Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Д.И.Менделеев на досуге увлекался изготовлением чемоданов.

Еще   [X]

 0 

Мысли вслух (Завьялов Вячеслав)

В сборнике собраны интервью, размышления, реплики и авторские колонки, опубликованные автором в «Общественной электронной газете» и газете «Республика Башкортостан».

Год издания: 0000

Цена: 44 руб.



С книгой «Мысли вслух» также читают:

Предпросмотр книги «Мысли вслух»

Мысли вслух

   В сборнике собраны интервью, размышления, реплики и авторские колонки, опубликованные автором в «Общественной электронной газете» и газете «Республика Башкортостан».


Мысли вслух чужие и свои Вячеслав Завьялов

   © Вячеслав Завьялов, 2015

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Вместо предисловия

   Если пишет Вячеслав Завьялов, это значит – это уже история. Не только потому, что он в 1994 году, с чем-то в очередной раз не смирившись, пошел вместо формального пятого курса исторического факультета в вооруженные силы нашей молодой и многовековой Родины.
   И не только потому, что он, столько лет тосковал в пиаровских копирайтерах по живой репортерской истории с открытым финалом.
   Просто в сумятице нашей разбитой уже не на осколки, а пылинки и ниточки, фрагментированной жизни Десятых Двадцать Первого почти ни у кого в цеху уже не остается воли и времени на цельный рассказ. А у него хватает воли и усидчивости дотянуть пером ниточку до целой истории.
   Он умеет увидеть и сфоткать для обкомовской газеты мрак и безнадегу, законсервированные в толстых стенах лагерных развалин у подножья башкирского шихана Тратау.
   Он умеет услышать респондента, и, рискуя своей башкой, не вильнуть ни в букве, ни в звуке, когда тот, раздухарившись, машет генеральской шашкой.
   Он умеет излить наболевшую боль в своей колоночке электронной, сказать долгожданную и нарывающую уже от умолчания нашу общую, башкортостанскую правду так, чтобы никого не ранить.
   Я видел его ухмылочку в бою с российской безалаберностью, 26 мая 2011 года, когда он, вскочив на беленький БТР спасателей, поскакал за правдой в гущу взрывов урманского арсенала.
   Тогда стало все просто, честно и понятно – не каждому в нашей сложной и замороченной многослойным обманом, и игрой жизни везет на простые ситуации ясности.
   Ну и тут всё ясно: Слава – простой добрый и хороший мужик, честно и понятно пишет, пишет так, как вы сами никогда не увидите.
   А чего вам еще надо от журналиста?
Шамиль Валеев,
главный редактор ИА «Башинформ»
Финальные деньки лета 2015-го

Против ветра
У автора бестселлера «72 метра» Александра Покровского особое мнение о том, как нам обустроить Россию


   Встретить популярную, легко узнаваемую медийную персону в Уфе в последние годы – не проблема. С лекциями и гастролями приезжают многие – артисты, писатели, и даже столичные коллеги-журналисты давно уже проторили к нам дорожку со своими мастер-классами. Уфимская публика отзывчива, в большей своей части благодарна и ко всему уже привычна. Тем не менее, встретив пару недель назад в фойе одного из уфимских ДК запросто прогуливающегося Александра Покровского, я поначалу оторопел. Известный писатель-маринист, автор книги «72 метра» и сценария к одноименному фильму, сам в прошлом моряк-подводник, человек, буквально перевернувший своими рассказами мое восприятие окружающего мира, – вот он, рядом, сосредоточенно беседует о чем-то с участниками только что созданного в Уфе генеральского клуба. Подхожу, представляюсь, прошу Покровского уделить пару минут «Республике Башкортостан». Он легко соглашается, и наши «пара минут» в итоге выливаются в полуторачасовой разговор. Писатель, однако, ни разу не взглянул на часы и не прервал интервью, несмотря на настойчивые попытки бывших сослуживцев утащить его куда-то, чтобы в более неформальной обстановке отметить встречу однополчан.

   Еще один штришок – разговор этот с Александром Покровским протекал под бравурные армейские и морские марши игравшего в холле ДК духового военного оркестра.

   – Александр Михайлович, в Уфе состоялась закладка камня в основание будущего памятника военным морякам, уроженцам республики, погибшим как в военное, так и в мирное время. А сейчас в ДК «Нефтяник» проходит встреча генералов и адмиралов, Героев России всех родов войск. Ваши впечатления от происходящего?

   – Впечатления очень хорошие. В Башкирии в данный момент происходит событие, которое я охарактеризовал бы как собирание России. Мне это нравится, конечно. Я во многих регионах был, но мало где видел подобное. Здесь, у вас, православные вместе с мусульманами, православный батюшка стоит рядом с муллой, и нет никаких трений, нет дележа на русских и не совсем русских. Я считаю, что в России все русские, только называются исторически по-разному – русские башкиры или русские татары, русские грузины, русские русские, наконец. Мы все думаем на одном языке. Вслед за Владимиром Далем хочу сказать: на каком языке человек думает, тем сознанием он и обладает. И радует, что вот это собирание страны, объединение наших земель начинается не с Москвы, не с Петербурга, оно начинается с таких городов, как Уфа, которые находятся в самой середке России.

   – Читая впервые вашу книгу «…Расстрелять!», я буквально падал от смеха под стол. И лишь потом, через несколько дней уже, ощутил, что на самом-то деле после ее прочтения хочется рыдать в голос. Вы специально так пишете?

   – Об ужасном я должен был написать смешно. Вот я так и написал.

   – Это ваша защитная реакция?

   – Да, что-то вроде защитной реакции. На флоте без смеха невозможно, смерть там – всегда рядом. Необходимо так ее воспринимать, чтобы она тебя не узнала, когда придет. Во время смеха смерть не берет – проверено. И потом, это же все-таки жизнь наша, такая, как она есть. Ну не может человек все время страдать. В какой-то момент просто необходимо устроить себе праздник и пошутить над происходящим. Так и родилась эта книжка, о которой вы упомянули.

   – От таких «шуток» у многих сознание трансформировалось. По телевизору нам показывают, что все у нас в армии и на флоте хорошо. Но, прочитав ваши книги, понимаешь, что акценты здесь совсем другие нужно ставить.

   – Лучше прозреть заранее, чем сожалеть потом о потерянных розовых очках. Кто-то и когда-то должен был все это сказать. Не во время же боя прозревать человеку, слишком поздно будет.

   – И все равно, для таких книг, как «Калямбра», например, нужно созреть. Или, в крайнем случае, читать их только после того, как уже отслужил в армии.

   – Я не согласен с вами, и вот почему. Когда я шел в армию, мне никто не объяснял, как она устроена, а если бы мне объяснили, что она устроена вот так-то и так-то, я бы, наверное, очень долго думал – идти служить Родине или не идти. Но если, зная всю эту подноготную, я все-таки решил бы служить, это и стало бы настоящим мужским поступком. Поэтому мои книги не могут никого испугать. Человек должен понимать, куда он идет. Если он поступает в военно-морское училище, он обязан знать, на что именно будет потрачена его жизнь. Многие курсанты в мое время просто ломались, а среди них встречались парни невероятной физической силы. Приходили на флот и ломались.

   – Почему происходила эта ломка?

   – От несоответствия представления об армии, которое мы получали, будучи на «гражданке», реальной действительности. Вот ты, к примеру, думаешь, что пришел служить Родине, а тебя начинают оскорблять практически все, кто старше по званию или по сроку службы. Много людей готово к подобному отношению? Я выдержал, наверное, потому, что передо мной были другие примеры, не из правильных книжек про армию. Я знал, куда шел. Но в училище нашем были отличники, золотые медалисты, которые приходили на флот и в течение нескольких месяцев спивались. Поэтому, я считаю, нужно сначала прочитать, а потом уже принимать решение. Если человек понимает, что его будут обижать, унижать, потому что так все устроено, и при этом тяга служить у него не пропадает – пусть идет и служит.

   – Бардак какой-то получается, а не служба.

   – Так я для того писал свои книги, чтобы ситуация начала меняться к лучшему. Это же посыл тем, кто принимает решения, кто командует молодыми: ребята, давайте все исправим! Не унижайте человека, он служит не вам лично, он служит Родине, России, Конституции, народу, присяге своей, и вы не имеете права им управлять по своему собственному разумению. Это не ваш личный слуга!

   – У нас армейский устав до недавних времен был практически копией воинского устава царской армии.

   – Необходимо понимать, что армия – это самая консервативная часть общества, по идее, армия меняться не должна. Должно меняться отношение граждан к своему служению. Граждане должны осознавать, ради чего им это нужно, для чего они идут в армию. И в царской армии, кстати, все было выстроено относительно правильно. Но, как всегда, задумано было красиво, а выполнялось как обычно – царь-батюшка был выше закона.

   – Зря вы так, был же у нас Александр III, к примеру.

   – Так все равно царя нельзя было осудить, как в Англии, например. Или публично обсуждать его действия в печати. Вот нынешняя бабушка-королева английская – хоть и полощет руками, когда с чем-то не согласна, попробуйте запретить прессе публиковать статьи о монаршем семействе. Невозможно – там закон, там знают, как себя вести! А у нас в России до сих пор этому не научились. Император России не был примером для подражания, хоть и появлялись достойные личности, тот же Александр III. И эта пропасть между монархом и народом все время увеличивалась. Мы знаем, чем это закончилось. Народ взял вилы и воткнул их в бок офицерам. Вот офицерство у нас всегда страдает. В любую смуту офицеры первыми попадают под раздачу.

   – Есть ли в наше время какая-нибудь разница между морскими офицерами и офицерами «сухопутными»? До 1917 года эта разница была колоссальной.

   – Все зависит от образования. На море опасности можно ждать отовсюду. На суше легче – тут хотя бы утонуть нельзя. Вообще, на флоте другое восприятие мира, по-иному воспринимаются происходящие вокруг тебя события. Даже организация быта другая. Морской офицер много читает и этим спасается. Не потому, что он такой умный уродился, а потому, что чтение спасает от рутины реально. А как только человек начинает читать, причем правильные книги, он становится мудрее. Правильное печатное слово очень сильно просветляет и развивает мозг. Поэтому на флоте служили люди с развитыми мозгами. Но сегодня, наверное, грани таковой уже не существует.

   – В самом начале нашей беседы вы употребили такую фразу – «собирание России». Ее действительно нужно собирать?

   – Пора. Мы имеем сегодня погибающее государство. Страна с одной стороны гибнет, с другой – рождается, с третьей стороны – опять гибнет. Чем больше гибнет государство, тем больше оно возрождается. Мы постоянно находимся в стадии зачистки. Фактически уничтожен военно-морской флот, осталось 10 процентов от былого величия, и ничего принципиально нового за минувшие десятилетия не построено. Нет концепции. Вот что мы будем строить, с помощью чего и кого? Какая у страны идеология при этом строительстве? Нигде это не описано, не оговорено. Никто не высказал своего мнения, как и, главное, кто будет возрождать флот.

   – Зато мы бурно обсуждаем покупку французских «Мистралей».

   – Можно обсуждать все что угодно. Но есть одна аксиома – любое оружие покупается под конкретную тактику. И где, в данном случае, тактика? Ну, нельзя же, в самом деле, купить копье, не владея при этом тактикой копьевого боя.

   – Может быть, в верхах, там, где это решение принималось, все просчитали, а нам, как обычно, просто не говорят?

   – Не понимаю, для чего их вообще купили. Ну купили бы себе прогулочную яхту, причем за меньшие деньги, если так уж надо. «Мистраль» – это десантный корабль с очень слабой ПВО. Размеры этого корабля не соответствуют тому количеству пехоты, которое у нас имеется. Непонятно, для чего все это.

   – Для Черноморского флота, например. Решение, вроде, принималось на пике российско-грузинского противостояния.

   – Да не знаем мы и не узнаем уже никогда, для чего все это задумывалось. Нам чиновники не говорят, для чего они то или иное приобретают, они сами не знают, ради чего, и начинают придумывать разные версии. В итоге чиновник и народ говорят на разных языках. Ну не может же он сказать, что «Мистраль» ему нужен для того, чтобы у нас за это купили «Северный поток». Ясно, что шло лоббирование каких-то газовых интересов – других вменяемых объяснений я просто не вижу. Существует же военная наука, в конце концов, существует Генштаб, который разрабатывает военную доктрину. Вот пусть они ответят – для чего нам вообще нужны вооруженные силы. Для того, чтобы газом торговать, они не нужны, а вот для того, чтобы этот газ у нас в обозримой перспективе не отняли, – нужны.

   – Я уже начинаю сомневаться, что мы прочитаем когда-нибудь у писателя Покровского хорошую, добрую книгу о нашей армии и о флоте. Возможно ли вообще появление у вас такой книги?

   – Когда-нибудь она появится обязательно, но давайте, ребята, сначала построим государство. А государство – это, прежде всего, закон. Создавая свою империю, Чингизхан создал закон, первым пунктом которого было – Закон есть! И Чингизхан сам подчинялся этому закону. И даже сына своего, когда тот затеял что-то против государства, казнил, иначе его империя попросту распалась бы. Внук его, Батый, действовал точно по заветам деда. И если мы сегодня хотим, чтобы наша страна не распалась на кусочки, то должны действовать точно так же – царь ты, королева английская или, извините, президент, но лгать своему собственному народу не нужно.

   – Мне кажется несколько странным экстраполировать методику управления государством Чингизхана на нынешнюю Россию.

   – Так это же всеобщие законы управления. И Чингизхан не сам их выдумал, его китайцы научили. Они ему так примерно сказали: хорошо, парень, ты нас захватил, но как ты нами управлять будешь? И хан понял, что надо учиться управлять. И выучился. Очень быстро, причем.

   – Одним словом, корень всех наших бед – в отсутствии правильных законов и неумении управлять?

   – Конечно. В противном случае, пусть нам, наконец, скажут – какая у нас, у страны, и у них, правителей наших, цель? Вилла на лазурном берегу – не цель. Деньги – тоже не цель, а лишь средство достижения цели. Вот когда наши чиновники осознают, что их зарубежные банковские счета существуют до тех пор, пока существуют русские штыки? Была бы у их западных коллег возможность прийти и отнять все их деньги, как у Хосни Мубарака, так давно бы пришли и отняли. Повод напасть они найдут обязательно, гиены всегда нападают на ослабевшего льва. Это закономерно. И если ты хочешь обустроить свое государство – начинай его обустраивать. Все очень просто на самом деле.

   – Вы прямо как Козьма Прутков. Тот тоже утверждал, что если хочешь быть счастливым…

   – … будь им! Совершенно верно! Мы же сегодня не можем договориться с чиновниками, они говорят так, чтобы мы не могли понять смысл сказанного. Я должен догадываться о том, какой великий смысл заключен в их словах. А давайте по-простому: где начало, где конец? Я пойму, правда. А сейчас я не понимаю. Более того, я вижу, что все, что они делают – это против нас. Это разлагает, разваливает, уничтожает страну. Вот возьмите и спросите у них – почему подводные лодки четвертого поколения не ходят в море?

   – Я лучше у вас спрошу: почему?

   – А потому, что нет его, четвертого поколения, на самом деле. Эти лодки существуют в виде инвестиций каких-то, даже готовых корпусов, быть может. Но ничего не работает! Как должно быть все налажено? Экипаж должен быть обучен, он должен сидеть в лодке, лодка вообще должна строиться в присутствии экипажа. Ничего этого нет! А внутри, посмотрите: вот какой-то уникальный, сверхсовременный прибор, а рядом еще один, но уже родом из пещерного века. У нас потому и гибли лодки, что все делается и монтируется в спешке, что все доделываем на ходу, а потом еще сто раз переделываем. Сажаем в эти лодки необученные экипажи, и как результат – гибель и катастрофы. Да и какой флот? Его не существует по сути. Мы «донашиваем» то, что сделано в Советском Союзе. Все, что есть – наработки прошлого. Нынешних нет. Производственной базы тоже нет. Некому строить, обтачивать даже простейшие детали. Мы выживаем пока на уровне технологий, причем, технологии эти разработаны лет пятьдесят тому назад. Все страны давно уже ушли вперед. Мы строим подводные лодки с помощью кирки, кувалды и такой-то матери. Все деньги на ветер – вот это мы умеем…

   – Как-то все совсем грустно.

   – Мы предлагали в свое время – давайте возрождать флот, армию, Россию. Возьмите легендарный крейсер «Аврора», сделайте его правофланговым. Героический крейсер, героический экипаж, прошедший Цусиму. Пять с половиной часов морского боя, вы представляете, что это такое? По нему стреляли – живого места не было в корпусе. 18 снарядов в него попало и огромное количество осколков. Сперва из него сделали символ революции, мол, стрелял в 1917 году по Зимнему дворцу, хотя авроровцы все в один голос утверждали, что этого не было. Мы предложили: давайте поставим «Аврору» на верфь, отремонтируем, сделаем из нее действующий учебный корабль – образец того, как служить Родине. А из нее сделали музей. И подбор людей в этом музее, мягко говоря, не удовлетворяет морское офицерство, военно-морскую общественность. Не те это люди, понимаете?

   – Может быть, погорячились мы тогда, в 1991 году? Может быть, всеми правдами и неправдами надо было сохранить Советский Союз? В вашем понимании, какой строй для нашей страны, в ее теперешнем положении, наиболее приемлем?

   – Тот строй, который плавно должен был перейти из советского в постсоветский, сейчас реализован в Китае. И это наши разработки! Разрабатывалась эта переходная модель под руководством Андропова. Именно он начал думать над тем, как можно трансформировать наш советский строй во что-то перспективное. Эти разработки с приходом Горбачева к власти стали не нужны. Кто их взял? Китайцы. И те люди, которые разрабатывали эту переходную модель, живут теперь на два дома – в Китае и в России. Чаще в Китае. То, что из себя КНР сегодня представляет, – придумали мы.

   – Не Дэн Сяопин?

   – Нет, не он. Конечно, какая-то вялотекущая реформа в Китае шла, но основные, ключевые ее моменты связаны именно с теми событиями, о которых я говорю. Просто Дэн Сяопин был гениален настолько, что ему было все равно, где брать основу, – ему не надо было ничего придумывать, за него все придумали мы.

   – Так, может быть, отыграть назад, на пару десятилетий, и попробовать еще раз?

   – Бога ради, отыгрывайте. Вон же они, ученые – в Китае живут. В стране, где нерадивых и вороватых чиновников ставят к стенке.

   – Ставить к стенке – не признак высокоразвитой цивилизации.

   – А как иначе? Можно еще такую модель попробовать, например. Приходишь к чиновнику и говоришь: «У тебя много денег, и мы знаем, что все они награблены. Мы оставляем тебе 0,1 процента на житье-бытье, а вот остальное верни. Сутки на раздумье. Не вернешь – встанешь к стенке». Вы думаете, нереальная модель?

   – Думаю, нереальная.

   – Но именно так поступили в Бразилии. Приходили к коррумпированным чиновникам и говорили: «Мы вас не тронем, если вернете в казну деньги и уйдете со всех постов». Возвращали как миленькие. С коррупцией можно на самом деле разобраться в пять минут. При желании, конечно. Не надо для этого много людей, нужна тайная полиция, которая будет исполнять обязанности тайной полиции, а не крышевать. Президент Рузвельт не захотел же, чтобы страной управлял Аль-Капоне. В Грузии смогли же справиться с коррупцией. Я не люблю Саакашвили, но он же справился с коррупционерами и ворами в законе. Я разговаривал с грузинскими ребятами, которые все это дело осуществляли – они ночью приехали ко всем, к кому надо, и банально всех арестовали.

   – Доходили отголоски этой истории: так как содержать их в тюрьме не было ни денег, ни особого желания, их всех из Грузии депортировали. В Россию.

   – Глупости. У них есть специальная тюрьма, в которой содержатся только воры в законе. Кто успел убежать, тот убежал. Остальные сидят. Причем, когда вор выходит на свободу, его тут же, у ворот тюрьмы, спрашивают: «Ты вор?». По воровским понятиям он должен ответить: «Да, я вор». И все, тут же идет обратно в камеру. Безо всякого суда, разворачивают – и назад. Воры у них сидят в тюрьме. Грузины и полицию таким же манером поменяли – взяли и выгнали всех на улицу. Оставили процентов 15 – 20 действительно неподкупных, те обучили новый призыв, который набрали прямо со студенческой скамьи, из обычных людей. Как в России когда-то, в 1920 году. У нас тоже такие люди есть, только они не нужны никому. Воровать – это же идеология такая сегодня. А нам надо найти таких людей, у которых иная не только идеология, но даже биология. Которые органически не могут воровать, лгать. Вот им и передать власть.

   – Кто же, по-вашему, всем этим займется?

   – Все зависит от личности и от ее масштабов. Тот же Чингизхан появился в нужное время и в нужном месте. Времена на самом деле не меняются, они всегда одни и те же. И нравы у людей одни и те же. Просто надо выстроить правильное государство, иначе ничего у нас не будет – ни образования, ни новой техники. Мы можем сколько угодно кричать о спутниках ГЛОНАСС, но они как падали, так и будут падать, пока мы не решим самую главную задачу. Всегда у нас найдется человек, который отвинтит какую-нибудь гайку, украдет какой-нибудь болтик, без которых спутники не летают. Оттого и нет никакого уважения к нашей стране в мире. Примеры такого неуважения у каждого на виду. Вот последний – наш самолет разворачивают над Турцией, сажают, бьют наших пилотов мордой об стенку, ищут что-то на борту. Да что же это такое! Я вижу сегодня только поэтапную сдачу позиций повсюду. Вот Северный морской путь не можем сами эксплуатировать, давайте его китайцам отдадим. Те с удовольствием возьмут. Но ведь существует же такое понятие, как память поколений. То, что мы выстраиваем сегодня, обязательно отразится на наших детях. И на детях тех, кто управляет нами, в том числе. И начать реформу им надо с самих себя. Только так. И нам всем нужно перестать быть троечниками. Тогда, быть может, что-то путное у нас получится.

Когда не помогает космос, выручает сила воли
Народный артист России Константин Хабенсксий рассказал о себе и о том, почему он столько времени уделяет подрастающему поколению


   Встреча с ним долго откладывалась – сказывался крайне напряженный график Константина Хабенского во время его очередного приезда в Уфу на фестиваль детских театральных студий «Оперение-2013». Иногда даже казалось, что разговора с ним не состоится вовсе – настолько плотным было его расписание. Однако повезло. В один из июньских дней позвонила Гузель Абушахманова – куратор фестиваля – и сказала, чтобы мы приезжали, у Хабенского появилось «окно».
   Артист поначалу показался нам совсем не таким, как в кино, – слишком уж уставшими были его глаза. Но потом, в ходе разговора появились и эта знаменитая, сводящая с ума наших женщин улыбка, и потрясающая, тонкая и всегда к месту ирония. И сигареты – одна за другой.

   Про полёт души…

   – Константин Юрьевич, вы родились и учились в Ленинграде. Этот город, по сути, синоним самого слова «культура». Но вы часто бываете в различных уголках России, скажите, есть разница в мировосприятии и мироощущениях людей, живущих в разных регионах? Чем, например, Уфа отличается от вашего родного города?

   – Давайте оставим за скобками нашего разговора такую глобальную тему, как поиски культурной столицы. Иногда Санкт-Петербург таковой является, иногда нет. Иногда культурной столицей можно назвать Нижний Новгород, иногда – Воронеж. Это, на мой взгляд, такое в хорошем смысле слова соревнование, когда есть явные города-лидеры, Уфа – в том числе, способные подхватить факел живого искусства, нести его, а уже за ними подтягиваются другие. А что касается менталитета населения различных регионов, живущего, кстати, в разнящихся климатических условиях – естественно, все это присутствует и сказывается.

   – Я почему коснулся менталитета жителей разных регионов… Иной раз так случается, что даже в стоящих рядышком, по соседству, двух деревнях народ по-разному мыслит.

   – Все это я ощутил на своей собственной шкуре. У меня очень много гастролей, я имею в виду гастроли с театром МХАТ, и восприятие одного и того же материала в разных городах различное. Но, слава богу, оно всегда и везде искреннее. В этом смысле, может быть, в Питере самый взыскательный и строгий зритель – всегда считалось и считается сейчас, что удивить чем-то, а уж тем более покорить Петербург театральный очень сложно. Всегда на проверку туда выезжают сомнительно-звонкие спектакли из столицы нашей Родины и – либо с треском проваливаются, либо получают путевку в жизнь. А вот что касается непосредственно моей истории образования в восьми абсолютно непохожих друг на друга городах детских студий творческого развития… Наверное, это и есть попытка при любой ментальности и любых обстоятельствах в жизни страны или какого-то отдельного города создать некий островок людей, которые разговаривают на одном языке. На языке полета души, назовем это так. Пускай это небольшая часть молодежи, живущая в этих восьми городах, но она уже есть, и я с ней общаюсь. И к этому островку кто-то быстрее, кто-то с опозданием, но, так или иначе, подтягивается. И слава богу, что все это происходит.

   – Желающих заниматься в ваших студиях, это очевидно, огромное количество…

   – К сожалению, я не могу всех научить тому, что умею. Те ребята, которые учатся в 49-й уфимской школе, – им повезло. Но в жизни так бывает. Это такой закон удачи – есть везунчики, а есть те, кому не везет. И, опять же, есть дети, которые смогли преодолеть определенный этап, первый, затем второй год обучения, и остались. А есть такие, которые из лени или других каких-то соображений свой шанс профукали. Но они пошли своей дорогой, ничего страшного – у каждого свой путь. Этой осенью, я надеюсь, если у нас все получится, мы откроем в Уфе городскую студию творческого развития. И, опять же, она не сможет вместить всех желающих, но, мне кажется, что от нее будет большая польза городу и тому делу, которое мы делаем.

   – Актерскую студию?

   – Актерские дисциплины, прежде всего, помогают выявить у детей новые грани их личности, дают им новые возможности для развития. И, не делая из них актеров, мы пытаемся сделать свободных, умных, обаятельных, думающих людей.

   – Разве можно этому научить?

   – Да, и поэтому из стен нашей школы выходят в жизнь люди не шаблонные. Проходя все этапы обучения в студии, ребята понимают, что актерство – это не просто «красивая» жизнь. Это работа, это труд. А с тех, кто приходит к нам в розовых очках, – мы эти очки снимаем. Кто-то проходит этот путь и идет дальше по жизни с тем багажом знаний и умений, который они приобрели в школе, семье и студии. Ну а те, у кого не пропало желание идти по нашей нелегкой, и далеко не всегда красной дорожке, наоборот, закаляются и уже четко представляют себе, чему будет посвящена их жизнь в течение 4 – 5 лет обучения в театральных вузах.

   …и умение плавать

   – Ни в коей мере не хочу оспорить вашу позицию, Константин Юрьевич, но не задать этот вопрос не могу. Надо ли создавать какие-то особые условия для талантливых детей? Талант всегда пробьет себе дорогу. Взять, к примеру, вашу собственную творческую биографию – ведь никто вам не помогал. Это, знаете, как плавать научиться – кинули тебя в воду, и, если ты поплыл, то молодец. Ну а если не поплыл…

   – Я вам все сейчас объясню. Не думаю, что большинство из нас, но каждый второй именно так учится плавать. Но даже если кого-то, не умеющего плавать, бросают с лодки, а он начнет тонуть – вы же его спасете? И здесь то же самое. Надо или не надо, это уже другое дело. Я хочу подчеркнуть, что это все бесплатно для детей, что это социальный проект. Это дополнительное образование, воспитание. А надо или не надо воспитывать людей, которые через несколько лет придут в нашу жизнь как профессионалы? Я думаю, что надо.

   – А вас часто из лодки выбрасывали?

   – Хватало.

   – Спасал кто-нибудь или сами выплывали?

   – Если буквально, то физически один раз спасли. А если образно… Да, выбрасывали часто, но у меня были хорошие учителя, и не только в театре, но и по жизни, благодаря которым, как мне кажется, я если не научился плавать окончательно, то какое-то время на воде все равно продержусь.

   – Предлагаю перейти от метафор к более конкретным вещам.

   – Нет ничего более конкретного, чем метафора.

   Не нужно повторяться

   – И все же. Готовясь к роли, входя в нее, вы ведь не только сценарий читаете, но и биографию своего персонажа? Взять того же адмирала Колчака – вы очень органично смотрелись в этой роли на экране.

   – Знаете, если бы я вошел в роль Колчака, то, наверное, сошел бы с ума. Сыграть человека, который в 22 года страдал ревматизмом, – это можно попробовать на уровне собственной физики и пластики, но сыграть человека, который знал восемь языков и мыслил соответственно – это уже сложнее. Работая над Колчаком, мы сделали такой обобщающий образ офицера, который отвечает за все слова, что произносит. Если он говорит «люблю», значит, действительно любит. Если говорит «да», значит – да, «нет», значит – нет. Это было сложно потому, что в нашей жизни, в наше время, мы привыкли слово «да» понимать как «нет», а слово «нет» понимать как «да». Мы привыкли бросаться словами «любовь» и «смерть». А такое слово, как «Отечество», вообще исчезло из нашей речи. И вот если получается сказать эти слова, если они остаются в памяти зрителя, то значит, нам хоть что-то удалось.

   – Мне кажется, что вы не очень дорожите своим адмиралом?

   – Мне нравятся неожиданные предложения, которых у меня в жизни еще не было. Мне нравится справляться или не справляться, и если конкретно вам запомнился этот персонаж, это не означает, что я всю жизнь должен ходить в образе адмирала. Да ведь люди тогда скажут, что я сумасшедший. Я горжусь тем, что попробовал себя в этой роли, мне очень приятно, что эта работа запомнилась лично вам, но – такова моя профессия. Я сыграл, отложил и пошел дальше. Я хочу делать то, чего у меня еще не было, и при этом, желательно, не повторяться. Вот и все.

   – А чего у вас еще не было? Журналистом вы были, писателем были, даже пиарщиком были. Что дальше, чего вам хочется?

   – Если бы мы в фильме «В движении» сосредоточились на профессии «журналистика», тогда бы сняли немного другой фильм, а мы все-таки снимали историю человека. Если бы мы снимали историю профессии, то я уверяю вас, что вы, как зритель, очень быстро это поняли бы. Но я, разговаривая с режиссерами, еще в самом начале пути всегда пытаюсь договориться, о чем конкретно мы делаем фильм. Либо это техническая какая-то вещь, либо, все-таки, это изучение души. Меня же не учили водолазной профессии, меня не учили быть летчиком-истребителем, меня не учили управлять кораблем. Но, так или иначе, я, конечно же, всегда смотрю, как себя ведут эти люди, что конкретно они делают. Но углубляться и изучать какую-либо профессию не входит в мои планы, в противном случае на это уйдет вся моя остальная жизнь. А чего я жду? Я не сижу и не гадаю на ромашке, а занимаюсь какими-то своими текущими вопросами, которые планирую на год вперед.

   – А какие у актера Хабенского есть интересы в жизни? Чисто человеческие – какое радио слушаете, какие газеты читаете, какие ТВ-каналы смотрите?

   – Радио – по настроению, к газетам отношусь спокойно, иногда заглядываю в какие-то кино– или театральные рецензии, но всегда отталкиваюсь от того, кто их пишет. Сегодня очень много людей, которые считают себя знатоками нашей профессии, но они оценивают нашу работу через призму того, как сами воспринимают мир. И такого самолюбования, к сожалению, большинство. Много людей просто некультурных, которые считают себя журналистами, которые считают, что имеют право критиковать других, при этом сами из себя ничего не представляют, являясь лишь тусовочным материалом на модных вечеринках, на модных показах или на модных премьерах. Только избранные люди – их единицы – которые честно, а иногда и жестко, но занимаются критикой того, что мы делаем. Вот на этих людей я обращаю внимание и стараюсь слушать их замечания. Тем не менее в наших творческих студиях существует такая форма общения, как газета – каждая студия раз в квартал делает свою газету, знакомит читателя со своей жизнью, работой. Потому что бумажная газета – это такая тактильная вещь, ее можно потрогать, ее можно сохранить, ее можно погладить, в отличие от интернета. Часть тиража остается в студии, а часть разлетается по семи городам, по остальным студиям. Мне кажется, что это очень правильная вещь, и она опять же настроена на творчество, на фантазию.

   Всё зависит от мастерства

   – Приступая к работе, к любой работе, не обязательно к роли в театре или в кино, вы программируете для себя какие-нибудь результаты? Вот фестиваль «Оперение» – чего вы от него ждете?

   – Я всегда жду каких-то внутренних побед и открытий. Какого-то внутреннего щелчка, когда я понимаю, что сам перешагнул очередную маленькую ступеньку, сам стал чуть-чуть лучше и сильнее, справился с той или иной творческой проблемой, которая, на мой взгляд, когда-то не была решена, а сейчас решилась. Глядя сегодня на детей, на их выступление, на их фантазию, я все это для себя записываю. И, не побоюсь этих слов, счастлив и горд оттого, что мы затеяли всю эту историю три года назад и что она сейчас дает такие потрясающие результаты. Приезжают мои коллеги, гости, которые никогда не видели, а только слышали, чем мы тут занимаемся, и разводят руками и говорят: «Ах! Ох! Что же это такое!». А я горд и счастлив оттого, что наши дети переходят на очередной уровень.

   – А если бы вы не услышали эти «ох» да «ах»?

   – Надеюсь, что у меня пока не сбит творческий прицел и прислушиваюсь, прежде всего, к внутренним ощущениям. Да и коллег своих я зову не для того, чтобы выслушать их мнение, а для того, чтобы поделиться с ними своей радостью. Наши дети – это космос. Они могут ошибаться, идти в неправильную сторону, но они уже научены тому, как следует воспринимать похвалу или строгие замечания. Более того, они готовы исправляться, так как видят, что их ровесники из других городов добиваются лучших результатов.

   – Существует ли обратный процесс, когда не дети от вас, а вы от детей берете что-то для себя, для своего дальнейшего развития?

   – Конечно. Это взаимная подпитка, такое кислородное обогащение друг друга.

   – Константин Юрьевич, возникают ли у вас такие ситуации, когда хочется сказать: «Все! Не могу больше! Не хочу! Не пойду сегодня на сцену!»

   – «Не хочу, не могу, не пойду сегодня на сцену!» бывает практически всегда, и не у меня одного, потому что сама по себе профессия, особенно для тех актеров, кто занят еще чем-то помимо театра и кино, связана с большими физическими и нервными перегрузками, нехваткой сна. Тогда, конечно, и мне, и моим коллегам идти на сцену совершенно не хочется. Но встаешь и идешь работать, а затем или подключается к тебе какое-то откровение, кто-то из космоса, или не подключается. Если не подключилось – на морально-волевых, на технике, на памяти текста заканчиваешь спектакль. Такая работа.

   – Публика всего этого не замечает?

   – Это зависит от того, какой уровень мастерства у актера.

   – А как вы можете оценить свой уровень, может ли зритель заметить, что сегодня Хабенский не в форме или не в настроении?

   – Вполне может.

   – И были такие случаи?

   – Были.

   – А что держит вас в тонусе? Спорт, хорошая литература, алкоголь, наркотики – что приводит вас в чувство?

   – Моя работа приводит меня в чувство, моя работа не дает мне ни «сторчаться», ни спиться, хотя соблазнов очень много. Я просто знаю, что не могу себе позволить пьяным выходить на сцену, не могу себе позволить еще каких-то неуважительных вещей по отношению к зрителю и к коллегам. Бывают срывы, они у всех бывают, к сожалению, мы же живые люди. Но все-таки моя работа не позволяет мне много чего нехорошего делать. А спорт… Моя работа – тот же спорт. Далеко не всякий спортсмен выдержит такое количество дублей, такую душевную и физическую нагрузку одновременно. Иногда после съемочного дня сил нет, чтобы просто стоять на ногах. Это не от того, что я ленивый или устал, а потому, что были задействованы те мышцы, которые в обычной жизни мы не задействуем. Потому что был гололед, потому что была необычная одежда, потому что нужно было делать пробежки в непонятной траектории. На съемках мы мобилизуемся, на спектаклях мы мобилизуемся – все это тоже своеобразный спорт.

   Главное – уйти вовремя

   – Ваши герои зачастую – само олицетворение справедливости. А вот лично для вас – не как для актера, не как для педагога – как для человека, что такое справедливость?

   – В этом мире необходимо очень многое переделать. Но, наверное, я не смогу вам ответить одним словом на этот вопрос. Я часто думаю о справедливости нашего отношения к старикам, к природе, к детям. Здесь действительно много чего нужно переделывать и переосмысливать.

   – А отношение власти к людям? Взять любой, к примеру – антитабачный закон, разве он справедливый? Вы – курящий человек, как к подобным законам относитесь?

   – Вы меня в политику хотите втянуть?

   – Нет, просто скажите – это справедливо?

   – Справедливость у каждого человека своя. Есть какие-то общие ценности и, вроде бы они, тьфу-тьфу-тьфу, поддерживаются большей частью нашего общества. Дальше уже идут нюансы. Курящий человек всегда найдет место, где ему покурить. Другое дело, что это будет преломление его прав. Но некурящий человек, наконец-то, вздохнет и скажет что может посидеть в кафе – где прохладно и свежо и где нет этого запаха. И это его справедливость. Знаете, в актерской профессии нужно уметь занимать сторону оппонента, чтобы понять его ход мыслей. И, может быть, когда выйдет это интервью, я уже брошу курить.

   – Здесь действительно каждый человек имеет право выбора. Кстати, когда к вам поступают предложения сыграть ту или иную роль, по какому критерию вы их оцениваете и выбираете – играть или не играть? Бывает, что отказываетесь?

   – Я много от чего отказывался. Не из-за занятости, нет, просто не лежала душа.

   – Не жалели потом?

   – Я могу сказать от чего я отказался и потом пожалел. Вот, например, «Доктор Живаго», сериал, который Александр Прошкин снял для телевидения. Я тогда не понял его идею, видимо, был очень уставший, физически измотан огромным количеством съемок и театральных гастролей. Не услышал режиссера и отказался. А через некоторое время действительно пожалел об этом. Но потом я нашел возможность поработать со старшим Прошкиным, поучиться у него и хоть как-то наверстал упущенное.

   – Возникало ли у вас желание бросить все и уйти из профессии?

   – Миша Ефремов в прошлом году на подобный вопрос – его дети спросили на мастер-классах, мол, кем бы вы хотели быть, если не актером, – ответил, что золотодобытчиком.

   – Я о другом спрашиваю, Константин Юрьевич. Допустим, выжал актер из себя все, и новые, да и старые, роли уже физически не может играть.

   – У любого актера есть свой забег, у кого-то это год, у кого-то – пять лет, у кого-то – десять, а кто-то до конца жизни остается интересен себе и окружающим. У каждого – свой забег. Только нужно набраться смелости и сказать себе: «Все, мой забег закончился. Отойду в сторону, дам лыжню другим и подумаю, чем дальше заниматься». Теоретически ответить на этот вопрос я не могу, а практически могу ответить только так. Пока это тебя будоражит, волнует кровь, холодеют ноги, пока ты ищешь ответы на какие-то вопросы, эта профессия будет жива, и ты будешь этим заниматься. Но как только это наскучит и станет неинтересным, нужно найти в себе силы и сказать самому себе – все. Мне пока интересно. Это занимает кучу времени, сил, перелетов, ненужных общений, но это тот кусок моей жизни, который посвящен открытиям, полету фантазии, ковырянию в душе – не только в своей, но и в зрительской. Пока все это есть, я буду заниматься тем, чем занимаюсь.

Житие её
И в радости, и в горести у Татьяны Осинцевой одна забота – дети


   О чем мечтает современная молодежь? Об айфонах и айпадах. О дешевой ипотеке и учебе за границей. Барышни на выданье грезят о состоятельном женихе, тоже желательно из дальнего зарубежья.
   Их метросексульные сверстники, олицетворяющие ныне сильную половину человечества, – об акциях Газпрома и справке с железобетонными аргументами, позволяющими отмазаться от армии. И те и другие прекрасно понимают, что означает понятие «социальный лифт». Вот и толпятся они у створок этого полумифического подъемного механизма, чтобы первыми успеть нажать кнопочку самого верхнего этажа. При этом особым шиком считается не просто умчаться ввысь, но и задорно помахать ручкой не уместившимся в тесной кабинке неудачникам на прощанье. И ничего тут уже не поделаешь. Время такое, и мечты – соответствующие.

   Впрочем, в одной мудрой древней книге сказано: «Не говори: отчего это прежние времена лучше нынешних, ибо не от мудрости ты спрашиваешь об этом. Что было, то и будет. Что делалось, то и будет делаться». Наверное, так оно и есть, и какая-нибудь выпускница средней школы лет через пять-семь будет на самом деле лелеять мечту выйти замуж за простого деревенского парня и родить ему десятерых детей. Как мечтала об этом когда-то Татьяна Осинцева.

   А почему бы и нет? Ведь у Татьяны эта мечта реализовалась. Даже с лихвой. Она родила своему мужу Анатолию двенадцать наследников. Семья эта известна каждому жителю Бирского района. А уж односельчанам и подавно, поэтому в деревне Питяково, где они живут, нам сразу же указали на их дом, добротно устроенный аккурат посередке улицы со странным и непереводимым с местного диалекта названием – Чебукайка.

   Ехали мы к Татьяне Осинцевой в гости с одним вопросом: неужели ни о чем другом она не мечтала?

   – Я и правда со школьной скамьи еще мечтала о десятерых, – рассказывает Татьяна Осинцева, явно смущаясь расположившегося на полу напротив нее нашего фотокора и моего включенного диктофона. – Знаете, у моих родителей нас, детей, тоже шестеро было. Так что пример было с кого брать.

   – И все ваши братья и сестры тоже многодетные?

   – Нет, самое большее – у брата было трое. Да и то, родня меня осуждала поначалу, когда у самой дети пошли. Говорили: большая семья – это большая нагрузка. Ну, не осуждали, конечно, – жалели.

   – Будущий муж-то знал про вашу мечту?

   – Так он сам хотел иметь большую семью. Вот и совпали наши мечты, – хозяйка делает первую с момента нашего приезда попытку улыбнуться.

   – С чего началась ваша семейная жизнь, помните?

   – С хозяйства началась. Домом и скотиной мы сразу начали заниматься. Семья-то ведь как-то сразу большая стала. В деревне только так выжить можно, больше никак. Как все, так и мы. Родители мои нетель подарили. Вроде как подарок на свадьбу. Она на следующий год отелилась, а у меня как раз сын первый родился. Это в 1982 году было. А в 1984-м родился второй сын. С тех пор так и пошло: через два года, а иногда и чаще – то сынок, то дочка. Так дюжина и получилась. Самая младшая, дочка, мы ее тоже Таней назвали, во второй класс нынче пошла. А первенцы, сыновья, выросли уже, женились, своим хозяйством живут. У меня ведь семь внуков уже.

   – Прежде чем заглянуть к вам, проехали мы по деревне. Где-то, действительно, и дома хорошие, и огороды ухоженные. Но ведь сколько развалюх-то стоит! Не брошенных хозяевами, уехавшими из села в поисках лучшей доли, а жилых. Люди какие-то мутные, видно, с похмелья, возле них бродят. Почему так?

   – Сейчас, наверное, время проверки людей на способности, на таланты к жизни. Чтобы жить – тут ведь тоже талант нужен.

   – Может быть, не талант, а цель?

   – Пусть будет по-вашему. Так вот, нет этой цели, настроя на жизнь у многих нет. А вообще, я считаю, что людей плохих не бывает. Просто стимул жить у каждого свой. У меня ведь тоже депрессии раньше часто были. Сильно переживала, когда встречала непонимание у знакомых, у соседей, у начальства. Многие осуждали меня. Это перестройка на всех сказалась, наверно. Работу тогда многие потеряли, осерчали на всех и вся.

   – За что же вас осуждали?

   – Что большая семья у меня в такие непростые времена. Прямо так и говорили, что, мол, ненормальная. Твердили, что мне работать неохота, вот я и хожу по начальству, получаю эти несчастные копейки за детей. Это, конечно, унизительно было, но я и правда ходила, нужда заставляла. Сейчас, кстати, в конторах этих другие люди сидят. И они мягче, гораздо добрее к таким, как я, относятся. А в старые времена – ох, что было! К начальству не подступишься! Вообще, молодежь современная мне гораздо ближе, чем старики наши. Они агрессивные какие-то, злые, мстительные…

   – Старики?

   – Да. Я не знаю, отчего так. Вот бабку если какую-нибудь обидеть, даже ненароком, то она начнет плохое желать людям. А я про себя думаю всегда: что ж ты, старая, делаешь? Если ты бабка, то молиться должна, а не злорадствовать. На старых людей перестройка повлияла сильно, многое отняла у них. Вот они и хотят все вернуть, чтобы как при советской власти было.

   – А вы не хотите?

   – Нет. Я за то, чтобы свободно думать и говорить. Раньше за неправильно сказанное слово могли и посадить. С другой стороны, конечно, свободы слишком много, это не всех дисциплинирует. Но в каждом поколении есть что-то хорошее и что-то плохое.

   – А вы себя к какому поколению относите?

   – Я к современному поколению себя отношу. Абсолютно не поддерживаю взгляды тех, кто был до меня, старшее поколение.

   – Коммунистов не любите?

   – Я всех люблю. Когда-то я и в коммунизм, и в светлое будущее верила. В институте училась – лекции по научному коммунизму прилежно конспектировала. Профессора наши, фамилии их уже не помню, конечно, внушали нам: «Боритесь с религией, с религиозными деятелями». Но не было уже в нас, студентах, агрессии, года-то сталинские миновали. Однако только с перестройкой я задумалась – все задумались, и я тоже, – что же такое Бог? Каждого, наверное, интересует, кто мы такие и зачем мы на этой земле живем.

   – Давайте, Татьяна, перейдем к более прозаическим вещам. Хозяйство у вас большое?

   – Ни большое, ни маленькое – для нас нормальное. До прошлого года мы были оформлены как фермеры. Вернее, муж был оформлен. В этом году закрылись – расширения-то у нас нет никакого. Мы же, подумать если, личным подсобным хозяйством, в основном, занимаемся, а требуют с нас как с большого.

   – Вы про налоги?

   – Нет, налоги небольшие. А вот отчеты – в пенсионный фонд, да другие… То одно, то другое. Какие ж отчеты, когда весь день в работе? Да и возможности расширяться у нас тоже нет. Это же надо уметь – ходить по начальству да просить: это дай, с этим помоги. А мы не ходим, не просим. У мужа умения нет, а у меня – времени. Живем как можем.

   – Но ведь хоть какая-то помощь от властей вам как многодетной семье должна быть?

   – Власть нам помогла однажды – выделили в 2001 году «газель» и бумагу дали, что транспортный налог у нас будет льготный. Ключи от машины и бумажку эту вручал не абы кто, а тогдашний президент. Живи и радуйся! Если уж сам президент вручал, то значит, как в документе написано, так и есть? Ничего подобного! На местах, в районных инстанциях свои порядки. Нет, говорят, для вас никаких льгот. Налог в 4800 рублей для нас – это большие деньги! Мы машину в октябре – ноябре оформили, и сразу же, через месяц, нам прислали бумагу на оплату налога. На следующий год – еще одну. А денег таких не было у нас. И потом, в одной инстанции говорят, что льгота есть, а в другой талдычат, что нет. Год тягались с ними, другой, третий… До судебного пристава дело дошло. Ну что ты будешь делать? Зарезали мы, в конце концов, двух бычков, продали мясо, тем и расплатились. Вот и вся помощь от власти, одна только головная боль.

   – Невеселая история.

   – А еще сертификат нам за пять и более детей на улучшение жилищных условий дали, и тоже никакого результата. Четвертый год пошел, как и эта бумажка без дела лежит. Мы уже все документы собрали. Нам сказали: сидите, ждите.

   – И?

   – И все. Сидим. Ждем. Дождемся, наверное, что все дети станут совершеннолетними, и вылетим из этой программы. Старший сын с женой на материнский капитал тут в деревне приобрели старенький домик, его реставрировать надо. Материально мы им не можем помочь, потому что младших еще растить надо. Мы мясо сдаем, но это немного совсем выходит на круг. Так и живем. Пособия детские выручают, конечно, да с хозяйства немного имеем. Живем экономно. Хлеб сами печем, двадцать лет уже не покупаем его.

   – А другие продукты?

   – На оптовой базе приобретаем. Так дешевле выходит. В основном же все свое у нас – молоко, картошка, мясо. Но шиковать не приходится. С другой стороны, когда свои продукты, дети здоровее будут.

   – Скажите, Татьяна, а в санаторий вам хоть раз довелось съездить? – спрашиваю я у хозяйки и осекаюсь под ее непонимающим взглядом. Вопрос, действительно, глупый, но Осинцева только вздохнула.

   – Нет. Мне и болеть некогда – все время семья, дети. Два раза в жизни было такое, что температура до 40 поднималась. Так что вы думаете: дети, когда маленькие были, сразу закружат, даже полежать толком не дадут, кричат: – Мама, вставай! А температура спадает – сразу за дела, заботы не дают расслабиться. Какой там отпуск! Поедешь в райцентр, в Бирск, и переживаешь, – как там дома?

   – Кстати, уютно у вас в доме. По-современному все устроено.

   – Дом мы сами строили, конечно. Ссуду брали в свое время, в
   90-х годах еще, 10 тысяч рублей по тем временам. Можно было и 20 тысяч взять, закон позволял. Но мы сели с мужем рядышком, подумали – долго слишком выплачивать придется. А вот 10 тысяч если взять, то выкарабкаемся как-нибудь. Решились и взяли. И отстроились, естественно.

   – Отопление у вас, смотрю, газовое.

   – А газ мы провели, когда мне медаль материнскую дали и денежное вознаграждение, к ней полагающееся. Вот на эти деньги и завели в дом газ.

   – Татьяна, смотрю я на вас и удивляюсь: как вы все это вынесли?

   – Тяжело, что тут говорить. И физически, и морально. Да физически ладно еще, труд ведь все больше в радость, а вот морально – куда как труднее. Сейчас я стала на это поменьше внимания обращать, а раньше часто обижалась на людей.

   – Поворачивался же у кого-то язык…

   – Да уж… Вот когда у нас совхоз был, так директор наш бывший как только нас не донимал… Я не обижаюсь на него, сейчас болеет он часто. Но в старые времена он не то что помочь в чем, он в глаза мне смеялся, прилюдно. А ведь мы с ним учились вместе. В один год окончили институт – он зоофак, а я ветеринарный. Помню, приду к нему справки брать, да не брать даже, просто подписывать, а он и укольнет больно – неохота тебе работать, ходишь тут и просишь, отвлекаешь от дел. Эх, да что там… – вздыхает Осинцева. – Сейчас у нас, видите, ничего от совхоза уже и не осталось. У меня папа от того, что развалилось все, переживал сильно, даже до инсульта дело дошло. Он же всю жизнь управляющим в нашем отделении проработал, старался все о совхозе, о себе никогда не думал. А потом резко все разрушили, все растащили, развезли. Он и переживал. Допереживался. Земля у нас вся запущена, заброшена. А рядом вон – Бекмурзино. Там всегда хозяин был, всегда землю обрабатывали, сеяли.

   – Чем же Питяково живет?

   – Кто чем живет, я и не знаю… Молодежь скот не хочет держать. В поле не выгонишь никого. Курды в наши края недавно приехали, мы и не ведали раньше, что за нация такая. Вот они работают. Но от нас изолированы, хотя мы поняли уже, что люди они агрессивные, с местными парнями стычки бывают. Они и мужа моего к себе приглашали, но не связываются с ними местные. Молодежь чаще ездит на работу в город – кто в Уфу, кто в Бирск. На маршрутных «газелях» работают, говорят. Только стаж не идет – на свой страх и риск работают. Один из сыновей моих – водитель в школе, зарплата шесть тысяч рублей. На руки чуть больше пять тысяч получает.

   – Если бы у вас была такая власть, как у президента страны, что бы вы в первую очередь для села сделали и для таких, как вы, многодетных матерей?

   – Да что тут особенного делать-то нужно? Необходимо, конечно, создать условия для работы, стимулировать селян, дать возможность вести собственное хозяйство, создать дополнительные рабочие места.

   – В советское время были и места рабочие, и зарплата неплохая, которую многие тут же и пропивали.

   – Это кто как к жизни относится. Если у человека есть стремление к чему-то светлому, разве будет он пить? Мы не пропивали ни копейки, кормили детей. Если мы не будем о них думать, кто другой позаботится? Раз дали жизнь ребенку, мы все обязаны для него сделать, на ноги поставить. А дети подрастут, Бог даст, и сами тебе опорой станут. Вон трактор наш старенький стоит, кормилец. Ребята мои только и делают, что реставрируют его. Купили мы этот трактор 26 лет назад, а он уже тогда списанный был. Наладили, поставили в строй. 1974-го года выпуска вроде… Другую технику нам уже не купить, неосилить. Так спасибо сыновьям, они с отцом на нем и на покосе, и другую работу делают.

   – Вы оптимист, судя по всему…

   – Не знаю… Но надеюсь, что лучшие времена еще впереди. Люди все равно выходят из положения как-то. От нас самих наша жизнь зависит, на кого-то обижаться или надеяться – какой смысл? На себя надо надеяться. Мы и детей этому научили.

Улыбка Дамиры
Она приучила себя улыбаться окружающему миру в любой, даже самой сложной, ситуации


   До дома Ниля и Дамиры Шариповых, выросшего несколько лет назад на самом краю деревни Аккузево Илишевского района, добраться оказалось непросто.
   И не только из-за раскисших от проливных дождей сельских дорог, нет, к этому всероссийскому катаклизму мы давно привыкли. Дело в том, что аккузевские улицы и проулки заполонили сотни и сотни гусей, гордо, словно бояре, дефилирующих от одной большой лужи к другой и не уступающих своего пути никому – ни пешему, ни седлому.

   Попробовали было мы опередить один такой выводок, голов в пятьдесят, намеревающийся перейти наперерез нам дорогу, да куда там! Вылетел прямо перед машиной их предводитель – здоровенный гусак, вытянул угрожающе шею и зашипел в нашу сторону.

   Продолжалось это до тех пор, пока вся его честная компания не проследовала по своей гусиной надобности туда, куда им требовалось – на ближнюю лужайку под тенистым забором.
   Лишь тогда, записав в свой актив еще одну викторию над чужаками, гусак мощно забил крыльями, гаркнул нам на прощанье: «Га-га-га!» и, довольный собой, направился вслед за сородичами, устроившими при его приближении невероятный гвалт и гомон. Еще бы, они же встречали своего вожака-победителя!

   Тронулись и мы, благо проехать осталось всего ничего, пару домов. А уже возле третьего, добротного и нового, как с иголочки, у самых ворот нас встречала улыбающаяся хозяйка – Дамира.

   Улыбается, стало быть, видела наш конфуз с гусями?

   Наши подозрения оказались напрасны. Дамира действительно искренне рада гостям и прямо от калитки начинает хлопотать: «Может быть, чаю?». Чаю с дороги, конечно, хорошо, но мы ищем глазами хозяина – как иначе без его приглашения в дом войти?

   – Муж на вахте, на Севере, но он знает, что вы приедете, нам звонили из сельсовета, предупреждали. Разминулись вы немного, – перехватывает наш взгляд хозяйка. – Но вот… Газ с утра у нас по всей деревне был отключен. Из-за дождей, наверное. Только перед вашим приездом включили.

   Не понимая пока связи между сказанным, смотрим выжидательно на Дамиру.

   – Пироги я хотела испечь, угостить вас, а духовка-то газовая… Не успела, – смущенно разъясняет она, наконец, ситуацию.

   Успокоив хозяйку, что не ради пирогов мы к ней в гости приехали, идем в дом, который все еще хранит следы недавней стройки.

   Немного детства

   Огромная гостиная встречает обилием солнечного света, бьющим из всех окон, и аскетичностью обстановки. Никаких традиционных рюшечек и цветных половичков. Вместо них мягкая мебель – диван и три кресла, журнальный столик, большой телевизор и палас на полу. Рационально, но со вкусом. И стерильная чистота вокруг.

   – Уборку недавно делали?

   – Каждый день с утра убираемся, пыли в доме не держим, – отвечает Дамира и поясняет: – Это от мамы моей еще заведено. Я, когда маленькая была, вставала примерно в половине восьмого, а мама к тому времени уже все полы перемыла, корову подоила и молоко через сепаратор пропустила, нам завтрак приготовила, дедушку с отцом чаем напоила и на работу отправила.

   – Ваша мама мыла полы каждое утро?!

   – Да, каждое утро, – пожимает плечами Дамира. Для нее это, похоже, само собой разумеющееся явление.

   – И, судя по всему, вас тоже приобщили к труду с самого детства?

   – Конечно, мама ведь работала продавцом в магазине и возвращалась домой только в шесть вечера. Старшие братья смотрели за скотиной, а я по дому хозяйничала да за братишками приглядывала.

   – Не очень радостное у вас детство получается, все в заботах…

   – Да вы что! – смеется наша собеседница. – Детство мое было счастливым! Родилась я в Кипчаково, это соседняя с Аккузево деревня. Муж мой, Ниль, тоже, кстати, родом оттуда. Оба мы из полноценных и многодетных по нынешним меркам семей – по пятеро детей было в каждой. На берегу речки Сюнь пасли гусей. У нас тут, если вы заметили, гусиные места.

   – Да уж заметили.

   – Так вот, – продолжает Дамира, – по ту сторону реки есть чаща, где мы с мамой собирали калину, ежевику, черемуху. А еще мое детство буквально пропитано музыкальностью родителей. У Ниля тоже семья очень музыкальная. У нас все мужчины на баяне играли, а вечером, как все дела сделаем по хозяйству, сядем в доме и поем песни. Очень скучаю я по тем временам и по маме своей, она, к сожалению великому, умерла. Хауля ее звали. А папа, его зовут Мирсагит, слава богу, жив, ему 78 лет, живет в Кипчаково по-прежнему.

   – На учебу у вас время оставалось?

   – А как же! Четырехлетку, средняя школа была только в Аккузево, окончила там же, в Кипчаково. Я очень любила учиться и училась хорошо. Единственное, математика мне сложно давалась. Но я все равно старались. Моя первая учительница Зулиха Акрамовна хотела, чтобы из нас получились достойные люди, заставляла всех своих учеников книги читать. Благодаря ей, настоящей подвижнице, которую все в округе уважали и любили, я тоже решила стать учителем.

   – После окончания начальной школы вы переехали в другую деревню? Ведь надо было продолжать учебу.

   – Нет, ходили пешком в Аккузево, за пять километров. Утром – туда, вечером – обратно. Иногда по бездорожью. Сейчас детей возит автобус, в нем тепло, да и дорога хорошая, детям не страшно. А для нас в те годы был оборудован специальный вагончик, сколоченный из досок. Зимой его ставили на полозья, цепляли к трактору и – вперед! Вагончик этот не отапливался. Бывало, набьемся туда гурьбой, двадцать-тридцать детишек, и греемся друг о дружку. Интересно сейчас все это вспоминать, конечно…

   – Другая школа. Другие учителя. Другое окружение. Наверное, восприятие мира тоже стало другим?

   – Далеко не сразу. Сначала тяжело было привыкнуть. Хотя здание новой школы было небольшим, одноэтажным, нам, кипчаковским малышам, оно казалось огромным! Я не могла сразу запомнить всех своих новых одноклассников, не могла даже вообще поначалу сориентироваться там. Но, знаете, мы, деревенские, трудностей не боимся. Справилась, привыкла. Тем более, что после школы возвращалась под родную крышу, домой.

   – Семья ваша жила в достатке или перебивались, как многие в те годы, чем бог пошлет? С продуктами ведь совсем плохо было…

   – Жили в достатке, родители старались, работали. Да и корова у нас была, телка, овец всю жизнь держали. У мужа тоже семья была крепкая, работящая. Не голодали. Да и не одни мы такие были. Раньше же в деревне не пили так, как сегодня. Все куда-то и к чему-то стремились, хотели выбиться в люди. А сейчас… Слышали такую присказку: «Полдеревни пьет, другая половина им спиртное продает»? Вот и у нас в Кипчаково испортился народ. Молодые ходят по деревне – якобы безработица. Да какая же безработица? Работу можно найти любую. Обратись к председателю – он тебе найдет, чем заняться.

   – Хороший у вас председатель, поддерживает людей?

   – Да, поддерживает. Работящих, особенно молодых и семейных, очень даже поддерживает.

   – Так, может, зарплаты у него совсем маленькие, и здоровому мужику стыдно за такие деньги с утра до вечера в поле да на ферме корячиться?

   – А разве лучше жить на пенсию собственных родителей? Это не стыдно? Здоровые мужики…

   – Чувствую, Дамира, обидно вам за родные места? За ту же речку, с которой связаны ваши первые детские воспоминания.

   – Да как же не обидно? Да и речка наша сама очень изменилась: как будто бы она с нами вместе постарела. Заросли берега мать-и-мачехой да ивняком…

   Немного юности

   – Вы сказали, что еще в школе решили стать учителем.

   – Если честно, я очень любила сочинения писать, они мне давались на одном дыхании. Когда подросла, мечтала, только не смейтесь, о журналистской карьере, но папа с мамой воспротивились. «Какой из тебя журналист? Надо будет скитаться по всей России, а женщина должна быть в семье!» – заявил отец. И все, точка. А что тут возразишь, если родители считают так, а не иначе? Такое воспитание было, с родителями не спорили. Поэтому я и поступила в 1988 году на биофак БГУ. Студенческая жизнь была очень бурная, веселая. До сих пор со многими однокурсницами переписываемся.

   – А когда к вам пришла любовь? Или не до любви было в юные годы с такими-то строгими нравами в семье?

   – Строгих нравов, конечно, не было, но все-таки определенный нравственный порог существовал. Мы с мужем познакомились на втором курсе моей учебы. Раньше в селе было что-то вроде молодежных посиделок у кого-нибудь в гостях. Молодежь могла туда прийти, выпить чаю, спеть песни под гармошку, познакомиться. Вот на одной такой вечеринке мы с Нилем и познакомились.

   – То есть как «на втором курсе»? Вы же с ним из одной деревни!

   – Все правильно. Мы и раньше виделись, естественно, здоровались, детьми играли вместе. Не более. А тут он меня до дому проводил. Один раз, потом второй. Потом каждый день начал провожать. Это и есть – познакомились.

   – Когда поняли, что Ниль – это тот человек, с которым можно всю оставшуюся жизнь прожить?

   – Наверное, после года таких проводов. Вообще, мой муж – это очень надежный, ответственный и добрый человек. Он выучился в СПТУ на электрика. Работал в колхозе. А жил на соседней улице, и я знала, конечно, о нем все, его характер, нравы его родителей.

   – И вот, после университета вы возвращаетесь в деревню…

   – Да, сразу вернулась, хотя просили остаться на кафедре физиологии растений как человека знающего, надежного. Но я хотела замуж за Ниля, поэтому Уфа была для меня чужой и пустой. Я была готова в самую маленькую и глухую деревню ехать, на самую маленькую зарплату, лишь бы быть рядом с ним.

   – То есть карьера и наука были оставлены ради семьи, любви, дома?

   – Город мне нравится, особенно сейчас. Этот асфальт, быстрые машины, театры. Это – комфорт. Но я все равно не жалею, что вернулась домой. Здесь я больше себя реализовала, мне кажется.

   – И ни разу в жизни не возникало даже внутреннего противоречия, что вы – девушка с университетским дипломом, а он – обычный сельский электрик?

   – Таких противоречий – ни разу. Хотя трудности были, конечно. В родном Кипчаково поначалу в школе места для меня не нашлось, так я устроилась в соседнюю, за семь километров от дома, еще меньшую, чем наша. Всего-то три ученика в ней было. Ниль возил меня туда на мотоцикле каждый день, когда погода позволяла. Но иногда накатывало отчаяние.

   – Отчего?

   – Попробую объяснить.

   Галия

   – Я же считалась девушкой из хорошей семьи: мама – продавец, папа – главный агроном в колхозе. А я хожу пешком за семь километров, – чуть подумав, продолжает свой рассказ Дамира. – Поначалу я не могла даже одежду приличную в школу надеть потому, что приходилось иной раз и на тракторе ездить по нашему бездорожью. А на ногах вместо туфелек – сапоги. Так я проработала два года. Когда родила сына, в декретном отпуске практически и не сидела – как только Дамиру исполнилось восемь месяцев, я вышла на работу в ту же школу. С сыном свекровь сидела. Затем мы с мужем решили второго ребенка родить. Вновь беременная по бездорожью – на работу. И вот на свет появилась дочка Галия. Родилась она слабенькой и очень больной. Совсем не росла. Врачи поставили сперва один диагноз – синдром Шерешевского-Тернера. А чуть позже, как молния сверкнула, еще один – нашли у дочери умственную отсталость в степени неярко выраженной имбицильности…

   – Не каждые родители отваживаются воспитывать сегодня такого ребенка.

   – Да, очень тяжело было. Галия плакала днем и ночью. В Уфу ездили к врачам на консультацию – на Тихорецкую, в РДКБ. Как-то раз, после одной из таких консультаций, мне предложили оставить ребенка в специализированном центре, поставить ее в очередь и отдать в дом ребенка. Приехала домой, рассказала мужу. Ниль мне ответил одной фразой: «Без Галии не пущу тебя на порог!»

   – И..?

   – Да как же отдашь ее? Это же мой ребенок, понимаете? А через год после рождения мы заметили, что у Галии есть музыкальный слух. Когда я начинала петь ей одну очень грустную татарскую песню, она сразу начинала плакать. Чувствовала мелодию. А с трех лет запела сама. Да как запела! Стали нас на сабантуи приглашать, на мероприятия разные, как только прознали про ее чудный голос. Мы решили, что с Галией необходимо заниматься уже профессионально, она начала участвовать в конкурсах. Вот, погодите…

   Дамира выходит из гостиной в другую комнату и вскоре возвращается с огромной кипой дипломов всевозможных конкурсов и фестивалей, в которых участвовала и, самое главное, побеждала Галия.

   – Это просто поразительно! Такие успехи даже для обычного ребенка, живущего в большом городе, – большая редкость. Но как у нее со школой, Дамира, дочь учится где-нибудь?

   – Галия учится в самой обычной школе. Очень трудно, безусловно, но в специальную коррекционную школу возить далеко, а ведь с Галией нужно заниматься день и ночь. Мы боялись, что одноклассники будут относиться к ней предвзято, но обошлось – дети любят нашу дочь, дружат с ней. Да и помощницей она стала самой настоящей. Делает по дому любую работу, ухаживает за птицей. Когда в 2008 году мы построили этот дом, муж специально предусмотрел, чтобы в нем было побольше автоматики, так Галие проще – нажал на кнопочку, и все… А еще она очень любит сидеть в интернете. Даже мне помогает в этой паутине разобраться, особенно в социальных сетях.

   Сыновья

   – С мальчишками, наверное, тоже хлопот хватает?

   – На то они и мальчишки, – улыбается наша хозяйка. – Старшему, Дамиру, исполнилось 19 лет, он сейчас учится в сельхозтехникуме в Мензелинске. Растет настоящим мужчиной, уже практически освоил профессии механика, электрика, электрогазосварщика. Дамир окончил третий курс, скоро начнется взрослая, самостоятельная жизнь.

   – Жениться еще не надумал?

   – Пока нет, но девушка у него есть. Я сначала возмущалась, что рано, мол, ты с девушками дружбу водишь. А потом меня знающие люди надоумили – пусть лучше с девушкой встречается, чем время свое на алкоголь тратит. А девушка рядом, вроде как есть кому за ним присмотреть, когда родители далеко.

   – А вы знакомы с ней?

   – Да, знакома, очень хорошая девушка. Если надумает жениться, то примем ее с радостью. Это его выбор.

   – Дамира, вы рассказывали, что родили двоих детей. Кто же тогда этот непоседа, так старательно стремящийся попасть нам на глаза во время разговора? – спрашиваем мы, указывая на паренька, который, поняв, что речь, наконец, зашла и о нем, перестал елозить в кресле напротив и весь превратился в слух.

   – В 2006 году мой младший братишка и его жена погибли в автокатастрофе. У них остался маленький ребенок, тогда ему было два с половиной года. Сейчас ему восемь. Это он – Нафис, – указывает Дамира на мальчугана. В этот момент ее голос впервые за все время беседы срывается, а в глазах появляются слезы.

   – Извините, очень тяжело было принять правду, что никогда больше не увидишь близких и родных людей. Я ведь до сих пор не свыклась с этой мыслью. – Вздохнув полной грудью, Дамира немного успокаивается, и продолжает: – Сразу после трагедии его взяли к себе родители снохи, но они уже старенькие, и Нафис часто жил у нас. Однажды, когда мы ждали возвращения Ниля из командировки, Галия выглянула в окно и говорит: «Папа идет!». И Нафис, радостный, подбежал к окну и давай кричать: «Папа! Папа!». С того дня он и стал нашим сыном.

   – Как ваш муж принял Нафиса?

   – Я очень благодарна своему мужу за понимание и за его большое сердце. Мы ведь сразу хотели Нафиса забрать к себе, но как тогда, в то время, все это было объяснить старикам? И братик, и сестра, кстати, тоже очень хорошо приняли Нафиса. Он нам родной.

   – Нафис хорошо учится?

   – Он очень умный мальчик, у него пытливый ум, но за ним постоянно нужен присмотр. Сейчас программа сложная, надо дополнительно заниматься. Здесь, конечно, мой опыт работы в школе пригождается как нельзя лучше, – вновь улыбается Дамира.

   Работа – дом. Дом – работа

   – Дамира, вы много лет работаете в школе, ведете начальные классы. У вас колоссальный опыт в этой сфере. Если сравнить систему образования нашего недавнего, скажем, советского прошлого и современную школу, то какие отличия сразу бросаются в глаза?

   – Самые главные отличия начинаются с отношения людей – родителей учеников, прежде всего – к школе. Раньше было уважение к учителям со стороны родителей. А сегодня – чтобы человек доверил тебе ребенка, надо много работать. Так в городских школах, так и у нас – в сельских.

   – Во что сегодня верит народ, как считаете?

   – Деньги, деньги, – вздыхает Дамира. – У нас сейчас настоящий капитализм. Все стремятся заработать. Но, с другой стороны, я очень радуюсь людям, которые стремятся хоть к чему-то, пусть даже к деньгам. Вот в Кипчаково у нас, да я уже рассказывала вам, живет много людей, которым вообще ничего не надо.

   – Вам средств на жизнь хватает?

   – Зарплата у учителя очень приличная, да и муж на Севере работает. Скотину держим – две коровы, телят, овец, все виды птиц. Одних гусей – двадцать пять голов. Это свои, но мы еще и из колхоза взяли 150 гусят на выращивание.

   – Неплохо. Другими словами, вы уверены, что можно жить на селе, есть тут перспективы?

   – Конечно, есть. Все от человека зависит. Можно стать бомжем, превратиться в ничто, а можно стать великим, если развивать свой талант.

   – А если нет таланта?

   – Если бог не дал таланта, тогда нужно заниматься физическим трудом. Главное, не опускать руки.

   – У каждого человека есть в жизни моменты, которые он хотел бы переписать, будь такая возможность, заново. У вас такие моменты есть?

   – Знаете, маленькой я не всегда слушала советы своей матери. Бывало, она просила помочь в чем-то, а я с подругами играть убегала. Вот если бы вернуть те дни, то сегодня я была бы самой послушной дочерью на свете.

   После этих слов Дамиры в нашей беседе возникла пауза. Хозяйка первой вернулась к действительности и вновь предложила чаю. И уже там, в кухне, пробуя разнообразное и вкуснейшее варенье, собранное и сваренное ее руками, спрашиваем о главном.

   – Дамира, вы счастливый человек?

   – Я очень-очень счастливый человек.

   – А в чем оно, ваше счастье?

   – Знаете, я все время его искала и ждала счастье это. Думала, вот оно придет – такое большое, светлое, необъятное. А потом, когда родилась дочка, когда потеряла близких людей, поняла, что счастье – это когда все, кого ты знаешь и любишь с самого детства, живы и здоровы. Утром идешь на работу с радостью, днем возвращаешься домой тоже с радостью – это тоже счастье. Я хочу к людям обратиться, можно?

   – Можно.

   – Я часто вижу людей, у которых дети здоровые, сами они живы-здоровы, но они все-равно суетятся да ругаются друг с другом. Пожалуйста, цените то, что у вас есть, любите то, что отведено вам вашей судьбой. И тогда вы обязательно будете счастливы.

Конкурировать надо на уровне мозгов
Читатель ждёт от прессы не столько эксклюзива, сколько ясности, убеждён Дмитрий Соколов-Митрич


   Минувшая неделя для всего медиасообщества Уфы стала если и не знаковой, то точно очень неспокойной. На базе БГПУ имени Мифтахетдина Акмуллы с понедельника по четверг прошли мастер-классы известных уфимских журналистов, а также сотрудников журнала «Русский репортер». Одним из гостей, посетивших Башкирию с лекциями о сути журналистской профессии, стал известный столичный репортер Дмитрий Соколов-Митрич.

   Незадолго до начала своего выступления он заехал в редакцию «Республики Башкортостан» и ответил на наши вопросы.

   – Дмитрий, не знаю точно, как обстоит дело в федеральных изданиях, но в региональных нам очень часто приходится сталкиваться в процессе работы с рутиной, которая все больше и больше затягивает. Вырваться из нее довольно сложно. Возможно, причина тому – определенные рамки изданий и позиция учредителей. Каковы сегодня тенденции развития мировых СМИ, печатных прежде всего? Не хотелось бы, знаете ли, оставаться на обочине этого тренда.

   – Да, в СМИ многое меняется. Но, как это ни покажется странным, журналистика становится интереснее. Та рутина, о которой вы говорите, постепенно уходит в прошлое. Все новостные порталы сегодня состоят, в основном, из информации, подготовленной так называемыми контент-менеджерами. В результате новости растут, как трава, но работа эта скорее кабинетная, у монитора компьютера. А задача именно журналистов, репортеров, становится более творческой, более интересной. И заключается она в том, чтобы создавать такой продукт, который нельзя сделать автоматическим путем. Шумовой эффект многих читателей попросту дезориентирует и заставляет обращать внимание на те издания, на те СМИ, которые объясняют им, что происходит вокруг, а не просто вываливают на них кучу новостей.

   Люди устали уже и от социальных сетей, от того же Фейсбука, например. Сидишь, читаешь френдленту два часа и понимаешь в итоге, что запутался еще больше, чем уяснил для себя что-то. А вот потребность в серьезной журналистике обостряется.

   – Однако последние события в соседней Челябинской области, связанные с падением метеорита, говорят, как минимум, об обратном. Все серьезные СМИ запаздывали с информированием о происходящих событиях на 2 – 3 часа, и люди ориентировались на соцсети – там оперативно в режиме онлайн можно было получить любую информацию.

   – Тут невозможно не опоздать. Когда случается что-то из ряда вон выходящее – теракт, наводнение, метеорит падает, ДТП с участием высокопоставленного чиновника – все равно первым на месте окажется кто-то, у кого есть айфон. А есть он у многих. Человек снимает, выкладывает все это в сеть, естественно, туда люди побегут, будут смотреть. Но это калиф на час!

   Возьмем тот же теракт, который случился в Домодедово. Даже президент России изначально узнавал новости из Твиттера, а не от своих спецслужб. Но я бы не назвал данную ситуацию отбиранием хлеба у журналистов, в любом случае подобные события требуют более детального изучения, более глубокого подхода.

   Приведу еще пример – трагедия в Кущевке. Мы приехали в Кущевку спустя две недели после того, как все случилось, когда все уже там оттоптались и написали какие-то скороспелые материалы. Но мы приехали и сделали свой, серьезный репортаж, главная ценность которого была не только в том, что мы увидели то, что другие не увидели или не нашли, а в том, что мы предложили собственную версию событий, которую до того момента никто не предложил.

   – Я читал этот материал. Вы действительно расставили акценты, которых какое-то время, до определенного момента, придерживалось и официальное следствие.

   – Да, и в этом случае подход – кто первый успеет – уже не главное. Раньше основная ценность репортажа состояла в том, чтобы первым прорваться туда, где еще никто не побывал, увидеть то, что еще никто не видел, и быстро-быстро все это куда-нибудь выдать. Сейчас конкурировать со случайным свидетелем с айфоном бессмысленно, он все равно в большинстве случаев опередит. А конкурировать надо на уровне мозгов, учиться осмысливать события более глубоко и давать читателю не столько эксклюзив, сколько ясность.

   – Таких СМИ немного.

   – Немного, но именно они и выигрывают сейчас.

   – Мне кажется, подобная тенденция характерна прежде всего для еженедельников. Ежедневкам трудно с ними тягаться в плане аналитики – у нас главное оперативность.

   – Если взять для примера тот же «Коммерсант», то там каждый номер, как еженедельник. В каждом выпуске гораздо больше интервью, серьезных репортажей, эксклюзивной аналитики, чем пятнадцать лет назад, когда «Коммерсант» состоял практически из одних новостей. Все эти годы журналистика дрейфует в сторону тех жанров, которые считались прежде исключительной прерогативой еженедельников.

   – Давайте поговорим о тиражах. Они падают как в региональной прессе, так и в федеральной. В районках очень тяжелая ситуация. А ведь раньше у некоторых местных изданий тиражи были гораздо выше, чем у любой республиканской газеты. Проникновение интернета там неглубокое. Есть у нас деревни, где до сих пор по ТВ два с половиной канала только показывают. Но люди все равно не выписывают и не читают местные СМИ.

   – Что касается районок, то надо смотреть по каждому району конкретно. По моим личным наблюдениям, районная пресса очень сильно деградировала. Раньше я приезжал в какую-нибудь командировку и, чтобы получше разобраться в ситуации, приходил в местное издание, искал там людей своей крови – журналистов, с которыми можно было найти общий язык. Сейчас я перестал это делать, потому что в 90 процентах случаев это те же самые чиновники, еще одна районная пресс-служба. Сидят там, к примеру, бывшие директора школ или еще кто-то, но только не люди журналистского склада. Есть, конечно, и другие примеры. Я писал про одну женщину из поселка Ванино, так там районка независимая и тиражи у нее не падают, хотя и не растут особо.

   Вообще, «шершавая» бумага, безусловно, теряет популярность. Но есть журналы, которые изначально были рассчитаны не на сиюминутный интерес. И там, насколько я понимаю, тиражи не падают. В «Русском репортере» они растут.

   Да, газетам сейчас тяжело, им надо искать какие-то особенные ходы, новые пути к читателю. Я не могу сейчас готовые рецепты назвать, да и окончательная тенденция развития СМИ не ясна. Ну, допустим, кто мог предположить пять лет назад, что так удачно выстрелит Инстраграм? И кто, к примеру, даст гарантию, что через те же пять лет не загнется Фейсбук?

   – Раз уж мы затронули сети, то из двух наиболее популярных площадок, я имею в виду Живой журнал и Фейсбук, где лично вам удобнее, комфортнее по ощущениям?

   – К Фейсбуку я долгое время был вообще равнодушен и стал чаще в нем бывать лишь тогда, когда купил новый айфон. Но на самом деле я потихоньку остываю к сетям. Просто я понял, что они много дают, но и много забирают.

   – Именно по этой причине я, например, закрыл свой аккаунт в Живом журнале.

   – У меня, кстати, тоже есть знакомые, которые закрыли все свои аккаунты. Это страшно тяжело, как выяснилось, все равно, что бросить курить. Но те, кто выдержал эту ломку, – не жалеют.

   Я чаще пишу в Живом журнале, а в Фейсбуке даю ссылки на эти записи. Что касается Твиттера, то не завожу его принципиально, иначе вообще погибну из-за нехватки времени. Да и ленту читаю лишь по диагонали, и в основном то, что действительно зацепило.

   – Больная тема для всех СМИ – отношения с властью. Взять наше издание, мы государственная газета, но и для нас конфликтная ситуация с разного рода чиновниками – вовсе не редкость. Что уж говорить про независимую прессу? Вспоминается ваш материал, посвященный командировке в Удмуртию, где в одном из районов сложились очень непростые отношения педагогов с районным начальством. Местная пресса в конфликт не вмешивалась, понимая, что толку не будет. Вы приехали – и ситуация нашла свое решение.

   – Если бы у нас сейчас не было интернета, то ситуация со СМИ очень напоминала бы ту, которая была в 70-х годах прошлого века. Прессу спасает то, что технически уже просто невозможно скрыть то или иное событие, те или иные факты. Невозможно их, как раньше было, замолчать. Но видно, что власть, вместо того чтобы принять складывающуюся ситуацию как должное, чтобы находить варианты управления этой ситуацией, пытается жить по-старому. Такое ощущение, что компьютер изобрели, а чиновники все равно на палочках считать пытаются.

   Если взять для примера западную модель демократии, то она не менее управляемая, чем при диктатуре. Просто люди там научились прогнозировать ситуацию, делать из нее выводы, и в рамках этой системы стабильность в обществе достигается гораздо более эффективно, чем в рамках тоталитарной системы. Я не знаю, может быть, от природной лени это происходит, но не хотят у нас осваивать новые механизмы и управлять страной с их помощью. И поэтому, наверное, со стороны Госдумы у нас зачастую и звучат какие-то дурацкие инициативы. Я не понимаю, как они вообще представляют себе выполнение целого ряда своих законов. Они пытаются администрировать то, что в нынешних условиях развития общества администрировать просто невозможно. Ну пусть введут закон, чтобы не дышать. Но ведь его все будут нарушать.

   – Или не курить.

   – Или не курить. Да, приняли этот закон, но курить-то от этого никто не бросит, зато людей фактически провоцируют на нарушение. Вот в аэропорту курительные комнаты не работают, так люди идут в туалет и там курят. Что остается делать? Если человека загоняют в угол, он нарушает закон. Правовая культура не в частоколе запретов, а в том, чтобы создать человеку условия для нормальной жизни и нормального развития. Поэтому если и с прессой они пойдут по такому же пути, то сами же от этого и пострадают.

   – Так боятся сегодня чиновники прессу или не боятся? В регионах, надо признать, федеральных журналистов побаиваются.

   – Пресса сегодня для чиновников – это определенный элемент непредсказуемости. Они думают: вот приедет кто-то из Москвы, напишет что-то, а потом какое-то, еще большее, начальство прочитает и кулаком по столу стукнет. Рисковать чиновники не хотят, не любят они этого. Поэтому, на всякий случай, стараются минимизировать последствия. Но если и дальше они пойдут по пути закручивания гаек, то тот фактор, о котором я писал в репортаже про Кущевку, обострится еще больше. Проблему, которую можно решить на месте, нельзя замалчивать, нельзя доводить ее до космических масштабов и дать ей вылиться в такие ужасные последствия.

   – Вот еще одна тенденция, так характерно проявляющаяся и в регионах, и на федеральном уровне. Дмитрий Медведев на днях заявил, что огорчают его СМИ. А чего они, чиновники, вообще ждут от нас, прессы, как думаете?

   – Работа с прессой – трудоемкая работа. Пресс-служба должна не только пресс-релизы писать, а потом звонить в СМИ с вопросами: «Почему вы там у себя чего-то не то понаписали?». Должна быть у них хотя бы попытка донести до журналистов логику тех или иных действий власти. Ведь у каждого начальника управления есть сегодня свой пресс-секретарь, и все равно каждый раз нам приходится добиваться от них информации, которая вносит дополнительную ясность в происходящие события. Но ведь ее приходится из них клещами вытаскивать! Власть привыкла к тому, что проблемы с прессой надо решать, либо подкупая ее чем-то, либо давя на нее. Никак не может власть усвоить, что надо учиться разговаривать, объяснять, потому что в большинстве случаев прессе необходимо именно понимание происходящего. Но вместо этого работники пресс-служб действуют как чиновники. Я не идеализирую журналистов, коллеги тоже разные бывают. И в 90-е годы некоторые из нас себя скомпрометировали, слишком уж много было «заказухи» в СМИ. Но власть – это прежде всего коммуникация. Задача власти – убеждать журналистов в верности своих действий или решений, чтобы журналисты, в свою очередь, транслировали это дальше. Как только власть исключает для себя возможность общения, это уже не власть.

   – А вам предлагали «заказуху»?

   – Знаете, когда я был молодой и бедный, я, быть может, и пошел бы на это, но тогда мне никто не предлагал. А потом мне стало что терять. Репутацию, прежде всего, и когда стали поступать подобные предложения, я отказывался.

   – Какой вообще должна быть зарплата журналиста, чтобы он спокойно мог заниматься своим делом, а не зарабатыванием денег на «джинсе» или на каких-нибудь подработках?

   – Тут играет роль не только порядок цифр – рублей и копеек. Здесь как с учеными: ведь почему они уезжали за рубеж? Не потому, что им там платили больше, а потому, что там есть возможность заниматься наукой. Также и с журналистами. Разница зарплат в 20 тысяч рублей или в 100 тысяч рублей в «джинсоемкости» особой роли не играет. Человек, получающий 100 тысяч на скучной работе, будет думать: все равно я какой-то ерундой занимаюсь, так лучше я буду ею заниматься, но получать дополнительные деньги, размещая «джинсу». А если человек получает 20 – 30 тысяч, но при этом горит на работе, ему интересно, у него есть возможность развернуться – он не уйдет в «джинсу» и пиар. Любой заказной материал налагает какие-то ограничения, в рамках которых трудно написать хороший текст. И человек тогда затачивается на работе, на репутации, даже за сравнительно небольшие деньги.

   – А политические взгляды? Я не имею в виду, что журналист либерал по духу своему или, допустим, консерватор. Но должен ли он выражать интересы или быть членом какой-то партии?

   – Мне кажется, не должен. Естественно, любой журналист не такой белый и чистый, как бумага. Человек всегда является носителем каких-то определенных ценностей и принципов, но одна из профессиональных задач журналиста – это умение держать свои взгляды при себе. Не должны над журналистом довлеть стереотипы. Это нормально – иметь способность, в течение жизни менять свои взгляды и убеждения, и это не конформизм, а признак интеллекта. Если человек еще в детстве прочитал какую-то книжку и решил, что с этого момента он будет поступать именно так, как в книжке написано, и не сходит с этой позиции, – это клинический случай.

   – Сегодня на факультеты журналистики огромные конкурсы. Дети, окончившие школы, идут туда с горящими глазами, мечтая реализовать себя в журналистике. А на выходе мы получаем нечто невообразимое. Что происходит? Студентам не хватает практики во время учебы? Даже короткую информацию они не в состоянии подготовить. Доходит до того, что первое, о чем слышат вчерашние студенты в любой нормальной редакции, – требование забыть все, чему «учились» в течение этих лет. Может быть, вообще отменить журфаки? Брать в редакцию всех желающих на стажировку и смотреть через полгода-год, что из человека получится?

   – В приказном порядке журфаки, конечно, не закроешь, да и не надо этого делать. Но проблема есть, и появление моей книги «Реальный репортер» вовсе не случайно. Я сам окончил журфак МГУ и прекрасно знаю, что самое слабое звено в образовании – это профессиональные дисциплины. Никто не понимает, как именно их преподавать. Я ничего не хочу сказать про башкирский журфак, просто не знаю ситуации здесь, но в других регионах видел уровень деканов журфака, общался с ними, и мне просто страшно становилось – чему же они там студентов учат? Поэтому образование, которое дают факультеты журналистики, – это какой-то странный продукт.

   Но самое ужасное, что можно подцепить на журфаке, так это всерьез верить, что тебя там учат журналистике. Научить писать человека невозможно. Чтобы человек умел писать, он должен много знать, многим интересоваться. Умение писать – это некое чудо, которое невозможно запрограммировать. И я в своей книжке не учу писать репортажи, мне хотелось бы, чтобы у человека просто пробудилось желание к творчеству.

   В редакции «Русского репортера» 90 процентов журналистов – тоже не журфаковцы. И вообще, когда человек приходит с желанием сотрудничать и приносит свои тексты, мы не спрашиваем у него, что именно он окончил. Смотрим на текст. И если он прекрасен – берем.

   – Даже если к вам придет механизатор или пэтэушник?

   – Да ради бога! Ведь журналистика формируется и из таких качеств, как проницательность, например. Этому вообще нигде не научишь. Даже в школе милиции можно научиться делать репортажи потому, что там есть изучение основ оперативно-розыскной деятельности, которые вполне могут пригодиться при написании материала.

   – И, скажем прямо, журналистика не предполагает привычного всем распорядка дня – с 9 утра до 6 вечера.

   – Конечно.

   – Дмитрий, скажите, если не в журналистике, то где вы могли бы реализовать себя еще?

   – Если честно, я в журналистику случайно пришел. Я убежден, что когда человек приходит в профессию случайно, то плюсов тут гораздо больше, чем минусов. Есть такой синдром журфаковца – изначальная настроенность на успех и популярность. А это психологически все время давит: смогу или не смогу? И заставляет делать кучу лишних движений. А когда человек приходит в профессию, что называется, «на дурака», ему легче психологически. Не закабаляет его ничто… Учась на журфаке, я собирался заниматься литературной критикой, и если бы мне тогда сказали, что буду репортером, я бы сильно удивился.

   Еще я писал стихи, но ровно до тех пор, пока не потерял для себя понимание – для чего оно мне нужно. Пока я разрабатывал какие-то темы литературные, мне было интересно. Если вновь возникнет ощущение, что мне это необходимо, возможно, все вернется. Еще я в детстве учился в музыкальной школе и страшно не любил данное занятие. А на первом-втором курсе у меня вдруг проснулся интерес к музыке, и я даже всерьез подумывал о том, чтобы уйти в эту область.

   Еще иногда возникает желание заняться каким-нибудь бизнесом, не связанным с журналистикой. Но чем старше становлюсь, тем больше на все это нужно усилий. Я понимаю, что всю жизнь репортером быть невозможно – человеку с возрастом свойственно решать другие задачи и вопросы. И я тоже ищу для себя какие-то пути выхода из профессии, но пока не вижу их.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →