Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Игуана может находиться под водой в течение 28 минут.

Еще   [X]

 0 

Юбилей смерти (Розова Яна)

автор: Розова Яна

20?лет назад Ева Корда лишилась всей своей жизни: любимого, дома, друзей, родного города и?даже маленькой дочери. Когда ушел из?жизни ее главный враг, Ева вернулась, надеясь вернуть уже взрослую дочь. Однако прошлое не?умерло?– смерть празднует свой юбилей. Зажжены свечи, собрались гости. Ева понимает: ее роль на?празднике смерти уже предопределена.

Год издания: 0000

Цена: 150 руб.



С книгой «Юбилей смерти» также читают:

Предпросмотр книги «Юбилей смерти»

Юбилей смерти

   20◦лет назад Ева Корда лишилась всей своей жизни: любимого, дома, друзей, родного города и◦даже маленькой дочери. Когда ушел из◦жизни ее главный враг, Ева вернулась, надеясь вернуть уже взрослую дочь. Однако прошлое не◦умерло◦– смерть празднует свой юбилей. Зажжены свечи, собрались гости. Ева понимает: ее роль на◦празднике смерти уже предопределена.


Юбилей смерти детектив Яна Розова

   © Яна Розова, 2015

   Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero.ru

Пролог

   Снежная зима, трасса над обрывом, заброшенная много лет назад по причине частых обрушений. С одной стороны дороги – каменистый, круто уходящий в синее небо подъем, с другой – такой же крутой обрыв. Внизу – неприветливые заснеженные деревья, чьи ветви напоминают обломки такелажа затонувших давным-давно старинных деревянных кораблей, сваленных абы как в одну большую яму. Несколько кленов ухитрились вырасти над самым краем пропасти, как раз на изгибе дороги, в наихудшем для корней месте. Кажется, будто деревья вот-вот сорвутся в пропасть.
   По трассе несутся желтые «Жигули». За рулем – женщина, мужчина рядом спит. Бросив на спящего косой взгляд, женщина поворачивает руль на пятнадцать градусов вправо. Теперь машина летит прямо на дерево.
   Несколько секунд – и автомобиль желтой кляксой пластается на дереве. Капот вскинут, вся передняя часть сжата от удара в рваную гармошку.
   Несмотря на всю свою внешнюю неустойчивость, клен выдерживает встречу с тысячей килограммов металла. Только снег на ветвях сначала взлетает над ветками, а затем порошит разбитый автомобиль. А вот ему – не повезло.
   Мужчина не пристегнут. Инерция выносит его тело сквозь лобовое стекло, он получает удар по голове металлической пластиной капота, срывается вниз, на черный такелаж и в белую пену снега. Женщина ударяется о руль грудью и замирает, застряв в точке бифуркации между жизнью и смертью.

   Зима в этом году оказалась невероятно красивой: обильные снегопады, морозные ночи с яркими звездами, синее небо в те дни, когда не валит снег, солнечные морозные утра с поземкой, готические сосульки, катки на тротуарах, розовые щеки девушек и по вечерам – в свете фонарей едва искрящийся различимыми иголочками инея воздух. Люди радовались пышной снежной роскоши зимы, такой редкой для юга России.
   Снежинки в безветренную погоду приносят на землю покой. Они скрывают неровное, негладкое, некрасивое, усмиряют звуки, успокаивают душу. Кажется, что покров снегопада оберегает от всего плохого. И в этом ошибка.

Двадцать лет спустя

   – Алёша, дети у родителей, мы с тобой одни!
   Алексей остановился в коридоре, забыв захлопнуть входную дверь. Жена, странно выглядевшая в полупрозрачной тряпочке, которой едва хватило прикрыть пышность тела от лямок бюстгальтера и до кружевных трусиков, рассмеялась.
   – Ну, что ты так странно смотришь? Я нравлюсь тебе?..
   Она ловко крутанулась вокруг своей оси, продемонстрировав под взлетевшей оборкой объемные ягодицы. Алексей понятия не имел, к чему бы это.
   – Алён, а поесть у нас что-нибудь найдется? Или ты весь день в этой тряпке перед зеркалом паясничала?
   Алена улыбнулась.
   – Сначала скажи, что я тебе нравлюсь!
   – Мне котлеты сейчас очень понравились бы.
   – Я приготовила тебе твои котлеты, но у нас сегодня – романтический вечер!
   Он разулся, заметил, что дверь открыта, закрыл ее. Прошел в спальню переодеться. И снова остановился на пороге: кровать усыпали розовые лепестки, а на столике, подоконнике, на полу стояли разносортные подсвечники с горящими свечками.
   – Правда, здорово? – спросила жена из-за плеча. – Я всегда мечтала так провести ночь любви! У меня и шампанское есть!
   – А котлеты?
   Пытаясь игнорировать романтику, он прошел к шкафу. Расстегнул ремень на штанах. Жена подскочила к нему и обняла со спины. Ее руки елозили по его бокам, препятствуя переоблачению.
   – Слушай, – сказал он, – иди уже на кухню, разогрей там, что есть!
   Она не отлипала, а наоборот – игриво поцарапала его плотные бока.
   – Алена, отстань!
   Жена опустила руки.
   – Алеша, ну что ты такой?.. А ведь сегодня – у нас юбилей, мы десять лет женаты!
   Алексей сделал вид, что обиды в ее голосе не заметил. О юбилее он помнил… до сегодняшнего утра. А утром – все даты из головы вылетели! В восемь часов выяснилось, что рефрижератор, перевозивший рыбу из Краснодара, сломался и весь товар в дороге протух. А у Лехи – заказ на эту рыбу из шести ресторанов, клиенты уже ждут. Начались разборки, вопли, посыпались проклятия и даже угрозы. Катавасия продлилась до вечера, так что про годовщину он забыл нафиг. Жаль. Обычно Алексей поддерживал имидж хорошего мужа – чисто внешне, конечно. В этом-то и заключался его подарок супруге – пусть похвастается перед подругами: «Мой-то цветов вчера принес, новый блендер подарил. Такой вот внимательный!». К жене он уже сто лет как был равнодушен, но ценил ее роль в своей жизни – мать троих детей, хранительница, так сказать, домашнего очага и всего прочего.
   – Да я занят был, прости, – сказал он. – Ну, есть будем?!
   – Что ты все с этой едой! – обижено воскликнула Алена. – Я тут перед тобой прыгаю, как бабочка, хочу тебе удовольствие доставить, а ты!..
   – Ну, не прыгай! Я что, заставляю? – Алексей вдруг разозлился. – Я целый день пахал, как бык. Я есть хочу!
   Алена обижено искривила рот, напомнив мужу дочку.
   – А я тоже работаю! Потом еще готовлю, стираю, убираю. А ты после работы…
   – Что я после работы?
   – Любовницу ублажаешь, вот что!
   – Какую еще любовницу?
   – Да у тебя их было за эти десять лет – сто штук! Я что, разбираться буду, какую?
   Прежде жена таких вещей не говорила. Дулась иногда, но это легко лечилось: стоило только сказать, что она вкусно готовит, или принести ей паршивый букетик, и Аленка успокаивалась. И вдруг сегодня, после такого тяжелого дня, она устраивает весь этот цирк и нападает с упреками!
   – И зачем тогда ты тут вот бордель развела? Лепестки, свечки, тряпка эта на твоих жирах! Ты что думаешь, у меня на это встанет? Вот же дура! Если хочешь знать, баб я выбираю – не тебе чета!
   – Да? Очень интересно! И кого?
   – Хочешь знать?
   – Хочу!
   – Да вот эта твоя мадам, что плясать голой тебя учила!
   – Ева? – Алексей со злорадством заметил, как от удивления вытянулось круглое лицо жены. – Но… она же старше меня на десять лет!
   – И что? Ты видела ее фигуру? А теперь на себя погляди!
   Он развернул жену на сто восемьдесят градусов и ткнул ее носом в зеркало. Она попыталась вырваться из его рук, нечаянно царапнув по предплечью, но вдруг замерла перед своим отражением. Зло хохотнув, Алексей натянул штаны от спортивного костюма, в котором ни разу не отжался, и отправился на кухню. На плите обнаружились котлеты, в холодильнике – полторашка пива. Включил телевизор и принялся за еду.
   Минут через пять хлопнула входная дверь, но Алексей не обратил на это никакого внимания.

   Алена переоделась в джинсы и широкую майку с изображением Барби – эти вещи она купила сегодня на рынке, чувствуя радостный всплеск надежд на обновленное будущее. Майку выбрала розовую, а джинсы облегающие, и в тот момент ей плевать хотелось на объем своего зада. Ева сказала, что красота не в форме, а в содержании…
   Алена сердито всхлипнула. Полупрозрачный пеньюар засунула в ящик для носков – поглубже! Свечи задула, лепестки оставила без внимания.
   Находиться дома она не могла. Взяла свою новую салатно-зеленую с желтыми цветами сумку, еще недавно так радовавшую ее, и поплелась куда глядят глаза.
   В конце августа стояла жара, к вечеру сменявшаяся неожиданно свежей прохладой – это спускался горный воздух с окрестных вершин. Но Алена, погруженная в свои горести, не ощущала холода. Ее кровь грели обида, ненависть и злость.
   Злилась Алена только на себя – за то, что с этими лепестками и пеньюаром выставилась перед мужем дурой. Ненавидела Лёшку – за черствость, за измены, о которых она всегда знала.
   А мысль о Еве обжигала обидой. Эта самая Ева Корда со своей проклятой «Школой соблазнения» появилась в Курортном шесть месяцев назад. Именно Ева подарила Алене надежду вернуть мужа, показав ему настоящую себя – соблазнительную, нежную, любящую.
   И теперь выясняется, что та же самая Ева тупо трахалась с мужем Алены! Это же какой стервой надо быть, чтобы учить жену соблазнять мужа и с ним же заниматься сексом! Значит, Ева спокойно наблюдала за попытками Алены вырваться из жуткой многолетней депрессии, давала ей ободряющие советы, а в постели они с Лешкой насмехались над ней – расплывшейся унылой домохозяйкой, потратившей всю свою стройность на беременности, отдавшей мужу лучшую часть своих лет и сохнувшей от нелюбимости рядом с ним, равнодушным развратным чурбаном.
   …Тут Алена сообразила, что идет по проспекту Здоровья и громко ревет, обтекаемая людским потоком, не имея сил остановиться. Свернула в парк, набрела на лавочку, скрытую от прохожих кустами жасмина, рухнула на нее и дала волю слезам.
   И как все мерзко обернулось: Алена несколько месяцев готовилась к этому вечеру, надеясь, что именно с него начнется возрождение ее давно загубленной семейной жизни. Да покормила бы она Лешку котлетами, не вопрос! Вот если бы он хоть слово доброе сказал ей, она бы тут же подала на стол, а Лешка – не захотел! Ничего странного – небось, после Евы ему родная жена чучелом кажется.
   Не стоило даже пытаться сравнивать себя с ней – Ева относилась к другой породе людей. Алена с трудом смогла бы объяснить, к какой именно. Сказать, что Ева шикарная женщина? Нет. Шикарные женщины тратят на себя много денег и претендуют на «самое лучшее», а Ева принципиально не носила дорогих тряпок, зато каждая вещь на ней смотрелась на сто миллионов. С изюминкой?.. И это тоже не совсем верное определение. Ева сама была сплошь изюмом.
   Алена мечтала бы перенять типичное выражение лица Евы – терпеливую улыбку исподлобья, ее легкую картавость, расслабленные, будто обессиленные, жесты, резкую походку, манеру склонять голову к плечу, словно любуясь чем-то, чего не видят окружающие. Пообщавшись с Евой несколько месяцев, Алена стала ощущать на себе ее влияние, словно в нее перетекла капелька Евиной сущности. Капелька эта выветривалась со временем, как дорогие духи, оставляя после себя волнующий ароматный шлейф чего-то очень-очень особенного.
   Вечерело. Со своей лавки Алена наблюдала, как за пределами тихого сквера неслись машины, спешили люди, а ей хотелось только спрятаться. Или не надо ей прятаться?
   Пойти к Еве и высказать все! Пусть она знает, что разоблачена, пусть попробует оправдаться!
   Ева снимала небольшой домик в частном секторе на окраине Курортного, и Алена знала, где это – не раз заходила в гости на чай, вино, душевные разговоры. Дома на этих улицах строились в 60-е – 70-е годы прошлого века, сейчас здесь жили, в основном, пенсионеры. Их наследники обжились в спальных многоэтажных районах, а участки с развалюхами предпочитали продавать под строительство местным богатеям, имеющим склонность к проживанию в Тадж-Махалах. Впрочем, Тадж-Махалов появилось совсем немного, и суетливые нувориши не нарушали покоя этих мест.

   У деревянной калитки Алена помедлила – тяжело решиться на ссору с человеком, который казался тебе другом, но решилась. Нащупала рукой шпингалет с внутренней стороны дверцы, прошла через заросший бурьяном дворик. Постучала в дверь.
   Ева картаво откликнулась из комнаты:
   – Алена, входи – откгыто! Я видела в окно, как ты идешь…
   В комнате пахло свежестью
   Ева по-турецки сидела на старинной оттоманке, держа на ногах ноутбук. Алена тихо всхлипнула – куда ей до Евы! Высокая, худощавая, с короткой мальчишечьей стрижкой и при этом – томно-расслабленная, самоуверенная до дерзости, насмешливая, но теплая, открытая, без выпендрежа.
   И вдруг – такая предательница!
   – Аленушка, привет! Я сейчас. Только письмо отправлю… Пора готовиться к переезду, а я еще не решила – куда. Одно знаю точно: больше я с группами заниматься не хочу. Женщины разные, одним то надо, другим – другое…
   – Ева, как ты могла? – выдавила из себя Алена.
   – Что?
   Ева оторвалась от экрана, подняла на гостью растерянный взгляд.
   – Ты же спала с моим мужем!
   Плакать Алена никак не планировала, ей не хотелось выглядеть жалкой. С чего бы? Она пришла обличать, а не радовать бесстыжую своим отчаянием.
   Ева отложила компьютер и встала.
   – Он рассказал?.. – Ева произнесла «гассказал», картавя сильнее, чем обычно, ее губы скривились: – Сволочь.
   – С чего это Лёшка – сволочь? Он не в первый раз мне изменяет. Но ты!.. Ты же была моей подругой!
   – Мы договорились, что он тебе не скажет.
   – Здорово!.. – горло сжал спазм, и Алена запнулась.
   – Ален, ты, пожалуйста, выслушай меня, ладно? Я ведь познакомилась с твоим мужем в тот день, когда приехала в Курортный. До того, как узнала тебя. Я рассказывала, что в каждом городе, куда приезжаю по делам, обычно нахожу нового мужчину. Это часть каждой моей новой жизни. Мне так комфортнее, понимаешь? И вот, за обедом в ресторане Алексей подсел ко мне, мы разговорились. Твой муж произвел хорошее впечатление – я подумала, что для недолгого романа он вполне годится… Вот и завязалось между нами… А потом ты пришла в мою группу, я увидела твою фамилию – Янова, навела справки, узнала, что ты его жена. И тут же рассталась с Лёшей. Я никогда не связываюсь с мужьями своих клиенток, просто тут так получилось – город маленький, и…
   Алена хотела бы найти повод для ссоры, но не получалось.
   – Это он рассказал про курсы соблазнения, – вспомнила она. – Мол, таким, как я, это не вредно.
   Ева грустно улыбнулась.
   – Давай с тобой выпьем? Ты сядь.
   – Я хотела сегодня соблазнить его, вырядилась, свечки зажгла, а он мне выдал, что с тобой изменял!
   Алена плюхнулась на оттоманку. Обида растворилась, и теперь хотелось жалеть себя.
   Ева подала бокал с темно-красным сухим терпким вином.
   – Алена, прости меня! Ну, не знала я, что ты придешь ко мне в группу!
   – Глупо было даже пытаться соблазнить Лёшку, – сказала Алена, принимая в руки стеклянное полушарие. – А ведь я троих детей ему родила! И как-то все надеялась, что он перестанет гулять, увидит, какая я хорошая и вернется только ко мне. Заживем счастливо и радостно.
   – Если ты помнишь, я говорила – соблазнение не всегда помогает, – сказала Ева. – Жизнь – слишком сложная штука. Алексей по-своему неплохой человек. Любит детей, обеспечивает семью, а гульки его… Недавно послушала лекцию одного ученого-генетика и узнала, что верность – качество личности, заложенная в генотипе. Кто-то верный, а кто-то нет, и это не изменишь.
   – Значит… Все напрасно?
   Ева забралась с ногами на оттоманку. Держа за ножку бокал вина, откинулась на подушки.
   – Кто знает? Может, и нет. Подумай как следует.
   Они посидели так, молча, в тишине. Ева грустно наблюдала за Аленой, а та пила вино большими глотками в надежде растворить оскорбление, нанесенное мужем.
   – А я ведь сначала чуть не вышла замуж за старшего брата Леши – Игоря, – призналась он. – Он полицейский, суровый такой, неразговорчивый. Мы уже полгода встречались, когда я познакомилась с Лешей. А тот – заводной, душа-парень! И я влюбилась. Игорь сильно переживал, когда я сказала, что мне нравится его брат, но ни словом не возразил, не стал удерживать. Он потом два раза женился, но все как-то не везло. Одна жена решила, что не хочет жить в России, и укатила за границу, другая – с каким-то начальником загуляла. Может быть, это из-за меня он так и не нашел свою женщину? Глупо, конечно, такое говорить, но я часто думаю: а что, если бы…
   В разговор вмешался голос Мэрилин Монро.
   – Это мой мобильный! – вскочила Ева. – Подруга из Гродина, она просто так не звонит. Прости!..
   Схватив аппаратик, выскочила из комнаты. Вернувшись через минуту, сказала:
   – Все, решено – поеду в Гродин. Кажется, произошло главное событие в моей жизни. Я тебе потом все расскажу, сейчас даже говорить не могу.
   Ева недоверчиво и рассеянно улыбалась.
   Алена разочаровано вздохнула.
   – Тогда я пойду.
   – Подожди! Ты, наверное, домой возвращаться не хочешь?
   – Не хочу.
   – Ну, так оставайся! У меня дом снят до конца месяца. Значит, целую неделю ты можешь жить тут, и никто тебя не найдет!
   Теперь Ева выглядела безмерно возбужденной и чуть испуганной, как студент, ожидающий оценки за ответ на экзамене: вроде бы хорошо ответил, но мало ли что!..
   – Нет, я так не могу. Дети. Разве что я бы тут переночевала. Можно?
   – Конечно! Я позвоню хозяйке, скажу ей, чтобы пришла утром. А ты отдашь ключи. Здесь такое место тихое. Как моя мама говорила – намоленное. Выспишься чудесно! Еще одна бутылка вина есть в холодильнике, и хлеб, сыр, апельсины.
   Ева забегала по комнате, собирая вещи в объемную дорожную сумку, а Алена неожиданно ощутила приступ тревоги. Не разобравшись точно в причинах, спросила:
   – Ты же мне не соврала? Рассталась с Лёшей, как только узнала, что я – твоя клиентка?
   Ева круто обернулась, и Алена вдруг поняла, как выглядела эта женщина в свои пятнадцать лет – дерзко и беззащитно.
   – Конечно.
   – Спасибо!

Игорь Янов. Сторож брату своему

   История вышла простая до омерзения: Витька пришел в гости к свату Славке, они напились, поссорились, Витька схватил нож и всадил его по рукоятку в печень Славке. На шум из комнат высунулась Славкина уже вдова – Светка. Распаленный убийством Витька ударил ножом и ее. Выбегая из дома, буквально на ходу, зарезал двенадцатилетнюю дочь Славки и Светки Катю, которая вернулась домой с гулянки. Шум в доме Славки слышали соседи, они же видели и Витьку в заляпанной кровью одежде, удиравшего по улице в сторону колхозных полей. Вызвали полицию.
   Витьку поймали в ближайшей лесополосе, потерявшего и нож, и кураж, жалкого, отвратительного, воняющего страхом.
   Дело не содержало загадок, и только отсутствие Витькиного ножа как-то портило идеальную картину. Игорь послал оперов искать нож, а они вернулись через два часа – не нашли, шеф! Да и зачем он нужен, этот нож? Ведь и так все ясно!
   Психанув на бестолковую молодежь, Игорь поехал в Добрый сам. Три часа потратил на осмотр пути Витьки от дома свата до лесополосы. Ничего не нашел. Прогулялся снова по свидетелям, выяснил, что Витька не сразу в лесополосу рванул, а, выскочив за станицу, бросился через огороды к своему дому – сделал приличной длины петлю. Игорь двинул огородами по обновленному маршруту и выбрел на четвертый труп с торчащим из живота проклятым ножом. Убитой оказалась пожилая женщина, пропалывавшая в своем огороде морковку.
   А уже стемнело.
   Позвал криминалистов, дожидался их до полуночи. Вернувшись в управление, устроил Витьке ночной допрос. Оказалось, он забыл об убитой старухе. А когда память к нему вернулась и он заговорил, Игоря замутило от отвращения: остервеневший от трех убийств полупьяный идиот встретил в огороде на одинокую соседку-пенсионерку бабу Валю. Та, вроде как, сделала замечание или спросила что-то, и тогда Витька присоединил ее к своему списку жертв.
   А все бумажки по делу пришлось переписывать почти до утра.

   Из управления Игорь вернулся в четыре утра. Его ждал скулящий Шарик – золотистый с черной маской афганец семидесяти трех сантиметров в холке. Вообще-то, называть костлявую, хоть и пушистую, афганскую борзую Шариком Игорь не посмел бы из уважения к древности собачьего рода, но родное имя афганца было Шариф, что само собой округлилось до Шарика.
   С Шариком следовало погулять, что Игорь и сделал. А после прилег на диване с включенным телевизором – подремать. И намертво провалился в сон на пять часов.
   Разбудил следователя телефонный звонок. За несколько секунд до окончательного пробуждения Игорю пригрезилось, что у него отнялись ноги. От испуга он вмиг очнулся и обнаружил в области коленей тяжелое жилистое тело афгана. Мерзавец сладко спал, не испытывая дискомфорта.
   Вытягивая конечности из-под собачьего тела (Шарик облегчать задачу и не пытался), Игорь принял звонок дежурного, одновременно ужасаясь расположению стрелок на часах.

   В частном секторе, где случилось новое убийство, Игорь оказался через сорок минут. Вылез из своего непритязательного «Логана», встретил эксперта, осматривавшего ближайшие к месту преступления окрестности. Парень – из числа новеньких, Игорю малознакомый.
   – Что там?.. – Янов кивнул в сторону дома.
   – Женщина задушена. Документы лежат на столе, можно изучать.
   – Картина?..
   – Видать, вечером выпивала с кем-то. Я забрал в лабораторию два бокала и пустую бутылку из-под французского вина. Отпечатков предостаточно.
   Игорь вошел в дом, остановился у порога, не торопясь увидеть тело погибшей.
   Патолог Борис Шамильевич Могила сидел у стола, стоявшего под окном – завершил осмотр и фиксировал заметки в склеротничке. Янов очень уважал этого сухопарого полуседого пожилого типа с острым языком, и даже умудрялся поддерживать с ним дружеские отношения, на что требовалось терпение.
   Игорь протянул патологу руку, Могила пожал ее.
   – Что у нас, Боря?
   Со своего места у двери он видел только силуэт лежавшей жертвы, одетой в джинсы и футболку с изображением Барби. Тело лежало на полу возле старинной оттоманки.
   – Жертва – женщина лет тридцати пяти – сорока, – Могила всегда говорил с окружающими так, будто они ему страшно досаждают. – Смещены рожки подъязычной кости, повреждены хрящ гортани.
   – Удушение?
   – Гм, – Могила не любил умников. – И синяки от пальцев – прошу убедиться.
   Янов не поспешил последовать совету.
   – Под ногтями нашел чего?
   – ДНК покажет. Немного эпителия раздобыл.
   – Изнасилование?..
   – Нет. Вскрытие обещаю завтра к обеду.
   – К обеду лучше бы борщ.
   – А с этим – к жене обращайся.
   Игорь не сомневался, что Могила оставит последнее слово за собой. Об отсутствии жены не напомнил – просто усмехнулся.
   – Можно к убитой подойти? Криминалисты поработали?
   – Поработали. Чтоб их так внуки кормили, как они работают.
   В этот момент в комнату влетел Яценко – молоденький опер, смышленый, быстрый, но излишне эмоциональный. Вот и сейчас он вопил во все горло:
   – Я с хозяйкой поговорил… Здрасьте, Игорь Пантелеевич!
   Янов поморщился – к своему отчеству он до сих пор не привык, а ведь уже сорок пять стукнуло. Яценко трещал над ухом:
   – Труп нашла хозяйка в восемь утра. Дверь была распахнута. Дом этот сдается постояльцам, что в санатории по курсовкам приезжают. Приехала забрать ключи у жилицы, а тут дверь раскрыта и труп!
   – Кто у хозяйки дом снимал?
   Опер полез в блокнот.
   – Я записал. Ева Кор-да, – прочитал он по слогам. – Она приезжая, в Курортном вела школу соблазнения.
   – Школу чего?.. – спросил Могила.
   – Соблазнения, – повторил Яценко, на которого пикантный факт впечатления не произвел. – А что?.. Так вот, хозяйка вошла, увидела труп. Он лежал лицом вниз.
   – Как она догадалась, что это труп?
   – Он не откликался, она его потрогала пальцем. А хозяйка когда-то медсестрой работала и трупы уже видела.
   Игорь подошел к телу. Могила перевернул его, осматривая, поэтому Янов сразу увидел лицо. В первый момент ничего не почувствовал, словно бы реальность ускользнула от его восприятия, а через секунду шарахнуло: это же Алена!
   Нет.
   Где-то на задворках сознания промелькнули воспоминания о юной девушке с каштановыми, пахнувшими травами, волосами до худеньких лопаток, быстрые эпизоды их романа, ее виноватые глаза: я люблю твоего брата.
   Не может быть.
   Янов вгляделся в лицо, надеясь, что морок отступит и он разглядит чужие черты. Не получилось. Он шепотом ругнулся.
   – Чего, Игорь Пантелеевич? – возник рядом Яценко.
   – Это не эта… – вдруг выяснилось, что трудно говорить. – Как ее? Корда. Это моя невестка, или как там называется… жена брата. Алена Янова. Алена Владимировна Янова, восемьдесят четвертого года рождения.
   – А! – вспомнил что-то Яценко. – Ну, да. Хозяйка и говорила, что труп не постоялицы, а чужой. А я документы не видел – эксперт тут работал, и я пошел с хозяйкой говорить.
   – Откуда Алена здесь взялась… – Игорь хватался за факты, чтобы не попасть во власть эмоций.
   – Хозяйка сказала: Ева Корда предупредила, что вечером уезжает в Гродин, и у нее будет ночевать гостья. Та и ключ отдаст.
   К ним подошел Могила.
   – А как сюда попала твоя невестка? – повторил он вопрос Янова.
   – Хотел бы знать.
   – Ты… это… алиби брату готовь, – посоветовал Могила и вернулся к своим записям.

   Алексей позвонил уже через пятнадцать минут
   – Игорек, слушай, ну помоги!.. Аленка, коза, вчера с чего-то обиделась на меня и свалила. И до сих пор этой курицы дома нет. Ты там своих напряги – пусть ее найдут! Теща вечером детей привезет, а что я с ними делать буду?
   – Лёша, – Игорь старался говорить спокойно и убедительно, – ты где?
   – В офисе.
   – Жди меня там.
   – Да зачем? У меня обед с Гаспаряном, хочу его на свою рыбу подсадить…
   – Лёша, жди меня в офисе.
   Перед встречей с младшим братом следовало утрясти нюансы с шефом, то есть, со стариком Каменевым – мужиком порядочным, но долдоном и человеком строгих правил. Без сомнения, Алексей Янов станет главным подозреваемым в убийстве жены, а значит, Игорю Янову не позволят вести это дело – конфликт интересов типа. Но если удастся заболтать Каменева, останется шанс следить за ходом расследования.
   Затея удалась. С равнодушным видом Игорь сообщил о «неприятностях в семье» и о своем желании самоустранится от расследования. Единственно – попросил он – хочу поговорить с Алексеем до предварительной беседы со следователем, которому поручат это дело. Во-первых, известие о смерти жены должен сообщить брату кто-то близкий, а во-вторых, Янов хочет понять, что произошло на самом деле. Если всплывут факты, которые смогли бы продвинуть ход дела, он доложит. Лады?..
   Следуя давней привычке, Каменев надул щеки и пропыхтел: пух-пух-пух, что означало борьбу с сомнениями, но все просимое одобрил.

   – Лёша, во сколько Алена ушла из дому?
   – Я не помню.
   – Что сказала напоследок?
   – Ничего.
   Игорь смотрел на брата, раздавленного до консистенции пюре, и ругал себя: надо было сначала вопросы задавать, а потом уже говорить, что Алена погибла!
   – Леша, соберись! С тобой будет беседовать следователь. Что ты ему скажешь?!
   Брат несколько секунд молчал, глядя в пол.
   – Игорёк, – Леша поднял мутные глаза, – я сейчас подумал, что вот так же чувствовал себя после смерти матери! Аленка мне мать заменила, получается. Я всегда делил женщин на матерей и шлюх, понимаешь? Вот на такой можно жениться, а с такой – только гулять. Я не думал, что Аленка захотела бы стать такой, как шлюхи, а она…
   Философствования брата Игоря не увлекли.
   – Ты ей изменял в последнее время?
   – Нет. В последнее время – нет.
   – А в не последнее?..
   – Да это еще в феврале произошло! В ресторане женщину встретил – не местную. Такую, – Леха произвел в воздухе перед своим лицом несколько неопределенных, но энергичных пассов. – Она резкая, но к ней так и тянет! И знаешь, чем занимается? Учит баб соблазнять мужиков. Обалденно. Ну, я с ней и закрутил. Хотя всего один раз удалось ее в постель затянуть. Я сам виноват – натупил, рассказал Алёне о Школе соблазнения, и она туда записалась. А та баба тут же отмазалась: не могу с мужем клиентки, и все такое. Самое смешное, что Аленка пошла к ней учиться соблазнять…
   – Как ее зовут?
   – Ева Корда, а что?
   – Алёну нашли в доме, который снимала Корда. Как твоя жена там оказалась?
   – Ну, просто я сказал Алёнке, что у меня с Евой было, типа проболтался. Алёнка, небось, и пошла отношения выяснять. Хотя на нее это не похоже. Так мою жену та стерва убила?..
   – Пока неизвестно. А ты сам где ночью был?
   – Игорёшка, ты понимаешь… – Леха заерзал на месте. – Я не помню! Ты же знаешь, как на меня алкоголь действует! Я выпил полторашку пива, которую в холодильнике нашел. Захотел еще. Пошел в супермаркет, там купил чего-то… Вышел на улицу, выпил немного. Потом – все как в тумане. Очнулся на лавке у подъезда часа в четыре утра. Вот и все.
   – Свидетели есть?
   – По-моему, я один назюзюкался.
   – Соседи, друзья тебя не видели?
   – Не помню. А чего, меня могут заподозрить?
   – Ты у той Корда в доме был?
   – Да. А это плохо?
   – Кто-нибудь тебя там видел?
   – Ну… Кажется, нет.
   – Чек из супермаркета есть?
   – Нет.
   – Во сколько ты там был? Попробуем тебя на записях с камер найти.
   – Ну… часа в два ночи примерно.
   Янов старший закурил, откинувшись в гостевом кожаном кресле.
   – Игорюха! – позвал его брат, – а что я теперь без Аленки делать-то буду?..
   – Это смотря где. На свободе, может, снова женишься. А вот если в зону загудишь, то придется тебе пятнадцать лет автомобильные номера прессовать.
   Глаза Лехи стали большими и круглыми, как когда-то в детстве – после нечаянного поджога дедовского сарая. Игорь понял, что ляпнул лишнего.
   – Ладно, смени памперсы, а я пока найду тебе дельного адвоката.

   На следующий день дельный адвокат сам нашелся – старый друг Гога Гжелкин, с которым Игорь учился в школе милиции. Янову той учебы хватило, ибо он в юности горел жаждой справедливости, а вот Гога изначально понимал, что денег благородство не приносит. Поэтому после школы милиции Гжелкин поступил в Ростовский университет на юридический и через пять лет получил красный диплом. Теперь его адвокатское бюро работало на всю Гродинскую область, а в списке клиентов (секрет Полишинеля) значились весьма известные имена.
   Гжелкин, как и положено адвокату, блистал пронырливостью, так что Янов не удивился его осведомленности. О цене договорились с легкостью, ибо Гжелкин «со своих» драл всего три шкуры, в отличие от «несвоих», которые платили за его услуги гонорары, сравнимые с внешним долгом США.
   С Гжелкиным Игорь разговаривал по телефону из предбанника секционного зала, наблюдая за священнодействием Могилы над телом Алены. Патолог уже завершил аутопсию и давал инструкции санитару.
   Очень не хотелось присутствовать при вскрытии, но Игорь все же пришел. Отчасти из своеобразного понимания чувства долга перед близким человеком, а отчасти – с целью как можно скорее получить от Могилы необходимые сведения.
   Набрав в легкие воздуха, содержавшего не самые приятные ароматы, Игорь шагнул в прозекторскую. Стараясь не смотреть по сторонам, подошел к столу.
   Санитар опустил на тело Алены простыню цвета грязного снега, Могила шагнул навстречу.
   – Следователь Янов собственной персоной! – заметил он.
   – Удушение подтвердилось?
   – Кровоизлияние в область гортани. Токсикологии еще нет.
   – В какое время наступила смерть?
   – В период от часу до четырех ночи.
   Лёшка засветился в супермаркете около двух.
   – Как на полу оказалась?
   – Думаю, убийца стащил ее на твердую поверхности пола. Кстати, в желудке жертвы – вино. Похоже, она почти бутылку выдула, так что в момент нападения спала.
   – Могла это сделать женщина?
   Резким движением Могила скинул простыню с головы Алены. Игорь намеренно больно прикусил изнутри щеку, опасаясь выдать эмоции. Патолог указал на следы пальцев душителя:
   – Ну, смотри сам, какая пятерня у убийцы!
   Он приложил руку к синякам на шее Алены.
   – Мужская? – уточнил Янов.
   – Мужская, но небольшая. Или женская большая.
   – А по силе?
   – То же самое: либо мужчина средних возможностей, либо физически развитая женщина. А тебе кто нужен?
   – Мне убийца нужен.
   – Твой брат такого же роста, как и ты? У тебя, думаю, сто восемьдесят сантиметров без кепки и лапы как грабли.
   – Брат – сто семьдесят шесть, но покрепче.
   – Он мог.
   – Он мог, и еще – несколько миллиардов жителей Земли, – резко ответил Игорь, разворачиваясь к двери.
   На удивление, Могила не ответил.

Жизнь первая

   А я без мамы даже не знаю, где за квартиру платить.
   Мне страшно и одиноко. Я ищу человека, с которым можно поговорить, но такого нет. Остается только Машка, а Машка сейчас не в помощь. Она боится что-то не то ляпнуть, напряженно следит за мной карими глазами, отражая мою боль. Мне уже самой хочется ее утешить, только я не знаю, как.
   Одиночество поглощает. Постепенно ощущаю, что в нем содержится какая-то странная сила. Может, это свобода?

   Я поступаю в педагогический институт, знакомлюсь с сокурсниками, осознавая глубину пропасти между нами: они еще дети, а я уже взрослая. Они могут позволить себе кино, кафе, прогулы лекций и семинаров, дискотеки, бунт против старших, дикий макияж, сиреневые ногти, зависнуть в общаге у мальчиков до утра, обжорство пирожными, курсы английского, нытье, бзики и крики. А я – нет.
   Дни идут за днями. Мне кажется, что я адаптируюсь, что все не так уж и плохо. Только что-то изнутри заставляет искать большего. Хочу, чтобы рядом со мной оказался близкий человек.

   Машка начинает отходить от моего горя, болтать про свои танцы и мальчиков. Она танцует в народном ансамбле и учится в кульпросветучилище, кульке по-нашему.
   Моя Маша, самая близкая и родная.
   Мы познакомились в пять лет, когда мамы привели нас (пухляшек с толстыми косичками) в балетную студию. Мы стали рядом к станку, обтянутые черными купальниками с белыми резинками на поясе. Резинки должны указывать – в первую очередь нам самим – где у нас талии. Без резинки талию не найти вовек. Наш хореограф кричит: «Втяните животы! Подтяните хвосты!». Мы, судорожно вдыхаем и пытаемся не отклячивать попы.
   Запах балетного класса – это смесь аромата влажной древесины, исходящего от деревянных, смоченных водой, полов и вонь крепкого пота. Девчачий пот, вопреки тому, что знают о девочках прапорщики, резко и даже остро шибает в нос. Теплый, взболтанный вентилятором под потолком воздух наполняется звуками фортепиано и резким, но певучим голосом Тамары Борисовны. Как она орет на нас!.. И какая она красавица! Тонкая, ногастая, с длинной шеей и великолепными прямыми белыми волосами ниже пояса. У нее правильное породистое лицо – черты уверенные, аскетичные. Крупные запястья – она умеет ими говорить. Так легко представить Тамару Борисовну в пуантах, завязанных на щиколотках широкими лентами, и гибкий батман, фуэте, рондо-жам-порте, флик-фляк! Мы обожаем и боимся ее, как могущественной колдуньи, танцем вызывающей любовь и бури.
   Через два года, первого сентября, мы с Машей, уже семилетние девицы в коричневых платьях и белых фартучках, встречаемся в школьном дворе. С восторгом узнаем, что будем учиться в одном классе! За одну парту нас не посадили, но мы оказываемся на одном ряду – я слева и сзади Маши. Остальные первоклашки – растерянные и брошенные, а мы вместе. Я тут же начинаю всех строить, ссорюсь с мальчиком, который толкнул девочку. Мальчик пытается толкнуть и меня, но рядом сердитая крепенькая Машка. Мальчик отступает.

   Нам по десять и балетную студию преобразовывают в народный ансамбль «Колосок». Теперь мы пляшем, а не танцуем – кривится Тамара Борисовна. Некоторое высокомерие по отношению к хороводам и гопакам постепенно растворяется. Нам ставят красивые номера – сложные хореографические рисунки с вплетенными широкими «русскими» движениями, а также дробями, «веревочками» и прочими радостными подпрыгиваниями.
   Мне кажется – уже тогда я понимала всю искусственность этих псевдонародных, лубочных поклонов и взмахов, производимых с широкой улыбкой под изумительно неестественную музыку и академически-безжизненные голоса исполнителей. Нам хотелось чего-то живого, настоящего, современного, чего было нельзя в те времена, потому что мы традиционно выступали на политических мероприятиях, метафоризируя тот самый народ, ради которого советские партократы лопали бутерброды с дефицитом в закрытых для быдла буфетах.

   Черно-белая кошка, вульгарно развалившаяся в траве.
   Мы с Машкой стыдим ее: какая нахалка! Подходим, укладываем в пристойную позу, гладим. Нам удивительно хорошо и спокойно, а моя мама ждет нас дома с блинами. Самое лучшее воспоминание детства.
   Машке трудно со мной – я настырная, как говорит моя мама. Я лезу бороться за правду. Мой мир поделен на черное и белое, я пытаюсь не пустить черноту на свою белую половину. Мирю поссорившихся, ищу чужую потерянную сменку, делюсь булочкой с девочкой из многодетной семьи. Надо, чтобы все было справедливо! В итоге помиренные подруги объединяются против меня. Разыскивая сменку, я опаздываю на урок, и я наказана. Половинку булочки, отданную девочке из многодетной семьи, отбирает девочкин старший брат, а меня больно дергает за косу. Одни только неприятности!
   Машка, наоборот, послушная. Ведет себя хорошо и пытается останавливать мои глупые попытки осчастливить всех вокруг.
   С годами я не меняюсь, а только расширяю список вещей, против которых надо бороться. Учительская несправедливость, защита умственно отсталой девочки, школьная дедовщина, троллейбусные бабки, ненавидящие все молодое и веселое в мире, злые мальчишки постарше, томные дяденьки в транспорте, старающиеся тесненько прижаться к юному телу, плюс многое другое – по мелочи. Я борюсь, получая по башке, а вместе со мной достается и Машке. Нам частенько обещают секир-башка, и пару раз мы огребаем обещанное: однажды Машке выбивают зуб, ее увозит «Скорая». На следующий день прошу Машку не участвовать в моих сражениях. Она называет меня дурой. Я дуюсь, но глубоко в душе понимаю ее: как она, моя подруга, может не участвовать?..
   Мама здорово страдает, не понимая, что мне надо: «Ты же девочка!» – «Девочка – это аморфное послушное чмо?» – «Нет, девочка – это образец воспитания» – «Или конформизма!». Я блистаю новым словом. Мама отворачивается.
   Мы с мамой часто ссоримся, а после – так же часто обнимаемся. Мама признается, что просто боится за меня. Нельзя быть такой правдолюбкой. Я соглашаюсь, что можно сдохнуть, борясь со злом в мире – оно везде. Океаны зла! На следующий день стараюсь держаться в стороне от береговой зоны. Пусть себе плещутся волны несправедливости, а я маме обещала провести день, не нажив проблем.
   И словно на зло – мою подопечную недоразвитую девочку дразнят девки из десятого класса, вредные гормональные кобылы. Я не удерживаюсь и вступаюсь. Здоровенная деваха, метр семьдесят, сто кг жира и мяса, хватает меня за волосы и выбрасывает в окно первого этажа. Что ей мои сорок пять чистейшей глупости и костей? Мне крупно везет: приземляюсь на кустарник. Оцарапанная и ошалевшая в полете, встаю на ноги.
   Сижу в школьном медицинском кабинете, медсестра мажет мои раны йодом. Завуч по воспитательной работе сплетничает с ней. Так я узнаю, что садистке-десятикласснице не избежать показательных неприятностей, хоть папа и в горкоме. Она еще попляшет!
   Мы все ждем мою маму. Но мама не приходит. Узнав, что я снова влипла, она расстраивается, идет на улицу, чтобы скорее ехать ко мне, и попадает под машину. Мама умерла.

   Два года – до восемнадцати лет – я живу у тети Светы. Это двоюродная сестра мамы. Она не то чтобы не любит меня, а просто я ей не нужна. Отделаться от нахлебницы нет никаких возможностей, а ведь у тети Светы двое своих детей и инвалид-мама. Мужа нет и не было.
   Как ни странно, я не вижу несправедливостей в доме тети Светы, а только беспросветность. Тетке тяжело, детям тяжело, инвалиду-бабушке тоже. Стараюсь помочь, но все некстати: картошка горит на плите, после уборки в квартире кран брошен открытым – я устраиваю потоп соседям снизу. Меня даже не ругают, отчего становится только тяжелее на душе.
   В восемнадцать я начинаю жить без присмотра. Моя жизнь во взрослом мире пропитана одиночеством.

Игорь Янов. Главная подозреваемая

   Теперь пришла пора ехать в Гродин, встречаться с Евой Корда. Она вполне годилась на роль подозреваемой: дамочки выпили вина, и робкая от природы Алёна решилась высказать накопившееся на душе. Слово за слово – женщины сцепились. Корда схватила недавнюю клиентку за горло и придушила ее. Неожиданный отъезд подозреваемой можно расценить, как попытку смыться с места преступления.

   Получить командировку оказалось несложно – как раз на этой неделе в Гродине проводился семинар-учеба для начальников полиции и заместителей подразделений МВД России, дислоцированных в Гродинском районе. Обещали встречу с представителями УФМС, а также с ребятами из наркоконтроля. На мероприятие официально пригласили Каменева, но старик терпеть не мог все эти учебы и обычно вместо себя отправлял учиться замов. Янов на зама вполне тянул.
   Погрузив в машину недовольного предстоящей поездкой Шарика, Игорь отправился в путь.
   Поиск в Гродине этой самой Евы Корда не казался Игорю слишком сложной задачей. Для вентиляции ситуации – как говорили в их отделе – он попросил Яценко пошарить в Интернете. Результат превзошел все ожидания: во всех социальных сетях обнаружились группы соблазнения, где Ева публиковала свои статьи о стриптизе, афродизиаках и прочей чуши, столь привлекательной бабскому контингенту.
   Умница Яценко заметил одну характерную деталь: в виртуальных пространствах Корда собирались только женщины с честными намерениями – никакого сводничества, похабщины, разной прочей гадости, которую больше всего ожидаешь встретить в подобных местах. Чисто женский разговор: гарем у фонтанов.
   Ну, а самое главное – Ева мелодраматично оповещала, что она теперь в Гродине, «городе своей юности и горя». Здесь она будет работать только с индивидуальными клиентами, пишите в личку. Ниже в комментах обсуждались фитнес-клубы, потому что Ева искала подходящий по географии и «тупости тренеров». И, судя по всему, Корда выбрала клуб «Ударница», расположенный в нижней части города, на проспекте Менделеева.
   Интерес соблазнительницы к фитнесу подтвердил подозрения Янова – тренируется, значит, сильная. Сильная могла задушить жену любовника.

   На полдороге к Гродину пришлось остановиться, выбрав местечко с наименьшей растительностью – для небольшого променада Шарика. Место без травы и кустов требовалось потому, что афганская шерсть представляла собой беспрецедентный по эффективности пылесборник. Поводом к остановке стал назойливый скулеж пса.
   Игоря всегда смешило, что, поскуливая, афган пытается округлить черные тонкие губы на длинной узкой пасти. Это напоминало старый детский анекдот: по лесу прошел слух, что люди будут охотиться на животных с самой большой пастью, и тогда бегемот, сложив губы трубочкой, посочувствовал: «Конец крокодильчику!».
   Пока Шарик исследовал окрестности, орошая из-под лапы самые аппетитные участки, ппостинеровнтах обсуждались фитнес-клубы, потому что Ева искала подходящий для себя по географии и «добных местах не было и в пИгорь общался по телефону с экспертами. Его интересовали отпечатки пальцев на бокалах в доме Евы Корда. Ничего особенно шокирующего не выяснилось – два набора пальчиков: Алены Яновой и неизвестной женщины – без сомнения, этой Корда. В полицейской дактилобазе она не засветилась. Игорь уточнил размер ладони, эксперт обозначил его как крупный. Все сросталось лучше некуда.
   Новенький эксперт (Игорь попутно выяснил, что парня зовут Валерой) продолжал исследование одежды жертвы и пообещал закончить с экспертизой микрочастиц и пыли через день-другой.

   В Гродине Игорь решил остановиться у старого приятеля Юрика Шишова, ибо с Шариком в гостиницы не пускали. Шишов жил в доме за городом, месяц назад развелся с женой, от горя или счастья много пил и не навязывал гостю своего общества. Собственно, Игорь даже не увидел Юрика по приезде, ибо тот спал после вчерашнего.
   Обустроив самостоятельно питомца и себя тоже, Игорь отправился в комитет. Требовалось отметиться в качестве прибывшего на место учебы, а также поприсутствовать на занятиях.
   Отмечаться выпало у Лизаветы – второй экс-жены Янова, сделавшей неплохую карьеру в Гродинском следственном комитете благодаря личным качествам и удачному замужеству – Лиза бросила Игоря ради большого комитетского начальника. Теперь оба считали, что она правильно поступила, а потому встреча бывших состоялась на оптимистической ноте.
   – Пантелеевич! – чуть переигрывая в роли гостеприимной хозяйки, приветствовала его Лизавета.
   Игорю нашлось, чем парировать:
   – Самсоновна! – традиционно ответил он, быстро оглядевшись – много ли свидетелей услышали его отчество?..
   Лизавета поставила у некогда собственной фамилии галочку и вышла с Игорем на перекур.
   Хотелось или нет, но пришлось рассказать о семейных делах. Лиза все равно узнает, а оправдываться – почему не сказал, и все такое, Игорь не любил. Отреагировала Лизаня, как и ожидалось, со слезами на глазах. Алёна и Лизавета подружились за пять лет родства и продолжали общаться до последнего времени. А вот Лёху Лиза никогда не любила:
   – Алёшка вряд ли убийца, но мне его не жаль. Не ценил он Алёну. Но если все же до суда дойдет, то вы в Гродинский суд постарайтесь попасть. Я смогу помочь.
   – Лиза, спасибо. Я буду на тебя рассчитывать, – ответил Янов.
   Она и вправду могла помочь, хотя бы как жена главы следственного комитета области.
   Последовавшие за родственным (в духовном смысле) перекуром три часа пришлось пожертвовать на семинар.

   Вечером порядком умотавшийся следователь Янов заявился в тренажерный зал клуба «Ударница». Напялил престарелый костюмчик, слегка драные кеды, изобразил на роже упрямое равнодушие человека, зацикленного на кубиках пресса. Побродил с гантелями по залу, изобразил становую тягу, влез на беговую дорожку. Он вполне вписывался в общество культуристов – высокий, крепкий, без излишков плоти.
   Спортом Янов привык заниматься по-старинке – скатившись с кровати отжаться сто раз, подтянуться раз тридцать, присесть, выйдя из дома – полчаса побегать. А тренажерные залы вызывали только скуку. Вот и сейчас, труся по гулкой резине, он с надеждой осматривался, надеясь зацепиться взглядом за что-то интересное. И зацепился.
   Минут за пять до этого момента Игорь заметил за стеклом, отделяющим зал от коридора, высокую стройную блондинку лет тридцати пяти. Вместо спортивного костюма ее украшало ядовито-желтое платье. Женщина заметно нервничала, прохаживаясь вдоль стекла, оглядываясь, словно ожидая кого-то. Как только ко входу в зал подошла высокая, коротко стриженая спортсменка в тренировочных лосинах и серой майке, женщина в желтом платье рванулась ей навстречу. Остановила стриженую и громко заговорила.
   Со своего пыточного аппарата Янов не мог разобрать слов Желтой, он лишь понял, что претензии предъявлены весьма значительные и в самой резкой форме. Стриженая, замерев от неожиданности, выслушала Желтую достаточно спокойно, а когда у той кончились слова, неожиданно обняла ее.
   Игорь удивился: на тебя орут, а ты не в морду лупишь, а обнимаешь обидчика – странно! И не один удивился – Желтая сразу сникла. Стриженая продолжала говорить, Желтая достала телефон и записала под диктовку Стриженой – скорее всего, номер. Скандал рассосался сам по себе. Стриженая еще раз приобняла Желтую и вошла в зал, а Желтая, проводив ее растерянным взглядом, направилась усталой походкой в сторону выхода.
   В ярком освещении зала Янов наконец-то догадался, кто такая Стриженая. Конечно, это ее лицо он видел на страничке «Школы соблазнения» в соцсети. Стараясь не пялиться в упор, рассмотрел ее. Довольно высокая женщина, худощавая, тренированная. Крепкие кисти рук нужного размера.
   Косметики на лице Корда не наблюдалось, но выглядела она лет на тридцать, то есть, гораздо моложе реальных цифр, и только выражение глаз возвращало возраст.
   Темно-каштановые волосы, светлые глаза. Стрижка Евы напомнила прическу Алёны – невестка недавно рассталась с волосами до плеч. Теперь ясно, почему: Алёна подражала Еве. Пожалуй, это очень обидно, если женщина, которой ты восхищалась, трахается с твоим мужем, – прикинул про себя Янов.
   Наблюдая за Евой, Игорь заметил, что мужики в зале пялятся на нее, забыв о сетах и подходах. Что-то необъяснимое привлекало в ней, притом, что она вела себя очень сдержанно: выполняла упражнения и, склонив голову к плечу, терпеливо слушала замечания своего тренера, невысокой ладной блондинки в розовом костюме.
   Попинав инвентарь еще немного, Янов покинул зал. Наскоро ополоснулся в душе, оделся, спустился в холл. В кафе, занимавшим часть рекреации, выбрал столик с видом на лифт и лестницу. Заказав кофе, принялся ждать.

   Кофе давно остыл. Янов обернулся позвать официантку и вздрогнул от неожиданности: она! Стоит прямо перед ним, с большим любопытством разглядывая его в упор, и держит на ладони (крупной для женщины!) неожиданно яркий в полутемном помещении апельсин.
   – Простите? – сказал он, удержав на лице приветливое выражение.
   – За что? – она насмешливо улыбнулась.
   – Вы, кажется, хотите что-то сказать?
   – Вы наблюдали за мной в спортзале.
   – Простите, виноват.
   – Я тоже наблюдала за вами. Можно присесть?
   Он встал и церемонно отодвинул стул. Она села.
   – Вы свободны? – ее голос звучал холодновато.
   – Хотите занять меня чем-нибудь интересным?
   – Собой. Вы не против?
   Прежде Янов никогда не попадал в такой оборот, он и не представлял, что женщина может вот так просто предложить знакомство с вытекающими последствиями и не выглядеть при этом навязчиво. Неожиданно ему это понравилось, тем более что соответствовало интересам расследования.
   – Не против? – переспросил он, возмущенно подняв брови. – Да я на все сто за! Хотите, я почищу вам апельсин?
   Она рассмеялась, достала сигареты, заказала кофе.

Жизнь вторая

   Мой парень модно одет, хоть его мать и не имеет возможности одевать сына с рынка. Он аристократично держит спину, будто привык к седлу и каждое утро ливрейный грум приводит к его подъезду английскую чистокровную кобылу для утренней прогулки по парку со стрижеными газонами. Кстати, фамилия Валентина – Корда, а так называют веревку для тренировки лошади, когда жокей заставляет ее бегать вокруг себя.
   Валентин называет себя Вэлом, подчеркивая, что все у него хорошо.
   И у меня теперь – хорошо. Вэл немного старше меня и учится в том же педе, что и я, но на биолога-географа. Он объясняет, что выбрал для себя профессию психолога – это очень перспективно, на Западе психотерапевты процветают, и у нас так будет. Только в Гродине негде учиться психологии. Самый правильный путь – получив высшее образование, окончить подходящие трехмесячные курсы психологии, организованные столичными коммерческими вузами для провинциальных студентов.
   Вэл впечатляет и тем, что по-настоящему работает, хоть и учится очно. Он – водитель «Скорой», что помогает собирать необходимый медицинский опыт.
   Он замечательный.
   Машке Вэл сразу не понравился. Мне кажется, что она сильно отдалилась от меня, поступив в этот дурацкий кулек. Там у них своеобразная обстановочка, и ходят слухи, что творится полный бордель. С трудом представляю себе мою Машку в борделе, с ее-то порядочностью, воспитанностью, неразвращенностью.
   Но что же делать? Машка любит танцевать, а уехать в Краснодар, в институт культуры, все равно не может – родители не отпускают. Собственно – как и Вэла, который не хочет бросать маму одну в Гродине. Машкины родственники вообще не верят, что она станет хореографом и протанцует всю свою жизнь, но они решили потерпеть немного, пока Машка поймет, почем фунт танцорского лиха. Образумившись, она поступит в нормальное учебное заведение. Машка же умная, у нее в аттестате всего две четверки – по математике и по русскому. Остальное – «файф-файф». А я точно знаю, что подружка моя не сдастся. Мне только не нравится ее нынешняя компания, состоящая из голубоватых мальчиков и грубоватых девиц. Они все показушные, громкие, самодовольные, не похожие на мою Машу.

   Вэл знакомит меня со своей маман. Крепкая, как танк, смурная женщина с изучающим выражением глаз – не смотрит, а присматривается. Встретила меня типа шуткой: «Юбка еле зад прикрывает. Поддергайка!», улыбнулась как скривилась. Вроде пошутила, но осадочек остался.
   Вэлу она сказала, что я симпатичная. Ничего особо оскорбительного, но как-то неприятно. Мама приучила оценивать людей по поведению или по сущности: она добрая, он шумный, она славная, он надутый… Если кто-то маме не нравился, она говорила, например, так: он хорошо одет. То есть, остальное обсуждать не желает, чтобы не наговорить гадостей.
   Понятно, что «она симпатичная» лишь часть фразы. Неозвученная половина, подозреваю, звучит так: «…но гулящая». Может, я преувеличиваю, только не слишком.
   Я не понравилась ей с первого взгляда и не понимаю – почему?..
   Но как же я счастлива с Вэлом! Он очень нежный, даже робкий. На фоне его самоуверенного, иногда даже высокомерного поведения, нежность особенно привлекательна. Нам все время нужно быть вместе, вдвоем, наедине. Разлучаясь, мы тоскуем. Вэл решил: пора жениться.
   Мы не хотим свадьбу, но маман Вэла этого не допустит. Она сообщает мне, что хоть у меня и нет родных, я должна сама заплатить половину суммы за мероприятие. Я повторяю: нам не нужна вся эта свистопляска. Маман хмыкает с обиженным видом. Через пять минут Вэл начинает уговаривать меня на свадьбу.
   «Но у меня нет денег!» – «Ничего, продай что-нибудь» – «Что?» – «У тебя же есть золото».
   Верно, есть. От мамы мне достался комплект с рубинами: серьги, кольца и подвеска с цепочкой. Украшения изготовлены советскими ювелирами «под старину» – тяжелые виньетки, стандартно ограненные камни. Носить всю эту дребедень я не собираюсь, но сохранить хочу. Помню маму, увешанную золотом. Помню, что если она так наряжалась, значит ожидался праздник, что-то хорошее. Продавать воспоминания ради ненужной свадьбы – гадко.
   Я объявляю свое решение будущей свекрови. Она говорит: «хорошо» и поджимает губы.
   Свадьба все-таки организуется. Только без моих гостей, так как я за них не заплатила. Через каждые пять минут маман Вэла информирует публику о моей жадности. Я пытаюсь что-то объяснить чужим людям, но история слишком громоздкая, я все равно выгляжу нехорошо.
   Кроме того, все мои друзья-приятели обижаются, что я не пригласила их на свадьбу.
   Не обижается только Машка. Мы встречаемся на следующий после чертовой свадьбы день, я все ей рассказываю, а она дарит мне безумно красивое белье – прозрачные кружевные трусики и лифчик, поднимающий грудь. Мы пьем вино и жалуемся друг другу на свои проблемы.

   Вернувшись домой, я нахожу неприятный сюрприз: свекровь. Она поджидает под дверью, а дождавшись – возмущается: где это я хожу?! И вообще – она не может позволить нам жить самим по себе. Мы не справимся.
   За каждой ее фразой скрывается неприязнь, желание укусить, задеть, разозлить. Я поддаюсь на провокацию, и разражается гадостный скандал.
   Она уходит, я рыдаю под струями горячей воды в душе.
   Приходит Вэл и начинает убеждать меня переехать к маме. Только временно – на несколько месяцев. Для трамплина в новую жизнь. Мама хочет научить молодую жену сына заботиться о нем, что тут плохого? Вэл говорит, что я не умею готовить, а это надо. Притом – у меня вечный бардак в квартире. Да и проще нам будет при маме. Она нас подстрахует, а когда поймет, что мы готовы в свободное плавание – отпустит.
   Соглашаюсь с тяжелым сердцем.

   Я беременна. Это совсем неожиданно, словно дорогой подарок в будний день. Представляю себе свою дочку. Она будет похожа на мою маму, на меня и на Вэла. А маман Вэла останется с носом.
   Свекровь зовет обедать, смотрит на меня, прищурясь. Она получила повышение: мы сидим за столом с Главным Библиотекарем! Мне следует осознать до самых печенок, что я – никто. Удивительно, что книг в руках свекрови я не видела никогда.
   За ужином она рассказывает моему мужу, какие немыслимые трудности ей пришлось преодолеть, чтобы добиться нереальных карьерных высот. По ее словам, библиотека все равно что серпентарий. Немыслимые подставы, неслыханные подлости, изощреннейшие интриги. До меня доходит и подсмысл: с такой, как маман Вэла, мне не справиться. Самая ядовитая гадюка, самая хитрая старшая жена…
   Но почему я ей не по душе? Что во мне не так? Что плохого я сделала? Мне непонятно, я ищу ответ. Даже пытаюсь поговорить, ведь неприятно жить в состоянии напряжения. Пытаюсь наладить отношения – нам с Вэлом все еще хорошо. Как я сказала? «Все еще»?..

   Селена родилась с темными волосами и синими глазами, которые светлеют в первую неделю жизни. Из-за этих лунных светлых глаз я и подарила ей странное имя. Она именно такая, как я и мечтала – идеальное маленькое существо, кукла-младенец. Она даже кричит красиво.
   Маман Вэла сразу же вцепляется в Селену своими лапами. Я отбираю дочь. Не отдам, пусть не мечтает. Хочу теперь жить у себя, но Вэл снова уговаривает меня остаться: маман обожает внучку, она будет помогать, она постарается стать ласковее и к тебе, Женя. Уступаю. Но не потому, что поверила в ее ласковость, а просто из-за физической слабости после родов.
   Помощь матери Вэла заключается в получасовой прогулке с Селеной по пыльной улице под нашими окнами. Свежего воздуха там – ни на вдох. Объясняю: ребенку вредно гулять на задымленном выхлопами тротуаре. Свекровь объявляет, что я неблагодарная. Затевается скандал, который усиливается к вечеру. Я собираю свое барахло, чтобы уйти к себе. Жду Вэла. Одной мне и вещи, и Селену не перенести.
   Вэла нет. Он часто задерживается в последнее время! Вчера свекровь спросила – где Валентин? Я ответила, что на работе. Она сказала мерзейшим тоном, изображая умудренную жизнью: «На свете много красивых женщин, Женя!». Конечно, я ринулась в бой, доказывая, что Вэл не такой, что у нас с ним настоящие чувства. Чем больше я говорила, тем менее убедительно звучали мои слова. Она это видела, я это видела.
   Вэла нет.
   Скандалы со свекровью сотрясают стены нашего жилища каждый день. Кажется, что мы обе – на ринге, кружим друг против друга, сцепившись взглядами. Любая провокация, любой повод срабатывает, ведет к новой стычке.
   Мне надо уйти, но сначала – объясниться с Вэлом. Хочу понять, что происходит, почему? Я люблю его, я терплю его маман, а он приходит, чуть ли не к утру. И лжет. Это не требует доказательств. Ложь так же очевидна, как болезнь.

   Весна. Распустились листья каштанов. Теплый воздух пахнет зеленью, свежестью, жизнью. Я иду с Селеной на руках. Зомби, а не человек. Все кончилось, все прошло. Нет никакого желания начинать все заново. Я просто не хочу больше. Не хочу дальше.
   Правда всплыла сама собой: Вэл признался. Больше слов сказали его глаза – он не испытывает ни малейших признаков вины. Это убивает.
   Я взяла дочь на руки и пошла «гулять».
   Мысли о Селене скорее пугают, чем вдохновляют. У нее есть отец, есть бабушка. Селена без меня не погибнет. Скорее, она со мной погибнет, потому, что я уничтожена изнутри и насквозь. Будто прогорело что-то в груди, а теперь только дотлевает.
   Вижу дом, в который недавно перебралась Машка. Иду к Машке.
   Моя подруга теперь бизнесмен, у нее собственная школа танцев. Машка звонила перед тем, как решиться на этот эксперимент, хотела посоветоваться – пойдет ее дело или не пойдет – что я думаю. Я мало смыслю в бизнесе, но сразу поняла, как она хочет эту свою школу танцев – до колик! Поэтому сказала: пойдет обязательно.
   Оказалось (ко всеобщему удивлению), что школа танцев в Гродине всем страшно нужна. Жирнеющие от безделья жены новых русских, торговки разных разливов – от рыночного до бутичного, а также студентки и просто одинокие или скучающие тетки заполняли пока единственный класс школы с утра и до вечера. Машка с ног валилась, пытаясь научить танцевать всех и каждую. Хотела нанять преподавателей себе в помощь, а их нет. Те, что нашлись, оказались либо хамами, либо воришками, а иногда и все сразу. Машаня теперь – заложница собственного дела.
   Зато у нее собственная новая квартира.
   Машка рада меня видеть. По ее взгляду замечаю, что она ужасается тому, как я изменилась: растолстела, волосы отросли и прическа потеряла форму, глаза красные, рожа опухшая. Не хочу жаловаться, прошу чаю.
   Маша немного растеряна, но держится ровно. Выходит из комнаты, чтобы принести чашки. Замечаю, что с десятого этажа открывается прекрасный вид: так много неба в одном окне я еще не видела.
   Кладу Селену на диван, подхожу к окну, распахиваю ставни. Мне хочется видеть больше, заглянуть глубже в синеву. Сажусь на подоконник, перевесив ноги наружу. Чувствую внутри себя приступ боли. Закрыв глаза, машинально скорчившись, наклоняюсь вперед и срываюсь вниз. Земля встречает мое тело неожиданно скоро, менее чем через секунду. Боль в ноге, спине, голове.
   «Скорая», люди. Мне все равно.
   Машка стоит рядом с моей каталкой. Она, как и все, думает, что я хотела покончить с собой. Я и сама теперь так думаю. Маша плачет, ругается, говорит: дура, мой дом построен ступеньками, и ты спрыгнула всего на один этаж вниз, а не на десять!..

Игорь Янов. Хрупкость

   Запах осени навевал воспоминания из прошлой жизни. Пропитавшись еще едва различимым запахом тлена опадающих листьев, врывался в легкие и кровь, чтобы отравить…
   Она молчала. Будь это настоящим свиданием, Игорь уже смылся бы. В этой женщине пульсировало нечто тревожное, словно она все время ждала беды, а тот, кто шел с ней рядом, имел очень малое значение – так, прилипшая к подошве шелушка от семечки. И разговор не складывался. Осторожные вопросы она умело игнорировала, сама ни о чем не спрашивала. Болтала о какой-то чуши – погода, магазины, фитнес, подруга Маша.
   Однако так просто расстаться с ней Игорь не мог. Ева олицетворяла шанс на спасение брата.
   – Зайдете ко мне? – спросила она, когда они подошли к голубому двухэтажному дому, выстроенному еще сталинскими прорабами и рабами. – Я в Гродин недавно приехала, Маша сняла для меня квартиру в этом старом доме. И я люблю бульвар. А вы?
   Мысль о бульваре вывела к Шарику – с ним же надо погулять! Тут Янов вздохнул с облегчением: обретаясь в доме Шишова, афган в гульках не нуждался, располагая возможностью в любой момент выскочить по делам во двор. Хозяин дома любил собак, а красавцу Шарику позволял все и даже больше.
   – Обожаю бульвар, – ответил Янов. – И умираю, как хочу к вам в гости.
   У Евы нашелся хороший дагестанский коньяк, шоколад и виноград. Янов расположился в кресле, она села напротив.
   – Вы обещали почистить мой апельсин.
   Он попросил нож, стал срезать с плода целлюлитную оранжевую кожу. Очистил от белой прослойки, разделил апельсин на дольки. Все это время она молча курила и наблюдала за ним с рассеянным видом.
   – Любите апельсины? – спросил он, протягивая ей дольку.
   – Да, очень, – она сразу же отправила дар за щеку. – Когда попаду в рай, буду только апельсинами питаться.
   – Апельсиновый рай? Интересно.
   – Не верите, что в раю много апельсинов? Ладно, когда придет время, я пришлю вам пару килограммов оттуда – на пробу.
   Они рассмеялись. Ева снова закурила.
   – Мне кажется, вас что-то беспокоит, – попытался спровоцировать ее Янов.
   – Волнует, – поправила она.
   – Что волнует? Может, помощь нужна?
   – Нет, спасибо. Из Гродина я уезжала двадцать лет назад в жутком кошмаре. Черная полоса выпала. А сейчас приехала, и невольно припомнилось разное… Не по себе стало, – улыбнувшись, Ева приподняла брови.
   Глянув на них, Янов вспомнил два слова: «соболиные» и «месяцем».
   – Ясно, – он улыбнулся в ответ. – Воспоминания… А что это вы делаете?
   Вопрос прозвучал глупо – он же видел, что она раздевается и идет к нему. Подошла, склонилась к его лицу и поцеловала. То есть, сначала слабо тронула его губы, а потом щекотно провела кончиком языка между ними и прижалась теснее.
   Игоря словно окатило горячей волной – от губ и до самых пяток. Он притянул Еву к себе на колени, жадно впитывая исходящие тепловые волны и слабый запах духов, а может, просто ее кожи.
   Поцелуй длился до того самого ощущения, когда все прочие обстоятельства и мысли потеряли для Игоря всякий смысл. И тут она резко отстранилась, встала, отошла.
   – Я передумала. Уходи.
   Отвернувшись, Ева подняла с кресла кружевные тряпочки, которые женщины называют бельем. Ловко натянула их на себя, достала сигареты.
   Слегка опешивший Игорь туповато молчал целую минуту, а затем рассмеялся:
   – Вы проверяете меня на вшивость? Целуете, потом гоните, чтобы по моей реакции сделать выводы о моем характере, темпераменте и так далее?
   Теперь изумилась она – уставилась на него со смешным выражением детского недоумения.
   – Ну и ну… Еще никто об этом не догадывался.
   – Круто. А вам не страшно проворачивать такие штуки? Вдруг мужик попадется агрессивный, обидчивый, злобный? Вас не пытались за такое бить?
   Ева фыркнула и расхохоталась, закинув голову.
   – Бить? Нет, конечно! Это же финальная проверка, после множества предыдущих. К этому моменту я уже знаю, чего ждать от мужика. Но многие обижались, кое-кто пытался денег всучить, а был и такой, что захотел снасильничать. Получил по яйцам.
   – А для чего проверки?..
   – Ну, как для чего? Хочу понять, стоит ли этого человека делать частью моей Новой жизни. Не спрашивай – долго объяснять. Однако, интересно, что именно ты раскусил мои хитрости, – промурлыкала Ева.
   Вдохновленный, он вскочил с кресла и подошел к ней. Она обняла его за шею, прижалась. Вторая горячая волна свалила с ног обоих.

   Ночью Янов проснулся от вскрика Евы и основательного пинка по бедру. Оказалось – во сне он сжал ее с такой силой, что разбудил, напугав ее.
   – Больно… – прохрипела, тяжело дыша, она. – Я испугалась, что задушишь!
   – Прости, прости…
   Он сел на кровати, вытер ладонью мокрый лоб. Встал и прошел в ванную, представлявшую собой длинную комнатку с окном. Коричневый тусклый кафель на полу и белые плитки на стенах напоминали о прошлом веке. В углу подмигивала живым огоньком колонка выпуска конца шестидесятых – новьё для этого интерьера.
   Янов попытался вспомнить, что ему снилось. Нечто страшное – пропасть, обвал. А он хотел кого-то спасти, вынести, оттащить…
   Из-за двери донесся ее голос:
   – Игорь, ты как? Тебе не плохо?
   – Мне хорошо, ложись! – отозвался он, не исказив правды – сердце билось оптимистично и ровно.
   Вернувшись к Еве, склонился над ней и поцеловал.
   – Прости, что-то приснилось. Отвык спать в постели красивой женщины.
   – Да? – сонно пробормотала она. – Привыкай. Это надолго.
   Утром он проснулся рано. Встал и сварил кофе, вернулся в постель, но пока будил Еву, кофе успел остыть. От нее и на самом деле оказалось невероятно трудно оторваться.

Жизнь третья

   Он – обычный человек, наверное, лишь немного моложе ее. Маме сейчас исполнилось бы сорок восемь… Нет, пожалуй, мой доктор значительно моложе, только он слишком иссушенный, тусклый, блеклый для своего возраста. Меня осматривает очень внимательно. Долго ощупывает позвоночник, светит в глаза фонариком, заставляет показать язык, убирает со лба спутанные волосы. Наконец, спрашивает о настроении. Неожиданно для себя отвечаю: «Так же, как и у вас». Он делает вид, будто не понял, что я его раскусила: «Значит, с вами все нормально!». Слова он подтверждает негромким смешком, в котором я различаю такой острый вкус горечи, что мне становится стыдно за свою бестактность.
   Тут я понимаю, что доктор знает о моей попытке самоубийства. Больше того, он сочувствует мне, что, конечно же, очень странно и непонятно.
   Он уходит. Как его зовут? Он не представился или я забыла?..

   Вэл не желает посещать меня в больнице. Он пишет записку и передает ее через медсестру – я же не встаю, нога в гипсе, да и сотрясение мозга солидное. Вэл пишет, что хочет развода. Я отвечаю ему через ту же медсестру, что хочу того же.
   Машка держит меня за руку, говорит, что я обязана начать радоваться жизни. У меня есть Селена, у меня есть я сама. Рассказывает какие-то мрачные истории про каких-то людей, которые боролись и выживали.
   Мне непонятно – зачем? Машка срезается на этом вопросе. Ей-то очевидно: жить надо ради жизни, потому что ты тут. А я все равно не понимаю – зачем?..
   Будь у меня силы, я бы спорила. Я бы нашла слова, чтобы убедить всех вокруг в том, что жить следует, только если тебе не больно. Не так больно, как мне. Эта боль, она глубже, чем обида на свекровь, на Вэла. Боль словно бы растет изнутри, и нет ей исхода. Не пережить ее.
   Машка гладит меня по голове, слезы из ее глаз скатываются по щекам к подбородку. Она стирает их ладошкой. Уходит.

   Моего доктора зовут Александр Данилович Чудай. Войдя в палату, он сухо здоровается, не глядя на меня, подходит к другим. Понимаю, что моя очередь тоже придет, и все равно сержусь. Не хочу ждать его внимания, мне сейчас нужно!
   Наконец, вот и он: старается не встречаться глазами. Я неприятна ему, наверное. Опускаю голову под давлением ужасного разочарования.
   Он берет меня за руку, измеряя пульс. Вижу, что он оценивает мое состояние интуитивно, не считая удары сердца. Качает головой, советует психотерапевта. Мое молчание считает нормальным для человека после попытки суицида. Так и говорит вслух, но очень тихо, чтобы соседи не слышали. Идет к следующей травмированной, лежащей на кровати слева. Она сияет от его внимания, его прикосновений. Я ее ненавижу.

   Прошла всего неделя, а я уже другой человек. Машка видит это, хочет понять, что происходит. Но ничего не происходит. Доктор делает свое дело, а я – свое. То, что я безнадежно влюбляюсь в доктора Александра Даниловича Чудая – чисто моя проблема. Уверена, что в него влюбляются постоянно. Он чуткий, внимательный, добрый, точный, уверенный, открытый, сдержанный. А внутри него – пропасть боли. Отчего ему плохо – никто не знает, но то, что плохо – сто пудов. Другие это тоже чуют, женщин-пациенток его боль просто зомбирует. Каждая считает, что она и только она разведет его страдания руками, станет той единственной и неповторимой, что спасет его. И все такое.
   А он ничего не замечает.
   Машка продолжает приходить каждый день. Иногда рассказывает про Вэла. Эта сволочь нашла способ доставать меня – через лучшую подругу! Он регулярно названивает ей, сообщает свои новости. Знает, что моя Маша обязательно передаст весь разговор с комментариями, и пользуется этим. Работать микрофоном Машке не нравится, но она считает, что так лучше для меня. И в этом есть доля правды: видеть Вэла я не хочу, но мне надо знать, как дела у моей дочери. Вэл обещал принести ко мне Селену, но я знаю, что он ни за что этого не сделает. Может, позволит Машке?..

   Часто вспоминаю вид из Машкиного окна. Красота неба словно впечаталась в мою башку при ударе о крышу предыдущего этажа. Пронзительно-синее и прозрачно-белое, пронизанное светом: торжественная, мощная красота. Тут внизу все мелкое и глупое, там наверху – все настоящее и надежное.

   А вот теперь между нами начинает происходить нечто особенное. Выражается это… даже не знаю, в чем. В моей палате лежат еще пять женщин, влюбленных в Александра Даниловича не меньше моего. Их внимательное присутствие не позволяет ему уделять хотя бы на каплю больше внимания мне, чем им. Да и я не хотела бы попасть на их языки. И все равно я вижу, что он чувствует ко мне. Он меня любит.

   За месяц в больнице я будто бы прожила целую жизнь, переменившись внешне и внутренне самым радикальным образом. Свекровь и Вэл кажутся мне тенями прошлого, все, что я хочу от них – получить назад мою прекрасную дочь.
   Валяясь на больничной койке, от нечего делать, я стала ухаживать за собой – выщипала брови, ежедневно делаю маски для лица. Улыбаюсь. Машка говорит, что я выгляжу куда более спокойной, чем прежде. Она хвалит меня – я похудела, похорошела. Шутливо спрашивает: может, ты влюбилась? Тут в палату входит Александр Данилович. Мое лицо сразу же изменяется. Машка не может скрыть, что все поняла. Мы обмениваемся взглядами, но не говорим ни слова.
   Как только я начала вставать с костылями, Александр Данилович завел привычку прогуливаться со мной по коридору. Обычно мы выбираем время после восьми вечера. Пациенты уже умотались от процедур и бытовых хлопот – поесть, искупаться и прочее, коридоры пусты, а мы все ходим и ходим, разговаривая о самых разных вещах.
   Александр Данилович – изумительно начитанный человек. Я понимаю, что книги – это его собственная реальность, куда он прячется от чего-то, что происходит в его жизни. Но уверена, он читал бы без передыху, даже если бы ему не надо было прятаться от реальности в придуманных мирах. Он рассказывает о лучшем, что прочитал, а я только и могу кусать себя за локти – «Раковый корпус» читать побоялась, «Котлован» не осилила, «Жизнь и судьба» так и осталась прочитана наполовину. Я пустая и малоумная, мне стыдно.
   Александр Данилович запрещает мне стыдиться своей неначитанности и бессодержательности, он и сам был таким в юности. Просто ему повезло – отец подсовывал ему ценные книги. Если я захочу развиваться, то буду…
   Со стороны наш разговор может показаться слишком дидактическим. Но это только форма, а в ней спряталось очень личное содержание.
   Я спрашиваю: «А вы будете подсовывать мне книги?».
   Он останавливается и останавливает меня. И вдруг целует. Странное ощущение охватывает меня с дикой силой. Кружится голова, я покачиваюсь. Поцелуй прерывается, словно гаснет свет. Он хватает меня за плечи, чтобы я не рухнула на линолеум.
   Говорю: «Я тебя люблю».
   На его лице проступает самый откровенный ужас, будто кожа с мясом слезла с моего лица, и он видит голый окровавленный череп с вылупленными глазами.
   «Я, видно, спятил…», – говорит он.

   Следующий разговор происходит днем позже в маленькой рекреации, где я плачу второй час подряд. Это самый конец коридора, за ординаторской и процедурным кабинетами. Больных здесь не бывает.
   Узнаю его приближающиеся шаги – он ходит не в тапках, как большинство докторов, а в кроссовках.
   «Что ты тут делаешь?», – спрашивает он строго.
   Я молчу, потому что от спазмов перехватило горло.
   «Перестань плакать, – это звучит уже скорее беспомощно. – Прости меня, я повел себя глупо и безответственно».
   Он рассказывает, что моя влюбленность – подвид стокгольмского синдрома. Она пройдет, как только я покину больницу. Да и он сам много раз влюблялся в пациенток, у докторов так постоянно происходит. Он цинично смеется, выдав себя с головой.
   Вытирая слезы, я тоже смеюсь – над его притворством. Говорю, что не навязываюсь ему в любовницы, что нечего шарахаться. Да, я влюблена, но я взрослый человек и справлюсь со своими чувствами. Спасибо, конечно, что вы не пользуетесь моей глупостью, это по-онегински благородно.
   Александр Данилович садится рядом со мной на кушетку, растирает глаза. «Это не благородство, – говорит он хрипловато, – я просто в такой ситуации, что должен быть осторожнее. Ты в курсе, что я женат?».
   Он упоминал это, только по его тону я поняла: жена не имеет значения. Она есть и ее нет – также, как и Вэл для меня.
   Он продолжает: «Она тяжело больна, часто вообще не может ходить. О ней надо заботиться, да просто жаль ее. Она не виновата, – он добавляет, мучась от необходимости произносить такие вещи: – Тяжело заботиться о человеке и не любить его совершенно. И еще – мой сын, царевич Дмитрий. Его я точно не брошу».
   Я отвечаю: «Ты думаешь, что я хочу замуж, мне что-то от тебя надо? Люблю – это значит люблю. Хочу, чтобы ты был счастлив. Я могу сделать тебя счастливым?».
   Он начинает туманно рассуждать о чувстве вины, долге, необходимости. Как только в свои бредни он приплетает клятву Гиппократа, я обрываю его: «Ты хочешь просто немного любви?».
   Он отвечает: «Да».
   «Она у тебя есть».

   Машка предостерегает меня. Мол, старый приемчик: жена больна, жениться не могу, а помрет – будет тебе счастье! Там жена, небось, Терминатор бессмертный, а мужик просто не хочет рушить привычный ход вещей. А ждет тебя, яхонтовая, судьба вечной любовницы.
   Не возражаю. Она права в общепринятом смысле. Девушка с мозгами ни за что не согласилась бы на роман с нищим больничным доктором, обремененным женой-инвалидом и маленьким спиногрызом. Не будет подарков, ресторанов, отдыха за границей и прочих ничтяков, а только в постели – усталый типчик среднего возраста, которому надо снять стресс.
   Машка поймет со временем – у нас другое. Деньги, вещи, обстоятельства не играют роли для тех, кто готов жить только своей любовью.

   Наше первое свидание происходит у меня дома.
   Я уже забрала Селену у свекрови, заметив мимоходом, что, расставаясь с ребенком ведьма Корда скрывала облегчение. Заботиться о младенце достаточно тяжело, старуха измоталась.
   Селена выросла за этот месяц, похорошела: серые глазки распахнулись, ресницы стали гуще и длиннее. Она похудела, темные волосы отрасли до плеч. Говорит «спать», «сад», «лето». А самое главное – она узнала меня, как только увидела! Мы связаны между собой крепкими узами, такими прочными, что не разорвать.
   Селена спит в своей кроватке, а мы с Сашей лежим в моей постели. Гипс создал немало помех на пути к полнейшему физическому слиянию. Мы вспоминаем это, давясь от хохота.

   Машка признается, что рада за меня. Сначала Чудай произвел на нее странное впечатление: слишком взрослый, замученный, хмурый. Она бы не смогла в такого влюбиться. Я одобряю это ее заключение: вот и чудненько, еще б она претендовала на доктора моего тела!
   Саша бывает у меня по три раза на неделе, чего крайне мало. Мне хочется видеть его снова и снова, я просто не могу разжать рук все время, пока он рядом – так и вишу у него на шее. Это моя первая любовь. Я ошибалась, когда считала, что влюблена в Вэла!
   А Вэл, пустой и самодовольный, временами появляется на моем горизонте, чтобы попытаться укусить, зацепить. Он в курсе моих отношений с Чудаем, они его бесят. Как я могла сменить принца Чарльза на подержанного женатого докторишку? Делает вид, будто его заботит дочь: какой ужас, она же проводит время с этим уродом! Если бы я не боялась оскорбить слизняка, я бы сравнила бывшего мужа с этим невинным животным.
   Саша оживил меня. Благодаря ему я понимаю, для чего живу и что в жизни главное – любовь. Звучит высокопарно, потому что люди, которые мало знают о значении этого слова, истаскали его до предела. А ведь ничего не надо говорить.
   Меня впервые любит мужчина. Любит так, будто от интенсивности нашей любви зависит сама возможность движения Солнца по небу, и если наша любовь ослабнет, светило рухнет на Землю. Любовь Саши имеет только одну цель: сделать меня счастливой, и он пользуется любой возможностью. По моему мнению – это я стесняюсь сказать – больше всего я получаю счастья от физической любви. Удивительно, а ведь я думала, будто у нас с Вэлом все в порядке, но что же мне могло нравиться? Он думал только о своем удовольствии, а что чувствую я – его не интересовало. Саша, наоборот, изучает меня, пробуя самые нежные способы сделать мне приятно, и запоминает мою реакцию. Он неистощим…

   Из-за жены Саша не может проводить со мной столько времени, сколько мне надо. Смешно. Ведь мне надо все его время – никакой работы, никаких других интересов, а только я. И раз это невозможно, то мне все равно – на работе ли он или с женой. Саша о ней не рассказывает, хоть я и ощущаю очертания ее силуэта на заднике всех наших разговоров. Может, я покажусь странненькой и блаженненькой, только во мне нет ни капли ревности к этой женщине. Мне кажется – она безумно несчастлива, унижена, раздавлена и прекрасно понимает ужас ситуации. Ей стоило лучше узнать Сашу до начала их совместной жизни, хотя бы сообразить, что он не любит ее. А теперь слишком поздно, чтобы разобраться по-хорошему.
   Машка спрашивает о моих планах: что будет потом, ведь невозможно вечно «встречаться»? Машка очень реальная, она интуитивно чует жизнь – что правильно, а что неправильно. Она слушает маму, перенимая опыт старших, использует его, опираясь на суждения тех, кто нажил право поучать. Мне так трудно объяснить ей, что не всегда нужно «нормальное». Есть вещи, ради которых стоит отказаться от благополучного замужества, долгих вечеров вместе, возможности проводить с любимым ночь до самого завтрака. Я отказываюсь от количества времени, проведенного с любимым ради качества этого времени. Наверное, можно найти себе нового мужа, с которым мне никто не помешает ходить на рынок по воскресеньям и сидеть рядом за столом всю новогоднюю ночь, но я люблю Сашу. Если он может принадлежать мне всего несколько часов в неделю, то пусть так оно и будет.
   Объяснить это Машке я не могу.
   Она и сама не очень-то счастлива, хоть и замужем за хорошим парнем, в ладу с его родителями, живет в своей честно заработанной квартире. Муж Машки Андрей, насколько я догадываюсь из обрывочных упоминаний подруги, оказался не готов к ее удачному бизнесу, деньгам, безусловной занятости, взвинченной усталости.
   Машка хочет просто жить, просто развивать свою школу. Не ради доходов, а потому, что танцы – это суть ее существования, но Андрей считает себя брошенным, даже обманутым. Он заявляет, что Машка унижает его своими высокими заработками, что она открыла свою школу специально для этого. Сам Андрей зарабатывать не приспособлен, к лишним усилиям не готов, оттого и злится.
   Так что нет абсолютно идеальных отношений, надо радоваться тому, что имеешь. А я имею сейчас так много, как никогда! Каждая минута с Сашкой наполнена огромным смыслом и делает меня настолько счастливой, что даже страшно. Я похожа на измученного жаждой человека после первого глотка свежей воды: еще, еще, еще!.. И Саша точно такой же. Он влетает в мою квартиру, на бегу подхватывает меня на руки, обнимает, кружит, сжимает, сливается, вдыхает, вбирает. Он такой жадный, такой восторженный… Меня так никогда не любили. Да чего там! Я и не мечтала быть так любима.

   Прежде я не любила зиму, а сейчас люблю. Дни такие пушистые, как белые кролики! Деревья, газоны, люди – все в снегу и над белизной сияет синее-синее небо. Несмотря на холод, состояние разморенное, благостное, слегка сонное. Селена зевает, клюет носом за сорок минут до положенного тихого часа. Уложив ее, выхожу на балкон, чтобы вдохнуть сыроватую колкую морозную атмосферу. Мне очень хорошо и спокойно.

   Ждала Сашу, а пришла Маша!.. Смеюсь, не замечая ее расстроенного лица. Опомнившись, волнуюсь: твой муж что-то отмочил? Она моргает глазами и начинает плакать.
   Не понимаю – что случилось-то? Поглядываю на входную дверь, ожидая звонка. Сашка уже должен прийти, а его все нет.
   Маша ведет меня на кухню, сажает на табуретку. Да что это с ней? Она говорит, глядя мне в глаза: утром Саша погиб в аварии. Я не понимаю. Он уже должен прийти! Она рассказывает: его машина врезалась в дерево на обочине заброшенной объездной. Саша сразу погиб, вылетев через лобовое стекло, а его жена еще жива. Она так переломана, что шансов у нее нет. Машина в лепешку.
   Новости Маше сообщил Вэл – именно его машину «Скорой» направили к месту аварии.
   Я стекаю с табуретки на пол…

Игорь Янов. И в финале – смерть

   Из коридора донесся неожиданно знакомый голос.
   – Это вы – Евгения Александровна Корда?
   – Да. С какой целью интересуетесь?
   – Следователь Следственного комитета города Курортный Геннадий Федорович Чернов. Разрешите войти?
   – Ладно… а что хотите-то?
   Игорь замер на пороге ванной. К большой его удаче в сталинке Евы дверь ванной не выходила в прихожую, а пряталась в аппендиксе узкого коридорчика, ведущего на кухню. По доносящимся звукам Янов догадался, что гость разулся и прошел в комнату. Тоскливо вздохнув, Игорь отправился навстречу неприятностям – все равно качественно подслушать разговор не представлялось возможным.
   Чернов сидел в кресле, его серый, наверняка недешевый костюм глянцево лоснился в косых лучах солнечного света.
   Ева обернулась к Янову.
   – Ко мне пришел следователь… – начала было она, но тут же поняла что-то по лицам мужчин и осеклась.
   – Гена, тебя назначили на это дело? – спросил Игорь.
   – Ну, ведь ты не можешь заниматься расследованием убийства своей невестки, – с сытым видом ответил следователь. – Как ты арестуешь собственного брата?
   Ева подняла подбородок.
   – Кого убили, Геннадий Федорович?
   – Убита Алёна Викторовна Янова, – ответил он. – Вы с ней знакомы?
   – Такого быть не может…
   Игорь заметил, как она покачнулась, шагнул к ней – и очень вовремя: Ева упала прямо ему на руки. Он уложил ее на диван.
   – В обморок упала? – изумился Чернов. – В первый раз такое вижу. Она болеет, что ли?
   Игорь присел на корточки рядом с диваном, вглядываясь в лицо Евы. Она открыла глаза. Похоже, взгляд Янова ей не понравился.
   – Что?.. – недружелюбно спросила она.
   – Ничего.
   За Игорем возник Чернов.
   – Вот такие дела, Евгения Александровна! – сказал он. – А вот что тут делает следователь Игорь Пантелеевич Янов – ума не приложу! Или… Я понял! – он засмеялся с тем же сытым выражением. – Ты хочешь прикрыть братца и сейчас ищешь повод перевести стрелки на эту даму! Вполне разумно, я бы и сам так поступил. Вы, Евгения Александровна, вполне могли бы задушить Алену Викторовну и укатить в Гродин.
   Ева села на диване.
   – Что он говогит, Игорь? – нервничая, она картавила сильнее, чем обычно.
   – Ева, ты не волнуйся…
   – Игорь, ты тоже из полиции? Ты хочешь обвинить меня в убийстве Алены, чтобы спасти своего брата?
   – Я не хочу обвинить тебя, я ищу убийцу.
   Ева одарила его многообещающим взглядом – разборок не миновать!
   Тем временем Чернов вовсю веселился:
   – Ищешь убийцу в постели Евгении Александровны?
   – Гена, твою дивизию… отвали, – обронил Янов, вставая с корточек.
   – Я не могу, Игорёк, отвались. Мне работать надо. А вот ты бы катился отсюда, пока я Каменеву не позвонил!
   – Мне плевать, кому ты позвонишь.
   Ева предотвратила конфликт:
   – Геннадий Федорович, – сказала она деловито, – вы пришли по делу, так задавайте ваши вопросы! А ты, Игорь подожди меня на кухне.
   Кухня Янова не прельщала, он молча сел на диван. Ева сделала вид, будто не заметила саботажа, Чернов тоже возражать не стал.
   – Итак, Евгения Гранде или Корде…
   – Смените тон, – сухо приказала Ева.
   – Ну, хорошо, – скривил тонкие губы Чернов. – Тогда начнем. При каких обстоятельствах вы познакомились с Алёной Яновой?
   – Она пришла на мои курсы соблазнения в декабре прошлого года.
   – Когда вы в последний раз видели ее?
   – Двадцать девятого августа в девять вечера, в Курортном. В это время я собиралась уезжать в Гродин на такси. У меня есть номер телефона таксиста, я вам его сообщу, чтобы вы могли проверить мои слова. Алёна оставалась до утра в доме, который я снимала. Я предупредила Алёну, что утром придет хозяйка за ключами. Вы можете спросить хозяйку…
   – Мы уже спросили, – сказал Чернов.
   Игорь злорадно заметил, что следователю не нравится спокойствие Евы. Наверняка он ожидал увидеть испуганную дурочку и приготовился к беседе совсем в другом тоне.
   – Какие отношения связывали вас с мужем Алёны, Алексеем Яновым?
   – У нас был очень короткий роман. Как только я узнала, что Алёна стала моей ученицей, я сразу же роман прервала.
   – Почему Алёна пришла к вам в дом в тот вечер?
   – Алексей проболтался о том, что случилось между нами, Алёна возмутилась и обиделась. Она пришла, чтобы обвинить меня…
   – И вы поругались.
   – Ругаются торгашки на рынке. Я объяснила Алёне, как все было на самом деле, и мы восстановили отношения. Мы с ней подружились за ту мою жизнь.
   – За какую жизнь?
   – Неважно. У вас есть еще вопросы?
   – Пока нет. Но скоро вас вызовут в Следственный комитет, будьте готовы!
   – Всегда готов! – сказала Ева мрачно.
   Чернов встал и вышел – не попрощавшись.
   Ева повернулась к Игорю.
   – Ну, ты и фрукт!.. – и вдруг хмыкнула: – Просто Мата Хари в штанах! Ловишь преступниц, соблазняя их!
   Меньше всего на свете он ожидал такой реакции, отчего растерялся:
   – Ева… Мой брат под подозрением, и я… А ты…
   – И мы… – Ева хихикнула, но тут же сделалась серьезной. – Она точно убита? Вдруг это сердечный приступ или?.. Ну, я имею в виду, что Алёна пришла ко мне в жутком настроении, а я уехала, бросив ее одну. Надо было с Аленой остаться…
   Игорь сел рядом с ней на диван.
   – Прости, я действительно ищу убийцу Алёны. И я действительно тебя подозревал. Наверное, ты подумала, что я был с тобой из-за расследования, но…
   – Игорь, это неважно. Ты увидел меня, я увидела тебя. Мы понравились друг другу. Вот и все.
   – Все? Ты не обиделась?
   – «Обиделась» – смешное детское слово. Мне оно не по возрасту.
   Он обнял ее. Ева положила голову ему на плечо.
   – Алёна рассказывала о тебе…

   Наплескавшись в ванной во второй раз за утро, Игорь вернулся в спальню, обернувшись коротковатой простыней. Ева лежала в кровати голая, на животе, подперев голову руками, глядя в окно на лапчатые листья каштанов. Янов почти слышал ее мысли – все они были об Алёне и перекликались с его собственными – об Алексее. Янов вздохнул, уронил полотенце и принялся за поиск трусов, в спешке закинутых Евой в неизвестном направлении.
   Ева скосила на него глаза, но не пошевелилась.
   Из динамика ее телефона донесся голос Мэрилин Монро:
   – I wanna be loved…
   – О, Наташа! – откликнулась Ева. – Конечно. Я приду. Адрес?..
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →