают публику, – известно. Стихи и песни – это еще ладно! В каждой электричке – есть еще и штатный сумасшедший.
   Едем – непривычно что-то тихо, что-то я давно не видел психов, целый час! Вдруг из тамбура разносится:
   – Ой, убили! Ой, уби-ли! – женщина кричит, стенает, воет. (Вздрогнул я – и, оказалось, не напрасно: эта женщина уже вошла в вагон.) – Ой, уби-ги-ли! Ой же и уби-ги-ли! Ручки оборвали, ножки… – в глазах ее кошмар. – Все тело порубили-порубили, посекли! В землю закопали! – тут ее лицо преобразилось, просветлело, и она продолжила, ликуя: – А сам живо-ой! А сам живехонький! – и тут же спохватилась: – Вы о нем не слышали? Ну что вы! Александр Капралович Матятин! Перламутровые ушки, глазки домиком…
   И идет по направлению ко мне. Уже я Бога умолял: пускай пройдет. Пускай не останавливаясь – мимо… Потом я понял: точно остановится. И точно:
   – А можно рядом с вами отдохнуть?
   Я, обреченно:
   – Ну уже садитесь…
   У нас в Донецке столько сумасшедших – глаза разбегаются. Но Россия обскакала нас и в этом. И два часа она мне в эксклюзивном исполнении:
   – Вы еще не слышали? Что Матятина убили? – доверительно. – Ручки-ножки…
   – Оборвали.
   – В землю…
   – Закопали!
   – Это факт! А сам…
   – А сам живой, а сам живехонький!
   Диалог выписывался чудный: все сходилось. Она видит, неформально ненормальная, рядом с ней – ее единомышленник:
   – Послушайте! – схватив меня за руку. – Как же с вами интересно, ну вообще! – и про «убили» повторила раза три. Вдруг спохватилась: – Извините, выхожу!
   Бог послал мне этой дамы остановку…
   Тут вижу – по проходу движется мужик. И щедро сыплет мимикой лица. Жара, но шапка зимняя, с ушами, а на лбу – очки электросварщика. Все ясно. История болезни – на лице. А за его спиной – большой мешок. Согбенный, он идет и приговаривает (а там все окают, Поволжье там кругом, там без этого нельзя, чтоб не поокать):
   – Отдам бюст Ленина в хорошие руки! Отдам бюст Ленина…
   И ему же веришь: он отдаст, да так, что ты попробуй не возьми!
   Думаю: минуй нас пуще всех напастей… Приближается:
   – Отдам… Отдам бюст Ленина в хорошие… – бубнит.
   Чую, он сейчас притормозит. Ох, притормозит, я это чую! Я потупился – тупее быть не может! Я уткнулся в книжку вверх ногами. Я старался лишне не дышать. Чтобы быть как можно незаметней. И Бога опять, как с дамой, озадачиваю: чтоб мужик… Чтоб прошел он уже мимо наконец! Бог прошел – мужик остановился. Надо мной. Опустил мешок. Но есть еще последняя надежда: он передохнёт (мешок тяжелый) – ну и пойдет себе опять, палимый солнцем. Я притаился из последних сил…
   – А ну покажь мне свои руки.
   Это мне!
   Я дернулся и замер. Все пропало!
   Обреченный, я протягиваю руки. Он одобрил:
   – Хор-рошие, – обязательно окая, – руки!
   От такого комплимента я затрясся и заблеял сразу о мешке:
   – Что там, что там?!
   – Ох, та я ж вам говорю, всему составу! Отдам бюст Ленина в хорошие… И ваши – в самый раз! (Я зарыдал.) Та вы ой! Что он без ног, вы это… не волнуйтесь! – снова окая. – Это бюстом называется в народе!
   Я, жалобно:
   – Не-не-не, спасибо за доверие, но… Я его пока что не достоин!
   – Вот! А вы еще и скромный! Значит, вы достоин в самый раз! – поощрил, на всю катушку окая.
   Я, со всхлипом:
   – Вот спасибо!..
   Чертова воспитанность! Почему он выделил меня?!
   Я раскрыл мешок и аж отпрянул: навстречу мне блеснула эта лысина! Это он, бюст Ленина, пудом живого гипса! Я содрогнулся – и его немедленно закрыл…
   До чего-то там доехал. Разгрузился и, конечно же, смекнул: ладно, где-нибудь забуду.
   Вот наивный!
   За мной всегда бежали: «Ваш мешок! Вы забыли свой мешок! Алё!» – Россия бдит, она напугана тер-актами.
   Взять метро (вернулся я в Москву). Уж полночь близится, и станция пустая. Я так бережно мешочек забываю – и тихонечко на цыпочках бегу. Вдруг свист и крики: «А ну, товарищ! – гулко, на всю станцию. – Немедленно вернитесь! Ваши документы! Что в мешке?» Я думаю: откуда, ну откуда?! А там же камеры наружного обзора!
   Мешок меня преследовал повсюду. Впрочем, сюжет уже не нов в литературе: так за Евгением у Пушкина гонялся Петр Первый. Хотя… Нет, все же есть одно серьезное отличие: вождь в мешке не только не на лошади, но и практически без ног. Хотя… А толку? Я от него бежал, а он за мной. Он – за моей спиной – не отставал…
   Моя тетечка, живущая в Москве, – верный ленинец не в первом поколении. Значит, вот кому я и всучу! Типа, в знак глубокого почтения… Но и она дала ему отвод: «Свят, свят!» Далеко зашла в своем развитии! Так у нас меняются кумиры…
   И опять, гуляя по Москве, я его пытался подзабыть – то здесь, то там. Но окаянного вождя мне возвращали:
   – Вы забыли, – подозрительно, – мешочек!
   – Ах да, спасибо!.. А хотите? – я, чистосердечно. – Насовсем! Причем совсем бесплатно!
   Но местные:
   – Не, не надо… – вяло отбояривались.
   А поскольку местные встречались повсеместно, мне сбагрить им вождя не удалось. Я понял, что в мешке – моя судьба! И с мешком тащился по России. Этот Ленин, извините, захребетный, меня преследовал повсюду, где я был, неоднократно нарываясь на скандал. Все попытки от него избавиться упирались в терроризм. Международный.
   Кто придумал этих гипсовых вождей?!
   Делать нечего, везу его в Донецк (кто не помнит, я оттуда родом). На таможне:
   – Что у вас в мешочке?
   Я, вымученно:
   – Господи, Ильич! Собственной персоной, но без ног.
   – Ладно шутки! – взяли в оборот. – Мы серьезно: что у вас в мешке? – но я от Ленина не отступаюсь ни на шаг. – Предъявите!
   Блеснула лысина. В мешке стоял Ильич.
   Они переглянулись с недоверием. Конечно! В советские года его б одобрили! Да тогда и не было таможни. Но сейчас – они увидели подвох: просто так, согласитесь, Ленина не возят.
   – А ну, зачем вам Ленин, отвечайте!
   Я, конечно, распинаюсь краснобаем:
   – Ехал в электричке… – и повторяю досконально свой сюжет: – Шапка и очки электросварщика, «Отдам бюст Ленина…» – и далее по тексту. – Вот какие руки у меня!
   Переглянулись с видом: заливает! Моим словам не верят ни единому:
   – В общем, ясно: вы темните. Не темните! А лучше признавайтесь нам подробно.
   Начинают бдительно простукивать, полагая: что-то там вмуровано. Поезд дернуло (ему пора в дорогу) – и Ленин головою рухнул вниз. В тот же миг оно и откололось. Это гипсовое ухо Ильича!
   Женщина, сидящая напротив, – кто бы мог подумать (мне везет) – тоже оказалась с набекренью. И запричитала, застенала:
   – Ой, какая срамотища, Боже мой! Голова без уха! Это ж вождь! – и срывая с головы своей косыночку: – А ну перевяжите ему ухо!
   Сердобольная!
   И мне уже не оставалось ничего. Как ту косыночку в горошек завязать. На голове вождя с отбитым ухом. Прикрывая то, чего там нет. И вдруг мелькнуло: я подобное встречал. Вот только где? Господи, так это же Ван Гог! Автопортрет, где перевязанное ухо! Когда бы вождь еще и стоил столько же, ему бы точно не было цены! Сумасшедшие, я доложу вам, деньги. Как, допустим, сумасшедший тот же Гог…
   И вот я наконец уже в Донецке. Мама в радостном неведении:
   – Ой, что в мешке, подарочков привез?
   – Подарочков, а как же! – и стараясь маму подготовить: – А кстати, мне везет на сумасшедших!
   Мама, пропуская это мимо:
   – Ладно, пусть они живут, а что привез?
   Ей, как всякой женщине, не терпится. У мешочка ниспадает покрывало. Мелькает мне приевшаяся лысина. И Ленин – с ухом, перевязанным в горошек…
   Немая сцена. Входит папа с хмурым утром на своем лице:
   – Теперь я понимаю, почему! Почему к тебе так липнут сумасшедшие! Да потому, что, Слава, ты такой же!
   Сказал – отрезал. Вышел с тем же утром. Я так и опустился рядом с Лениным…
   Достали. Ополчились. Довели. И – огульные, язвительно-насмешливые – учинили форменный допрос:
   – Что ты, преданный идеям ленинизма?!
   А я ж не комсомолец никогда, не говоря уже о пионере…
   И я решился, и с запекшейся обидой:
   – Так, спасибо вам за все – и до свидания!
   Взвалил я на себя, привычно сгорбился. И войдя в трамвай ближайшей марки, мешочник, я надсадно пробубнил:
   – Бюст Ленина отдам! Отдам в хорошие…
   Я был приятно удивлен: видит Бог, так легко и вдохновенно в жизни окать мне еще не приходилось!
   Только жаль, что мне опять не до женитьбы…

О Нижнем

Автор
Казачья Лопань
   Туда я ехал безо всяких происшествий. А обратно…
   Отсек в плацкартном, он мне сразу не понравился. Во-первых, первый. Дальше – больше: пара-тройка человек детей. Дети двоились-троились в глазах у меня под ногами. Сновали, копошились эти дети, болезненно резвясь. Они прыгали по полкам. Они вели себя как дети, даже хуже. Они втягивали в прятки. А куда от них? В рундук? Как попутчики – они мне не пришлись. Жара, отсек. К тому же эти дети, представляете?! Уронили содержимое стола едою вниз.
   А еще соседка по отсеку, их родительница. С виду вроде бы нормальная она, если не считать дефекта речи. Например. На меня «мушчына» говорила. И не просто там «мушчына», если бы! Она требовала действий, от меня. И недвусмысленно:
   – Мушчына, опрокиньте з верхотуры мне матрасик. А мушчына, мне подушку?! Подавать – так подавайте уже сразу! – и что-то там: – Сымите мне опять! – и к тому же: – Прыглядите за дитём (когда их пять)!
   Я при ней как гувернант на побегушках…
   В общем, кажется, к тому оно и шло: цель моей жизни стала ясной мне до боли: хотя бы на ближайших полчаса – уже не слышать этого «мушчыну» ни за что. Надеюсь, он насточертел уже и вам. Не тут-то было!
   – Мушчына!
   – Что еще?!
   – Мушчына, детка, если вам не трудно, – а шо здесь трудного? Лягте на вторую полочку сюда. Потому шо с нижней, извиняюсь… Падать будет мне – куда сподручней!
   Ну, мушчына, то есть я, – я, конечно же, улегся на вторую.
   Она мне:
   – Дай вам бох!
   И тишина!
   Я рано радовался…
   Ночь. Я сплю себе на верхней полке, тут слышу за окном: Казачья Лопань, это остановка.
   Полвторого или где-то рядом. Крик в ночи. Кто? Женщина, которая «мушчына»! Кричит она – меня:
   – Мушчына! – заполошно и придушенно.
   Я очнулся. Что еще такое?! Днем исправно отработал я мушчыной, так хоть ночью дай побыть мне… Умоляю! Не мушчыной – просто человеком!
   Нет, как заведенная – «мушчына»!
   Господи, ну что тебе еще?! Опять какую-то услугу оказать? А никакую!
   Она кричит:
   – Мушчына!
   И не спокойно так кричит. А истерически!
   А повторюсь: я отдыхаю на второй. И только я хотел открыть свой рот – она сама:
   – Не лезьте ко мне у трусы!!!
   О! Только этого мне ночью не хватало! Сон слетел, ему немного надо. Я поднес свои руки к глазам, чтоб удостовериться на месте: ручки-то, как говорится, – вот они! Ну дела: «не лезьте у трусы!»
   И ее ж никак не прошибешь. Хотя с виду вроде бы нормальная:
   – Мушчы-и-и… – возня, сопенье, потасовка, колотнэча…
   Скосил глаза, насколько позволяли, вижу: там внизу… Я сразу понял, что не я один мушчына. И точно! То однозначно был уже не я. И на ее: «Муш… Муш… чына! Ах! Не надо!..» – какой-то голос, в правоте уверен на все сто, увещевает буднично устало:
   – Это мой долг, ну что ж вы это самое…
   Вот так поворот сибирских рек в одном отсеке! Глаза привыкли к темноте – и что я вижу?! Другой мужчина, незнакомый мне заранее, у попутчицы чего-то домогается:
   – Это мой долг!
   А она забилась, заметалась, затрепетала вся, сердечная. Но силы оказались не равны, и он цепко зафиксировал ее.
   – Какой долг, мушчына, вы чего?!
   – Профессиональный, не мешайте.
   – А-а-а…
   Гинеколог, что ли? Нет, конечно! Здесь Казачья Лопань. Здесь таможня! И так спокойно, с достоинством, но и с не меньшим рвением он таки ей туда, ну, в эти самые… А она уже хрипит:
   – Мушчы-ы-ы! – и тишина.
   По вагону ходят храпы: «Хр-б-б!..»
   Он на хрип ее не реагирует, она уже сказала свое слово. Тут я вижу (с темнотой мои глаза уже на «ты»): он оттуда извлекает вот такую упругую пачку – он так пальцем пробежал-прошелестел – и громогласно объявляет ей диагноз, как будто в назидание потомству:
   – Так, одной пачкой 10 (десять) 000 (тысяч) долларов валюты!
   Глаз наметан, и, скорее, не ошибся. Я обмер: это ж надо?! Чтоб так вычислить!
   И тут все, кто делал вид, что они спят, враз очнулись – весь плацкартный № 8 – как будто только этого и ждали и так слаженно и изумленно выдохнули:
   – Ах!
   Еще б не «ах!»: одной пачкой целых десять тысяч!
   Она, конечно, тут же сникла, что попалась. И он не преминул:
   – Пройдемте в тамбур! – пригласил ее на выход. Но поначалу та никак не приглашалась:
   – Никуда идти я не пройду!
   Но силой закона… Нет, не волок, но очень настоятельно. А эти все опять храпели, как один, или притворялись, что храпели – наши люди, что еще сказать? Поплелась за ним, как обреченная. Кто еще не знает: выводят в тамбур, чтобы дожимать.
   Что они там выясняли, – мне неведомо. Вероятнее всего, контрабанду ту они по-братски… То есть, она все ему, как брату, отдала. Вернулась убитой, вся опухшая от слез. На вялых и безжизненных ногах. Упала, опустошенная в прямом и переносном, на рундук. Слезы кончились. Сидит, и ни «мушчына», ничего уже, а только, доходя, так тихонько подвывает: «И-и-и…» – осиротевши на большую сумму денег.
   Хотел я было успокоить:
   – Ну, не плачьте!
   Я хотел. А потом подумал: плачь не плачь…
   Такая бедная!
   Какая бедная, она еще не знала…
   И вот тут… Теперь, прошу: внимание!
   И тут к нам входит! Настоящая!! Таможня!!!
Не мальчиком, но мужем
   Лет до пятнадцати я находился под домашним арестом. Таких, как я, лицемеры с умиленьем называют «домашний ребенок». Но чего нам это стоило, домашним! Нет, из дома я, конечно, выходил. Обычно в школу. Но не один, а с папой, и обязательно за ручку – да, вот так. И так, представьте, до восьмого класса.
   Я это помню, как сейчас. Идем мы в школу. Вот-вот она уже за поворотом. Я молю:
   – Ну папа, отпусти! – неловко мне.
   Некоторые в классе уже любят друг друга, и не только с помощью записок, а он меня за ручку – стыдно, да? Все потешаются.
   И представьте, я вырвал руку из его ладони! То была неслыханная дерзость. Мой папа неприятно изумился:
   – Слава, я не понял.
   – А чего не понимать? Уже не маленький…
   А на море! Это ж были экзекуции: «Слава, ну-ка, быстро из воды! А ну, не загорай! Не пригорай! Слава, от детей подальше! Выплюнь косточку! А я сказала: выплюнь! Вот зараза!» – это ужас! Прощай, свободная стихия, – здесь родители!
   И я решил порвать с такой обыденностью. Я не животное – меня пасти не надо. Сколько жизни той: я хочу – один – увидеть мир! И в десятом классе взбунтовался:
   – Всё, я больше не могу, долой «за ручку»! Дети, убегая из домов, совершают в мире кругосветки. Я не хочу из дома убегать, я хочу уехать – и вернуться. Но, чтоб вернуться – я хочу уехать, вам понятно? Короче: я свободный человек, мне по свету нужно разъезжать!
   Те – ни в какую:
   – Сам?! Ну, ты совсем! Ты погибнешь, Слава! Ни за что!
   Сколько слез, истерик, причитаний! Но я же, кто не знает, я упертый! Мои буря и натиск оказались таковы, что они дрогнули:
   – Езжай, куда ты хочешь…
   Я хотел!
   Я хотел на Соловки – и посетил. Сам, а не за ручку, между прочим! В Одессу – и она открылась мне. Как и Москва, и Ленинград, и Шувеляны…
   «Родители берут реванш карманами», – я написал и сразу оценил: вот как быстро я до главного добрался!
   Когда из дому я впервые уезжал… Боже, и чего я не наслушался! Особенно запомнилось одно: «Слава, ты домашний же ребенок, ты такой наивный и доверчивый, что тебя сочтут за честь обворовать, так позволь…» – и предлагают вшить мне под одежду несколько карманов. Этих «несколько», как оказалось, где-то тридцать. Я был подшитым с ног до головы.
   – Зачем?!
   – Вот! Если деньги украдут из одного, – а ты такой: у тебя же украдут наверняка, – так есть другой, а если из другого, для чего же третий и так далее?! А на остаток ты продержишься достойно. И еще: как ни крути, кругом же люди, – не уставай свои карманы инспектировать…
   Идею я, конечно же, приветствовал. Что, вез я много денег? Та какое?! На карман – ну, рубль, ну два, от силы, пять…
   И вот Одесса, Ленинград, Москва… Я хотел увидеть мир, какой он в жизни.
   Предположим, еду в Шувеляны. В отсеке – приличные люди… И тут я вспоминаю наставленье: «Проверяй! Не ровен час, все мы люди, все мы одинаковы!» И я, по маме, начинаю бдить. Так, ведем беседу, интеллектуальную: что почем да где и как? Как вдруг меняюсь я в лице и начинаю судорожно шарить с ног до головы по всем без исключения карманам. А вдруг меня уже?! Глаза блуждают против часовой, от напряженья вылезают из орбит, пошла испарина…
   Всё, отбой, с деньгами всё в порядке, и я:
   – Да, так на чем мы тут остановились?..
   Но останавливаться им уже не хочется. Люди – они же все живые, они же с непривычки все пугаются. Полагают: то ли я чесоточный какой, то ли, что не лучше, я припадочный, и у меня случилось обострение. Тут уже совсем не до бесед. Они пугаются, морально отгораживаются. А то и вовсе умоляют проводницу: мол, отсадите, что-то с ним не то. И проводница им, конечно, шла навстречу…
   «Не то» со мной случалось, в общем, часто. В нашем фирменном… И по дороге на Белосарайку. На Обаянь, на Питер, на Херсон… – со мной случалось дружное «не то».
   И вот как-то возвращаюсь я созревший:
   – Ма, ну сколько уже можно?! – и так далее. – Со мной общаются приличные же люди, – о попутчиках, – предлагают мне на брудершафт, что Бог послал. Окорочком последним просят не побрезговать. Но тут я вспоминаю: а карманчики? В общем, у попутчиков дилемма: то ли я чесоточный, то ли, что не лучше, я припадочный.
   Мама:
   – Что ты говоришь?!
   А то не ясно!
   – Поверь! – я убежденно и с мольбой. – Я дорос до одного карманчика! В укромном месте будет мне достаточно. Где? В месте, недоступном для воров. А точней? Ну, разумеется, в трусах.
   Мама тут, конечно же, расчувствовалась:
   – Да, я вижу, ты уже достоин! – с уважением. – Это речь не мальчика, но мужа! Ты заслужил у нас один карманчик!
   Прослезилась и благословила с легким сердцем. Я был собой приятно удивлен: чесотка и припадок отступили…
   И вот еду я… Не мальчиком, но мужем в город Ригу. Карман в трусах, голова на плечах. Такие люди! Вроде бы. В отсеке. Такая атмосфера! Высокие материи и прочее. Меня угощают, я в ответ рассыпаюсь «спасибо». Разговорились, – а они попались разговорчивые… Я вообще забыл, что есть карманчик, такие люди оказались интересные. Пьем. Кстати, я впервые выпил водки. Хорошо! Ничего они мне вроде не подмешивали. И кто бы мог подумать? Мог – но позже…
   Расстались. Если и не братьями – друзьями. И пока улыбка не остыла, я еще долго улыбался про себя. Зато потом…
   Вы уже наверно догадались: ни денег, ни карманчика и близко. Нет, недаром мама: «Слава, бди!..»
   Сразу я подумал: позвоню! Но что я мог услышать от родителей? «Идиот! Ты никакой не муж, а вечный мальчик! Возвращайся! И чтоб больше никуда уже не рыпался!..»
   День сидел я на подножном корме. Милостыня? Спасибо внешности, таким не подают. Спасибо лету, спал я на газоне. Спасибо людям, я разочаровался в человечестве. И свободе, кстати, тоже гран мерси: никто мне не препятствовал поплакать…
   Это тянет на счастливую концовку. Хоть и поздно, всё же обнаружилось: я трусы одел карманчиком назад!
   Но родителям – я так и не признался!..

Сурепка и Гринпис

   Раньше ко мне народу забредало – это что-то! Всем известный Лимаренко. Китаец Дзю. Колоратурное сопрано Мышагонова… А вспоминается один лишь только Петя, вот ведь как историю заносит. Вспоминать я буду Петю и сегодня: ко мне он заходил читать стихи…
   А еще, смешно сказать, к его портрету: по сравнению с ростом – такой огромный двухметровый украинец – Петя носил не по росту абсолютно детскую фамилию: Петр Павлович Сурепка. Но Сурепку называли все по имени.
   Он заходил ко мне читать стихи. Моя бабка Пети не боялась. От китайца умирала, это правда. Даже пряталась. А от Пети не скрывалась никогда. Он рассуждал на темы философии. Он читал свои стихи на украинском. Тихо, мирно, он не дрался никогда. И все бы хорошо: ну, почитал… Но вот когда просил очередные сколько там копеек… Конечно, в долг, а кто бы сомневался? Который никогда не отдавал. Моя бабка выходила из себя:
   – Нет! И не проси! Я зареклась!
   Но отходчивая, «под последний раз» ему давала. И так всегда. А потому что не боялась. И не пряталась…
   Чтоб не соврать, это длилось… Да, довольно долго, а потом я понял, что довольно! И, конечно, я ему отказывал, как мог:
   – Петя, всё! Какие деньги? Всё!..
   Чтобы бабку – даже не тревожил.
   Я недавно подсчитал, хронологически: это было ровно двадцать лет назад. Помню, позвонил:
   – Верховский, ты?
   Я кричу свое решительное:
   – Нет! – потому что знаю: не отдаст. – Говорю тебе на бис, что денег – всё!
   – Что, Слава, «всё»?! Всё только начинается! – и денег он не просит ничего – как раз напротив! – У меня большой сегодня праздник! Ты же друг! Хочу, чтоб ты со мною это счастье… В смысле радость… В общем, разделил!
   А я ж люблю, когда со мною делятся:
   – Валяй!
   – Знаешь, где гостиница «Донбасс»? – еще б не знать! Идти здесь… В общем, рядом. – Там еще сбоку есть комиссионный магазинчик. Ну и вот. Я прикупил себе шикарную кровать, чтоб наконец-то!..
   Я уже представил ту кровать!
   А тогда она была еще жива, гостиница «Донбасс», в старом довоенном исполнении. Там и вправду был комиссионный, и назывался, помню, он «Виола». Есть еще такой ансамбль, у нас, в Донецке, но я не про ансамбль – про магазин.
   Так вот, звонит мне, значит, Петя, вдохновенный. День был хороший, многообещающий… Правда, я не знал еще, чего… Чего он, в смысле, обещает, этот день. И опять, на всякий случай:
   – Денег нет!
   – Вот, заладил: денег нет! А мне не надо! Я уже купил! Но на кровать я выложился полностью. И до дома не хватает, понимаешь… – А проживал он то ли на Буденновке, то ли вообще в своем Мандрыкино, в общем, однозначно черт-те где. А «Донбасс», гостиница которая, – от меня совсем недалеко. И Петя просит… Нет, совсем не денег, а:
   – А можно, чтобы?.. Моя кровать переночует у тебя? А завтра утром на рассвете я за ней заеду и самовывозом я сам ее и вывезу с утра?
   Мне даже показалось: Петя выпил. Как всегда. А здесь еще на радостях. И так витиевато изъясняется.
   Я говорю:
   – Петь, – я говорю: – Ну что ты, Петь?! Ну, с комиссионки! – говорю. Брезгливый я. Мне еще его кровать не улыбалась! И такие нехорошие предчувствия! Тут и бабка просекла:
   – Еще чего! Ни за что и никогда! Вот так! Нам ни к чему чужие тараканы!
   Мама уточнила:
   – И клопы!
   Бабка:
   – Во! И, разумеется, клопы! – и брезгливо так: – Комиссионка! Через мой труп ему у нас кровать!
   – Слава, только ты, ты настоящий! – в смысле друг, взмолился Петя.
   Но я в трубку лишь руками развожу.
   Тут Петя в голове своей решился:
   – А ну-ка дай-ка трубку своей бабушке! – и что-то произнес, как заклинание. Вижу – та меняется в лице:
   – Ой, ну что же вы молчали?! – на Сурепку. – Ой, ну тогда ж совсем другое дело! – раскраснелась. – Это ж надо! – потрясенная, и нам: – Господи! Оказывается! Этот Петя зять, вы представляете?! Самого профессора Куперника! О, Куперник! – и уже к Сурепке, снисходя к его кровати секонд-хенд: – Пусть тогда у нас переночует! – и тут же спохватилась: – Но только на одну! – чтоб только ночь. – Ох же, Слава, что же ты молчал?! – и снова Пете, так учтиво: – Ждем вас видеть!..
   Куперник для нее – это святое! Бабка обожала передачи, где их автор Михаил Овсеевич Куперник на донецком телевидении, сам, – рассуждал о протопопе Аввакуме, о насущном хлебе, о барабашке, о болезни СПИД… Куперник был энциклопедически подкован. А от такого наша бабка – просто млела…
   И Сурепка – тонкий он психолог – эту слабину у телезрительниц, особенно у пожилых, конечно, знал.
   В общем, бабку Петя уболтал. А что же дальше?
   Я:
   – Ну, завози! Куперника одобрили! «Ждем вас видеть», всякое такое…
   Но Петя… Как-то странно он себя:
   – Та ты знаешь, Слава… – мнется-жмется.
   Что опять не так?! Уже достал!
   А Петя голову скребет так энергично, он не понимает: в трубке слышно же! И:
   – Слава, ты же рядом, подбеги! И мы с тобой ее играючи, вручную. К тебе… Недалеко… Перенесем. А завтра утром, – заканючил, – самовывозом… – И слышу: в трубке он почесывает плешь.
   Я сорвался:
   – Петя, ты сдурел!
   – Да, я сдурел.
   И этим он меня обезоружил.
   Я, как неумный, выскочил из дома. Как не совсем здоровый, побежал… Я ж Петин «друг»! Чтобы стоя у подножия Сурепки, ощутить себя уже кретином окончательным.
   Петю из комиссионки уже выперли. И даже дали на дверях «Переучет», чтобы Петя больше к ним не сунулся. Он же просто всех заколебал. Своим Кантом и Ортеги-и-Гассетом. Он втирал им про экст… экс… Спасибо, точно! Эк-зис-тен-ци-а… Вот, я даже не могу произнести. А он умел! И еще читал свои стихи. А, и, возвращаясь к философии, доказывал примат чего-то там над чем-то: Петя был подкован, как никто! И так же пил…
   В общем, чтобы долго не томить: от Сурепки очумели и в «Виоле»..
   Петина кровать уже на улице, перегораживая тротуар с людским потоком. И люди, там же место оживленное, огибают Петину кровать со всех сторон, постоянно спотыкаясь об нее же. И под большим вопросом смотрят на Петра, на чем свет лаская теплым взором.
   Как говорится, жизнь прекрасна! И это мы всего еще не знаем!
   А кровать громоздкая, на совесть.
   Даже, помню, я ему панически:
   – Петя, ну какая же огромная!
   – Так ведь и я не мальчик, – забухтел, – под метра два, – несмотря что он по паспорту Сурепка.
   Я:
   – Ну что, подняли?
   И он ответил, за слова цепляясь языком:
   – Совершенно вот именно, Слава!
   Так как я же знаю, где живу, я и возглавляю ту кровать. А Петя уцепился за корму. И мы отправились. За мною шел… Так, чтоб не соврать, мыслитель, глыба. Но как грузчик Петя грузчик был неважный, чтоб не сказать… К тому же выпил. Петю телепало… Это песня! А точнее, басня! По улицам кровать носили, как видно напоказ. Известно: дуракам… – ну и так далее. Сурепка! Он по ходу разглагольствовал, витийствуя.
   Не хочу сказать, что Донецк какой-то город не такой. Конечно, нет! Но Кьеркегора здесь… Он почему-то не прижился. В головах. А Петя сыпал этим Кьеркегором, я до сих пор не знаю, кто такой. Читал стихи. И – то языком цеплял прохожих, то кроватью – Петя ж замыкающий у нас, – вызывая их на откровенность. Он умудрялся с кем-то дискутировать…
   Я:
   – Петя, силы береги, уже молчи!
   Чтоб не транжирил. Чтоб дойти нам до конца…
   Два квартала мы покрыли в полчаса. А устали, как за час, а то и больше. Выносит нас на площадь, самую центральную в Донецке площадь Ленина. Как говорится, ничего еще не предвещает. И тут мне Петя глухо так, придушенно, как раз под этим памятником Ленину:
   – Ты устал? – я кивнул уныло, обессиленно. За что и был отмечен теплым словом: – Ты молодец, что ты устал! И я устал! Так давай передохнем!
   И я кивнул.
   Опустили мы кровать на эту площадь. Вот он Ленин. Вот она под ним. А вот и мы. Минуту постояли, как в почетном карауле, по бокам.
   И тут Петя… Вот чего я от него не ожидал, так вот такого! Он как-то мне загадочно мигнул, нервно дернулся и произнес:
   – Момент!
   И не успел я осознать его «момент», он тут же приземлился на кровать, забросил ноги в неразутых башмаках. В общем, опрокинулся в кровать – и в момент (здесь Петя не соврал) под этим Лениным он тут же на боку и отключился!
   Я с тоской подумал: это ж надо?! Еще подумают, что политический демарш.
   А это ж самый центр, толпа народу. Ленин стоит, Петя лежит, ну и спит себе напропалую. Я его бужу, а он никак. Тормошу – а он не тормошится. Будоражу Петю по щеке…
   Ломая руки, я, как безутешная вдова, мол, проснись ты, пробудись, мой ненаглядный! – хлопочу я. А этот ненаглядный, чтоб он сдох!
   Я:
   – Петя! – я уже: – Петруша! Посмотри, какое небо голубое! Ой, а люди! Петя, пробудись, какие люди!
   И эти люди, здесь – случайные прохожие, нас, как по заказу, обступили, искренне мне выражая любопытство:
   – Кто в кровати? Что случилось?
   А что случилось? Петя и случился!
   Ленин стоит, Петя лежит на боку. Я, что называется, страдаю. А, главное, что делать? Ну, тупик! Хоть валетом с ним ложись и подыхай!
   Чувствую: сейчас придет милиция, я этим самым местом просто чую. Когда она нужна, когда нас грабят-убивают, – нет ее. «Спасите, помогите!» Нет ее! А когда здоровый крепкий сон, и без них спокойно можно обойтись – они как здрасьте!
   Вот, я так и знал! Они идут! Два блюстителя порядка:
   – Расступись!
   И что же они видят?! Это ж песня! Ленин стоит, вот как его поставили, с тех пор… Ну и Петя отдыхает на кровати. Здесь же, вот, с ногами в башмаках.
   – Так, а что здесь происходит? – чтоб разжиться.
   Не знаю, чем от Пети пахло, это ж лето, но деньгами там не пахло, это факт!
   – Так, повторяем, что здесь происходит? – любознательные.
   И Петя отвечает. Бурным храпом. А он недаром по фамилии Сурепка, он растение. Там же не с кем говорить, к тому же спящим!
   Те – ко мне. Ну, что мне им сказать, что Петя пьяный?! Петю загребут. И куда я с этой долбаной кроватью?!
   И ничего умнее не найдя, я использую вовсю свою смекалку:
   – Шел я через Ленина…
   – Ну, шел…
   – Тут я вижу: человек лежит на площади, человеку плохо, на асфальте. И чтоб он еще не простудился тут у нас, сбегал я домой, а я тут рядом, ну, и приволок ему кровать. Не верите? Мне нечего скрывать, смотрите сами: вот она кровать, вот лежащий – это он, а вот он я! – все сходилось! – Зато теперь он точно не простудится!
   Сурепка в этом пекле весь взопрел. Но, спящий, отчего-то просветленный! Нам так не спать! А может, что-то снилось…
   Они видят – правда, я не вру: в наличии кровать, Сурепка, я. Они встряхнули головами, будто отгоняя наваждение. Жара дикая, но и милиция – она же не домашняя:
   – Вы что, оба-два больные-нездоровые? – поинтересовались без затей.
   А милиции у нас нельзя перечить, ну, никак, и я милиции ответил положительно:
   – Мы – да!
   Авторитетно так ее заверил.
   И они брезгливо отошли. Толпа сама собою рассосалась. Ленин стоит, прямо под этим Лениным с рукой стоит кровать, а на ней без задних ног лежит калачиком… Ну и удружил ты мне, Сурепка!
   Я вдовой при нем работаю вовсю. Уже качаю ту кровать, а он никак. И тут я понял: я же Петю – убаюкиваю!
   Ситуация – врагу не пожелаешь!
   Вдруг я вижу, вот оно! Семенит оно, мое спасение! Мой друг, с которым мы учились в прошлом времени, а друзья познаются в беде. Но о беде он… Нет, пока что не догадывается. Я, что есть мочи:
   – Зеликсон! – кричу. – Сюда!
   А он хороший чем? Он всем хороший. Вот только он своей фамилии стесняется, он своей фамилии робеет, потому что он у нас такой… Судите сами: Донецк, шахтерская столица, Зеликсон…
   Я:
   – Зеликсон! – я: – Зеликсо-оон!
   А кроме шантажа мне ничего уже не оставалось!
   Побледнел и прибежал, чтоб только тихо. Оглянулся и сконфузился. Он уже на все готовый, только чтобы я его не «Зеликсон». Я понял: этот – у меня уже в кармане…
   Итак, мы, кажется, уже сгруппировались: Ленин, Петя, я и Зеликсон. Как невольник собственной фамилии. И Зеликсон интересуется Сурепкой:
   – А это что за человек лежит в кровати?
   – Так, он уже не человек, не отвлекайся! – говорю. – А теперь подняли! – вместе с Петей.
   – С НИМ?!
   – Нет, – отшутился я, – с тобой! – А он такой по росту коротышка, Зеликсон, ну а Петя – это просто глыба…
   – Та как же мы его… Мы же от земли не отдерем!
   Я:
   – ЗЕЛИКСОН! – форсируя по звуку. Чтобы стало достоянием народа…
   Ох, он сразу оказался расторопный! Мы впряглись в кровать через секунду. Оторвали от земли. Не сговариваясь, ахнули. Жилы вздулись, будто реки перед паводком, весной. Мы тут же постарели – и пошли. Я, как всегда, стараюсь впереди. А Зеликсон, он сзади убивается…
   Как говорится, жизнь прекрасна, невзирая. А взирая, – это просто ужас! И Зеликсон тому живой пример. Такого наш Донецк еще не видел!..
   Метров триста мы освоили за час. Зеликсон, он как-то сразу быстро выдохся. На светофор мы попытались пробежать, чтоб успеть. Рысью на последнем издыхании. Пружины под Сурепкою спружинили, и, подброшенный, он выпал на дорогу.
   Господи, за что?! А сам не знаю! На дороге сразу пробка, все обросло машинами в момент. Начали Сурепку мы укладывать. Я ноги Пети, предположим, уложил, а вот голова Петра Сурепки… Из худосочных ручек Зеликсона она все время выпадала, не укладывалась.
   Наконец, с трудом, мы погрузили. И при этом груз наш – не проснулся!
   Путь ко мне казался бесконечным…
   Вот он, наконец, и мой подъезд. Но злоключенья наши не кончаются. Кровать – в подъезд, мы так ее, мы сяк – она никак. У нее непроходимость, в общем, полная. От Зеликсона на лице одни глаза. Ой, куда ж его втравили?! Это ж надо?!
   Я из последних сил ему скомандовал:
   – Так, ставим на попа! А ну, немедленно!
   Сурепка съехал самосъездом, будто с горки: оп! – он потягусеньки и, надо же, проснулся! На Зеликсона лучше было не смотреть. Я и не глянул. И он тут же испарился. Ну и друг!..
   И мы уже с Петром, изрядно отдохнувшим, поперли на восьмой этаж (у нас без лифта: лифт у нас украли).
   Еще на подступах к квартире, поднимаю голову – и вижу: поджидают! Нарисовались в лестничном проеме мои предки. Они готовы были ко всему, но не к такой кровати. Не к такой же! Что превышала все разумные пределы…
   Кровать загромоздила всю прихожую, плюс беспардонно въехав спинкой в мою комнату…
   Казалось, все уже, иди! Но Петр стоит и что-то не торопится.
   Бабка тут же перешла к нему на «вы». А когда на «вы» – добра не жди:
   – Ну все уже, идите-уходите! И так уже кровать! Но до утра…
   А Петя жмется, будто хочет в туалет, и с такими, обостренными слезой, виноватыми собачьими глазами:
   – А можно это самое?
   Бабка не любила недомолвок:
   – Что «а это самое», Сурепка?!
   – Ну, чтоб это, мне опохмелиться тут сегодня… – лебезит. Бабка не любила эти нежности. И вырвала недоцелованную руку. – Умоляю! – и уже готов упасть ей в ноги. Еще чуть-чуть – и он заплачет, великан. У него синдром похмельно-абстинентный. Но бабка безучастна, как майская ночь в Рождество:
   – Еще этого мне больше не хватало!
   Конечно, Петя перебрал в своих запросах. И тут он так взглянул на нашу бабку, что его лицо преобразилось, и к ней вдруг Петя обратился официально…
   А кстати! Это здесь немаловажно! У нашей бабки – это же фамилия! Есть разные фамилии на свете: скажем, Рабинович, Раппопорт, есть Айбиндер, а она у нас такая… Знаете, какая? Она носила гениальную фамилию – Розалина Аароновна Гринпис!
   Ну и вот. Незаурядная догадка Петино лицо преобразила. Еще немного – и он стал бы привлекательным. И нашей бабке Петя заявляет:
   – Мадам Гринпис! – я вижу: он дрожит. – Мадам Гринпис!
   Бабка:
   – Ну же, говорите, Петр Сурепка, я скоро как всю жизнь мадам Гринпис!
   – Мадам Гринпис! – сейчас случится что-то. И точно! – У меня идея!
   Бабка так высокомерно, неприязненно:
   – Ну что еще?!
   Чтоб общение скорее закруглить.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →