Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 1891 году художник-импрессионист Клод Моне (1840–1926) выиграл во Французской национальной лотерее 100 000 франков.

Еще   [X]

 0 

Третий рейх: символы злодейства. История нацизма в Германии. 1933-1945 (Лессер Йонас)

В книге Йонаса Лессера исследуется вопрос о том, как возник такой страшный феномен ХХ века, как нацизм. На основе подлинных политических и литературных документов из архивов автор дает объективную оценку немецкой истории и ее ментальности. Концентрационные лагеря, газовые камеры, неприкрытое беззаконие и, наконец, безумие целой нации…

Год издания: 2010

Цена: 109 руб.



С книгой «Третий рейх: символы злодейства. История нацизма в Германии. 1933-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Третий рейх: символы злодейства. История нацизма в Германии. 1933-1945»

Третий рейх: символы злодейства. История нацизма в Германии. 1933-1945

   В книге Йонаса Лессера исследуется вопрос о том, как возник такой страшный феномен ХХ века, как нацизм. На основе подлинных политических и литературных документов из архивов автор дает объективную оценку немецкой истории и ее ментальности. Концентрационные лагеря, газовые камеры, неприкрытое беззаконие и, наконец, безумие целой нации…
   Йонас Лессер изучает следствие и находит причины и истоки крайностей немецкого национал-социализма.


Йонас Лессер Третий рейх: символы злодейства История нацизма в Германии 1933–1945

Предисловие

   В предлагаемой читателю книге автор пытается объяснить Третий рейх германским прошлым. «Представляется, что очень немногие, – пишет Лессер, – знают что-либо о германском прошлом за последние сто – сто пятьдесят лет, причем это относится не только к политикам, но в еще большей мере к интеллектуальным историкам. Едва ли кто-то знает о честном немецком меньшинстве, которое высказывалось за и против различных аспектов развития Германии с эпохи Гете и даже Лютера».
   Лессер восстанавливает всю правду о германском прошлом на основе немецких документов – политических и литературных, ибо, как говорит сам автор, если бы он высказал от своего имени то, что говорит немцам меньшинство их нации со времен Бисмарка, то даже сочувствующие ему читатели могли бы обвинить его в предвзятости, искажении истины и преувеличении. В книге нет ненависти, и написана она не для того, чтобы ее возбудить. Скорее, это бесстрастная оценка немецкой истории и ментальности последних двух столетий, а также история антисемитизма в Европе с I века до окончания Второй мировой войны. В своей оценке Лессер следует незыблемому правилу исторического исследования: «Задача историка не в том, чтобы благоговейно чтить недоразумения и ошибки прошлого, а в том, чтобы беспощадно в них разобраться».

Введение

   «Было ли нацистское государство и ужасы, творимые его прислужниками, чисто германским феноменом?» – спрашивает Джеймс Джолл (Оксфорд) в своей рецензии на книгу доктора Джеральда Рейтлингера об СС. Историк А.Дж. П. Тейлор вопрошает: «Как такое вообще могло случиться? Невозможно понять, как высокоцивилизованный народ мог впасть в кошмар такого беспримерного варварства. Мы можем понять причины большевистской революции… Но гитлеровская Германия? Концентрационные лагеря, неприкрытое беззаконие, газовые камеры, безумие целой нации – все это превыше нашего понимания… Как такое вообще могло случиться?»
   Если задать такой вопрос немцу, то он, без сомнения, ответит, что все эти ужасы были результатом горькой обиды или ненависти. «Обида» – это любимое слово сегодняшних немцев, которым они прикрываются от критики прошлого и настоящего. Они предпочитают говорить о неразрешенной загадке Третьего рейха или о «слепой» судьбе, вынесшей на поверхность истории национал-социализм. «Злой рок, – говорят они, – отдал власть в руки Гитлеру. Ни один народ не гарантирован от падения в бездну». Эти и подобные им высказывания бесчисленное множество раз публиковались в послевоенной Германии. Но есть немцы, утверждающие, что у Гитлера были многочисленные предшественники. Все на свете имеет свои корни и причины: мог ли национал-социализм возникнуть на пустом месте, из ничего?
   Винфрид Мартини утверждает, что национал-социализм явился следствием концепции Руссо о суверенном народе. «В течение десятилетий демократия неуклонно скатывалась к Третьему рейху. Суверенный народ был полон решимости уничтожить законную власть, и, следовательно, Гитлер был итогом демократии».
   Профессор К.Д. Брахер называет милитаризм и расовую ненависть двумя главными догматами национал-социализма и прослеживает их происхождение от представлений Ницше о «сверхчеловеке» и «белокурой бестии» и Шпенглера о варварском цезаризме. В действительности гитлеровский антикоммунизм обернулся целью завоевать жизненное пространство для расово полноценных немцев и бесповоротно германизировать это пространство. В 1938 году Гитлер заявил: «Было бы верхом безответственности не использовать такой инструмент, как германский вермахт». Пакт Гитлера со Сталиным открыл ворота Второй мировой войне, но одновременно способствовал сближению Запада с Советским Союзом.
   В 1959 году Монтгомери пытался напомнить миру германскую историю начиная с 1864 года. Европа не знала устойчивого мира с тех пор, как Бисмарк создал Германскую империю. В войне, начатой кайзером, погибли двадцать миллионов человек. После окончания войны Уинстон Черчилль писал в книге The World Crisis: «Немцы, для истории этого, пожалуй, достаточно». Но Черчилль ошибся. Этого было мало. В 1939 году войну начал Гитлер, в ходе которой, по некоторым оценкам, более сорока миллионов мужчин, женщин и детей погибли на полях сражений, в концентрационных лагерях, газовых камерах или умерли от голода. Война Гитлера привела к разделу Германии. Элизабет Вискеман писала, что своими ужасами Третий рейх превзошел все известные тирании.
   Профессор Хью Тревор-Ропер утверждает: «Русский народ, по крайней мере, сопротивлялся коммунизму. Большевики захватили власть в результате катастрофической внешней войны и смогли консолидировать ее только после долгой и ожесточенной гражданской войны. Но Гитлера избрали путем голосования в мирное время, и он смог осуществить массовые убийства при содействии или по меньшей мере с согласия традиционной элиты, не имевшей прямого отношения к нацизму. Забывать о таком массовом соглашательстве с самой чудовищной тиранией в западной истории не только глупо, но и опасно. У германских апологетов, конечно, уже готов ответ: эту тиранию должны были остановить другие страны. Такой ответ абсурден. Суверенные государства должны сами устанавливать и устранять свои правительства.
   Гитлер назвал свою войну с Россией альфой и омегой нацизма. Россия, по его мнению, была страной, которую немцы были просто обязаны занять и очистить от местного населения (представителей которого нацисты удобно считали недочеловеками). Поскольку они не будут нам нужны, постольку они могут умереть. Агрессия Гитлера против России отличалась невиданной в истории варварской жестокостью. Это была расчетливая, обдуманная жестокость, лишившая немцев какой бы то ни было морали в глазах народов Восточной Европы.
   Колин Уэлш говорит: «Почему такой высокоодаренный народ, как немцы, опустился до того, что стал орудием в руках маньяка? Нужен гений Достоевского, чтобы показать, как Гитлер притупил в них способность различать добро и зло; как он смог вовлечь их в такое невообразимое злодейство? Испытывал ли Гитлер симпатию хоть к одному живому существу? Конечно, не к еврею или славянину. Это были просто недочеловеки. Нацистская партия была его кистью, немецкая нация – палитрой, Европа и мир – полотном».
   Настоящая книга призвана ответить на вопросы господина Джолла и господина Тейлора и расставить все по местам в исторической перспективе. Стали доступными немецкие книги, вышедшие после 1945 года, книги, написанные как разумными, так и не поддающимися никакому вразумлению немцами, и теперь появилась возможность – как и настоятельная необходимость – подвести итог. Это тем более надо сделать, ибо тот же господин Тейлор был вынужден констатировать: «Все мы стыдимся говорить правду о поведении немцев. Мы предпочитаем делать вид, что ничего этого не было, и стараемся обходиться с германским прошлым как с прошлым любой другой страны». Эта забывчивость имеет далекоидущие политические последствия. Похоже, что в США очень немногие знают прошлое Германии, ее последние сто – сто пятьдесят лет, и ее историю – не только политическую, но, в еще большей степени, интеллектуальную. Мало кто знает о благородном меньшинстве германской нации, представители которого всегда говорили неприятную правду о развитии Германии со времен Гете или даже Лютера. Никто не знает о благородном меньшинстве немецкого народа, представители которого говорят о последствиях гитлеризма.
   В то же время сэр Льюис Нэймир указал на попытки фальсификации немецкими авторами послевоенной германской истории, профессор Х.Р. Тревор-Ропер констатировал, что немцы скорее готовы забыть национал-социалистический период своей истории, нежели его понять, а профессор Барраклаф посетовал на то, что немецкие историки, пытающиеся представить неприкрашенную картину германского прошлого, находятся в приниженном меньшинстве. Честный немецкий писатель Стефан Андрес горько жаловался на то, что повесили только мелких сошек, а крупные преступники не просто остались на воле, а заняли прежнее или еще более высокое общественное положение. Они получают пенсии и пишут мемуары, не испытывая ни стыда, ни раскаяния, и заняты лишь тем, что обеляют себя и очерняют других.
   Ряд гитлеровских генералов, адмиралов и других видных «спецов» Третьего рейха общими усилиями написали книгу «К итогам Второй мировой войны». Все аспекты войны детально рассмотрены в этой книге с чисто германской точки зрения. На пятистах страницах очень много написано о том, как немцы изо всех сил старались помочь Гитлеру выиграть войну. Авторы хвалят немецких пехотинцев, летчиков и парашютистов и всячески порицают внутренних врагов и противников Третьего рейха. Гитлер, пишет один из гитлеровских генералов, предложил мир после сокрушения Польши, но, к сожалению, Запад отверг это предложение. Генерал Гудериан сожалеет о том, что немцы не напали на Великобританию после поражения Франции. Другие обвиняют Запад в том, что он не дал немцам возможность разгромить Россию. В сочинении германских генералов вы не найдете ни одного слова о немыслимых преступлениях, совершенных немцами. Депортация в Германию миллионов иностранцев в качестве рабов представлена несколькими словами, лакирующими действительную картину. Гитлеровский министр финансов Шверин фон Крозигк подробно пишет о том, как финансировалась война, но забывает привести слова своего фюрера о том, что войну будут оплачивать восемнадцать миллионов иностранных рабов. Почти не упоминается в книге поголовное истребление евреев.
   Автор настоящей книги ставит своей целью представить читателю полную правду о германском прошлом. Свои выводы он подтверждает только немецкими документами – политическими и литературными. Обширное цитирование источников было неизбежным, и автор, в этой связи, приносит читателям свои извинения. Но только при таком подходе можно надеяться, что книга будет убедительной. Если бы автор сам говорил о том, о чем писали представители честного немецкого меньшинства со времен Бисмарка, то автора могли бы обвинить в личных пристрастиях, предвзятости и преувеличениях. Это не книга ненависти, и автор ни в коем случае не стремится ее возбудить или возродить. Книга – бесстрастный очерк германской истории и ментальности в течение последних двух столетий. Я следую совету немецкого историка Вальтера Геца, который тщетно предостерегал немцев в 1924 году: «В задачу историка не входит почтительное отношение к недоразумениям и ошибкам прошлого; их надо беспощадно исследовать». Для того чтобы понять, что именно утвердилось в Германии в 1933 году, нам придется обратиться к событиям двухтысячелетней давности.

1. Иисус как еврейский пророк

   С тех самых пор, как девятнадцать веков назад были составлены четыре Евангелия, историки и богословы написали бесчисленные книги, объясняющие их смысл, восхваляющие или критикующие их содержание. Некоторые ученые относятся к Евангелиям как к мифам, сравнимым с мифами древних греков. Но большинство современных ученых придерживаются мнения, что тексты, приписываемые святым Марку, Матфею, Луке и Иоанну, содержат ядро исторической истины, хотя в них невозможно отличить действительные факты от сведений, основанных на слухах. «Об Иисусе из Назарета, – писал Пол Гудман, известный еврейский ученый, – каким он был в реальности, мы знаем не больше, чем можем произвольно вообразить, основываясь на его биографиях из Нового Завета». Юлиус Вельгаузен, самый известный из протестантских библеистов XIX столетия, говорит: «Марк оставил своим последователям очень мало исторических фактов. То, что евангелисты сообщают помимо этих фактов, имеет, как мне кажется, весьма сомнительную ценность». Руперт Фурно считает, что «исторического Иисуса, реального человека, нет на страницах Нового Завета. Идеализированная картина была творением более поздней церкви. Иисус Евангелий остается загадкой, никем не объясненной и необъяснимой. Он – творение авторов более позднего периода, по собственному усмотрению создавших его образ».
   Не надо забывать, что Евангелия были написаны сорок – восемьдесят лет спустя после описываемых в них событий. Авторы Евангелий собрали различные (часто противоречащие друг другу) сказания и вложили в уста Иисуса и других действующих лиц слова, которые, возможно, никто не произносил или которые были искажены устной традицией, что происходит даже в наши дни. В Евангелиях по-разному описаны одни и те же события, располагают их в разном порядке. В одних Евангелиях добавляются новые подробности, из других исчезают целые эпизоды. Возьмем, например, последние слова Иисуса на кресте. У Марка он произносит по-арамейски: «Элои! Элои! ламма савахфани?» – что значит: «Боже Мой! Боже Мой! Для чего Ты Меня оставил?» Матфей повторяет эти слова – цитату из 22-го псалма, а это может означать, что Иисус осознал, что его миссия закончилась неудачей. Лука приводит такие последние слова Иисуса: «Отче! В руки Твои предаю дух Мой». В Евангелии от Иоанна последние слова Иисуса другие: «Свершилось!»
   Итак, что говорил Иисус в тех или иных случаях, навсегда останется неразрешимой загадкой. Но непредвзятым ученым ясно, что – снова цитируя Вельгаузена – Иисус не был христианином, он был иудеем. Иудеем же был и Иоанн Креститель, еврейское имя которого Иоханан. Когда Иоанн проповедует своим братьям евреям: «Покайтесь, ибо приблизилось Царствие Небесное», он повторяет слова проповедей еврейских пророков от Амоса до Иеремии. Согласно евангелистам, Иисус снова и снова обращается к образам Ветхого Завета. Он, например, говорит: «Первая из всех заповедей: Слушай, Израиль! Господь Бог наш есть Господь единый… Вторая подобная ей: возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мк., 12: 29–31). В Евангелии от Луки (18: 20) Иисус говорит: «…знаешь заповеди: не прелюбодействуй, не убивай, не кради, не лжесвидетельствуй, почитай отца твоего и матерь твою». Иоанн (15: 10) влагает такие слова в уста Иисуса: «Если заповеди Мои соблюдете, пребудете в любви Моей, как и Я соблюдал заповеди Отца Моего и пребываю в Его любви». Иисус также предостерегает своих последователей (Мф., 7: 15): «Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей одежде, а внутри суть волки хищные». Первые последователи Иисуса тоже евреи, цитирующие Ветхий Завет: «Благословен тот, кто придет во имя Господа».
   То, что все христиане знают как молитву «Отче наш, иже еси на небесех», профессор Грант называет «одной из самых прекрасных, самых взыскательных, самых внятных еврейских молитв». Еврейский ученый Джеральд Фридлендер соглашается с Грантом, называя эту молитву абсолютно еврейской по строю – типичной семистопной еврейской молитвой, какие часто произносились до разрушения храма. Когда Иисус благословляет нищих духом, чистых сердцем, милостивых, миротворцев и тех, кто алчет и жаждет праведности (Мф., 5), он прибегает к выражениям еврейских пророков, псалмопевцев и отдельных мест из Ветхого Завета. Обычай Иисуса говорить притчами тоже является исконно еврейским. Стоит только сравнить его слова: «Ибо Царство Небесное подобно хозяину дома, который вышел рано поутру нанять работников в виноградник свой» (Мф., 20) с притчей Исаии (Ис., 5: 7): «Виноградник Господа Саваофа есть дом Израилев», чтобы понять, что Иисус был евреем и по манере своей речи. Фразу «Какою мерою мерите, такою и вам будут мерить» (Мф., 7: 2) можно найти в Талмуде. Свою принадлежность к еврейству Иисус еще больше подчеркивает, утверждая: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков; не нарушить пришел Я, но исполнить» (Мф., 5: 17). Лука (16: 16–17) придерживается иной традиции, когда у него Иисус говорит: «Закон и пророки были до Иоанна; с сего времени Царствие Божие благо-вествуется». Но уже в следующем предложении Лука отступает с этой позиции: «Но скорее небо и земля прейдут, нежели одна черта из закона пропадет».
   У Матфея Иисус говорит (5: 43–44): «Вы слышали, что сказано: люби ближнего твоего и ненавидь врага твоего. А Я говорю вам: любите врагов ваших, благотворите ненавидящим вас и молитесь за обижающих вас и гонящих вас». Христианские комментаторы говорят нам, что это слова из Второзакония (23: 1–6): «Не желай им мира и благополучия во все дни твои, во веки». Но слова эти относятся только к моавитянам и аммонитянам, которые «не встретили вас с хлебом и водою на пути, когда вы шли из Египта, и потому что они наняли против тебя Валаама, сына Веорова… чтобы проклясть тебя… но Господь, Бог твой, не восхотел слушать Валаама и обратил Господь Бог твой проклятие его в благословение тебе». Почему, спросите вы, у Матфея Иисус обращается к тому древнему событию? Иисус мог бы сослаться на многие другие заповеди Ветхого Завета, о которых он мог бы сказать: «Истинно говорю вам». В книге Исход мы читаем (23: 4–5): «Если найдешь вола врага твоего или осла его заблудившегося, приведи его к нему; если увидишь осла врага твоего упавшим под ношею своею, то не оставляй его, развьючь вместе с ним…Пришельца не обижай [и не притесняй его]: вы знаете душу пришельца, потому что сами были пришельцами в земле Египетской». В книге Левит (19: 17–18, 34) мы читаем: «Не враждуй на брата твоего в сердце твоем…Люби ближнего своего, как самого себя… Пришелец, поселившийся у вас, да будет для вас то же, что туземец ваш; люби его, как себя». В Книге притчей Соломоновых (24: 17; 25: 21) читаем: «Не радуйся, когда упадет враг твой, и да не веселится сердце твое, когда он спотыкается…Если голоден враг твой, накорми его хлебом; и, если он жаждет, напой его водою». В том, что все эти заповеди исполнялись евреями, мы можем убедиться по словам раввинов, живших во времена Иисуса. Раввин Нахман говорил: «Силен тот, кто обращает врага в друга». Вот слова еще одного раввина: «Если друг желает, чтобы ты помог ему, помоги сначала врагу, и толчок вражды будет подавлен». В Талмуде сказано: «Язычник, творящий добро из глубин своего сердца, так же велик, как и первосвященник Израиля».
   Все это дало право Фурно сказать: «Ничто в его (Иисуса) учении не было новым; все его наставления можно найти в еврейской традиции. Исследователи часто приходили к выводу, что то, чему учил Иисус, было хорошо известно еврейским мыслителям». Гудман отрицает, что Иисус «придавал исключительное значение отцовству Бога». Фридлендер также отрицает, что «отцовство Бога излагается Иисусом с большей глубиной и силой, нежели у великих пророков и учителей Израиля». Шалом бен Хорин говорит, что «Иисус не учил чему-то новому. Всем его поучениям и притчам мы находим параллели в Ветхом Завете и в литературе раввинов». Евангелия не сообщают евреям «никакой новой мудрости, никакого нового закона».
   Величайший немецкий поэт Гете, назвавший историю церкви смесью ошибок и страха, однажды написал:
Чувством чист Иисус и мыслил
Одного в тиши лишь Бога.
Кто его соделал Богом,
Извратил святую волю.

   Кто первым сделал из Иисуса Бога? Этого мы никогда не узнаем. Идея смерти и возрождения бога-спасителя – это общее наследие немонотеистических религий Среднего Востока, и эти верования были живы в различных религиозных сектах греко-римской Палестины. Считал ли сам Иисус себя сыном Бога, или уже после его смерти его последователи и почитатели заговорили о нем как о Боге, сошедшем на землю для того, чтобы освободить человечество от первородного греха? Опять-таки этого мы никогда не узнаем. В Евангелиях между тем находим такие вопросы: «Ты ли Христос, Сын Благословенного?» (Мк., 14: 61; Мф., 26: 63) и слышим ответ: «Я» или «Ты сказал». Лука вкладывает в уста Иисуса следующие слова (9: 20): «А вы за кого почитаете меня? И отвечал Петр: За Христа Божия». Согласно Марку, центурион, увидев, что Иисус испустил дух, сказал: «Истинно, Человек сей был Сын Божий». Но если верить Луке (23: 47), центурион произносит другие слова: «…истинно, человек этот был праведник». Иоанн, последний из евангелистов, называет Иисуса: «Единородным Сыном Божиим» (3: 18).
   Когда идея божественности Иисуса как Сына Божьего была принята, люди (и, следовательно, авторы Евангелий) украсили его жизнь мотивами из Ветхого Завета. Матфей прослеживает его происхождение от царя Давида, потому что, как мы видим по псалмам Соломона, записанным за два-три поколения до Евангелий, мессианские ожидания евреев были выражены такими словами: «Узри, Господи, и воздвигни им царя, сына Давидова… кой очистит Иерусалим от племен, его разрушающих». В Книге пророка Исаии (7: 14) читаем: «Дева – евреи обозначали этим словом молодую женщину – во чреве примет и родит Сына, и нарекут имя Ему: Еммануил». Матфей (1: 22) соотносит эти слова с рождением Иисуса, говоря: «Да сбудется реченное Господом через пророка». Матфей (2: 13–15) рассказывает о бегстве Иисуса и его матери из Египта и об их возвращении в Палестину после смерти Ирода: «Да сбудется реченное Господом через пророка, который говорит: из Египта воззвал Я Сына Моего». А это аллюзия Книги пророка Осии (11: 1): «Когда Израиль был юн, Я любил его и из Египта вызвал Сына Моего». Это пример совершенно произвольного словоупотребления и выдергивания слов из контекста для их использования в абсолютно иных целях.
   Так неоднократно повторяется на протяжении всего описания жизни Иисуса. История о рождении Иисуса и о принесших золото, ладан и мирру волхвах с Востока, которых к младенцу привела звезда, взята из Книги пророка Исаии: «Народ, ходящий во тьме, увидит свет великий. Ибо младенец родился вам – Сын дан нам, и нарекут имя ему… Отец вечности, Князь мира». В Книге Исаии читаем: «И придут народы к свету твоему; все они собираются, идут к тебе… принесут золото и ладан». 71-й псалом: «Цари Фарсиса и островов поднесут ему дары: цари Аравии и Савы принесут дары». Сцена крещения Иисуса – когда он выходит из воды и слышит глас с небес: «Ты Сын Мой Возлюбленный; в тебе Мое благоволение!» – заставляет вспомнить похожее место из Книги пророка Исаии: «Вот, Отрок Мой, Которого Я держу за руку, избранный Мой, к которому благоволит душа моя. Положу дух Мой на Него…» – и 2-й псалом: «Господь сказал Мне: Ты Сын Мой; Я ныне родил Тебя». Образ Иисуса как доброго пастыря взят из книги пророка Исаии: «Как пастырь Он будет пасти стадо Свое; агнцев будет брать на руки и носить на груди Своей».
   Иисус въезжает в Иерусалим на осле. Похожее место находим в Книге пророка Захарии: «Ликуй от радости, дщерь Сиона… се Царь твой грядет… кроткий, сидящий на… молодом осле».
   Известный немецкий ученый Рудольф Бультман говорит о предсказании страстей, которое можно найти в Евангелиях: «Могут ли быть сомнения, что все это vaticinia ex eventu (прорицания после события)». Напротив, профессор Грант считает, что Иисус знал, что его ждет смерть, и без колебаний шел ей навстречу. «Почему нет? Думаю, мы лучше поймем Иисуса, если вспомним о беззаветном мужестве молодых людей, которые совсем недавно отдавали свои жизни, чтобы спасти наш мир от тирании и рабства».
   Теперь мы переходим к последнему ужину Иисуса с апостолами. Иисус, читаем мы (Мк., 14), «взяв хлеб, благословил, преломил, дал им и сказал: приимите, ядите; сие есть Тело Мое. И, взяв чашу, благодарив, подал им: и пили из нее все. И сказал им: сие есть Кровь Моя Нового Завета». В Ветхом Завете (Исх., 24) мы читаем, как Моисей обратился к народу со словом о Господе и воздвиг жертвенник и «двенадцать камней по числу двенадцати колен Израилевых». Народ принес всесожжения и заклал тельцов. «И взял Моисей крови и окропил народ, говоря: вот кровь завета, который Господь заключил с вами о всех словах сих». Вот что говорит Томас Манн о словах «приимите, ядите, сие есть Тело мое» и «сие есть Кровь Моя Нового Завета»: «Найдется ли человек, не понимающий, что христианство, возродив грубые религиозные и психологические древние концепции крови и жертвенной плоти бога, должно было показаться цивилизованным грекам и римлянам страшным падением и атавизмом, каковыми с самого дна было взметено на поверхность все самое низменное, в буквальном смысле этого слова, что было в мире?»
   Когда Иисуса привели к Пилату (Мк., 15) и первосвященники принялись обвинять его «во многом», Иисус «ничего не отвечал» и «Пилат дивился». Это странное поведение можно объяснить словами пророка Исаии: «Он истязуем был, но страдал добровольно и не открывал уст Своих; как овца, веден Он был на заклание, и как агнец перед стригущим его безгласен». После распятия римские воины, согласно всем четырем Евангелиям – я цитирую Евангелие от Иоанна, – «взяли одежды Его и разделили на четыре части, каждому воину по части, и хитон; хитон был не сшитый, а весь тканый сверху. Итак, сказали друг другу: не станем раздирать его, а бросим о нем жребий, чей будет». Это место прямо заимствовано из 21-го псалма: «Пронзили руки мои и ноги мои… делят ризы мои между собой и об одежде моей бросают жребий».
   Профессор Грант утверждает: «Определенно, Иисус был настоящий правоверный иудей. «Нордический» вздор с его арийским Христом, популярный в Германии в тридцатых годах, вещь совершенно немыслимая». Этот вздор популяризировали в Германии многие предшественники Гитлера. Многие евреи доказывали еврейское происхождение Христа: профессор Клауснер, раввин Лео Бек, Клод Монтефьоре, Шалом Аш в трех романах, Макс Брод в романе «Хозяин», а также израильский писатель Абрахам Кабак в романе «Узкая тропа». Мартин Бубер говорил: «С ранней юности я считал Иисуса своим старшим братом». Константин Бруннер, немецко-еврейский мыслитель, покинувший Германию в 1933 году и умерший в Голландии после того, как гестапо сожгло его книги, когда-то сказал, что слова Иисуса «не имеют ни малейшей связи с религиозной философией, не говоря уже о философии вообще…». Иоанн не осмелился вложить «Слово» – «в начале было Слово» – «в уста Христа». Ни одно из слов Иисуса не имело отношения к греческой мудрости, «все они звучат как еврейская мудрость». «Но до сего дня христиане отказываются признать, что Иисус был правоверным иудеем». Бруннер напоминает нам о немецких расистах, которые без устали повторяли: «В жилах Христа текла и арийская кровь. В жилах Христа текла только арийская кровь. Это еврейская ложь, что Христос был еврей. Он был ариец. Только арийцы. Только германцы, только антисемиты могут породить гения. Христос был немецким, вестфальским, саксонским антисемитом». Шалом бен Хорин говорит, что Христос «не принес в мир ни мира, ни искупления. «Да придет царствие Твое»: вера Иисуса объединяет нас, а вера в Иисуса – разделяет. Иисус из Назарета не был спасителем и искупителем, обещанным пророками Ветхого Завета, потому что он не искупил мир. Я не могу рассматривать крест Голгофы как изолированный факт. Он стоит в клубах дыма, поднимающегося к небесам из труб крематориев Освенцима и Майданека, где травили газом и сжигали невинных еврейских детей. Все они были рабы Божьи, которым пришлось страдать за других. Я вижу костры аутодафе испанской инквизиции, сжигавшей евреев к вящей славе Божьей. Я вижу Рейн, покрасневший от крови евреев, убитых во время Крестовых походов. С тех пор как я переехал из христианской Европы в еврейский Израиль, Иисус стал мне ближе. Когда я поднимаю чашу над пасхальной жертвой и преломляю пресный хлеб, как это делал он, я ближе к нему, чем многие христиане. Иисус – еврей, образ еврея, он никогда не был таким близким к христианам, как к нам, потому что он был наш».

2. Раннее христианство и антисемитизм

   Те, кто знаком с историей христианства, говорят, что корни нацизма – в христианском антисемитизме. Преподобный доктор Джеймс Паркс писал: «Совершенное в наши дни преднамеренное убийство шести миллионов человек есть следствие учения о евреях, за которое в конечном счете несет ответственность христианская церковь, и отношения к иудаизму, каковое не просто разделяется всеми христианскими церквами, но и является основой самого учения Нового Завета». Вот слова профессора Гельмута Гольвицера, немецкого протестанта: «Во многих христианских общинах мы находим недовольство покаянием по поводу того, что произошло, потому что расовому антисемитизму предшествовал антисемитизм христианский, который вымостил и продолжает мостить путь первому». Швейцарский еврей доктор Эрнст Людвиг Эрлих говорит, что деяния национал-социалистов в отношении евреев не были новостью, ибо то же самое «на протяжении двух тысяч лет творили не варвары-язычники, а христиане». Церковь слишком долго твердила миру, что евреи виновны и должны страдать, и именно эта концепция привела к оправданию «всех дьявольских злодеяний» против них. Эрлих напоминает нам о картине знаменитого еврейского художника Шагала, на которой изображено горящее местечко, спасающиеся бегством евреи и распятый на кресте Иисус с еврейскими филактериями, который смотрит на своих братьев, зная, что это его гонят в каждом из гонимых евреев. «Трагедия христианско-иудейских отношений заключается в том, что лишь самый отъявленный из всех злодеев – Адольф Гитлер – открыл христианам глаза, и они увидели, в какой преступной компании они находились в течение двух тысяч лет». Сэр Льюис Нэймир говорит, что «другие нации строили свое бытие на камне Книги, но евреи терпели невероятные гонения и пытки в течение двух тысяч лет рассеяния».
   Что же касается Нового Завета, то ряд исследователей Библии – еврейских, немецких, английских, голландских, французских, шведских, норвежских и американских – еще двести лет назад показали, что история, рассказанная в четырех Евангелиях, расходится с историческими фактами, известными нам из других источников. Традиция, которой пользовались евангелисты, была интерпретацией более ранних событий, происшедших на одно, два или три поколения раньше. Истории, рассказанные в Евангелиях, являются не историческими фактами, а интерпретацией этих фактов в свете мнений ранних почитателей Иисуса. В текстах Евангелий сохранились лишь фрагменты Его бесед с ними, перемешанные с интерпретациями Его обращений в свете идей, возникших уже после Его смерти.
   Различные немецкие и другие исследователи Библии подчеркивали, что рассказ о суде над Иисусом не мог быть основан на фактах, потому что никто не был его свидетелем, чтобы рассказать о том, что там в действительности происходило. «События, – утверждает доктор Паркс (и с ним соглашаются такие немецкие ученые, как Вальтер Бауэр, Мартин Дибелиус, Вильгельм Брандт, Вильгельм Гейтмюллер и Пауль Вернле), – происшедшие между тем моментом, когда конвой увел Иисуса во дворец первосвященника, и тем моментом, когда он появился из дверей дворца римского прокуратора, можно восстановить в их последовательности только на основании слухов, так как никто из последователей Иисуса там не присутствовал». Паркс упрекает христианских ученых, не желающих слушать возражения еврейских исследователей по поводу этих повествований. Шалом бен Хорин называет Евангелия «предвзятыми миссионерскими текстами, а не историческими книгами».
   Понтий Пилат нарисован в Евангелиях совсем не тем надменным правителем, каким представляют его нам другие источники. Известный немецкий специалист по Античности Эдуард Норден говорит, что Понтий Пилат был «вспыльчивым, грубым и бесцеремонным деспотом, но Евангелия окружили его «тенденциозной легендой». Доктор Паркс говорит о «неубедительных деталях малодушной жалости Пилата, о которой мы читаем в евангельских повествованиях. То, что Евангелия пишут о суде над Иисусом, несовместимо с нашими знаниями об иудейском и римском законодательстве».
   Джек Финеган писал в 1934 году, что считает описание допроса перед первосвященником (Мк., 55–56) выдумкой. «Если бы синедрион нашел Иисуса виновным в богохульстве, его бы немедленно побили камнями».
   Т.А. Беркилль утверждает: «Это часть доктрины святого Марка – дать понять читателю, что злая воля [евреев] стала причиной распятия». Католический ученый Орацио Морукки сказал в 1908 году: «Иисус Христос был осужден за подстрекательство к мятежу и бунту». Профессор Ф.К. Арнольд заявил в 1960 году: «Миф о еврейской ответственности за распятие Иисуса прочно укоренился в катехизисах христианских церквей всех исповеданий. Историческим является факт, что смертный приговор Иисусу вынес римлянин Пилат, ибо распятие было римским, а не еврейским способом казни. И разве не сказал с креста распятый Иисус: «Отец, прости им, ибо не ведают, что творят»? Гейнц Литцман писал, что распятие – «это типично римское наказание. Поэтому совершенно ясно, что Иисуса осудил Пилат, а не синедрион. Пилат обвинил его как «царя иудейского» и распял. Это было обычным наказанием за мятеж». Римлянам не было никакого дела до учения Иисуса, они просто увидели в нем человека, способного привлечь множество последователей из склонных к мятежу подданных. С точки зрения римлян, человек, очистивший храм, мог в один прекрасный момент попытаться «очистить» Иерусалим от римских орлов».
   В то время как христиане на протяжении двух тысяч лет утверждают, что Иисус принес в мир что-то новое, профессор Герберт Дж. Маллер из университета штата Индиана говорит: «Нет ничего более определенного, чем тот факт, что ни он, ни его первые последователи не собирались основывать новую религию… Он умер, как и жил, убежденным иудеем». Знаменитый раввин Гиллель учил, что истинную религию можно сформулировать в двух заповедях: любить Бога и любить ближнего. Иисус никогда не хвалился происхождением от Давида, каковое приписывали ему Лука и Марк. Новый Завет был продуктом раннего христианства, а не его основой. Иису са нельзя делать ответственным ни за успехи, ни за неудачи христианства. Последователи исказили его фигуру. Он стал Христом, а это греческое слово было неведомо Иисусу. Доктор Паркс пишет: «Иисус не был Мессией, каким его видели пророки. Ни один пророк не ожидал Мессию, которого отвергнет его собственный народ». Мессия, которого сочтут изгоем и который своей смертью искупит грехи человечества, «был чужд мессианским надеждам в том виде, в каком мы находим их у пророков». Иисус, как утверждают беспристрастные исследователи, никогда не претендовал на роль Мессии, но евангелисты попытались «вписать его образ в мессианские предсказания пророков». Самый знаменитый пассаж Ветхого Завета, использованный с этой целью, – отрывок из Книги пророка Исаии: «Он был презрен и ужален пред людьми… но Он взял на себя наши немощи и понес наши болезни; а мы думали, что Он был поражаем, наказуем и уничижен Богом. Но он изъязвлен был за грехи наши и мучим за беззакония наши; наказание мира нашего было на Нем, и ранами Его мы исцелились».
   Иудейские раввины и еврейские ученые с самого начала отрицали, что эти древние и таинственные слова имеют какое-то отношение к жизни и смерти Иисуса, но так как евреи на протяжении двух тысячелетий были преследуемым меньшинством, то их протесты тонули в хоре возмущенных голосов.
   В наши дни раввин Эпштейн пишет: «Страдающий слуга – это символ страдающего человечества. Страдания еврейского народа на протяжении всей его истории не есть свидетельство его вины, но симптом болезни мира. Страдания еврейского народа бросают тяжкий упрек другим народам».
   Преподобный Роберт Трейверс Герфорд давно сетовал на то, что Евангелия рисуют фарисеев противниками Иисуса, несмотря на то что в действительности «они исповедовали иудаизм в одинаковых понятиях духовного теизма». Но в течение двух тысяч лет христианские ученые рассматривали фарисеев как законченных лицемеров. Еврейские ученые были единственными, кто внес реальный вклад в изучение и понимание истинной природы фарисейства. Они верно подчеркивали сходство между учением Иисуса и учением современных ему раввинов. «Псалом 99, – говорит Герфорд, – это длинный и радостный гимн, прославляющий Тору и Бога, который ее дал. Если же кто-то хочет знать, что понимали фарисеи под Торой и что значила для них Тора, то пусть он почитает этот псалом. Когда иудаизм и христианство разделились, то это не было отпадение мертвого тела от живого, это было именно разделение двух живых организмов». Высокие понятия Торы сделали евреев способными «пройти сквозь века гонений и презрения со стороны враждебно настроенного мира до наших дней».
   В наши дни точку зрения Герфорда разделяет преподобный Джеймс Паркс. Иисус и фарисеи были согласны в основах иудаизма и спорили по поводу второстепенных вещей. Паркс одобрительно цитирует еврейского ученого Луиса Финкельштейна, который писал: «Фарисеи составляли религиозный орден, пользовавшийся уникальным влиянием в истории цивилизации; иудаизм, христианство и ислам – все они вышли из древнего палестинского общества». Преподобный Паркс упрекает германских ученых в том, что, рассматривая еврейскую историю между возвращением из вавилонского плена и разрушением храма, они считают это время «периодом упадка», в то время как на самом деле это был период богатого духовного развития. Люди ввели в практику народного религиозного поклонения молитву и восхваление, создали взгляд на человека как на личность и углубили понимание «природы греха и Божией благодати». Такой период ни в коем случае нельзя называть периодом упадка, как это делали многие христианские богословы. Фарисеи были «единственными истинными наследниками линии развития, начавшейся с вавилонским пленением и до сих пор задающей тон богослужений в синагогах, церквах и мечетях». Святость субботы, чисто еврейская идея, «сыграла большую роль в сохранении еврейского духа в течение веков рассеяния». Доктор Паркс возражает В.Дж. Питиану-Адамсу, который положительно оценивает историю евреев только от Моисея до Давида, а дальше не видит ничего, кроме отступничества, раскола и распада. Но что тогда можно сказать, спрашивает доктор Паркс, о великих пророках, многих авторах псалмов, о мужестве возвращения, о восстановлении служб в синагогах и прогрессе в обучении людей значению верности воле Бога?
   Профессор Маллер говорит о типично христианском предрассудке называть фарисеев «законниками» и отождествлять слово «фарисей» со словами «самодовольство» и «лицемерие». В действительности фарисеи были либералами, старавшимися приспособить традиционную веру к новым условиям и допускавшими свободу и расхождение мнений. Формализм свойствен всем религиям; христианство тоже настаивает на важности форм и церемоний. Римско-католический священник, напоминает нам преподобный Паркс, обращаясь к прихожанам, совершает ряд заученных повторяющихся действий, выражающих духовные истины, и эти действия воспринимаются конгрегацией как таковые без обсуждения. Трейверс Герфорд говорит: «Догматическое богословие христианской церкви разработало ритуал в таких тонкостях и деталях, что сравнялось в этом отношении с образцами раввинской литературы».
   Изрядную долю антисемитизма можно обнаружить в первых трех Евангелиях. Обвинения в коллективной вине евреев высказывались на протяжении христианской эры тысячи раз. Упомянем лишь некоторых обвинителей. Ориген: «Одно из доказательств божественности и святости Христа заключается в том, что евреи до сих пор испытывают ужасные страдания. Они никогда не обретут мира, потому что совершили самое страшное злодеяние. Именно поэтому был разрушен город, где страдал Иисус, а еврейский народ истреблен». Иоанн Златоуст называл синагогу «домом блуда и порока, обиталищем дьявола». Фома Аквинский: «Иудеи согрешили не только в том, что распяли человека Христа, но и в том, что распяли Бога». Это обвинение повторил Гитлер в своей книге «Моя борьба».
   Профессор Маллер говорит, что Иисус проповедовал простые этические и апокалипсические Евангелия в духе вполне пророческой традиции. Он сам никогда не говорил о своем происхождении от Давида, о чем рассказывали Лука и Матфей. Иисус учил, что человек может заслужить Царствие Небесное «своими собственными усилиями», покаянием и праведностью. Его можно было бы считать одним из еврейских пророков, если бы Павел слишком вольно не обошелся с Законом (Торой). Именно Павел ответствен за насильственный разрыв с иудаизмом. Когда иудеи и христиане разошлись, христиане взяли с собой и Ветхий Завет, утверждая, что никакой добродетели не осталось в иудаизме. Только христиане были отныне избранными; евреи же стали хуже язычников, потому что отвергли Христа. По прошествии некоторого времени церковь сделала Иисуса равным Богу и учила, что спасение возможно только через Христа. Ответственность за все это лежит на Павле. Он принес в жертву исторического Иисуса, о котором знал только по слухам. Новым учением о Христе как искупителе, который искупил грехи всех людей от грехопадения Адама, он заложил основу ортодоксального христианства. Павел изуродовал Евангелие Христа так же, как в наше время Ленин изуродовал евангелие Маркса.
   Так как ни еврейские пророки, ни Иисус не тронули древний миф об Эдемском саде, Павел ввел в христианство понятие первородного греха. Он стал первым в долгой череде христианских святых, душевно страдавших болезненным страхом половых отношений. Павел учил о дуализме плоти и духа, которого не было в учении Христа. Христианская доктрина настаивает на непримиримом антагонизме плоти и духа. Павел, кроме того, беспощадно порицает Закон, как бесполезный и устаревший, противопоставляя рабство тех, кто живет по Закону, свободе тех, кто верует в Иисуса. Павел верил в то, что Иисус своей смертью на кресте искупил грехи человечества. Это противоречило учению иудаизма о том, что искупление и последующее спасение достигается соблюдением Закона. Павел повинен в преднамеренном извращении значения и смысла Закона.
   Профессор Маллер обвиняет Павла в создании еще одной доктрины, имевшей катастрофические последствия для всей европейской истории. Он автор текста, который стал, вероятно, самым сильным аргументом в пользу монархической власти. «Всякая власть освящена Богом. Тот, кто сопротивляется власти, сопротивляется установлениям Бога; прокляты будут сопротивляющиеся». Стоит лишь бегло ознакомиться с историей Европы, чтобы увидеть последствия этого учения о власти.
   Как напоминает нам преподобный Паркс, церковь с самого начала «особо выделяла все отрывки из пророчеств, где говорится о мятежности детей Израиля, и с удовольствием смаковала цитаты, в которых пророки предсказывали разрушение Израиля». Еврейский ученый Сесил Рот говорит, что евреи восстали против варварского правления римлян и руководители восстания либо пали с мечом в руке, либо предстали перед беспощадным судом римских завоевателей. Но очень скоро после разрушения Иерусалима христианские богословы принялись усиленно преувеличивать этот урок. Евреи, еще недавно совершившие самое ужасное из преступлений, теперь понесли свое наказание. Профессор Ф.В. Фёрстер, один из достойнейших современных немцев, говорит: «Веспасиан приказал своему сыну Титу разрушить, наконец, город, так как он был единственной силой, все еще сопротивлявшейся власти мировой империи Рима». «Триумфальная арка, воздвигнутая в Риме в честь Тита в благодарность за подчинение еврейского народа и разрушение Иерусалима, – это памятник героизму Израиля». Профессор Маллер цитирует раввина Иоханана бен Заккаи, живого свидетеля разрушения Иерусалима: «Отныне у евреев останется только Всемогущий и его Закон, но и этого достаточно». Маллер добавляет: «Уникальная слава иудаизма состоит в том, что этого оказалось недостаточно и в том, что евреям предстояли новые испытания, еще более тяжкие, чем мог предвидеть бен Заккаи». Преподобный Паркс утверждает, что раввин Иоханан бен Заккаи «сделал из Торы основу выживания», и добавляет: «Нет более печального, более трогательного суждения о разрушении храма, чем слова этого жившего в третьем веке раввина о том, что после разрушения храма закрылись ворота молитвы, но навсегда открылись ворота слез».

3. Антисемитизм в средние века

   Хочу привести слова преподобного Паркса, посвятившего жизнь прояснению религиозных основ антисемитизма, кульминацией которого стало истребление немцами шести миллионов евреев, Паркса, избитого в 1935 году членами швейцарской фашистской организации «Железный фронт»: «Я устал от Отцов Церкви». Когда христианство по Миланскому эдикту 313 года стало легальным, то «церковь из преследуемой и гонимой организации быстро превратилась в яростного гонителя». Закон, принятый в 315 году, угрожал лицам, перешедшим в иудаизм, сожжением, именуя иудаизм «скотской и нечестивой сектой», а синагоги – борделями. Современному христианину трудно понять, как могли его христианские предшественники дойти до такой вульгарности и такой неприкрытой злобы к иудаизму и еврейскому народу. Эта вульгарная злоба обнаруживается в сочинениях Евсевия Кесарийского и Иоанна Златоуста, который писал о «презренных и злокозненных евреях, которые самым бесстыдным образом противятся истине». «Евреи собирают толпы распутников и похотливых женщин и приводят актеров из театра в свои синагоги, ибо нет разницы между театром и синагогой. Но синагога – это не театр, это бордель, логово воров, прибежище нечистых скотов, дом дьявола. Души евреев – это обиталища дьявола». Католический профессор Йозеф Мария Нилен (Кёльн), цитирующий эти слова, говорит, что в наши дни за такую проповедь Иоанна Златоуста «привлекли бы к суду».
   Преподобный Трейверс Герфорд говорит, что христиане скоро забыли, какие страдания им пришлось перенести от преследований со стороны римских императоров, и принялись преследовать евреев. Страдания христиан были «сущей мелочью по сравнению с теми бедствиями, какие они сами обрушили на евреев». Того же мнения придерживается и Бертран Рассел. Профессор Маллер сравнивает фанатизм христиан с кроткой философией язычника Фемистия, который утверждал: «Бог любит разнообразие человеческих помыслов, и он радуется, видя, как его подданные спорят, соперничая друг с другом в прославлении его величия, или своим разномыслием являют трудность понимания человеком Божественной воли». Но Отцы Церкви придерживались иного мнения. Они в самой варварской манере проповедовали коллективную вину евреев. Святой Юстин называл евреев идолопоклонниками, психически неуравновешенными, коварными, несправедливыми, блудодеями, способными на любое зло в этом мире. Их греховность, говорил он, так огромна, что даже воды всех морей, вместе взятых, не смогли бы их очистить. Григорий Нисский повторяет это почти теми же словами. Святой Амброзий одобряет сожжение синагог в Риме. Папа Лев Великий, как напоминает нам профессор Маллер, «требовал смерти в наказание за ложную веру. Церковь приняла эту доктрину на вооружение». До 800 года, во время молитвы в Страстную пятницу, христиане опускались на колени, чтобы помолиться pro perfidis Iudaeis (за заблудших иудеев), но затем им было запрещено это делать. Папа Стефан в X веке называл евреев «собаками», а папа Иннокентий III говорил, что евреи, распяв Христа, обрекли себя на вечное рабство.
   Следующей страшной главой в истории евреев стала эпоха Крестовых походов. Крестоносцы начали свое воинственное паломничество в Святую землю с убийства тысяч евреев в Кёльне и других рейнских городах. Когда евреи Трира попросили епископа Эгильберта о защите, он ответил: «Теперь ваши грехи падут на ваши головы». Евреям был предоставлен выбор: стать христианами или умереть. Большинство предпочло смерть; они утопили свои семьи и себя в Рейне. Это, по мнению немецкого католика Михаэля Мюллера-Клаудиуса, критиковавшего немецкий антисемитизм во время восхождения Гитлера к власти, было проявлением «сверхчеловеческого мужества последователей веры, которые не боялись смерти, считая ее воротами к Богу. Вспоминая эти события, понимаешь, что легкомысленная болтовня о врожденной трусости евреев есть не что иное, как убогая клевета».
   Принося свою жизнь в жертву, но не предавая Бога, те средневековые евреи следовали примеру своих предшественников Маккавеев. Доктор С. Раппопорт, чьи родители и брат были убиты немцами, говорит: «Победоносная борьба Маттафии, деревенского священника из Модина близ Иерусалима, его пятерых сыновей и отряда верных евреев за религию и сохранение свободы составляет великолепную главу в истории Израиля и являет пример следующим поколениям, верившим, что восстание против тиранов есть служение Богу. Если бы не сопротивление и мученичество Маккавеев, не только иудаизм потерял бы свои уникальные духовные качества, но не поднялись бы ни христиане, ни магометане, и ценности этического монотеизма навсегда исчезли бы из человеческой совести». Раввин Раппопорт напоминает нам, что Уинстон Черчилль после отступления от Дюнкерка воодушевлял свою страну и весь свободолюбивый мир словами, сказанными Иудой Маккавеем в 165 году до н. э.: «Вооружайтесь и будьте мужами доблести, будьте готовы к сражению, ибо лучше нам погибнуть в битве, нежели смотреть на поругание нашего народа и наших алтарей».
   Когда крестоносцы, ведомые Готфридом Бульонским, 15 июля 1099 года взяли Иерусалим, они истребили мусульманское население и сожгли евреев в синагоге. Бернард Клервоский так увещевал воинов Второго крестового похода: «Бейтесь мужественно, со смелым сердцем сокрушайте врагов Христа, и пусть ни жизнь, ни смерть не отвратят вас от любви к Богу. Воины Христа должны вести войну за Господа своего бодро и не бояться взять на себя грех убийства врага». Теперь мы знаем, что этот и следующие Крестовые походы закончились ничем. Но тот же самый Бернард Клервоский говорил десять лет спустя, когда евреи, изгнанные из сельского хозяйства, торговли и ремесел, имели право лишь ссужать деньги в долг, были обвинены в бессовестном ростовщичестве: «Там, где нет евреев, христианские ростовщики стали более хищными грабителями». Раввин того времени Якоб Там писал: «У нас не оставалось никакого иного способа зарабатывать на жизнь и платить высокие налоги, возложенные на нас королями и принцами». Три века спустя раввин Иссерлес жаловался: «Это верно, что мы зарабатываем деньги ростовщичеством, но нас вынуждают к этому могущественные лица».
   В XIII веке многие немецкие евреи были обвинены в оскорблении хлебов таинства, а во время эпидемии чумы (1340–1350) их обвинили в отравлении колодцев. Король Людвиг Баварский сказал в 1343 году: «Все евреи, их жизнь и имущество принадлежат мне. Я могу сделать с ними все, что захочу». Вот один из примеров того, как эти мысли воплощались в жизнь в средневековой Германии. 13 сентября 1377 года все евреи баварского города Деггендорфа были убиты под предлогом осквернения ими хлебов таинства. В одной из церквей Деггендорфа и сегодня можно видеть двенадцать досок с изображениями этого выдуманного осквернения. По декрету папы Павла IV римские евреи должны были жить в гетто, не имели права иметь ни домов, ни земли и были обязаны носить желтые шляпы. Им не разрешалось нанимать христианских слуг, еврейские врачи не имели права лечить христиан, бедные христиане не должны обращаться к евреям словом «хозяин».
   Европейские евреи в Средние века жили спокойно только в исламской части Испании, где правили халифы, более цивилизованные и терпимые, чем христианские короли, осуществлявшие реконкисту Южной Испании. В Испании, подвластной халифу, мирно уживались рядом мусульмане, иудеи и христиане. Арабские философы переводили Аристотеля; еврейские поэты и философы публиковали свои книги. Все это стремительно пришло в упадок, когда фанатичные христианские правители нанесли поражение халифу-пацифисту и изгнали из Испании просвещенных мусульман, поработив всех остальных, как они порабощали и унижали евреев. Севильский архиепископ Феррабд Мартинес приказал разрушить еврейские синагоги и сам повел на это богоугодное дело толпу христианских головорезов. «Евреев, – заявил архиепископ, – которые откажутся принять крещение, следует убить». Были убиты тридцать тысяч евреев, а четыре тысячи проданы в рабство.
   Многие евреи, чтобы спастись, приняли крещение pro forma, оставшись иудеями в душе. Когда таких тайных иудеев разоблачали, их тысячами сжигали на кострах. Самым одиозным фанатиком той эпохи был великий инквизитор Торквемада. Что случилось бы с Иисусом, если бы он явился в Севилью времен Торквемады, описал Достоевский в «Братьях Карамазовых». Христос является, когда в городе ежедневно во славу Божию пылают костры, на которых корчатся еретики, сжигаемые Великим инквизитором в присутствии короля, двора, рыцарей, кардиналов, самых очаровательных придворных дам и всего населения Севильи. Старый инквизитор велит стражникам арестовать Христа, а потом, посетив его в тюремной камере, задал ему вопрос: «Зачем ты явился мешать нам?» Далее инквизитор говорит Христу, что завтра утром отправит его на костер. В ответ Иисус не говорит ни слова, он лишь ласково целует инквизитора в тонкие бескровные губы, когда тот, открывая дверь камеры, говорит на прощание: «Уходи и не возвращайся».
   В 1492 году евреи были изгнаны из Испании. Многие евреи нашли убежище в Византии, которая за несколько десятилетий до этого была завоевана мусульманами. Раввин Раппопорт говорит: «У еврейского народа есть все основания с благодарностью вспоминать завоевание Византии Турецкой империей, которая великодушно предложила убежище гонимым евреям в самый мрачный момент их истории».
   Раввин Эпштейн сказал: «Ни один народ не страдал так жестоко от людской бесчеловечности, как евреи. Они вынесли такие испытания, какие не выпадали на долю других народов». Он же процитировал слова Г.К. Честертона: «Христианство пока не терпело неудач, потому что никто не испытывал его на прочность». Раввин Эпштейн спрашивает: «Как получилось, что за две тысячи лет христианское учение не смогло вытравить из людей животный инстинкт убийства и ненависти, которые дважды в течение жизни одного поколения опустошили мир?»
   Французский ученый еврейского происхождения Жюль Исаак задает вопрос: «Как могло христианство, рожденное евреями из еврейской веры, из проповедей еврея Иисуса-Иешуа, христианство апостолов и учеников, которые все были евреями, – как могло такое христианство докатиться до антисемитизма?» У Исаака нет ответа на этот вопрос, но он приводит ответ христианского богословия, «очень простой ответ: вина лежит на всем Израиле; еврейский народ навлек на себя проклятие, отвергнув Иисуса и отказавшись признать его мессией и сыном Божьим». Богословы часто добавляют: «Тем самым евреи сами отождествили себя с убийцами Христа».
   На самом деле поначалу число евреев, веривших в Иисуса, как в Мессию, чрезвычайно быстро росло, но, когда христианство обратилось к язычникам, «полностью отказавшись подчиняться положениям Торы», пропасть между христианством и иудаизмом начала неуклонно расширяться. Христианский антисемитизм был во много крат хуже антисемитизма языческого. Иудаизм стали считать религией вырождения, евреев рассматривали как людей, проклятых Богом. Они становились козлами отпущения при каждом несчастье, обрушивавшемся на европейские народы. Евреи не могут забыть, что «гитлеровский расизм появился на веками удобрявшейся почве. Нацизм возник ниоткуда? Или все же он явился из души христианского народа? Я хорошо понимаю, каким болезненным и обидным может показаться это высказывание христианину, но разве это причина отворачиваться от истины?».
   Раввин Георг Зальцбергер сказал в 1962 году в беседе с католическим и лютеранским богословами, что девятнадцать веков ненависти христиан к евреям стали причиной массового убийства евреев немцами. «Евреи никогда не страдали так сильно под властью мусульман, как под властью христиан». Авторы Евангелий возложили всю вину на евреев. Павел называл их «жестоковыйными и слепыми», а Лютер «железнокаменно-дьявольски упрямыми». Ориген утверждал, что кровь Иисуса пала не только на евреев – его современников, но и на все следующие их поколения. Церковь никогда не вспоминала заповедь Иисуса «любите врагов ваших», когда дело касалось евреев. Желтые повязки, которые евреи носили в Германии, не были изобретением Гитлера, и не гитлеровцы первыми начали жечь еврейские книги. В 1242 году папа Григорий IX приказал сжечь 24 повозки с копиями Талмуда.
   «Правоверный еврей не может поверить, что Бог способен стать человеком, умереть, воскреснуть из мертвых и вознестись на небеса. Евреи не поверили, что Иисус – мессия, предсказанный еврейскими пророками». Они видят в нем «одного из благороднейших и самых благочестивых людей их расы». В то время как церковь утверждает, что нет спасения вне церкви, евреи верят, что «благочестивые всех народов восприимут царствие небесное».
   Бен Хорин говорит, что христиане предали учение Христа преступлениями крестоносцев, кострами инквизиции, антисемитизмом Лютера. «Прошлое изменить невозможно, мы прозрели, пережив кровавое время, и мы не верим больше в сказку о нравственном прогрессе». Ученики и последователи Иисуса «гнали и преследовали евреев, его братьев, в течение столетий, извратив евангельское учение о любви. Вырождение христианства мрачной тенью стоит между нами и нашим вечным братом из Назарета. Церковь должна извиниться перед миром, так же как мир должен извиниться перед Библией. Мы никогда не ждали прихода Сына Божьего, но всегда знали, что мы дети Бога живого. Рожденный Девой Сын Божий – это скорее эллинистическое или восточное верование, нежели библейское свершение». Евреи веруют в единого Бога и не могут верить в Троицу. Что же касается страдающего слуги, то все евреи, замученные за свою веру в Бога, стали страдающими слугами, и не только евреи, но и все мученики во имя гуманизма и справедливости, несгибаемые Сервет и Джордано Бруно и безымянные мученики всех наций и всех эпох.
   Профессор Маллер говорил, что «христианство совершило такие религиозные злодеяния, каких не совершала ни одна из высших религий». Оно преследовало евреев две тысячи лет, заперло их в гетто, заставило их носить позорные желтые значки, вещало о «международном заговоре еврейства», обвиняло их в алчности, сжигало на кострах. Христианство сделало историю евреев настолько же героической, насколько и отталкивающей. Мученичество, пережитое ранними христианами, было мягким в сравнении с мученичеством, которому подвергли христиане евреев. В Римской империи евреи могли сражаться и героически погибать, а христиане их просто уничтожали.
   Англиканский священник В.В. Симпсон сказал, что социальный и политический антисемитизм нашего времени развился из антисемитизма Средних веков. Антисемитские предрассудки коренятся в конфликте между церковью и синагогой. Папа Иннокентий III был первым, кто особым декретом принудил евреев носить особые отличительные знаки. Он учредил инквизицию, которая должна была преследовать евреев и «еретиков». Нельзя без содрогания вспоминать о бесчисленных невинных жертвах этого учреждения.
   В пасхальные дни 1962 года преподобный Симпсон писал: «Многие евреи считают этот день года очень тревожным… отчасти потому, что в музыкальных произведениях, пьесах и проповедях постоянно звучит одно и то же – ответственность евреев всех времен за распятие Иисуса, а отчасти – потому что им нелегко забыть страдания, перенесенные поколениями их предков в связи с этим обвинением». О словах первого Евангелия «И, отвечая, весь народ сказал: кровь Его на нас и на детях наших» Клод Монтефьоре, основатель либеральной иудейской синагоги в Великобритании, сказал: «Жуткое измышление, всего одна фраза, за которой океаны людской крови и нескончаемый поток несчастий и опустошений».
   Преподобный Симпсон напоминает нам о книге Пауля Винтера «Суд над Иисусом» (1961), развенчавшей легенды, рассказанные евангелистами, и посвященной «Убитым в Освенциме, Избице, Майданеке и Треблинке, среди которых были самые дорогие и близкие мне люди».
   Германский лютеранин Герд Тойниссен сказал в своей лекции «Между Голгофой и Освенцимом»: «Кто из нас, христиан, осмелится сказать, что облик Господень не померк в его глазах? Разве христиане – исключение из той безбожной тьмы, что правит ныне миром? Никоим образом. Ибо если бы это было не так, то разве стал бы возможным Освенцим? Христиане должны понять, что они слишком поверхностно воспринимают Ветхий Завет, что им следует возродиться в иудейском духе, в духе евреев, на которых они сочли возможным – со дня Голгофы – возложить вину за смерть Того, кто, находясь на кресте, выкрикнул слова двадцать второго псалма «Боже мой, Боже мой, для чего ты Меня покинул?» На пути от Голгофы до Освенцима христиане снова и снова проклинали евреев до тех пор, пока худшие из христиан не принялись истреблять евреев».
   Профессор Гельмут Гольвицер, лютеранский богослов, сказал после войны с Гитлером: «Многовековое презрительное отношение христиан к евреям стало питательной почвой, на которой взросли семена истребления. Христиане лучше, чем кто-либо другой, должны были помнить слова Нагорной проповеди: тот, кто сеет неприязнь между братьями, пожнет убийство».
   Самым выдающимся критиком преступлений католической церкви против евреев является немецкий профессор Ф.В. Фёрстер, о котором его издатель говорит, что он «всю свою долгую жизнь бичевал порочный путь своего народа, страстно предостерегал и критиковал его. Ошибочный путь, избранный немцами и приведший их к катастрофе Второй мировой войны, был ошибочным не из-за неверно выбранной политики. Эта неверная и роковая политика стала возможной только благодаря тому, что нация выбрала духовно и морально порочный путь». В своей последней книге, которую он озаглавил по-еврейски «Хашаалла хайврит», профессор Фёрстер говорит, что христианская церковь, утвердившись, сразу же начала гнать евреев, проявляя невероятную ненависть и манию преследования. Кто может сосчитать все жестокости, жертвами которых пали тысячи евреев в христианской Европе? Фёрстер цитирует еврейского историка Иосифа Кастейна, сказавшего: «Ни одна эпоха, ни одна нация, ни одна церковь не совершала таких кровавых злодеяний, не прибегала к таким жесточайшим пыткам, если не считать преступлений испанских завоевателей в отношении инков». Евреи, продолжает профессор Фёрстер, выказали в своей истории больше мужества и величия характера, чем любая другая нация. Великие героические деяния часто совершались и ради нового временного отечества, но евреи жертвовали всем – своим юношеством, своим отечеством – ради сохранения веры в своего невидимого Бога. Еврейский царь написал псалмы, которые не только приблизили евреев к пониманию Божественной истины, но и на много столетий пронизали христианскую церковь своей небесной музыкой. Но где же благодарность христиан за этот мощный фундамент их собственной веры? В своих проповедях и книгах христианские богословы по сей день утверждают, что судьба евреев и их скитания среди презирающих их народов являются заслуженным наказанием за распятие Христа.
   Раввин Эпштейн приводит слова лютеранского богослова Эмиля Бруннера: «Благочестивые евреи (отвергнув Иисуса, как Мессию) до сих пор ждут явления Христа; это означает, что они до сих пор ждут откровения, которое, как веруем и исповедуем мы, христиане, уже было нам явлено». Раввин Эпштейн отвечает: «Евреи никогда не ждали и не ждут Мессию в христианском смысле. Дело свершения, каковое христиане приписывают Иисусу, евреи предоставляют одному только Богу, который один, не нуждаясь в Христе или посреднике, может сделать то, что считает наилучшим для Своих детей, чтобы обнять их Его вечной и милостивой любовью».
   Преподобный Паркс говорит: «Редчайшая вещь – отыскать христианина, который согласился бы с утверждением, что иудаизм сохранил в себе столько же Божественного императива, сколько и христианство. Нет никакой необходимости желать замены одной концепции другой или отрицать их независимые достоинства в современном мире. Христианство – это не замена Израиля, а иудаизм – не замена христианства». Тот же дух примирения явил папа Иоанн XXIII, принимая делегацию американских евреев, прибывших в Ватикан, чтобы поблагодарить многих деятелей церкви за то, что они сделали для евреев во время нацистского террора, часто рискуя своей жизнью. Папа тогда сказал: «Когда я смотрю на вас, мне вспомнился Иосиф, который долго утаивал от братьев, что он их брат. Но по прошествии времени он не мог больше сдерживать свои чувства. Сегодня я чувствую и говорю вам: я – ваш брат». Французский скульптор Жак Липшиц, еврей из Литвы, подарил католической церкви статую Пресвятой Девы с надписью: «Якоб Липшиц, еврей, преданный вере моих отцов, изваял эту Деву ради взаимопонимания всех народов Земли, ради преобладания духа».

4. Германский антисемитизм

   Евреи, пришедшие в Германию вместе с римскими завоевателями, не вызывали ненависти в раннее Средневековье и жили бок о бок с христианами, занимаясь хлебопашеством и виноградарством. Средневековые германские императоры иногда брали их под свое покровительство. Это положение страшным образом изменилось в эпоху Крестовых походов, когда «рыцари Христа» по пути на Восток начали убивать евреев, так как считали их ответственными за распятие Христа. После этого евреи никогда не знали мира и свободы в Германии. Во многих книгах рассказано о тяжелом положении немецких евреев во все последующие столетия. Начиная с середины XIV века, когда евреев обвинили в распространении «черной смерти» и многих убила разъяренная толпа, началось массовое бегство евреев из Германии. Их приняла Польша, где евреи жили почти шесть столетий до катастрофы Освенцима и других немецких лагерей смерти.
   Когда в XVIII веке Германия переживала расцвет культуры, профессор Кристиан Лихтенберг сказал: «Это мы, христиане, должны в первую очередь стыдиться даже за реальные недостатки евреев». Гердер называл евреев «самой превосходной нацией в мире. Все законы, которые третируют евреев, как низких скотов, не доверяют им и называют их низкими, свидетельствуют о варварстве государства, терпящего законы, почерпнутые из варварских времен». Иоганн Георг Гаман, философ из Восточной Пруссии, говорил: «Для меня каждый еврей – чудо из всех чудес Божественного провидения и промысла». Он называл еврея «настоящим и подлинным аристократом рода человеческого». Великий поэт Клопшток написал чудесные стихи: «Кто не преисполнится ужасом и состраданием, видя, как наша толпа отнимает достоинство человека у народа Израиля! И разве не поступает так толпа из-за того, что наши князья держат ее в железных цепях?» В том же XVIII веке Лессинг написал «Натана мудрого», воспев в пьесе гуманизм и терпимость. Автор сказал: «Я не знаю такого места, где можно было бы теперь поставить эту пьесу. Желаю благополучия и счастья тому городу, который поставит ее первым». В образе мудрого гуманиста Натана Лессинг показал своего друга Моисея Мендельсона, которого высоко ценил Кант за сочетание религиозности и свободы совести. Трижды мы слышим в пьесе Лессинга голос фанатизма: «Не возражайте, еврей должен гореть!» Это напоминало немцам, как напоминает и сейчас, о нетерпимости христианской церкви в отношении евреев и других «еретиков», которых она, пока имела политическую власть, преследовала во имя любви к Христу.
   Натан Лессинг рассказывает о том, как в Гате христиане убили всех евреев с их женами и детьми, и среди них жену и семерых сыновей самого Натана. Когда «Натана» репетировали на сцене Веймарского театра, Гете написал Шиллеру: «Пусть это божественное чувство терпения, выраженное пьесой, останется драгоценным и священным в глазах нашего народа». По поводу того, что тоталитарная церковь веками преследовала и христианских «еретиков», Гете написал:
На этот счет у нас не все в порядке,
Немногих проникавших в суть вещей
И раскрывавших всем души скрижали
Сжигали на кострах и распинали,
Как вам известно, с самых давних дней.
[1]

Гете. Фауст. Часть I, первый разговор с Вагнером
   Через несколько лет после смерти Лессинга философ Фихте стал первым немцем Нового времени, проповедовавшим коллективную вину евреев. В 1793 году Фихте говорил, что повсюду в Европе евреи построили могущественное и враждебное государство в государстве, основанное на ненависти ко всему человечеству. А мы произносим сладкие слова о терпимости и правах человека. Разве мы не видим, что евреи, если вы даруете им гражданские права, задавят остальные народы своей железной пятой? Гитлер писал то же самое в «Моей борьбе», а в промежутке это же повторяли многие немцы, как я покажу в этой книге.
   Незадолго до прихода Наполеона евреи в Германии все еще жили в гетто, и, когда они приезжали из одного города в другой, им надо было проходить через таможню места прибытия. Наполеон не только многое сделал для объединения Германии, но и освободил евреев, открыв во имя свободы, равенства и братства ворота гетто. Одним из таких освобожденных евреев был молодой Генрих Гейне, который был благодарен за это Наполеону всю жизнь и оплакал падение французского императора в знаменитой балладе о двух гренадерах. Бисмарк вспомнил об этом несколько десятилетий спустя, сказав, что, подобно Гейне, он, если бы родился евреем, ненавидел бы закрывающиеся в восемь часов вечера ворота гетто и законы, сильно урезавшие права евреев. «Естественно, Гейне превозносил человека, принесшего французские законы в Рейнскую провинцию и отменившего все исключительные законы, выступив освободителем от жестокого угнетения».
   Однако после падения Наполеона, как говорит нам Раабе, «в 1815 году многие любящие отцы отечества воспылали желанием восстановить старые добрые обычаи». Так они и поступили, правда, не сразу, а постепенно. На Венском конгрессе новые наполеоновские законы, касающиеся евреев, были одобрены немецкими князьями по совету двух немецких гуманистов – Гумбольдта и Гарденберга. Но очень скоро многие князья принялись обходить законодательство с помощью различных юридических ухищрений. Евреи не имели права становиться офицерами и гражданскими служащими и практически были исключены из общества. Евреев исключали даже из купеческих гильдий, запрещали покупать дома и даже иметь постоянное место жительства. Очень скоро люди начали жаловаться на еврейское засилье, несмотря на то что евреи составляли ничтожное меньшинство населения, а большинство из них были очень бедны. Так как евреям было запрещено открывать магазины, они были вынуждены скитаться по стране, занимаясь разъездной торговлей. Никто не желал обращать внимание на реальные факты. Все больше и больше говорили о еврейском ростовщичестве, еврейском материализме, хотя самыми хищными германскими капиталистами были именно христиане.
   После почина Фихте, сделанного в конце XVIII века, некий Карл Граттенауэр в 1802 году опубликовал памфлет «Против евреев», оказавший большое влияние на многих германских интеллектуалов. В 1816 году философ Й.Ф. Фрис опубликовал книгу об опасности, которой подвергается немецкий национальный характер со стороны евреев, и советовал немцам «положить конец этому безобразию решительными действиями», как это было сделано в Испании, где «весь народ радовался, видя, как тысячи евреев горят на кострах. Очень важно уничтожить это зловредное растение со всеми его корнями и побегами». Еще один профессор, Фридрих Рюс, в том же году писал, что нация, которая хочет сохранить свой характер и достоинство, должна избавить себя от «тех чужаков, коих она не способна переварить, а именно от евреев». Он предложил ввести дополнительные исключительные законы, чтобы уменьшить еврейскую опасность. Никакой пользы не принесло в 1817 году выступление двух известных евреев, которые попытались опровергнуть эти отвратительные измышления и напомнить публике, что евреи и так исключены из всех профессиональных групп и могут зарабатывать жалкие гроши жалкими способами.
   «Отец гимнастики» Ян презрительно отзывался о евреях и восхвалял немцев, как «спасителей мира». В 1931 году о Яне с похвалой отозвался расист Людвиг Шеман, сказавший, что это «учение о чистоте расы, направленное против смешения рас, является самым лучшим и здоровым учением по этой проблеме». Правда, и тогда, в 1831 году, раздался одинокий голос человека, выступившего против дикости растущего германского антисемитизма: «Ненависть к евреям начинается там, где заканчивается здравый смысл». Четыре года спустя профессор Антон Теодор Гартман из Ростока опубликовал свою диатрибу против евреев – «Основания ортодоксального еврейства», – полную клеветнических измышлений и выдернутых из контекста библейских цитат, смысл которых был намеренно извращен. Один еврейский ученый спокойно ответил на обвинения, пытаясь привлечь внимание оппонента к истинным основам еврейской религии, выраженным словами заповеди: «Люби ближнего своего, как самого себя».
   Приблизительно в 1848 году Гейне писал: «Однажды в пивном погребке Геттингена я с удивлением наблюдал, с каким старанием мои старонемецкие друзья писали проскрипции, готовясь к тому дню, когда они возьмут политическую власть. Всякий, кто до седьмого колена происходил от французов, евреев и славян, должен был пойти под топор. Тот, кто сказал хоть слово против Яна или старонемецкого вздора, мог ожидать смерти».
   Германские историки, психологи, ученые и дипломаты начали проводить различие между «германской» и «семитской» расами, называя последнюю низшей. Даже два либеральных писателя написали романы, которые не могли не оказать разрушающего влияния на умонастроение германских интеллектуалов. В 1854 году Густав Фрейтаг опубликовал роман «Дебет и кредит», описывающий «хороших» трудолюбивых немцев и «плохих» евреев, жуликов, мошенников и стяжателей. Десять лет спустя, в 1864 году, Вильгельм Раабе опубликовал подобный роман «Пастор голод», в котором мы снова встречаем хороших немцев и плохих евреев – абсолютных антиподов.
   В семидесятых годах XIX века придворный капеллан Адольф Штёкер стал проповедовать смесь христианства и антисемитизма и обрел на этой ниве множество последователей. Император Фридрих III так отозвался о его деятельности: «Антисемитская агитация – позор Германии. Я не могу понять, как люди, которые являются или должны являться в соответствии со своим призванием людьми духовными, могут опускаться до агитации, одинаково низкой как по своим предпосылкам, так и по целям». Императора никто не слушал, но, когда Штёкер в 1883 году приехал в Лондон читать лекции, люди устроили по этому поводу демонстрацию протеста.
   В 1879 году другой антисемит, В. Марр, сетовал в своей книге на то, что Лессинг «избрал порочную философию», написав пьесу «Натан Мудрый». Марр вещал о «власти над миром», захваченном евреями, и восклицал: «Будущее и жизнь принадлежат евреям, и только прошлое и смерть – немцам». В том же году германский аристократ Густав фон Линден опубликовал резкую отповедь измышлениям Марра и напомнил обществу, что христианские нации Европы обходились с евреями «в наивысшей степени жестоко и грубо», что «наш великий Лессинг» справедливо призывал к эмансипации евреев и что «каждый просвещенный человек» должен поступать так же. В сильных выражениях фон Линден раскритиковал «абракадабру» Марра и попросил своих читателей вспомнить о здравом смысле, прежде чем принимать на веру вздорные писания. Немецкие интеллектуалы, однако, не вняли призыву этого благородного человека. Они предпочли прислушаться к антисемиту ректору Альвардту и другому аристократу – ярому националисту Генриху фон Трейчке.
   Евреи, писал Трейчке, являются кочевым народом, и даже в Берлине есть «множество евреев, в душе остающихся, несмотря на то что они усвоили немецкий язык, инфантильным восточным племенем». Главным свойством еврейской натуры является их «дикий и страстный коммерческий инстинкт, их чудовищная расовая спесь и их смертельная ненависть к христианству». У них нет ни родины, ни политического инстинкта. «Евреи – наше несчастье». Преподобный профессор Паулус Кассель в 1880 году дал отповедь Трейчке, который – по словам Касселя – не первый ополчился против евреев, но не преминул подлить масла в огонь. Кассель утверждал: «Пропасть между европейским и семитским духом существует со времен Тацита, который говорил о проклятии рода человеческого. Эта постыдная фраза высокомерного римлянина была брошена в адрес христиан». Хотя Иисус говорил, что спасение придет от еврея, Трейчке продолжал без устали повторять: «Евреи наше несчастье». Такое трусливое и антихристианское учение, снова возразил Кассель, и есть подлинное несчастье нашей нации.
   Когда еврейский критик нелицеприятно отзывается о немецкой книге, немцы тут же поднимают крик о непомерной еврейской наглости. Когда Вагнер видит, что некоторые евреи предпочитают ему Мендельсона, он начинает писать о засилье евреев в музыке. Теперь Трейчке кричит о том, что «энергичные молодые евреи иммигрируют в Германию с Востока и пока продают брюки, но их дети и внуки будут заправлять на бирже и руководить прессой». Эти евреи, напомнил Кассель не в меру пылкому историку, в свое время бежали из Германии от жестоких преследований крестоносцев, и многие из этих евреев стали достойными людьми во многих сферах жизни как в Германии, так и в других странах Европы. Вместо того чтобы третировать евреев, как продавцов брюк, Трейчке стоило бы помочь им стать полезными людьми.
   Раввин Й. Глюэк тоже выступил против Трейчке в 1880 году. Евреи, писал он, не являются «чуждыми элементами» в Германии. Наши колыбели и колыбели наших отцов стояли на немецкой почве, немецкий язык – наш родной язык, когда отечество призывает нас на войну, мы проливаем за него свою кровь. Глюэк напомнил озабоченному профессору истории, что многие алчные епископы, князья, графы и бароны прошлых веков находили «несчастных евреев» подходящим объектом грабежа. Еврейский журналист доктор С. Мейер тоже ответил на обвинения Трейчке, заявив, что во Франции живет намного больше евреев, чем в Германии, но там нет ни Трейчке, ни Штёкера, ни Марра. Мейер процитировал статью из католической Kölnische Zeitung, которая писала о немецком антисемитизме: «Некоторые из наших современных ярых антисемитов, вероятно, сильно тоскуют по тем чудным временам, когда от «семитских пришельцев» можно было избавиться, просто убив их». Газета порицала также тех «лютеранских служителей нашего Господа», которые бессовестно внушают нерассуждающей массе фанатичную ненависть к части сограждан, вместо того чтобы проповедовать любовь к ближнему.
   Годом позже преподобный Кассель опубликовал еще один памфлет, в котором перечислил предшественников Трейчке. В 1798 и 1804 годах в Германии были напечатаны две листовки с нападками на евреев. В последующие годы на германской сцене появились новые антисемиты: Дюринг («отец церкви современного антисемитизма», назвавший Лессинга евреем); Бернгард Фёрстер; Вильгельм Марр и Адольф Штёкер, лютеранский пастор, проповедовавший, что «евреи ответственны за все наши беды». Штёкер, придворный проповедник Вильгельма I, называл евреев «…большой опасностью для национальной жизни немцев». Верно, конечно, что евреи в древние времена пронесли веру в единого Бога, как священное пламя, но после этого они снова впали в мерзкое идолопоклонство. Только немецкое христианство сумело исцелить эту язву. Евреи нашего времени – безбожная, отрицающая религию сила, яростно борющаяся против христианства и пытающаяся с корнем вырвать как христианскую веру, так и национальные чувства немцев. Пламенными словами – которые жадно глотала толпа – он говорил о Германии, страдающей от засилья евреев, и предлагал ввести новые законы, чтобы противостоять еврейскому диктату над немецкой народной жизнью. Если же эти законы не будут приняты, то наше будущее окажется под угрозой, германский дух будет иудеизирован, а сама Германия обнищает. Так говорил ведущий лютеранский пастор Германии. Пастор Кассель называл его «фатальной личностью». Кассель приводит слова одной немецкой христианки о том, что «фанатичный антисемитизм приведет к смертоносному буйству нецивилизованной массы. И разве не будет в этом двойной вины интеллектуалов?». Женщина уже тогда предвидела то, что произошло в Германии всего шестьдесят лет спустя.
   В своей энциклике от 15 февраля 1882 года папа Лев XIII призвал всех католических священников и всех католиков избегать греховного обобщения в отношении евреев и осудил антисемитизм, как противоречащий духу христианства.
   Профессор Пауль де Лагард называл евреев иностранцами, препятствующими выполнению особой миссии (arteignén)[2] германской нации. По мнению де Лагарда, евреи ответственны за возникновение капитализма и за ограбление других наций. Настанет день, вещал де Лагард, и они захватят мировое господство. «Надо иметь очень жестокое и бесчувственное сердце, чтобы не испытывать сострадания к бедным обманутым немцам, не испытывать ненависти к евреям и ко всем, кто твердит о «гуманности», чтобы доставить удовольствие евреям, но на самом деле слишком труслив для того, чтобы просто раздавить этих червей. Не стоит дискутировать с глистами и бациллами. Вы никогда не сможете их перевоспитать, их надо искоренить – быстро и навсегда».
   В начале XX века одной из самых читаемых книг в Германии стало сочинение Юлиуса Лангбена «Рембрандт как воспитатель». Что нашли немцы в этой книге? Они узнали, что их погубила демократия и повинны в этом евреи, ибо они способствуют расколу и раздроблению наций в полном согласии со своей расовой сущностью. У современного еврея нет религии, нет характера, нет отчего дома и нет детей. Евреи – часть человечества, но сгнившая его часть, точно так же, как ад – сгнившая часть небес. Юный арийский дух должен восстать против евреев и ада. Юность против евреев! Мы должны вспомнить, что первые немецкие студенческие корпорации не допускали в свои ряды евреев, что им был закрыт доступ в немецкий офицерский корпус, что такую же политику проводил и проводит до сих пор орден иезуитов. Юность, церковь и армия твердо следуют идеалу и, следовательно, выступают против евреев.
   В 1901 году граф Генрих Коуденхове, отец основателя панъевропейского движения, много путешествовавший ученый и ревностный католик, ответил на измышления немецких антисемитов объемистой книгой «Сущность антисемитизма». Зная повадки антисемитов, он говорил, что они не смогут сделать его ни евреем, ни масоном, ибо в жилах его предков не было ни капли еврейской крови, а сам он – верный сын Римско-католической церкви. Граф назвал «мнимое различие рас» отвратительной ересью и заявил, что слово «арийский» является лингвистическим, филологическим термином и что чистое безумие выводить из него анатомические и нравственные различия людей. Фридрих Шлегель, придумавший термин «индогерманский», перевернулся бы в гробу, узнав, какое опустошение произвело это слово в немецких головах. «Не существует никаких семитических особенностей характера». Коуденхове пишет о том, что «арийские» персы в своем историческом развитии весьма сильно напоминали семитических евреев в Европе, так как подвергались таким же преследованиям со стороны своих мусульманских владык. Когда персам запретили заниматься сельским хозяйством и служить в армии, как евреям, они захватили в свои руки индийскую торговлю – так же, как евреи. И так же, как последние, персы сохранили верность своей религии, невзирая на все гонения. «Расовая ненависть, – писал граф Коуденхове, – есть средство самовыражения темных людей, стоящих на самой низкой ступени нравственного развития».
   Графа Коуденхове не услышали. В 1911 году профессор Вернер Зомбарт опубликовал длинное сочинение о роли евреев в экономической истории Европы. Преисполнившись «научного» удовлетворения, профессор цитирует все, что было сказано о евреях в предшествовавшие варварские эпохи. В Германии XVIII века кто-то написал, что «убогая натура евреев, как хорошо известно, отвратительна и разрушительна для всех, кто с ней соприкасается». Ученый профессор добавляет, что это правда, «что христиане тоже иногда нарушают законы и обычаи, но евреи делают это совершенно по-другому. Когда еврей преступает закон и обычай, то это ни в коем случае не свидетельство безнравственности отдельно взятого грешника. Преступления евреев есть следствие общей деловой морали евреев». Зомбарт нашел в «религии евреев те же идеи, которые характерны для капитализма». Еврейская религия рационализировала жизнь евреев и сделала их более подверженными капитализму, чем другие народы. Пангерманисты XX века разработали программу создания германской религии, вероисповедания нордической расы господ и, естественно, отличались ярым антисемитизмом.
   Когда началась Первая мировая война и германские армии пересекли границу России, германское Верховное командование обратилось с прокламацией к польским евреям: «Мы пришли как ваши друзья и освободители. Наши знамена несут вам справедливость и свободу, полное равенство в гражданских правах, истинную свободу вероисповедания и равенство во всех культурных и экономических областях. Каждый из вас должен всеми силами помогать нам». Как обычно в Германии, это были пустые обещания. Еврейские магазины и фабрики были закрыты, а их товары, продукция и сырье конфискованы.
   Многие тысячи немецких евреев сражались на фронте так же доблестно, как и немцы. Так же евреи воевали и против Наполеона за сто лет до этого. На фронтах войны пали двенадцать тысяч евреев, тысяча пятьсот были награждены Железным крестом 1-го класса. Один еврей был удостоен высшего германского ордена Pour le Merite,[3] и он же в ноябре 1935 года оказался в Дахау. Два еврея спасли Германию от катастрофы в самом начале войны – Вальтер Ратенау, организовавший поставки сырья, и профессор Фриц Хагер, изобретший способ получения азота из воздуха. Без этого способа, как сказал профессор Макс Планк, «Первая мировая война была бы проиграна в самом начале».
   Война еще продолжалась, когда еврейский философ Константин Бруннер сказал, что расистские убеждения – это синоним высокомерия и ненависти. Он заклинал Германию, которую называл «священным отечеством», измениться и понять, что «ненависть не только и не всегда губительна для ненавидимого, но и для ненавидящего».
   Ответ на этот отчаянный призыв был дан в марте 1919 года, когда о Гитлере еще никто не слышал, одним пангерманистом, писавшим под гетевским псевдонимом Вильгельм Мейстер. В «Отчете о вине еврейства» он приписал евреям ответственность за поражение. Автор назвал евреев «чумой человеческой души» и утверждал, будто они хотят с помощью денег добиться мирового господства и готовы произвести мировую революцию, воспользовавшись новейшим и самым ужасным еврейским методом достижения заветной цели – установлением всемирной еврейской республики. Но автор не отчаивается. Евреи погибнут в столкновении с германской идеей. Два года спустя пангерманист Отто Бонгард опубликовал книгу «Из гетто к власти». Автор спрятался под псевдонимом Отто Кернхольт. Он цитировал своих предшественников антисемитов Лютера, Дюринга, Лагарда, Вагнера, Штёкера и Трейчке, который всегда говорил о капле чуждой крови, просочившейся в наши жилы, о том, что ее надо выдавить, пока она не отравила весь организм. Слова Трейчке «евреи – это наше несчастье» произвели в 1879 году эффект разорвавшейся бомбы. Бонгард поносит как друзей и пособников евреев братьев Гумбольдт, Гарденберга и Лессинга, который своим «Натаном» перечеркнул все, что он, возможно, сделал для немцев. Бонгард поучал: «Могут помочь только радикальные меры. Долой полумеры, долой нерешительность и страх перед неизбежной жестокостью!»
   Адольф Бартельс писал в «Нашем праве на антисемитизм»: «Изгоняйте тех, кто оглупляет наш народ, отбросьте с дороги тех, кто опошляет нашу культуру!» Однако в Швейцарии, приблизительно в то же время, Леонгард Рагац, ревностный христианин, говорил: «Евреи всегда были первыми в рядах борцов с национализмом, милитаризмом, империализмом, господством крупных держав. Они всегда стремились заменить все это законами справедливости. Они следовали, таким образом, своему древнему призванию быть народом всех народов и соединять нации царством Бога».
   В тот же период два благородных немца пытались остановить новую волну антисемитизма. Один из них – профессор Фёрстер, который много лет боролся с ложной германской идеологией еще при Бисмарке, а потом и при кайзере. Фёрстер назвал ложью, что семитическая раса представляет собой опасный и парализующий элемент, и советовал немцам – если они встретят неприятного и несговорчивого еврея – подумать обо всем том зле, какое христианские нации причинили и продолжают причинять евреям словами и книгами. Немцы несут тяжкое бремя вины за свой огульный антисемитизм последних десятилетий. Будучи истинным христианином, а не просто называющим себя таковым, он говорил, что «воле Бога соответствовало бы историческое сотрудничество арийского и семитского гения», что «совершенным человек может стать только в христианском союзе семитического и арийского начала». Фундаментальная идея о Царстве Божьем есть величайший дар евреев. Чувство духовных основ жизни и общества у евреев сильнее, чем у других народов. Немцы не слушали его, как не слушали они и Мартина Бубера, писавшего книги о еврейском духе и переводившего на немецкий язык легенды великих раввинов и еврейских святых, живших в России и Польше и ставших в XVIII веке создателями мистического учения хасидов, учения о жизни перед лицом Бога, о радости повседневной жизни в Боге. Это учение в своих основных чертах напоминало учение святого Франциска Ассизского. Все тот же профессор Фёрстер говорил, что старый духовный иудаизм продолжает в неизменном виде существовать в замкнутых еврейских общинах, живущих среди восточных славян. Многие немецкие антисемиты не имели ни малейшего понятия о том, насколько этот высокий и чистый иудаизм был ближе к духу Христа, чем их грубое и жестокое расовое высокомерие.
   Отважный профессор Э.Р. Курциус в своей книге «Германский дух в опасности» выступил против отвратительных измышлений о том, что еврейский дух является по сути своей «национальным и абстрактным. Надо вспомнить еврейских пророков и мистицизм хасидского учения, чтобы убедиться в ложности таких обобщающих утверждений». Но и Курциуса никто не услышал.
   Высокомерие и ненависть продолжали усиливаться и все больше и больше склонялись к насилию. Это явление достигло таких масштабов, что единственный достойный генерал среди множества окружавших Людендорфа реакционеров, граф фон Шёнайх, назвал германский антисемитизм «позором эпохи, когда власть имущие пытались отвлечь внимание от своих собственных прегрешений». Граф выступил против военных, политических и экономических лидеров побежденной Германии, заявив, что «в глубине души они сознают свою ответственность за катастрофу, но не хотят признать свою вину и ищут мальчика для битья». Фон Шёнайх высмеивал бред расистов о никогда не существовавшей «нордической расе господ». «В течение столетий, – говорил граф генералам, – мы исключали евреев из жизни, не давали им сделать почетную военную или гражданскую карьеру, принуждая их заниматься одной только торговлей. Евреи с честью выполняли на войне свой долг».
   В 1925 году знаменитый писатель Якоб Вассерман попытался привлечь внимание немцев к истории угнетения и преследования евреев: «Сегодня в Германии торжествует абсурдная идея расы, поддерживающая все разновидности демагогического безумия. Ни разум, ни гуманизм, ни историческая и философская истина не могут устоять перед лапидарным узколобым кличем: «Еврей должен сгореть!» Еще тогда, в 1925 году Вассерман говорил о «массовом немецком психозе».
   После Второй мировой войны католический писатель Мюллер-Клаудиус сказал, что расовый антисемитизм немцев после Первой мировой войны достиг такой степени, что деградировал до бесчисленных преступлений. В отличие от демократических наций Запада немцы так и не освободились от «идеи автократического государства», каковое они считали «незыблемым наследием своей расовой сущности». Раввин Соломон Раппопорт говорит, что царство Бога и братство всех людей суть основы иудейской религии. Трагедия немецких евреев, продолжает Раппопорт, состоит в том, что Германия не достигла зрелой демократии. Только в Великобритании и Соединенных Штатах евреи смогли соединить свою культуру с культурой двух самых старых демократий мира. Профессор Фёрстер, читая о невероятных преступлениях, совершенных «арийцами» Гитлера против евреев, вспомнил пророчество одного средневекового германского аббата о том, что настанет день и в Германии совершится злодеяние, искупить которое сможет только смерть.
   Что сегодня? Немцы утверждают, что они ничего не знали. Ялмар Шахт упоминал о каких-то «еврейских» финансовых скандалах в период между двумя мировыми войнами. Но в тот же период германской истории было куда больше «арийских» скандалов. В 1925 году Генрих Манн обратил внимание на тот факт, что творцы и бенефициарии инфляции «скупили всю Германию за бесценок». В 1923 году генерал фон Шёнайх говорил, что Стиннес сказочно обогатился, будучи основным покупателем британского угля, и что Германия приобрела репутацию неплатежеспособного банкрота из-за политики Стиннеса и его друзей. Почему вы, спрашивает Шёнайх Стиннеса, не пожертвовали половиной своих шахт, доменных печей, деревообделочных фабрик, цементных заводов и газет, чтобы помочь нашей экономике, чтобы покончить с бессовестными ростовщическими ценами, заставившими нацию страдать от холода и голода? Стиннес, подобно другим, не поддающимся вразумлению немцам, предпочитал сваливать все несчастья на Версальские репарации. В 1925 году фон Шёнайх говорил, что «честные и глупые немцы» знали о Стиннесе только то, что было выгодно Стиннесу, ибо девять десятых всех немецких газет и новостных агентств принадлежали Стиннесу и ему подобным промышленникам и аграриям, покровителям Людендорфа и Гитлера. Не были ли бедой Германии все эти тевтонские герои с длинными бородами с их мифами о расе белокурых господ? – спрашивал после разгрома Германии писатель Рудольф Пехель. Недостатки отдельных евреев меркнут перед тем фактом, что шестьдесят миллионов человек ополчились на беззащитное меньшинство численностью в шестьсот тысяч человек.
   Когда французские реакционеры несправедливо обвинили еврея капитана Альфреда Дрейфуса, половина нации выступила на его защиту. Жорж Клемансо и Анатоль Франс приняли участие в этом деле, Эмиль Золя опубликовал свое знаменитое J’accuse («Я обвиняю»), в котором обвинил французское правительство в коррупции. В годы восхождения Гитлера к власти фильм о Дрейфусе шел в Германии несколько месяцев, но никто не связал то, что случилось с несчастным французским капитаном, с тем, что происходило в Германии. Миллионы немцев исступленно кричали «хайль!» Гитлеру за его антисемитизм. Послевоенную Германию сотрясали скандалы со взятками и коррупцией среди высшего чиновничества. Если бы после каждого такого скандала мы истребляли пять или шесть миллионов немцев, то сколько бы их осталось сегодня?
   В британской Лейбористской партии есть евреи – члены парламента, есть евреи и среди парламентариев-консерваторов, но отважится ли кто-нибудь назвать еврейским консервативное или лейбористское правительство Великобритании? Кто в Великобритании или в Соединенных Штатах говорит о марксизме как о еврейском движении? Марксизм всегда анализируют и судят по его достоинствам и недостаткам. Некоторым это учение импонирует, некоторым – нет, но его нигде не называют еврейским, как в Германии. Почему? Потому что в Великобритании и Соединенных Штатах антисемитизм пренебрежимо мал. Еврейский писатель Роберт Энрикес говорил в 1957 году, что англо-еврейское отношение к жизни и британские традиции честности и достоинства никогда не будут потворствовать антисемитизму. Еврейский писатель Дэвид Дайхес, выросший в Эдинбурге, говорил, что ему не приходилось сталкиваться в Шотландии с антисемитизмом. Английский писатель Т.Л. Джармен говорил, что англичанин действует эмпирически, учится методом проб и ошибок и знает, как достигать компромиссов; напротив, немец находит все это весьма трудным и обременительным. Если немец считает нордическую расу лучшей, то он должен подавить все остальные расы, а если ему не нравятся евреи, то он должен их истребить.
   Почему? Гете, как обычно, знал ответ: «Общие идеи (так Гете называл идеологию) и большое самомнение всегда приводят к великим несчастьям». Томас Манн соглашается с ним и говорит, что немцы «слишком послушны» и «слишком охотно полагаются на теории». Манну было что сказать о своем народе. В 1930 году, пытаясь в очередной раз предостеречь немцев от заразы национал-социализма, он спрашивал, является ли их поведение немецким. «Существует ли в немецкой душе такой слой, где уютно чувствует себя весь ее фанатизм, вакхическое безумие, оргиастическое отрицание разума и человеческого достоинства?» После разгрома Германии Манн сказал, что «немецкая душа наполнена ядом отчуждения, склонна к провинциальной грубости, неврозу и скрытому сатанизму. Это состояние ее (немецкой души) сознания всегда отличалось чем-то непристойно зловещим, чем-то скрытным и необъяснимым, своего рода тайным демонизмом». Немцы, считал Манн, только казались людьми XX столетия; в действительности они до сих пор принадлежат готическому Средневековью. В немецкой атмосфере «прочно удержалось состояние умов, характерное для последних десятилетий XV века, истерия по умирающим Средним векам, что-то сродни скрытой духовной эпидемии, тайного союза немцев с демоническими силами». Этот мотив проходит через все содержание «Доктора Фаустуса», посвященного, по сути, пакту Германии с дьяволом в 1933–1945 годах. «Сатанинская сделка, имеющая целью завладеть всеми сокровищами мира, захватить власть над ним, пусть даже на короткое время, пусть даже ценой спасения собственной души, кажется мне самым типичным проявлением немецкой натуры». Когда Гитлер объявил, что война может закончиться либо уничтожением Германии, либо Великобритании, он сказал также, что вопреки мнению сэра Уинстона Черчилля уничтожена будет именно Британия, и попросил сэра Уинстона на этот раз – только на этот раз – поверить ему, ибо он говорит теперь как пророк. Но как мог вестник дьявола быть истинным пророком?

5. Лютер

   Эразм писал Лютеру 30 мая 1519 года, что вежливостью и обходительностью можно достичь большего, чем насилием и ненавистью. Но Лютер не внял увещеванию. Десять лет спустя Эразм сказал: «Когда вы станете свидетелями потрясающих мир катаклизмов, вспомните, что Эразм предсказал их». Через двести пятьдесят лет Гете констатировал по поводу Французской революции: «То, что когда-то делал Лютер, Франция делает сейчас, в наше беспокойное и трудное время. Она подавляет миролюбивую культуру». Эти слова, говорит Томас Манн, показывают, что в XVI веке Гете был бы на стороне Эразма. Манн соглашается с обоими. После разгрома Гитлера Томас Манн дважды, с горечью, граничившей с отчаянием, повторил, что «если бы Лютер не восстановил церковь», то Германия избежала бы Тридцатилетней войны, религиозного раскола, истребления значительной части населения, культурной и политической катастрофы. За несколько десятилетий до того, как были написаны эти слова, романист Вильгельм Раабе в своем рассказе о Германии XVI века сказал: «Раскол германской нации стал благодеянием для мира, но несчастьем для нашего отечества».
   В многочисленных книгах можно прочесть, что Лютер был недоволен злоупотреблениями церкви. Но уже в 1522 году преемник трех, не отличавшихся приверженностью к христианским заповедям пап папа Адриан VI, устами своего нунция в Нюрнберге, публично пообещал в рейхстаге реформировать церковь и очистить ее от скверны. В 1523 году нунций зачитал рейхстагу письмо папы Адриана VI. Папа осудил Лютера за то, что тот считает себя самым мудрым человеком в Европе, а сам тем временем погружает религию в смуту. Папа снова призвал к мирному переустройству церкви. Бог, утверждал папа, наказал церковь за грехи многих прелатов и священников; непотребные вещи творились даже в самом Ватикане. Папа обещал сделать все, что в его силах, для очищения Ватикана и всей церкви, но призывал к терпению; беды, накапливавшиеся много лет, невозможно устранить за один-два дня.
   Если бы Лютер действительно хотел восстановить церковь, то в тот момент он мог бы одуматься, но вместо этого он объявил благочестивого папу антихристом. Его устами, утверждал Лютер, говорит сам Сатана. Такая грубость была отличительной чертой языка Лютера. Когда в 1538 году папа Павел III опубликовал меморандум о планируемой церковной реформе, Лютер назвал его авторов лжецами, зарвавшимися плутами и проклял папу именем «его бога – дьявола». В памфлете «Против римского папства» Лютер допускает еще более непристойные выражения: «Его Чертейшество, папа-осел с ослиными ушами, римский гермафродит, папа содомитов, отброс дьявола». Томас Манн говорит о специфически лютеранской холерической неотесанности, пылающей необузданной яростью грубости и называет Лютера не только врагом Рима, но и врагом Европы, к тому же ярым националистом и антисемитом. Германизм в своем чистом состоянии вызывает потрясение и страх. Революционер и реакционер в одном лице Лютер был типичным представителем Средневековья и, как таковой, непрестанно боролся с дьяволом и догматически верил в демонов. Его дьявол, так же как и дьявол Фауста, есть типично немецкая фигура. Томас Манн склонен считать противопоставление народной грубости и цивилизации, антитезу Лютера и Эразма, неизбежной. Гете сумел подняться над этим противоречием. Когда Томас Манн сказал это публично, немецкие лютеранские епископы, никогда не выступавшие против гитлеровских гонений на евреев, начали яростно протестовать. До сего дня ни один немец не позволит никому сказать худого слова о таких немецких героях, как Лютер, Бисмарк, Вагнер, Ницше и Гинденбург.
   Томас Манн тоже лютеранин, и когда он писал эссе о лютеранине Лессинге, то хорошо сознавал, что является его духовным наследником. Манн не слепой, он понимает, что Лютер является создателем современного немецкого языка, который был бы немыслим без лютеровской Библии. Поэтому Манн называет Лютера «величественным воплощением германского духа» и хвалит за то, что тот сумел сломать схоластические оковы и возвестить – во многом против своей воли – наступление эры разума и свободных философских суждений.
   Лютеранская писательница Рикарда Хух тоже с большой похвалой отзывалась о немецкой Библии Лютера, добавив, что без нее не было бы таких великих немецких писателей и поэтов, как Лессинг, Гете и Шиллер. Однако о памфлете Лютера «Против евреев и их лжи» Рикарда Хух – в период варварской гитлеровской тирании – говорила, что некогда Лютер считал евреев самым благородным из народов, ибо среди них воплотился Бог, но затем самым ужасным образом переменил свое мнение. Вот что говорил Лютер в этом и другом своем памфлете «Шем амфора»: «Сжигайте их синагоги, изымайте и уничтожайте их книги, включая их Библию. Евреи должны быть принуждены к подневольному труду. Если они осмелятся произнести имя Божье, доносите на них властям или мажьте коровьим навозом. Моисей говорил: «Не терпите идолов!» Будь он жив, он первым бы сжег их храмы. Пусть они последуют за ним и вернутся в свой Ханаан. Я бы предпочел быть свиньей, нежели еврейским Мессией». Еще в одном месте: «Что нам делать с этим развращенным и мерзким народом? Я предлагаю вам самим выбрать: их синагоги и школы должны быть сожжены огнем, их дома и жилища следует разрушить до основания, мы должны уничтожить их молитвенные книги и их Талмуд, который учит их всех идолопоклонству, лжи, кощунственной порочности, их раввинам под страхом смерти должно быть запрещено учить, иудеям же следует запретить ездить по нашим дорогам и ходить по нашим улицам». В то время император Максимилиан опросил по этому поводу нескольких экспертов, включая знаменитого исследователя Библии Иоганнеса Рейхлина. Рейхлин защитил евреев, сказав, что в их литературе нет ничего преступного и что они имеют право исповедовать свою религию. Современник Лютера швейцарский реформатор Генрих Буллингер был потрясен грубым языком Лютера и назвал его языком свинопаса, а не пастыря человеческих душ. Профессор Риттер защищает Лютера, утверждая, что он действовал не по расовым, а по религиозным и нравственным мотивам. Но, вероятно, еврею, которого убивала разъяренная толпа, было не до тонких идеологических разногласий. Многие историки пишут о катастрофических последствиях деятельности Лютера. Он вырыл пропасть между Германией и Западной Европой, высвободив германский иррационализм. Ряд некатолических богословов, социалисты и политики – Карл Барт, Рейнгольд Нибур и Дин Инге – называли Лютера одним из главных вдохновителей национал-социализма. Австрийский историк Хеер писал: «Тот, кто хочет понять причину полного отсутствия терпимости, гуманизма, религиозной, духовной и политической свободы в протестантской части Германии и Европы, должен оценить влияние мнения Лютера об Отце».
   Различные лютеранские авторы сегодня обвиняют Лютера и в других вещах. Рикарда Хух говорит, что Лютер называл правителей земных государств наместниками Бога и что «германские князья с готовностью и радостью примкнули к этому новому учению». Профессор Вильгельм Рёпке говорит, что «влияние учения Лютера на политическую, духовную и социальную историю Германии нельзя назвать иначе как катастрофическим. Реформация Лютера несет главную ответственность за разделение политической и частной жизни в Германии, а учение Лютера о зле привело к непротивлению немцев безраздельной власти государства, к утрате интереса к политике и к покорному повиновению правителям». То же мы видим в «Фаусте», когда один из персонажей начинает петь:
Всей Римскою империей священной
Мы долго устоим ли во Вселенной?

   А его собутыльник не хочет ее слушать, возражая:
Дрянь песня, политический куплет!
Благодарите Бога, обормоты,
Что до империи вам дела нет
И что другие есть у вас заботы.

   Эти слова стали девизом философа Шопенгауэра, который яростно выступал против революции 1848 года, так же как в последующие годы и Рихард Вагнер, который, побыв короткое время революционером, объявил затем, что демократия не соответствует германскому духу. Много лет спустя Гитлер скажет, что демократия – это изобретение грязных евреев. Писатель-романтик Э.Т.А. Гофман говорил, что художника не должны волновать современные ему политические события. Ницше с гордостью именовал себя последним неполитизированным немцем. Но он не был последним неполитизированным человеком среди германских писателей. Таким был и Томас Манн, энергично, не без пессимизма отстаивавший свою позицию во время Первой мировой войны. К чести Томаса Манна, он переменил свое отношение, чтобы предупредить своих соотечественников об опасности политической отстраненности. В «Чудесной горе» устами демократа Сеттембрини Томас Манн говорит, что все на свете есть политика. Но немцы не прислушались к Манну в период между двумя войнами. Двадцать лет спустя писатель бросил немцам этот упрек, констатировав: «Немецкая культурная идея, лишенная политической воли и демократии, самым ужасным образом обрушилась на нашу голову».
   Философ Леопольд Циглер в 1925 году говорил об «этой нации врожденного протестантизма», избитой, как бродячая собака, и покорной, как уличный нищий. После второго разгрома Германии Фриц Фишер писал о немецком протестантизме и немецкой политике XIX века, подытожив последствия учения Лютера: из-за своей сильной веры в первородный грех Лютер был весьма пессимистично настроен в отношении человека и мира, исключая всякую возможность оптимистического развития истории. В то время как народы Запада видели грех в злоупотреблениях власти, немецкие лютеране считали грехом революционные выступления против власти. Это отношение Фишер прослеживает у многих немецких мыслителей от Лютера до Ранке.
   Это признает даже профессор Риттер. В пессимизме отношения Лютера к миру, говорит Риттер, «кроется опасность остаться пассивным перед лицом злых сил мира. Аполитичное благочестие Лютера обнажило свои катастрофические последствия в XIX веке – в слишком тесных отношениях между троном и алтарем, то есть прусскими королями и лютеранской церковью, которая выказала слишком слабое понимание стремления нации к политической ответственности и слишком большую покорность в отношении монархии Гогенцоллернов. Лютеранская церковь XIX века представила тошнотворные доказательства простодушного союза катехизиса, монархизма и прусского милитаризма».
   Она представила еще более возмутительные доказательства своего незатейливого простодушия в XX веке. Знаменитый поэт и романист лауреат Нобелевской премии Герман Гессе сказал, что «немецкие лютеранские пасторы массово перешли на сторону Гитлера вместе со своим Богом». Самые тошнотворные доказательства услужливости были даны многими лидерами протестантской церкви в Третьем рейхе. Вот выдержки из дневника ревностного лютеранина писателя Йохена Клеппера: «8 марта 1933 года. Антисемитизм стал невыносимым», «11 марта 1933 года. Что принесла с собой эта широко разрекламированная национальная революция? Атмосферу погрома», «30 марта 1933 года. Я твердо верю, что Господь открыл свое таинство в евреях, и могу лишь с печалью наблюдать, как церковь мирится с тем, что происходит». В это же время, 27 января 1934 года, лидеры всех немецких лютеранских церквей опубликовали следующее: «Находясь под неизгладимым впечатлением от встречи с рейхсканцлером, руководители лютеранской церкви заявляют о своей единодушной преданности Треть ему рейху и его фюреру. Они энергично осуждают все интриги, всякую критику государства, нации и [национал-социалистического] движения, каковая может подвергнуть опасности Третий рейх». В дневнике Клеппера мы находим следующую запись: «Церковь – шаг за шагом – сдает свои позиции. Воистину, начался суд над Домом Божьим. Церковь отныне боится государства, а не Бога». Еще одна запись: «Мы все глубоко удовлетворены тем, что сказал пастор Визе об ужасном падении церкви в том, что касается отношения к евреям в Третьем рейхе».
   Пастор Мартин Нимеллер сказал по этому поводу в 1945 году: «Наша церковь знала, что избранный ею путь неминуемо приведет к катастрофе. Но мы не предостерегли нацию, мы не вскрыли преступные деяния. Мы, церковники, должны бить себя в грудь и повторять: Mea culpa, mea culpa, mea maxima culpa. Нам не следует обвинять нацизм, мы должны обвинять самих себя». Участник антинацистского сопротивления Эрнст Никиш говорит, что многие лютеранские пасторы с одобрения так называемых «немецких христиан» молились за Гитлера в своих проповедях и даже вывешивали свастику на церквах в дни нацистских праздников. Когда Никиш был арестован, тюремный пастор со свастикой на рукаве упрекнул его за нежелание раскаяться, ибо «государственная измена – это очень тяжкое преступление». Когда пастор спросил Никиша, почему он оставил лютеранскую церковь, то получил такой ответ: «Потому что еще в 1919 году я увидел, что протестантская церковь ступила на скользкую дорожку». О последствиях лютеранства для Германии («По делам их узнаете их») мы еще услышим, когда будем говорить о наставниках Гитлера.
   Вернемся к Томасу Манну. Он говорит, что Лютер применил слова Павла «да подчинится всякая душа высшей власти» к князькам карликовых германских государств, в то время как Павел имел в виду власть Римской империи, которая была политической ареной христианской религии. Таким образом, раболепие Лютера стало чисто немецким раболепием, и такое положение сохранилось до появления Гитлера. Специфически германским – и в этом несомненная вина Лютера, который был вне политики и против политики, – был дуализм смелого философского мышления и политического инфантилизма. Лютер повинен в типично немецком отделении национализма от идеала политической свободы. Реформация, в противоположность интернационализму средневековой Европы, была движением националистическим. Лютер несет ответственность за все несчастья, которые причинила Германии идея о «расовой» (völkisch) свободе, направленной против объединенной Европы, идея совершенно варварская. Это еще раз доказала грубая стихийность, присущая войне немцев против Наполеона. Эта грубость оттолкнула Гете от нации, он сохранял полное спокойствие среди всеобщего энтузиазма.
   Гитлеровские варвары называли то, что они породили, «движением немецкого национального освобождения», как будто нация, обладавшая такой же малой внутренней свободой и ответственностью, как и политически незрелая Германия, смела говорить о свободе так, словно она ее заслуживала. Свобода предполагает прежде всего внутреннюю политическую свободу. Немцы, однако, так и не научились сочетать национальную идею с идеями политической свободы и гуманизма. Их (немцев) идея свободы всегда была узкой и замкнутой; она означала лишь право быть немцем, и больше никем, и именно из этого безграничного эгоизма явилась гитлеровская идея порабощения всей остальной Европы.
   Далее Томас Манн порицает Лютера за его катастрофическое отношение к Крестьянской войне в Германии. Когда эти несчастные люди, вдохновленные идеями евангельской свободы, попытались улучшить свое социальное положение, избавиться от рабства и восстали против своих бесчеловечных хозяев, Лютер заклеймил их в памфлете «Против кровопийц и мятежников-крестьян», в котором он, пылая гневом, призывал князей убивать крестьян, как бешеных собак, и тем самым достичь в будущей жизни Царствия Небесного. В памфлете Лютер пользуется языком, который зазвучал позже в публичных выступлениях Гитлера. Рикарда Хух говорит, что Лютер, вместо того чтобы взять на себя роль посредника между крестьянами и князьями, принял сторону князей против крестьян. Его друзья с ужасом смотрели на этого демона, чье властолюбие и упрямство доходили почти до сатанизма. Только когда стало слишком поздно, Лютер осознал свою ошибку и принялся обвинять себя: «Это я, Мартин Лютер, убил всех этих крестьян, ибо я призывал к их убийству. Их кровь пролилась на мою голову». Томас Манн говорит, что если бы Крестьянское восстание увенчалось успехом, то германская история повернула бы в лучшую сторону, в сторону политической свободы. Пример Лютера – причина «поражений всех немецких революций – в 1525, 1813, 1848 и 1918 годах». Манн говорил также, что все немецкие революции были кукольными спектаклями на подмостках мировой истории. В других странах протестантизм вымостил дорогу к свободе, но в Германии он привел к противоположному результату.
   Томас Манн сравнивал Лютера с Гете. В последнем он также находит демоническую силу, способную напугать обычного гуманитария. Но Гете, резко отличавшийся как от Лютера, так и от Бисмарка, знал, как соединить таинство и ясность мышления, гений и разум. Именно его, а не Лютера и Бисмарка, называет Томас Манн немецким чудом, выделявшимся на фоне обычных немцев. Другой великий немецкий писатель нашего времени Герман Гессе в художественных образах своих поэм и романов рассказывает о своем пути от демонизма к ясности и гуманизму. Гессе возносит хвалу Гете за его совершенно уникальную попытку синтеза германского гения с рациональностью, безотчетного дионисийского музыкального экстаза с ответственностью и моральными обязательствами. В лице Гете, подчеркивает Томас Манн, Германия сделала огромный шаг к человеческой культуре – или, вернее, могла бы сделать, ибо в действительности Германия всегда была ближе к Лютеру, чем к Гете. Гете однажды назвал себя освободителем немцев, но в этом случае великий мыслитель выдал желаемое за действительное. Можно провести прямую линию от князьков эпохи Лютера до Гогенцоллернов и от императора Вильгельма до Гитлера, которого немцы и назвали своим освободителем.
   С немцами, которые продолжали придерживаться Лютера, а не Гете, Томас Манн свел счеты в 1947 году, написав роман в отчетливо лютеранском духе. Конечно, мы имеем в виду «Доктора Фаустуса», в котором встречаем богослова Эренфрида Кумпфа, «националиста лютеранского толка», вставляющего в современную немецкую речь фразы на языке эпохи Лютера, если не самого Лютера. Этому современному Лютеру тоже в каждом углу мерещится дьявол, в которого он швыряет чернильницу (точнее, рулон бумаги). Дьявол, с которым заключила союз нацистская Германия, играет важнейшую, решающую роль в этом романе, где все, что имеет отношение к нечистой силе, описывается немецким языком Лютера, куда вкраплены цитаты из старой немецкой сказки XVI века о докторе Фаусте и из «Фауста» Гете. Этот язык, как замечает сам дьявол, «очень приятен для моего слуха».
   Университетские друзья героя романа Адриана утверждают, что немецкая молодежь воплощает германский дух, ибо он молод и за ним будущее.
   Эти подающие надежды молодые люди – элита двух войн, – объявившие себя при кайзере Вильгельме и при Гитлере, так же как итальянцы при Муссолини, юной нацией Европы, говорят о Германском Становлении, о Германском Скитании, о бесконечных перемещениях германской души: «Если угодно, немец – это вечный студент». В 1925 году немецкий философ Леопольд Циглер констатировал, что немцы – это нация искателей и странников, нечто «незаконченное, сырое и недозрелое среди столь многих законченных, дисциплинированных, взрослых народов… Мы всегда оставались незаконченными варварами; другим народам мы представляемся мятущимися под гнетом демонизма становления, но неспособными достигнуть бытия».
   Самый знаменитый враг Гитлера Томас Манн заставляет одного из этих перспективных молодых людей сказать: «Быть молодым – это значит найти в себе силы встать и сбросить оковы отжившей цивилизации, осмелиться – там, где другие уже давно потеряли мужество, – с головой броситься в необузданную стихию». Этот отважный прыжок стоил жизни двенадцати миллионам невинных людей, убитых юными нордическими героями. Из-за этих прыжков Европа дважды подвергалась небывалому опустошению. Герман Гессе, сам будучи лютеранином, сыном и внуком лютеранских миссионеров, написал в 1948 году: «Преуменьшение «добрых деяний», идея спасения верой (fide sola Лютера), уже при нем было ужасным и даже бесстыдным безрассудством, повлекшим за собой отвратительные вещи. Немцы, особенно современные немцы, ни в коем случае не являются нацией, которой можно сказать, что «дела» не имеют никакого значения, их можно отбросить, если за делами была добрая воля. Но их «волей» был лишь настоящий или мнимый патриотизм, и во имя отечества они будут способны совершить завтра злодеяния, которые уже сегодня угрожают нации уничтожением».
   Последствия Реформации были катастрофическими для всей последующей германской истории. Немцы так никогда от нее и не оправились. Великий драматург Фридрих Геббель констатировал: «Воистину мы, немцы, никак не связаны с историей нашей нации. Почему? Потому что эта история оказалась безрезультатной, потому что мы не можем смотреть на себя как на производное органического развития, как могут, например, англичане и французы. То, что мы поневоле называем германской историей, есть на самом деле история нашей болезни». Уничтожив бесчисленные мелкие германские государства, по-настоящему весомый и значительный вклад в объединение Германии внес «заклятый враг» немцев Наполеон.

6. Исключение: Гёте

   Нация поэтов и мыслителей! Что говорили их великие поэты и мыслители и что немцы сделали с ними в эпоху «тысячелетнего» гитлеровского рейха? Что говорили о них великие поэты и писатели?
   Начнем с Лессинга. В «Эмилии Галотти» он заклеймил абсолютизм, в «Натане мудром» – фанатизм и ненависть к евреям.
…И будто
Все христианство не на иудействе
Основано? Досадно и обидно.
До слез обидно мне, когда я вижу,
Как забывать способны христиане,
Что сам-то ведь Господь наш был еврей.
[4]

   В период подъема национал-социализма Томас Манн в одной из своих лекций говорил, что Лессинг никогда не желал прослыть патриотом, ибо считал себя гражданином мира и обращался к людям всех стран, понимавшим, когда патриотизм перестает быть добродетелью. Томас Манн особо это подчеркивал, так как его самого обвиняли в отсутствии патриотизма после того, как он осудил национализм и национал-социализм. Им, нацистам, возражал Томас Манн, угодны только те писатели, которые не желают видеть, что происходит в Германии. Отвечая на обвинение Лессинга в рационализме, Томас Манн говорил: «Мы далеко зашли в иррационализме – к вящей радости всех исконных врагов света и жрецов принудительного оргазма…»
   Но обратимся к Гете. Он называл свой труд триумфом чистого гуманизма и находил в Евангелиях «отражение величия, исходящего от личности Иисуса, величия, имевшего ту же Божественную природу, как и все, происходящее на Земле. Я склоняюсь перед Ним, как перед Божественным проявлением высших начал нравственности». Он говорил, что истинной терпимости можно достичь, только оставляя в стороне частные свойства человека и нации и понимая, что все истинно великое принадлежит всему человечеству. Однако национальная ненависть сильнее и в наиболее насильственной форме проявляется в самых примитивных цивилизациях. За двадцать лет до этого Гете говорил, что жизнь ведет нас не к отделению от других наций, но к величайшему слиянию с ними. Впоследствии он написал: «Мы, немцы, принадлежим дню вчерашнему. Да, мы цивилизовали себя за истекшие сто лет, но пройдет еще несколько столетий, прежде чем наши соотечественники проникнутся духом и высокой культурой настолько, что смогут восхититься, подобно грекам, красотой, а другие народы смогут сказать, что давно прошло то время, когда мы были варварами». Вот другое его высказывание о немцах: «О, этот жалкий народ, он плохо кончит, потому что не желает понять себя, а непонимание самих себя возбуждает не только смех, но и ненависть мира. Судьба сокрушит немцев, ибо они предали самих себя и не хотят быть теми, кем являются на самом деле». Гете также полагал, что патриотизм – разрушитель истории и что деспотизм порождает автократию всех и каждого. Он не разделял восторг романтиков по поводу германских древностей, не понимая, что хорошего можно найти в мрачной германской старине. Он высмеивал патриотичного немца, приписывающего себе все добродетели других наций и утверждающего, что все они произошли от немцев. При этом немец забывает «все, чему он научился у других наций за прошедшие пятьдесят лет, и не считает, что до сих пор им обязан».
   Что думал Гете о немцах и англичанах? Отдельный немец, говорил он, часто достоин уважения, но вся нация целиком являет собой жалкое зрелище. Он считал, что немцам, как евреям, надо рассеяться по миру, чтобы на благо всех наций развить в себе все хорошее, что в них есть. Гете однажды признался, что испытывает страх, когда сравнивает немцев с другими нациями. Он бежал от немцев в науку и литературу, ибо они не ведают государственных границ. Он нетерпимо относился к тем патриотично настроенным немцам, которые утверждали, что могут жить сами по себе, что другие нации произошли от них и имели дерзость приписывать себе достоинства других народов. Он считал бессмысленным термин «национальная литература» и предлагал заменить его термином «всемирная литература». Каждый должен стремиться приблизить наступление эры всемирной литературы. Прислушивались ли к нему немцы? Сам Гете жаловался, что они всегда отвергали то, что он делал и говорил.
   Гете почитал Наполеона. После битвы при Йене, где Наполеон разгромил старорежимную прусскую армию, историк Люден спросил Гете, как тот чувствует себя в эти дни позора и несчастья, и, к своему ужасу, услышал в ответ, что поэт чувствует себя очень хорошо и не имеет никаких причин жаловаться на судьбу. Гете сравнил себя с человеком, который с безопасной скалы смотрит на бушующее под ногами море, волны которого не могут его достать. Еще в 1792 году, став свидетелем первой битвы французской революционной армии при Вальми, когда она с невиданной прежде энергией наголову разгромила прусскую армию, Гете сказал своему окружению, что они являются свидетелями зарождения новой эпохи в мировой истории и смогут потом хвастать тем, что присутствовали при нем. Старая фридриховская армия не была после этого реформирована и была бита Наполеоном при Йене и в 1806 году.
   В 1813 году Гете сказал Людену, что он ни в коем случае не равнодушен к идеям свободы и отечества, но не может разделить восторг историка по поводу подъема Германии. «Действительно ли нация пробудилась? Знает ли она, что ей нужно?» Гете не видел уже в Веймаре ни французов, ни итальянцев. Вместо них явились казаки, башкиры, хорваты, мадьяры, кашубы, красные и прочие гусары: «Неужели они лучше?» – спрашивал он. Ему было при этом безразлично, что эти были «друзья», а те – «враги». Он не может, сказал Гете, ненавидеть французов, потому что слишком многим обязан их культуре. Когда ему было уже за восемьдесят, Гете признался, что является «умеренным либералом, как и всякий разумный человек». Он считал, что ему повезло родиться в эпоху, когда «происходили и продолжают происходить великие события». Среди них он упомянул Семилетнюю войну, отделение Америки от Англии, Французскую революцию и период правления Наполеона. «Поэтому мои мнения и выводы сильно отличаются от мнений и выводов тех, кто родился только сейчас».
   Однажды престарелый поэт сказал своему секретарю Римеру, что антипатию, которую нация питает к евреям со смешанным чувством уважения и отвращения, можно сравнить с антипатией, каковую мир питает к немцам, роль и положение которых среди других наций до странности похожи на положение евреев. Он признался, что «временами чувствует удушающую тревогу, боясь, что настанет день, когда накопившаяся ненависть мира обратится против немцев».
   Он знал, сколь многим обязан английской литературе. «Я очень, очень многим обязан Шекспиру, Стерну и Голдсмиту». Гете понимал, что немецкий роман произошел от Филдинга и Голдсмита. Он считал «Тома Джонса» Филдинга самым знаменитым по праву романом, «Викария из Уэйкфилда» Голдсмита «лучшим из всех когда-либо написанных романов», а его «Покинутая деревня» «долго оставалась моей подлинной страстью». Гете хвалил Байрона и романы Скотта, восхищался юмором Стерна, который возвестил наступление «великой эпохи чистого знания человека, благородной терпимости и нежной любви». Гете называл Стерна человеком великолепного духа и говорил, что он первым «освободил нас от педантизма и филистерства». О себе в одном из стихотворений Гете сказал, что он освободил немцев от пут филистерства. Точнее было бы сказать, что он пытался это сделать, но освободил лишь ничтожное меньшинство.
   Однако самое глубокое почтение Гете – всю свою долгую жизнь – питал к Шекспиру. Он считал, что родился слепым, но глаза его в один миг открылись, словно по волшебству. Трагедии Шекспира, говорил Гете, – «это не просто поэмы. Это открытые книги судьбы». Шекспир и «Оссиан» помогли Гете освободиться от кокетливых завитушек рококо и постичь глубинную суть человеческой души. В возрасте семидесяти пяти лет Гете признался, что никогда не осмеливался сравнивать себя с Шекспиром.
   Гете восхищался англичанами и французами за ясность изложения и ругал немецких философов за витиеватость и помпезность, в которой не может разобраться не только иностранец, но даже природный немец. Гете высмеивал метафизические фантазии Фихте и очень печалился по поводу дурного влияния, какое оказал Гегель на немецкий язык. Однажды ему прислали книгу «непревзойденного Гегеля», и Гете попытался ее расшифровать, но сдался и отложил книгу, сказав, что читать ее – это все равно что разговаривать с гремучей змеей. Он вслух прочел пассаж «этого вздора» Эккерману и сказал, что такие философы уничтожают язык. Вильгельму Гумбольдту он однажды написал, что «немцы обречены жить в химерической тьме спекуляций». Но немцы не прислушались к великому старцу и по сей день наслаждаются пребыванием в химерических сферах.
   Ницше когда-то заметил, что Гете был в германской истории «событием без последствий», что он «с энергичной нетерпимостью критиковал, словно со стороны, все, чем гордились немцы». Очевидно, он намекал на одну запись в дневниках Гете: «Вопрос заключается в том, оставляют ли великие люди след в истории своих отечеств. Я не вижу этого в Германии». Однажды Гете сказал: «Германия? Но где она? Я не могу найти эту страну. Вы, немцы, изо всех сил тщитесь стать нацией. Постарайтесь освободиться внутренне, и ваши попытки увенчаются успехом». О Веймаре он сказал стихами: «О Веймар, особый твой жребий! Как Вифлеем в Иудее, ты мал и, одновременно, велик».
   Заголовок в одной британской газете 1962 года «Веймар и Бухенвальд» говорит о падении Германии от Гете до Гитлера. В статье мы читаем: «Ранним утром Веймар Гете и Бухенвальд Гитлера являют собой такой контраст, что становится трудно поверить, что и то и другое место было создано трудами и волей человека. Но они стоят рядом, на расстоянии пары миль друг от друга, и романтические башенки Веймара отчетливо видны из пыточных камер Бухенвальда. Гид, который показывал нам камеры, бараки, где избивали людей, места казней, где играл граммофон, чтобы заглушать предсмертные крики, печи, где сжигали трупы умерших и казненных, чаны, в которых Ильза Кох вымачивала кожу убитых узников, шедшую на изготовление абажуров, сам провел в Бухенвальде одиннадцать лет».
   В 1939 году живший в изгнании Томас Манн в своей книге «Лотта в Веймаре» вложил в уста Гете презрительные слова о немцах Третьего рейха, отбросивших всякие понятия о чести, воображавших себя великими и злобно смотревших на тех, кого иностранцы любили и почитали, считая истинными немцами. «Они меня не любят, что ж, пусть будет так. Я тоже не люблю их, и мы квиты. Они думают, что Германия – это они, но Германия – это я. Пусть погибнет все остальное – и корни и побеги, но она уцелеет и будет жить во мне». Десять лет спустя, уже после разгрома Германии, Томас Манн, выступая на торжествах по случаю двухсотлетия Гете, сказал, что весь цивилизованный мир отметил «торжественное возвращение его прозрений».
   Гете однажды сказал: «Что значит любить отечество и поступать, как подобает патриоту? Если поэт посвятил всю свою жизнь борьбе с вредными предрассудками, искоренению мелочных мнений, просвещению души своего народа, очищению его вкусов и облагораживанию его идей, то что может быть лучше? Как можно быть более патриотичным?»

7. Романтизм

   Гете когда-то сказал: «Классика – это здоровье, романтизм – это болезнь». Как он был прав! Писатель Генрих Манн, процитировав эти слова, сказал в 1946 году: «Этот великий ценитель жизни не любил их всех. Для немецких романтиков характерно самое низменное понимание и чувство жизни, какое только возможно в литературе. Сказки, древнегерманский маскарад, вымученный экстаз и бездны глубокомыслия – кто может продолжить? Эти поэты писали так, словно были последними из оставшихся на земле людей». Как и для прочих мыслителей той эпохи, «политика была вне обсуждения. Заменой послужила история. В утешение романтики развили в себе роковой фанатизм национальной гордости».
   Один рассудительный критик как-то заметил, что Гете был очень уравновешенным поэтом. Сам Гете объяснял это так: «Он имел в виду, что при всей моей поэтической деятельности я остаюсь разумным человеком, живущим по бюргерским меркам». Напротив, немецкие романтические поэты стремились к бесконечному, к невыразимому, к ночи и смерти. Поэт-романтик Август Платен начинает одно из своих самых знаменитых стихотворений такими словами:
Тот, кто однажды видел смерть,
Не может жить: он смерти предан.

   Какая странная логика! Свою поэму он назвал «Тристан». Это прославление смерти возвращается в «Тристане» Вагнера. Смерть стала вдохновляющим гением и Ганса Пфицнера в его опере «Палестра».
   Новалис, один из самых ранних романтиков, писал стихи, полные неземных видений и экстравагантностей, но ни одну из его поэм – ни по смелости, ни по возвышенности – нельзя поставить рядом с лучшими стихами Гете. Сам Новалис с иронией говорил о нем: «Гете – сугубо практический поэт. Он в своих писаниях то же, что англичанин в своих товарах: нарочито просто, со вкусом, практично и долговечно». Новалис называл «Годы ученичества Вильгельма Мейстера» «Кандидом», направленным против поэзии. Сам Новалис, беспокойный мистик, писал фантастически романтические романы, исполненные колдовской поэзией в прозе, но ведущие в никуда. Новалису казалось, что роман Гете разрушает поэзию и чудо, и он жаловался, что в нем «речь идет только об обычных человеческих вещах при полном забвении природы и мистицизма». Новалис был очень недоволен «буржуазными и обыденными предметами», каковые обнаружил у Гете.
   Гете никогда не любил романтиков, даже величайшего их представителя Генриха фон Клейста – этого демонического, пылавшего экстазом, но трудного и неоцененного гения. Этот поэт, говорил Гете, явился для того, чтобы «расстроить наши чувства». Томас Манн, пытавшийся защитить Клейста от обвинений Гете, находит в его «Битве Германа» трагедию борьбы древних германцев с Римом, отголосок яростных речей Лютера. «Голубоглазый герой» драмы Клейста, говорит Томас Манн, – это «предостережение против германского характера». В захватывающей истории «Михаэля Кольхааса» тоже много того яростного духа, который опустошал Европу с тридцать девятого по сорок пятый год.
   Томас Манн, оценивавший германский романтизм в свете событий, происшедших в Германии в течение первой половины ХХ века, говорит о радужной двойственности романтизма. Это направление дало миру, утверждал Манн, великолепные образцы поэтических и музыкальных творений, но в то же самое время романтизм был всегда преисполнен «какой-то темной яркостью и набожностью, душевной антикварностью, близкой к хтоническим, иррациональным и демоническим силам жизни». В годы подъема национал-социализма Манн приводил слова романтического поэта Вакенродера о «гибельном простодушии жуткой, оракульской, двусмысленной музыки» и признавал, что всякий (то есть он сам и другой великий немецкий писатель Герман Гессе), кто считает важным «придать немецкой душе ясность и форму, чтобы эта душа могла пользоваться уважением мира, вынужден бороться с темным мистицизмом германской музыки, несмотря на то что это так же болезненно, как резать собственную плоть».
   Тема романтической музыки и романтической любви к смерти отчетливо звучит в «Чудесной горе», которая была горячо встречена после ее выхода в свет в 1925 году, но не оказала влияния на немецкие умы, уже опьяненные гитлеровскими идеями. Один из героев книги, рационалист и демократ, называет музыку недосказанным, двусмысленным и безответственным искусством, искусством «политически подозрительным». Он же поправляет романтические взгляды главного героя на жизнь и советует ему «думать о смерти как о части жизни», а не отрывать ее от жизни. Герой, второе «я» Томаса Манна, оказывается более способным учеником, нежели другие немцы, и в конце романа понимает, что жизнь и смерть нельзя рассматривать как противоположности, что человек – господин всех противопоставлений и что чувство смерти в душе должно слиться со свободой его живого разума. «Я сохраню в моем сердце веру и смерть, но буду знать, что сочувствие смерти есть зло, враждебное человечности, если мы дадим этому сочувствию овладеть нашими мыслями и поступками».
   Что же касается музыки, романтической вагнеровской музыки, то молодой герой и Томас Манн находят, что смерть была вдохновляющим гением даже такой чарующей песни, как «Липа» Шуберта; «она была плодом жизни, зачатой в смерти». Вагнер, продолжает Манн, не называя имени композитора, был не более гениален, но более талантлив, чем Шуберт, но он сумел околдовать немецкую душу («мы все были его детьми») и подчинил себе мир. Наиболее верным сыном этого околдовывающего душу романтизма стал бы тот, «кто потратил свою жизнь на покорение самого себя…». Кто же был этим человеком? Не Ницше, как ошибочно полагал в то время Манн (позднее он изменил свое мнение); это был Томас Манн, это был Герман Гессе, и это был Стефан Георге, который никогда не любил романтическую музыку.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →