Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Женщины не молчат, они лишь перестают говорить вслух.

Еще   [X]

 0 

Как я была принцессой (Паскарль Жаклин)

В своей автобиографической книге Жаклин с подкупающей откровенностью рассказывает о личной трагедии, которая когда-то взволновала весь мир.

Год издания: 2010

Цена: 149 руб.



С книгой «Как я была принцессой» также читают:

Предпросмотр книги «Как я была принцессой»

Как я была принцессой

   В своей автобиографической книге Жаклин с подкупающей откровенностью рассказывает о личной трагедии, которая когда-то взволновала весь мир.


Жаклин Паскарль Как я была принцессой

   Jacqueline Pascarl
   Once I was a Princess

   Издательство выражает благодарность Mainstream Publishing и Synopsis Literary Agency за содействие в приобретении прав

   Защиту интеллектуальной собственности и прав издательской группы «Амфора» осуществляет юридическая компания «Усков и Партнеры»

   © Jacqueline Pascarl, 1999
   © Пандер И., переводна русский язык, 2008
   © Издание на русском языке, оформление. ЗАО ТИД «Амфора», 2010
* * *
   Моим детям Аддину и Шахире
   Целую вас миллион, биллион, триллион раз и люблю бесконечно
   Это всего лишь правдивый рассказ о том, как члены одной королевской семьи в одной отдельно взятой стране и в один отдельно взятый отрезок времени пытались сделать из меня настоящую мусульманку. Он ни в коем случае не задуман как обвинение против всех мусульман вообще или против ислама. Я глубоко убеждена в том, что в основе любой религии лежит добро. Зло появляется, только когда люди, искушенные в манипуляциях, пытаются использовать ее в своих политических или иных целях.

Предисловие

   Когда мне впервые предложили написать книгу о том кошмаре, в который превратилась моя жизнь в 1992 году, после похищения детей, я испугалась, потому что была уверена, что никогда не смогу связно рассказать об этом. Но потом, возвращаясь мысленно к этому предложению, я начала понимать, что настанет день, когда Аддин и Шахира захотят из первых рук узнать о том, что случилось с ними, и о причинах, заставлявших меня принимать те или иные решения. Желание рассказать им правду придало мне силы, и все-таки я не без опасения села за компьютер и попыталась из кусков и обрывков воспоминаний составить более или менее связный рассказ о своей жизни. Идея написать автобиографию в тридцать лет казалась смехотворной даже мне самой, но я знала, что должна сделать это ради своих детей.
   Иногда писать становилось слишком больно. В такие дни я просто забиралась в постель и старалась ни о чем не думать. В другие – какой-нибудь неожиданный поворот событий заставлял меня надолго откладывать книгу и опять вступать в бой за Аддина и Шахиру. Но тем не менее постепенно я поняла, что эта работа нужна не только моим детям, но и мне самой. Она дала мне возможность заглянуть в себя и под всеми слоями боли, обиды и горечи разглядеть наконец, кем же я стала после всего, что случилось. Одна из самых важных вещей, которой я научилась за это время, – это умение даже в отчаянии обретать надежду, и я очень хочу, чтобы и мои дети умели это делать, хотя я и не смогу научить их сама.
   Живу надеждой…

Пролог

   От страшного крика лопается голова, меня захлестывают волны отчаяния и ужаса, паника сковывает тело. Я чувствую, как меня обнимают чьи-то руки, слышу чей-то голос, слова… Но крик продолжает звучать в ушах, и ужас не отпускает, хотя я уже понимаю, что это был мой собственный крик и что мне опять приснился кошмар – тот самый, что снится почти каждую ночь, тот самый, из-за которого я боюсь ложиться в постель по вечерам и не решаюсь задремать днем.
   Мои дети, мои малыши с их сияющими мордашками, нежными телами и худенькими ручками и ножками никогда не улыбаются мне в этом сне. Они пустыми глазами смотрят прямо перед собой и видят только зеркальную стену. В отдельных комнатах, в которых нет ни дверей, ни окон, они сидят на своих кроватках, и я вижу, как беззвучно двигаются их губы, произносящие слово «мама». Они повторяют его снова и снова, испуганно и растерянно, но я слышу не их, а чьи-то чужие голоса. Я пытаюсь разбить эту стеклянную стену, пытаюсь крикнуть, что спешу к ним, что люблю их и что все будет хорошо, но дети не слышат меня. Не слышат и продолжают звать.
   А потом начинается смех: издевательский, злой и такой знакомый. Так смеется мой бывший муж. Янг Амат Мауля (то есть Его Высочество принц) Раджа Камарул Бахрин Шах ибн Янг Амат Мауля Раджа Ахмад Бахаруддин Шах. Или проще – Бахрин.
   Мои сны похожи на страшный фильм, который, не успев закончиться, тут же начинается с самого начала. Они всегда одинаковые и всегда ужасающе реальные. Я просыпаюсь оттого, что меня обнимают руки моего спасителя, и пытаюсь бессвязно рассказать обо всем, что видела, словно хочу и его затащить в это непрекращающееся безумие. Я дрожу и всхлипываю, а он гладит и покачивает меня, и сознание начинает постепенно возвращаться, а за окном уже брезжит рассвет. Это всего лишь сон… ночной кошмар… кошмар, в который превратилась моя жизнь… плата за выбор, сделанный в семнадцать лет. Плата за то, что однажды я была принцессой.

1

   Мои первые воспоминания относятся, по утверждению надежных источников, к семимесячному возрасту. Я помню, как с наступлением сумерек сгущались тени на стенах в комнате моей матери. Помню, как жаркими вечерами, какие бывают только в Австралии, соседи поливали из шлангов свои садики и аромат тек в дом через открытые окна и жалюзи. Главным предметом в маминой спальне был громоздкий белый комод, на котором красовались большое круглое зеркало, несколько расписных сувенирных тарелочек, мамины четки и ее драгоценный транзисторный приемник. Кроме того, вдоль стен, одна напротив другой, стояли две узкие кровати, накрытые когда-то темно-лиловыми, но уже выцветшими вышитыми покрывалами. При взгляде на них мне всегда делалось грустно – они казались такими же усталыми и блеклыми, как моя мама.
   Отчетливо помню, как меня укладывают на ту кровать, что напротив окна, и мама наклоняется надо мной, неумело пытаясь поменять пеленку. Ее лицо с голубыми глазами и вполне галльским носом, в обрамлении темно-русых, заколотых кверху волос, в моих детских воспоминаниях связано с болезнью и отчужденностью. Оно никогда не приближалось ко мне настолько, чтобы я могла потрогать его или исследовать своими пухлыми младенческими пальчиками. Тот давний вечер особенно часто вспоминался мне, когда много лет спустя мне самой пришлось делать выбор между пеленками и одноразовыми подгузниками. Проблема была однозначно решена в пользу подгузников с их фиксирующими липучками. Дело в том, что в тот раз мама умудрилась булавкой пришпилить чистую пеленку прямо ко мне. Естественно, я испустила возмущенный вопль. Моя молодая, неопытная мать перепугалась и бросилась за помощью, а я осталась лежать на кровати в пеленке, пристегнутой прямо к коже у меня на животе. Помню, что, оставшись одна, я на секунду перестала кричать и успела сообразить, что на самом деле мне не так уж и больно, но потом набрала в грудь побольше воздуха и заорала снова. А потом в спальню прибежала бабушка и спасла меня. Мне кажется, что именно с этого памятного эпизода с булавкой в моих отношениях с мамой образовалась трещина, которая с годами становилась все шире и шире.
   Я родилась в больнице имени Джесси Макферсон в Мельбурне 5 июля 1963 года в восемь сорок восемь утра. При этом знаменательном событии совершенно точно присутствовала моя мама, но кто кроме нее приветствовал мое появление на свет, мне неизвестно. Думаю, что, увидев меня впервые, мама пережила большое разочарование. Будучи голубоглазой и светловолосой австралийкой англосаксонского происхождения, она ошибочно предполагала, что и я буду выглядеть примерно так же. Совершенно безосновательная надежда, учитывая тот факт, что мой отец был китайцем. Вместо белокурого ангелочка маме вручили кареглазое и темноволосое вопящее существо, не похожее ни на одного другого младенца в родильном отделении больницы. Уже тогда было совершенно ясно, что меня никогда не пригласят сниматься в рекламе душистого мыла.
   Моего отца звали Чуан Хуат, он приехал в Австралию из Малайи (так тогда называлась Малайзия), чтобы учиться в университете, и, судя по рассказам, шикарно одевался. Боюсь, что больше всего он напоминал помесь азиатского Марлона Брандо с Чарли Чаном[1] (в белом костюме и туфлях) и, кажется, в период ухаживания за мамой даже разъезжал на мотоцикле. После довольно бурного и продолжительного романа мои родители поженились в сентябре 1962 года. Я, судя по всему, была зачата во время медового месяца. Согласно семейной легенде, отец женился на маме, не удосужившись поставить в известность своих родителей, и те совсем не обрадовались, узнав о моем грядущем появлении на свет. Я вошла в жизнь своего отца точно в назначенное время, а он навсегда исчез из моей спустя пять дней после моего рождения.
   К сожалению, я мало, вернее, почти ничего не знаю об отце. После того поспешного бегства он так никогда и не вернулся в Австралию. Удобным поводом для внезапного отъезда стала серьезная болезнь его брата; тот, кстати, действительно умер вскоре после возвращения отца в Малайю, но я все-таки подозреваю, что подлинной причиной стала неуемная мамина страсть к сценам и драматическим эффектам, которыми он к тому времени, вероятно, успел наесться досыта. Отец задержался в Мельбурне ровно настолько, чтобы один разочек взглянуть на меня и придумать мне имя. Иногда мне кажется, что и мой пол сыграл немалую роль в его решении спастись бегством. Возможно, все сложилось бы по-другому, окажись у меня под пеленками небольшой, но важный отросток.
   У бедной мамы после его бегства началась депрессия и, как ее следствие, затянувшийся на многие годы роман с психотропными препаратами. Ее материнские обязанности пришлось взять на себя моей бабушке. Ирэн Розалин Паскарль. Бабушка, крошечный сгусток энергии и несгибаемой воли, делала все, что могла, для скрепления нашей маленькой семьи и попутно, как я сейчас понимаю, в зародыше задушила все материнские инстинкты собственной дочери.
   Детство бабушки могло бы стать прекрасной иллюстрацией к истории Австралии после 1901 года, то есть после образования федерации. Она была одной из четырех детей, рожденных Фиби Анной Клариссой от ее мужа-ирландца. Мои прабабушка и прадедушка познакомились, едва юный мистер Стаффорд спустился с корабля, доставившего его в Австралию из ирландского графства Голуэй (хотя в брачном свидетельстве и записано, что он родился в австралийском городке Уорнамбул – обычная в те дни уловка, для того чтобы скрыть отсутствие у вновь прибывшего документов на право проживания в колонии), и устроился плотником в имение родителей Фиби. В пятнадцать лет моя будущая прабабушка была избалованной и весьма своевольной барышней, единственным ребенком в семье. Среди ее предков, принадлежавших к английской и французской аристократии, насчитывался как минимум один герцог и один маршал Франции. В отличие от большинства тогдашнего населения Австралии, прибывшего в страну на кораблях, набитых ссыльными преступниками, предки Фиби приехали сюда добровольно и сразу же заняли видные административные посты в самой молодой английской колонии (вполне традиционная карьера для младших отпрысков аристократических домов). Романтическое увлечение не по годам темпераментной барышни и ее последующее бегство с предметом ее страсти – наемным работником без роду и племени – наделали страшный переполох в семье и несколько десятилетий оставались тщательно охраняемой тайной.
   Союз, заключенный без родительского благословения и, главное, без приданого, был обречен с самого начала. Когда дела молодой семьи пошли совсем плохо, моя бабушка Ирэн, два ее брата Гордон и Лайонел и совсем маленькая сестренка Эйлин были отданы в приемные семьи, а их мать Фиби вернулась к родителям, в богатый дом, из которого когда-то сбежала. Впоследствии, нарушив закон, она вышла замуж вторично и не видела своей дочери, а моей бабушки до тех пор, пока той не исполнилось двадцать лет. Второй муж моей прабабки так никогда и не узнал ни о ее первом браке, ни о детях, от которых та отказалась. Скандал удалось надежно похоронить при помощи немалых денег и связей.
   Отношение к усыновлению перед Первой мировой войной сильно отличалось от сегодняшнего. Тогда братьев и сестер, не задумываясь, разделили и бабушку с дядей Гордоном отдали в одну католическую семью, дядю Лайонела – в другую, а крошку Эйлин – в третью, состоятельную и протестантскую. Религиозные предрассудки в то время были еще довольно сильны, вследствие чего бабушка потеряла всякую связь с Эйлин и впервые увиделась с ней, когда они обе уже стали взрослыми. Но и тогда пропасть между ними оказалась такой глубокой, что две сестры никогда не стали по-настоящему близкими. Какая ирония судьбы видится в том, что религия сыграла столь драматическую роль в жизни детей, среди предков которых имелись и евреи, и французские гугеноты, и ирландские католики, и английские протестанты!
   Детские годы бабушки трудно назвать счастливыми. Еще совсем маленькой она стала в своей приемной семье бесплатной прислугой: начиная с пяти утра скребла полы, стирала, готовила, ухаживала за лошадьми и скотиной и при этом еще ходила в школу и сидела с младшими детьми. Ее часто били и никогда не ласкали. В четырнадцать лет бабушку отдали на фабрику, где она клеила коробки, а все ее скудное жалованье забирала приемная мать.
   Ей еще не исполнилось двадцати лет, а она уже была модисткой, когда на танцах в церковной общине, объединенных с праздником по поводу выигрыша местной футбольной команды, бабушка познакомилась с моим дедушкой. Затем последовали короткий роман и очень-очень долгая помолвка, во время которой, как позже рассказывали мне родственники, дедушка очень старался «нагуляться как следует». Просто поразительно, как многое он успел сделать за спиной у ничего не подозревающей бабушки. Поженились они только через десять лет, перед самым началом Второй мировой войны. Предполагалось, что во время помолвки дедушка построит для молодой семьи дом, а бабушка позаботится о своем «сундуке с приданым». Я потом часто дразнила ее тем, что за десять лет приданого можно было наготовить достаточно не для сундука, а для целого магазина. Моя мама стала единственным ребенком бабушки и дедушки; они разошлись, когда ей исполнилось пятнадцать, и с тех пор виделись только однажды – на свадьбе моих родителей.
   Судя по всему, отношения между бабушкой и маленькой мамой были неровными и довольно трудными. С точки зрения сегодняшней психологии, считающей, что недостаток родительской заботы и насилие над ребенком могут нанести тому психологическую травму, подчас влияющую на всю его жизнь, приходится признать, что бабушка, не успевшая к тому моменту справиться с собственными демонами, оказалась мало подготовленной к роли матери и воспитателя.
   Она возлагала весьма честолюбивые надежды на своего единственного ребенка. Уже в самом раннем возрасте мама участвовала в каких-то детских радиопередачах, брала уроки пения, уроки дикции, носила пышные кружевные платьица, локоны и училась в частном, хоть и недорогом, католическом колледже для девочек.
   Как и бабушка, мама рано оставила учебу и начала работать. Она устроилась в небольшую химическую компанию секретарем-машинисткой и оставалась там до тех пор, пока в двадцать один год не вышла замуж за моего отца. Хотя пару лет до этого мама и прожила в «общежитии для молодых леди», готовить и вести хозяйство она так и не научилась и, по всей видимости, до самой свадьбы оставалась девственницей. Об отце до самого его отъезда в Австралию заботились его мать и слуги, но девственником он, насколько я понимаю, не был.
   Родители не спали и не жили вместе ни одного дня до свадьбы, поэтому проблемы начались в первые же часы семейной жизни. Они даже не пробовали решать их и совсем не старались понять друг друга, а просто устраивали вечеринку за вечеринкой, стараясь как можно реже оставаться наедине друг с другом. Делать это стало гораздо труднее, когда семья отца, владевшая в Малайе нефтяными танкерами, вдруг перестала высылать ему деньги и когда мама с папой вдруг обнаружили, что один плюс один равняется трем, если не пользоваться контрацептивами.
   Когда-то богатому и элегантному молодому человеку пришлось бросить университет и устроиться рабочим на лакокрасочную фабрику, чтобы обеспечить себе и своей беременной жене тот образ жизни, к которому они успели привыкнуть. Вскоре родители обнаружили, что бытовые трудности и культурные различия являются отличным поводом для взаимных обвинений и ссор. К тому моменту, когда я появилась на свет, дни их брака были уже сочтены – их оставалось всего пять.

2

   Мой второй день рождения ознаменовался маминой «смертью». После папиного отъезда она ежедневно глотала массу таблеток из числа тех, что отпускаются строго по рецепту врача, и в тот день, вероятно, немного перестаралась. Она зашла в гости на свою прежнюю работу, спокойно пила там кофе и болтала, а потом без всякого повода вдруг потеряла сознание и упала лицом на стол. Сердце остановилось, мама перестала дышать, и друзья срочно запихали ее в машину и отвезли в больницу Святого Винсента, которая, к счастью, находилась за углом. После семи минут пребывания в состоянии клинической смерти ее удалось оживить.
   У мамы была эмболия – состояние, при котором кровь свертывается и в ней образуется пузырек воздуха, проникающий в мозг (а иногда в легкое), что и вызывает смерть. После маминой «смерти» и воскрешения у нее оказалась пораженной левая височная доля мозга, что привело к нарушениям речи, некоторым расстройствам умственной деятельности и вдобавок ко всему к эпилепсии. Ей пришлось заново учиться писать, пользоваться ножом и вилкой и восстанавливать некоторые провалы в памяти. Первый эпилептический припадок случился у нее сразу же после возвращения из больницы. Потом они повторялись, всегда неожиданно и без всякого предупреждения. Она валилась на пол и начинала судорожно дергаться, а глаза закатывались так, что были видны одни белки. При этом мама скрипела зубами и иногда прикусывала язык. Бабушке пришлось учиться оказывать ей первую помощь при таких приступах.
   Когда мама заболела, я стала проводить много времени на молочной ферме у моих крестных родителей. Она находилась в Гипсланде, в небольшой долине, окруженной горными хребтами, на склонах которых под безжалостным солнцем росли только одинокие, похожие на призраки эвкалипты. Ближайшие соседи жили в нескольких милях от нас, а почту доставляли раз в неделю и бросали в старый молочный бидон, прибитый к воротам, до которых от дома надо было идти минут тридцать. Целыми днями мои крестные родители доили коров, вычищали навоз из хлева, заготавливали сено, а я с удовольствием им помогала и на своих коротких пухлых ножках едва поспевала за дядей, когда он взбирался по склонам холмов, разыскивая отбившуюся от стада скотину. А кроме того, я лазила по деревьям и играла в прятки со своей собачкой Грошиком, таким же странным гибридом, как и я сама, – помесью гончей и фокстерьера, и эти счастливые занятия заполняли все мои дни и надежно ограждали меня от наркотического тумана, в котором проходила жизнь моей матери.
   Став немного постарше, я начала понимать, что скорее всего моя мама никогда не станет похожей на тех матерей, которых я видела по телевизору. Мы никогда не будем вместе печь всякие вкусности, и она никогда не будет играть со мной. И я могу только мечтать о такой жизни, в которой мамы расчесывают волосы своим дочкам и читают им на ночь сказки.
   К тому моменту, когда мне исполнилось четыре года, мама существовала в отдельном, совершенно изолированном мире своей болезни, и иногда за несколько дней или даже недель я ни разу не видела ее. Дверь в ее комнату с блестящей, слишком высокой для меня хромированной ручкой всегда была плотно закрыта и приотворялась лишь на секунду, чтобы впустить или выпустить бабушку.
   Мы с бабушкой жили в соседней комнате, маленькой и вытянутой, больше похожей на обувную коробку, с единственным окном, выходящим на старый, выцветший забор. Бабушкина кровать стояла прямо у этого окна, и она категорически отказывалась открывать его в зимнее время после четырех часов вечера и до восьми утра, так как была убеждена, что ночной воздух немедленно проникнет ко мне в легкие и я заболею. Бабушка твердо верила, что на свете нет ничего опаснее простуды. Ее любимой фразой было пожелание: «Смотри не простудись», и она с удовольствием рассказывала мне о предстоящих страшных последствиях, если простуда перекинется на почки. Много позже я как-то с ужасом поймала себя на том, что, мрачно качая головой, повторяю ту же фразу своим детям, и тут же испытала острый укол вины, потому что на самом деле никогда не разделяла бабушкиных страхов.
   В ногах наших кроватей стояла пара исполинских резных шкафов, в которых бабушка хранила все свои сокровища. Из них она извлекала всякие бесконечно интересные вещи, если надо было занять меня чем-нибудь в дождливые дни. Большинство предметов хранилось в шкафах с тех пор, когда у бабушки был собственный галантерейный магазин. В них имелась масса шкатулочек и коробочек с самыми разнообразными пуговицами: сделанными из перламутра, кожи и дерева, золотыми, искусно вырезанными в форме цветка и самыми простыми – белыми и гладкими. По заданию бабушки я сортировала их по форме, размеру или цвету и даже нашивала на картонки, которые она специально собирала для этой цели; иногда я делала из них себе украшения. Подозреваю, что одни и те же пуговицы я сортировала по многу раз, потому что бабушка специально снова смешивала их и таким образом обеспечивала мне постоянное развлечение в ненастные дни.
   Еще в шкафах хранился лисий мех – остаток от дней бабушкиного процветания в тридцатых – сороковых годах. Мех сильно пах нафталином и затхлостью. Я шикарно закутывалась в него и гордо расхаживала по дому. Этот мех очень забавно застегивался: во рту лисицы имелись маленькие крючочки, которые цеплялись за петельки на ее хвосте. Оставленные на шкуре лапки при этом болтались на груди и спине дамы или у нее по плечам. Бабушка уверяла, что в «ее дни» это считалось верхом элегантности. Я часто раздумывала над тем, как тогдашние модницы во время званых обедов умудрялись не окунать лапки погибшего животного в суп и не оставлять на масле следов когтей, если наклонялись над столом.
   Когда я была маленькой, бабушкины шкафы с сокровищами часто снились мне в ночных кошмарах. Их дверцы страшно хлопали, а черное пустое нутро зияло и надвигалось на меня, стремясь проглотить (тогда мне казалось, что шкафы питаются маленькими девочками). Я просыпалась и, дрожа от страха, перебиралась на бабушкину кровать, ища у нее тепла и защиты. Но я никогда не рассказывала ей, что именно меня напугало: мне казалось, что шкафы могут подслушать и тогда разозлятся на меня еще больше. Я и до сих пор очень не люблю распахнутых дверц шкафов.
   Между двумя нашими кроватями стоял бабушкин туалетный столик, уставленный безделушками и всякими религиозными сувенирами: образками с изображением Девы Марии и Пресвятого Сердца, четками, фарфоровыми тарелочками, хрустальными вазами и кружевными салфетками. На зеркале висели цветастая подушечка для иголок со всеми бабушкиными брошками, самодельный держатель для писем, сооруженный из старой коробки из-под мороженого и пальмового шпагата, и колючее готическое распятие.
   Таков был мой мир в четыре года. Тогда он казался мне огромным. В него входили еще большой вишневый сад позади дома – бесконечный источник открытий и приключений, и передний двор – защитная зона между мной и «остальным миром». В четыре года я уже хорошо понимала, что он жесток и такая защита мне необходима.
   Я родилась в шестидесятые годы, которые, как я узнала позже, были эпохой больших перемен: противозачаточные средства, Вьетнамская война, «Битлз», бунт молодежи. Но тогда я обо всем этом понятия не имела. Ни в шестидесятые, ни в начале семидесятых дух новой свободы еще не успел пробиться в наше косное пригородное гетто – во всяком случае, настолько, чтобы осязаемо повлиять на нашу жизнь.

3

   Все десять лет, что мы прожили в Мурбенне на Блит-стрит, бабушка обращалась к соседям только официально вежливо: «миссис Такая-то» или «мистер Такой-то», однако и сама оставалась для них «миссис Паскарль». Титул «миссис» наши соседки носили гордо, как знак высшего отличия. Ни одна из них не работала, и все они были, казалось, совершенно довольны своими кухонными столами с пластиковыми столешницами и обедами из мяса с гарниром из трех овощей и не желали ничего большего. Мне так и не суждено было узнать, чем они отличаются друг от друга и имеется ли у них индивидуальность или собственное мнение хоть по каким-то вопросам. Они охотно растворялись в тени своих работающих мужей, заботились о детях и по воскресеньям ходили в церковь. И все-таки именно они стали для меня воплощением мечты о безопасности и стабильности, достичь которых, как мне тогда казалось, можно, только выйдя замуж и обретя анонимность под титулом «миссис».
   Быть незаметной и быть такой, как все, – вот чего я страстно желала все свои детские годы. Потому что с первого же дня в школе стало ясно, что я «другая». Другая. Жестокий приговор, означающий, что мне не суждено играть с другими детьми на спортивной площадке и получать такие желанные приглашения на дни рождения. Вместо этого все школьные годы я во время большой перемены в полном одиночестве просидела на скамейке, с завистью глядя, как они играют.
   И как бы ни старалась бабушка каждое воскресенье водить меня в церковь и каждый вечер накручивать мои прямые волосы на ненавистные папильотки, рядом со своими белокожими и в основном голубоглазыми сверстниками я все равно оставалась другой. Моя внешность, странный брак моей матери, само мое присутствие среди них воспринимались ими как оскорбление и даже как угроза их замкнутой белой касте. Шла Вьетнамская война, и по невежеству они считали, что я явилась к ним из стана «желтых» врагов – тех самых, что каждый день в шестичасовых новостях убивали австралийских солдат. Мама представлялась им радикалом-предательницей, вышедшей замуж за моего отца специально для подрывания принципов расовой чистоты. А я нарочно старалась проникнуть в круг их детей, чтобы каким-то образом «загрязнить» их.
   Они не могли и не хотели понять, что вся эта расовая ненависть направлена против семьи, члены которой всегда служили Австралии и сражались за нее в двух мировых войнах; что мои предки прибыли сюда еще в 1801 году в составе самых первых экспедиций и всегда гордились тем, что именно они создавали и строили эту страну; что из всей семьи только в моих жилах и текла доля азиатской крови. Чтобы доказать им все это, мне пришлось бы постоянно таскать с собой наше родословное дерево и все медали дяди Гордона Энзока. И разве смогли бы они защитить меня? Думаю, что нет.
   Невежество, предрассудки и ненависть своих родителей дети неизбежно приносят в школу; это я узнала очень скоро на собственном опыте. Каждого ребенка когда-нибудь дразнят: одних за неуклюжесть, других за отсутствие переднего зуба, третьих за необычное имя. Через какое-то время это всем надоедает и издевательства естественным образом прекращаются. Но только не в моем случае.
   С подготовительного по четвертый класс меня дразнили и мучили постоянно. Когда, возвращаясь из школы, я поднималась по тропинке, ведущей к нашему дому, меня почти каждый вечер преследовала группа школьников. Случайному наблюдателю могло показаться, что мы играем в какую-то новую игру, но это было далеко не так. Они жаждали крови, и я стала любимой мишенью для их агрессии и злобы. Летом в меня летели гнилые сливы, шарики из жеваной бумаги и оскорбления. Какой-то умник сочинил стишки, которые они с энтузиазмом выкрикивали хором: «Китайка, японка, вонючая девчонка» или «Китайка, япошка, косая кошка». Все это сопровождалось издевательскими жестами, толчками и ругательствами.
   Зимой стишки оставались прежними, но вместо гнилых фруктов в меня летели грязь, камни и глина из мокрых канав. Никакие средства не могли остановить эти издевательства и унижения. Несколько раз бабушка ходила в школу жаловаться, но от этого становилось только хуже. Меня называли ябедой и дразнили еще больше. Как-то один из родителей даже написал директору школы письмо, в котором требовал, чтобы их дочку отсадили подальше от «цветной» одноклассницы.
   От всего этого я пряталась в мир, где никто не мог меня обидеть, где я была хозяйкой. Я нашла убежище в книгах и танцах.

4

   Я вовсе не собиралась подлизываться – я читала, для того чтобы узнавать. Уже в восемь лет я впитывала знания нетерпеливо и жадно, как губка, и, не успев дочитать одну книгу, тут же бралась за следующую. Книги спасали меня от одиночества; так было всегда, и так будет всегда. Книги – это главные сокровища, накопленные человечеством, самое верное и самое долговечное свидетельство жизни, истории и времени. Попробуйте-ка объяснить все это своему восьмилетнему сверстнику.
   У меня имелось и еще одно спасение – танцы. Я танцевала, когда мне было грустно и когда было весело; двигаясь, я начинала верить в себя и забывала о других детях, считающих меня какой-то диковинной уродиной. Танцуя, я становилась собой. Довольно скоро я обнаружила, что танцевать для самой себя гораздо приятнее, чем для других. Я погружалась в музыку, и не важно, что звучало: классический балет, или джаз, или что-то среднее между африканскими ритуальными раскачиваниями и чечеткой – главным было то чувство свободы и силы, которое давали мне музыка и движение. С тех пор ничего не изменилось – стоит мне и сейчас услышать музыку, я тут же начинаю придумывать, как стану танцевать под нее.
   Конечно, в начальной школе я еще не понимала всего этого. Я просто радовалась, когда танцевала, и не пыталась анализировать свои эмоции. Ободряемая бабушкой, я старалась выучить как можно больше танцевальных стилей, запоминала все па, которые видела в старых мюзиклах по телевизору, и под ее руководством даже научилась танцевать чарлстон.
   Я никогда не обсуждала свое увлечение с другими детьми; мне было достаточно знать, что есть танец, есть я и нам хорошо друг с другом. Я вообще старалась рассказывать о себе как можно меньше: мне казалось, что одноклассники способны превратить мою любовь к танцам в еще один повод для насмешек и издевательств. А кроме того, у меня не было близких друзей. Вернее сказать, у меня не было вообще никаких друзей. За все семь лет в начальной школе меня всего пять раз приглашали на дни рождения. Я до сих пор помню имена именинников: Леони, Марианна, Кевин, Кэти и Катрина.
   Как же мне хотелось войти в замкнутый кружок «золотых детей», стать его частью, заслужить их похвалу, заработав для школы очки в каком-нибудь спортивном состязании, но эти надежды оставались совершенно несбыточными: мячи, бейсбольные биты и я существовали в разных измерениях. Меня включали в команду только в самую последнюю очередь, если не было другого выхода. Но и тогда капитаны еще долго торговались о том, сколько очков форы должна получить та невезучая команда, в которую попаду я.
   Всего один раз, теплым и солнечным весенним днем, мне довелось на самом деле поучаствовать в бейсбольном матче. Не помню, почему это произошло: обычно мне разрешали приближаться к игровому полю только в перерыве, для того чтобы угостить игроков апельсинами. Я до сих пор помню, какое тревожное напряжение нависло тогда над стадионом. Казалось, что все собравшиеся смотрят на меня с презрением и недоверием. Краешком глаза я заметила, как незаметно перекрестилась одна из монахинь. Мелькнула мысль, не лучше ли сделать вид, что меня вот-вот стошнит и таким образом избежать неминуемого позора.
   У меня дрожали колени и узлом завязывался желудок, а товарищи по команде наперебой выкрикивали инструкции и советы. Из их воплей я с трудом поняла, что должна не только попасть битой по мячу, что, по причине его крошечного размера, казалось мне очень маловероятным, но еще и отшвырнуть биту, а потом бежать на базу. Почему-то отбрасывание биты показалось мне тогда самым важным эпизодом игры. Помня об этом, я шагнула вперед, размахнулась и ударила по мячу. Я действительно попала по нему, чего мне ни раньше, ни позже ни разу не удавалось. Потом, как меня учили, я отшвырнула биту – прямо в толпу игроков за моей спиной.
   Когда через несколько дней они оправились от полученных травм, монахини решили, что всем будет лучше, если и в дальнейшем мое участие в игре ограничится раздачей апельсинов.

5

   Монахини… В нашей школе распоряжались сестры ордена Введения в Храм, вечные Христовы невесты, которым никогда не суждено узнать, что такое настоящий брак с грузом домашних обязанностей, ответственностью и раскиданной по полу одеждой. Одетые в черное и всегда угрюмые, они не ходили, а плавали по школьным коридорам, будто безногое воплощение скорби. Эти женщины с их накидками, вуалями и вечно постукивающими четками стремились подчинить себе не только наши умы, но и души. Они никогда не ошибались, воплощали собой истину в последней инстанции и всю благость Девы Марии и отлично знали, как уберечь незрелые детские души от искушения и греха.
   В один удивительный день директриса, сестра Филомена, вдруг объявила, что отныне мы должны называть ее сестрой Розмари и что все остальные сестры тоже поменяли свои имена. А в следующий еще более удивительный понедельник выяснилось, что у них имеются ноги и даже намек на волосяной покров на голове. Но хоть сестры и обнажили некоторые части своей анатомии, их повадки нисколько не изменились: все с тем же упорством они продолжали вбивать в наши головы христианские догмы и усиленно готовить нас к первой исповеди и причастию. Я не спала ночами, стараясь припомнить грехи пострашнее, чтобы было в чем покаяться на исповеди и поразить нашего приходского священника отца Мерфи. Ничего достойного столь знаменательного события в голову не приходило, поэтому как истинная христианка я решила, что единственный выход – это придумать себе грехи. Однако во время исповеди отец Мерфи почуял что-то неладное и призвал сестру Филомену. Я была уверена, что та немедленно отправит меня в ад, предварительно поставив на лбу клеймо «Ужасная грешница», но вместо этого она прочитала мне лекцию об адских муках и дурной крови, текущей в моих жилах, а потом хорошенько выпорола. Бабушка пришла в ужас. Она молилась о спасении моей души.
   А для меня этот день греха, покаяния и последующей кары стал поистине знаменательным, потому что тогда мои одноклассники впервые отнеслись ко мне как к равной и даже с некоторым сочувствием. Если даже вымышленные проступки принесли мне вожделенное общественное признание (в душе я казалась себе кем-то вроде Марии Магдалины), то каких результатов можно достичь, совершая настоящие злодеяния? Я поставила себе задачу выяснить это.
   Для начала я решила болтать в церкви – довольно тяжкий грех, по моему мнению, но сразу же столкнулась с серьезным затруднением: из-за отсутствия подруг болтать мне было не с кем. Потом, во время пения в хоре, я начала издавать всякие странные звуки, но популярности среди одноклассников мне это не прибавило, поэтому я решила задавать вопросы. Например, вопросы о том, что такое «девственница» или откуда стало известно, что вино и хлеб – это кровь и плоть Христа. Я даже осмелилась на некоторый бунт – поспорила с монахинями о плакатах с изображениями жертв аборта, прилепленных к дверям церкви. Результатом всего этого стал визит в наш дом разгневанного священника.
   Отец Мерфи сообщил бабушке, что, хоть Церковь и поощряет тягу к знаниям и стремление к самосовершенствованию, нечестивая демагогия и теологические споры, затеваемые девятилетним ребенком, могут привести только к исключению этого самого ребенка из их школы.
   Что, разумеется, отбило у меня всякую охоту размышлять о Святых Тайнах и Боге, а также заставило заподозрить католицизм в лицемерии.

6

   Я очень рано повзрослела. У меня просто не было другого выхода. Довольно скоро выяснилось, что бабушка плохо приспособлена к уходу за такими больными, как мама. Она имела обыкновение впадать в панику в самые неподходящие моменты. Однажды, во время очередного приступа, пытаясь вставить маме в рот ложку, чтобы та не прикусила язык, бабушка сломала ей передний зуб. Мне пришлось учиться, и учиться очень быстро, помогать ей: во время припадка держать маму за руки или за ноги, всовывать ей между зубов мокрый кусок фланели и даже перетаскивать ее по полу, чтобы придать телу более безопасное положение. А после этого я отправлялась в школу.
   Через какое-то время благодаря лекарствам мамино состояние стабилизировалось, а потом она почувствовала себя лучше и даже решила до некоторой степени вернуться к активной жизни. По совету своей подруги Лили она начала работать добровольной помощницей в «католическом» клубе моряков в порту. Вследствие чего в наш дом зачастили ее новые приятели-моряки: Энтон, Феликс, Карл, Эшли. Ни один из них не вызывал у меня симпатии, не потому, что я ревновала к ним маму, а потому, что, когда особо приближенные из них задерживались у нас в гостях, мне, будто бессловесной кукле, приходилось сидеть на коленях у этих чужих и не очень цивилизованных людей, от которых всегда странно пахло морем. Выбранное мамой занятие крайне не нравилось бабушке, и в этот период между ними постоянно вспыхивали мелкие и крупные ссоры, несколько раз даже кончавшиеся рукоприкладством, и в результате мама довольно часто и подолгу отсутствовала на Блит-стрит.
   Я хорошо помню, с каким чувством радостного ожидания встречала свой десятый день рождения. Двузначное число, которым теперь обозначался мой возраст, казалось мне символом того, что детство закончилось. Оптимизм переполнял не только меня, но и всю Австралию: в декабре 1972 года лейбористы победили на выборах, и на нового премьера Гофа Уитлэма страна возлагала большие надежды. Бабушка сказала, что теперь нам будет гораздо теплее зимой, и я поняла, что она имела в виду, только когда меня укутали в чудесное золотистое одеяло, купленное на прибавку к пенсии, которую она получила от нового правительства. С наивностью юности я еще много лет после этого обожала Гофа Уитлэма. Прозрение и разочарование пришли гораздо позже.
   Новое одеяло казалось мне похожим на бабушку: оно так же грело, укутывало и защищало от жестокости жизни. А кроме этого бабушка кормила и одевала меня, выкраивая и экономя на всем, что можно. Но были вещи, против которых даже бабушка была бессильна, и самое главное – она не могла защитить меня от мамы.
   Даже в благополучных семьях дети тяжело переживают перемены, а то, что произошло в нашей, когда мне исполнилось десять лет, можно назвать даже не переменой, а настоящим переворотом. Мама вдруг оказалась в психиатрической клинике. Ни с того ни с сего, как мне тогда показалось. И задержалась там надолго – на несколько месяцев. Мне объяснили, что она легла туда, чтобы отучиться от лекарств, плохо действующих на ее печень. Но я чувствовала, что это далеко не вся правда. В то время я, конечно, не знала, что такое «метод групповой терапии», о котором все время пыталась рассказать мне мама, и не понимала, почему раз в неделю мне непременно надо ее навещать и подолгу беседовать с этой почти чужой женщиной. Кроме того, я не могла не замечать, что она крайне враждебно относится к бабушке. Я ненавидела эти визиты в клинику и боялась остальных пациентов, которые слонялись по коридорам и украдкой разглядывали нас с мамой, пока мы сидели в кафетерии. У них были трагические выражения лица и плотно сжатые губы. Даже ребенку было понятно, что что-то терзает их изнутри и что клиника является для них одновременно и убежищем, и тюрьмой.
   Мама прибыла туда с красивой прической и на высоких каблуках, а когда вышла, то напоминала какую-то заблудшую душу с рок-фестиваля в Вудстоке: босые ноги, отсутствующий взгляд, распущенные по спине нечесаные волосы. К тому же ей вдруг захотелось поиграть в счастливую семью, а для этого мне необходимо было обзавестись папой. И она привела его с собой.
   Роджер Баррантес к тому времени успел побывать уже во многих психиатрических клиниках. Это был долговязый, худой мужчина лет сорока с большим крючковатым носом и вечно грязными волосами. Во время одного из сеансов групповой терапии его глаза встретились с мамиными, и это мгновение решило все. Мама вернулась домой вместе с Роджером и прямо с порога объявила бабушке, что той больше нет места в нашей семье и что в течение двадцати четырех часов она должна найти себе новое жилье. Казалось, этот Роджер загипнотизировал мою маму, и она не в силах была возразить ни единому его слову. Следующая новость буквально огорошила меня: я останусь жить с ними в их новом любовном гнездышке.
   Бабушка нашла себе жилье в Карнеджи, соседнем с Мурбенной пригороде, а мы с мамой и Роджером переехали в двухкомнатную квартирку с очень маленькой кухней, микроскопической ванной и окнами, выходящими на железную дорогу. Днем и ночью с регулярными интервалами нас оглушал грохот проходящих поездов. Я была в отчаянии. Единственный островок покоя и стабильности в моей жизни ушел под воду. Мне запретили видеться и даже говорить с бабушкой. Мать объяснила, что это она виновата во всех несчастьях, случившихся в маминой жизни.
   Мама явно расценивала все эти перемены в нашем семейном укладе как прорыв к свободе и независимости. Но даже я понимала, как это глупо. Она просто поменяла один вид зависимости на другой. Я очень мало знала ее, еще меньше – Роджера и не испытывала никакого желания узнать его ближе. Мне казалось, что именно он, а также врачи в клинике виноваты в мамином странном поведении. Она неспособна была принять даже самого незначительного решения без одобрения Роджера и постоянно оглядывалась на него, словно спрашивала разрешения.
   Первая ночь на новом месте стала одной из самых странных, горьких и страшных ночей в моей жизни. Я думала о приближающемся Рождестве и о том, что мне нельзя даже увидеться с бабушкой. Это будет мое первое Рождество без нее, и она проведет его в полном одиночестве. Я не могла понять, зачем вдруг понадобилась маме и почему Роджер так настаивал на том, чтобы я жила с ними. Я лежала, свернувшись комочком под цветастым покрывалом, которое месяц назад сшила для меня бабушка, и плакала, плакала, плакала. Плакала так сильно, что не слышала, как открылась дверь и в комнату вошел Роджер.
   Он присел на край моей кровати и положил руку мне на ногу. Он сказал, что они посоветовались и решили, что он лучше, чем мама, сумеет успокоить и утешить меня. Он сказал, что я веду себя очень неразумно и совершенно напрасно усложняю маме жизнь. Он сказал, что я должна его слушаться; что он живет с нами, потому что этого захотела моя мама, и мне надо подружиться с ним. Он назвал себя микробиологом, и физиком, и почти что доктором (он якобы не сдал только последний экзамен на это звание), а следовательно, я должна в точности делать все, что он мне говорит.
   В последующие годы я неоднократно слышала, как Роджер повторял эту легенду самым разным людям, однако все это было чистейшей ложью. Он никогда не учился в университете. Единственным его основанием претендовать на причастность к науке был тот факт, что когда-то он мыл пробирки в исследовательской лаборатории крупной компании, занимающейся производством мороженого, и это, кстати, была его единственная в жизни постоянная работа.
   Я все еще плакала, а он сообщил мне, что бабушка – психически нездоровый человек и что мне лучше держаться от нее подальше. Еще он сказал, что мама ему доверяет и сама попросила, чтобы он помог мне уснуть. Он велел мне лечь на спину, вытянуться и пообещал, что поможет мне успокоиться и расслабиться. Я отказалась, а он опять сказал, что я веду себя неразумно, и что это теперь наш общий дом, и что я должна слушаться. Когда я все-таки перевернулась на спину, он приказал мне закрыть глаза и не шевелиться, пока он будет меня «массировать». А потом он стал трогать меня. Он начал со ступней, а потом двинулся выше и все время повторял, что вот теперь я веду себя разумно.
   От напряжения я словно одеревенела, а слезы из-под ресниц продолжали катиться и катиться. В мозгу со скоростью тысяча миль в секунду метались мысли, а в ушах звенел мой собственный беззвучный крик о помощи. Почему он делает это? Почему мама сидит в соседней комнате и разрешает ему? Голова кружилась все сильнее, и наконец я поняла, что не могу больше выносить этого. Я изо всех сил оттолкнула Роджера, бросилась в ванную и заперла за собой дверь. Меня долго рвало в унитаз, а из-за двери я слышала его голос: «Не волнуйся, ты привыкнешь к моему методу релаксации. Твоя мама уже привыкла». Когда я вышла из ванной, в спальне никого не было. Только моя кровать показалась мне незнакомой и чужой. Хотя на подушке по-прежнему сидели медвежонок Тедди, Панда и Овечка. Но она больше не была самым безопасным местом в мире, а я наконец поняла, что случилось с моей жизнью: я стала частью сделки; мама обменяла меня на постоянного партнера.
   И еще я поняла, что была права насчет своего десятого дня рождения: детство действительно закончилось.

7

   Так мы прожили пару месяцев: мама с Роджером спали в гостиной на раскладном диване, а я – в смежной с ней спальне. Раза два в неделю Роджер заходил ко мне «пожелать спокойной ночи» и каждый раз повторял, что я должна вести себя разумно и соблюдать новые правила семейной жизни. Мама не принимала в этом никакого участия, никогда не вмешивалась и только кивала и рассеянно мне улыбалась. Она была вечно погружена в «поиски себя», ничем, кроме этого, не интересовалась и с удовольствием переложила принятие всех решений и всю ответственность за нашу жизнь на Роджера.
   К середине лета такая жизнь ему, судя по всему, надоела, и он вдруг объявил, что уезжает в Северную Викторию, чтобы поработать на сборе фруктов. После его отъезда мама впала в полную прострацию. Она так горевала, что стала неспособна к выполнению даже самых элементарных домашних обязанностей. Целыми днями она лежала в кровати, рыдая и тревожась то за физическое, то за психическое благополучие Роджера. Больше всего ее, кажется, беспокоила его полная беспомощность в финансовом плане. Она поведала мне, что в прошлом он неоднократно сжигал наличные деньги и свои пенсионные чеки. Именно это, а также патологическая ненависть к собственной семье и некоторые расстройства сексуального характера и привели к тому, что он несколько раз попадал в различные психиатрические клиники. Нельзя сказать, что я особенно стремилась вытянуть из нее эти сведения. Они ни в коем случае не успокаивали меня и только усугубляли мои сомнения в правильности сделанного мамой выбора. В конце концов я решила, что все это слишком сложно для меня: мне было всего десять с половиной лет, и я никак не могла понять, что заставило маму из всех мужчин на свете выбрать идиота, который любит устраивать костры из купюр.
   Во время отсутствия Роджера мама обращалась со мной не как с дочерью, а скорее как с ровесницей и подругой, а в плохие дни она становилась мне дочерью, я – ее матерью. Нам повезло, что этот период совпал с летними каникулами и я могла находиться рядом с ней целыми сутками. Я ходила в банк, ездила на своем самокате в торговый центр за покупками, готовила как умела (лучше всего мне удавались бараньи котлетки на гриле и картофельное пюре) и платила по счетам. Пару раз, не в силах самостоятельно справиться с мамиными истериками, я вызывала врача. В иных случаях, чтобы ее успокоить, хватало одной пощечины.
   В этот период мама даже ненадолго вернулась к старым привычкам, и в нашей квартире опять появился один из ее бывших приятелей-моряков, огромный и толстый Эшли, который уверял, что в его жилах смешалась английская, бирманская и еще какая-то экзотическая кровь. Несколько ночей он провел на мамином раскладном диване и по ночам с грохотом пробирался через мою комнату в туалет. К счастью, это продлилось недолго и кончилось шумным скандалом и вызовом полиции. Я в это время была в гостях у наших нижних соседей, а мама вопила на всю улицу, уверяя, что Эшли пытался задушить ее. Я не особенно ей поверила, хотя и предпочла держать свои сомнения при себе: нашу миниатюрную бабушку мама тоже нередко обвиняла в попытках удушения.
   Роджер, очевидно, по-прежнему представлялся маме прекрасным принцем, и она с величайшим нетерпением ждала его возвращения, вычеркивала дни в календаре и с надеждой смотрела на почтальона, мечтая получить весточку от своего заблудшего сборщика фруктов. А потом он вернулся, так же неожиданно, как и исчез. И наша жизнь тут же вернулась на прежние рельсы. По мнению Роджера, я продолжала вести себя неразумно и изо всех сил портила чудесную семейную жизнь, которая могла бы у нас получиться. Теперь он еще более откровенно пренебрегал мамиными желаниями и мнениями, издевался над ее тупостью, а она за это обожала его еще больше. Она немедленно пресекала любые попытки, мои или ее друзей, критиковать Роджера и, кажется, считала его единственным человеком на свете, у которого имеются ответы на все вопросы.
   Когда я закончила начальную школу, встал вопрос, где мне учиться дальше. Роджер постановил, что я отправлюсь не в старшую школу со своими бывшими одноклассниками, а в частный пансион для девочек, находящийся довольно далеко от нашего дома. Я проучилась в нем полтора года, решительно отказываясь резать лягушек в биологической лаборатории и часто прогуливая уроки, чтобы тайком навестить бабушку. И хоть в то время я чувствовала себя очень несчастной, я никогда ей не жаловалась. Я знала, что она ничем не сможет помочь мне и только зря расстроится. Она и без того ненавидела Роджера и все еще не могла смириться с тем, что мама изгнала ее из своей жизни. Я просто зарывалась лицом в ее теплые колени, а она гладила меня по волосам, и я понемногу успокаивалась. Я не могла рассказать ей о том, что происходит у нас дома, – это было слишком стыдно и странно, и я инстинктивно чувствовала, что должна сохранить в неприкосновенности хоть один кусочек детства, хоть эту единственную связь с нормальной жизнью.
   Довольно скоро я заметила, что, когда я болела, Роджер оставлял меня в покое, а кроме того, мне не надо было ходить в школу. После чего я в больших количествах начала поглощать слабительные конфеты. Мама не могла понять, с какой стати у меня вдруг развилась хроническая диарея и почему у Роджера так портилось настроение во время моей болезни. Но, к сожалению, один раз я немного перестаралась со слабительным и заболела чересчур сильно. В результате в моих вещах нашли пустую коробку из-под лекарства, и Роджер тут же объявил маме, что я пыталась покончить с собой. Что было, разумеется, полной чушью: если бы я действительно хотела убить себя, то выбрала бы какое-нибудь средство поблагороднее, чем понос.
   Тем не менее мама решила, что меня необходимо показать психиатру. Она добилась направления и записала нас на прием, а перед тем как туда отправиться, они с Роджером усадили меня на маленький стульчик без спинки, обычно стоявший перед туалетным столиком, и с девяти вечера до трех часов ночи читали мне лекцию о том, что случится, если мне придет в голову рассказать психиатру о некоторых вещах, которые происходят в нашей квартире. Меня пугали тюрьмой для лживых девочек, сумасшедшим домом и всеобщим осуждением за неблагодарность, после чего, решив, что я достаточно подготовлена, отпустили спать.
   В течение полутора лет мы с мамой более или менее регулярно приходили в неуютный, тускло освещенный кабинет психиатра, и потом я целый час слушала, как мама проливает слезы и жалуется на судьбу, наказавшую ее неразумным ребенком. «Неразумным» Роджер всегда называл мое нежелание мириться с его навязчивыми приставаниями, но, разумеется, об этом мама не говорила врачу ни слова. Время от времени доктор без особого интереса справлялся у меня, что я лично думаю о своем неразумном поведении, причиняющем столько горя моей матери, и, как правило, я мычала в ответ что-то неразборчивое. Мне до сих пор непонятно, как мог он ожидать от меня каких-то откровенных ответов в присутствии мамы. И до сих пор я испытываю горечь, вспоминая о сухом, бездушном и незаинтересованном отношении этого врача к своему пациенту: он предпочитал бичевать мои пороки, вместо того чтобы выяснять истину. Все признаки эмоционального и сексуального насилия явно присутствовали в моем поведении, но он ни разу не выразил ни тени недоверия или удивления столь ненормальными отношениями между ребенком и родителями. Еще более странным казалось мне его требование за каждый сеанс получать полтора доллара из моих собственных карманных денег. Получалось, что я сама платила за то, чтобы мама имела возможность снова и снова жаловаться на меня. А дома тем временем все оставалось по-прежнему и насилие не прекращалось. Тот врач предал меня, так же как предал свою профессию. Уверена, что и многим другим детям он укоризненно грозил пальцем и глубокомысленно кивал, оставаясь при этом глухим к их беззвучным, но отчаянным мольбам о помощи.

8

   Естественно, что при такой семейной жизни я страстно стремилась к независимости и отчасти обрела ее, когда начала после уроков в школе работать моделью и продавщицей в сети универсальных магазинов «Майерс». Кроме того, меня часто приглашали принять участие в демонстрации ювелирных украшений и купальников: в тринадцать лет я без труда выдавала себя за пятнадцати– и даже шестнадцатилетнюю. Мне нравилось работать моделью, но, в отличие от моих товарок, я делала это не только ради удовольствия, но и из необходимости. Работа помогла мне добиться фактической финансовой независимости; теперь я сама покупала себе еду и одежду и даже, по требованию родителей, оплачивала часть счетов за жилье и электричество. До этого нередко случалось, что, наказывая меня за неразумное поведение, Роджер отказывал мне в карманных деньгах, праве пользования телевизором и телефоном и даже в еде. Вскоре мама и Роджер решили, что я должна платить и за их родительскую заботу обо мне. Как правило, деньги я не отдавала им, а вносила оговоренную сумму на счет, с которого Роджер делал ставки в телефонный тотализатор. Ирония ситуации заключалась в том, что, хоть детям и не разрешалось самостоятельно делать ставки на скачках, деньги на них у меня принимали без всяких возражений.
   В те годы я не испытывала особого желания учиться, закончить школу и получить диплом. Гораздо более важным мне казалось поскорее освоить какую-нибудь профессию. Школьное образование представлялось мне бессмысленным и ограниченным, а мои одноклассники – наивными до глупости. Я понимала, что бесполезно и даже опасно пытаться рассказать кому-нибудь из них о том, что происходит у нас дома. Что могли подростки из обычных семей понять в том цирке, который творился в нашей? С таким же успехом я могла рассказать об этом инопланетянам: между нами не было и не могло быть ничего общего. И тем не менее я страстно завидовала их простой, безопасной и нормальной жизни. Где-то в середине десятого класса я окончательно и навсегда забросила учебники. Мне было ясно, что они никогда не дадут мне освобождения от мамы и Роджера. Надо было другим способом искать свое место в этом мире.
   Любовь к танцу по-прежнему оставалась моим главным и тщательно охраняемым секретом. Мне приходилось скрывать его от мамы из-за ее резко негативного отношения ко всем западным влияниям в моей жизни. Всегда, сколько я себя помню, мама упорно пыталась вернуть меня к моим азиатским корням. При всякой возможности она напоминала мне, что я чужая среди австралийцев, что я не похожа на них внешне и что комфортно чувствовать себя я смогу только в обществе иностранных студентов, приехавших из Азии. Она внимательно следила за кругом моего общения и, запрещая мне дружить с моими сверстниками-австралийцами, всячески поощряла знакомства с выходцами из других смешанных азиатско-австралийских семей. Ни разу она не обсуждала со мной и уж тем более не поощряла мое увлечение балетом. Единственным танцевальным кружком, который она охотно разрешала мне посещать и даже стала в нем членом родительского комитета, был кружок классического танца Бали и Явы при Австралийско-Индонезийской ассоциации. Общаясь там с другими родителями, мама получила прекрасную возможность заняться наконец своим излюбленным делом: сочинением невероятных сказок о моем происхождении. У нее имелась досадная привычка менять мою этническую принадлежность в зависимости от того, с кем она беседовала в данный момент. К собственному удивлению, я выясняла, что являюсь то наполовину индонезийкой, то тайкой, то малайкой или китаянкой. У меня обнаруживались родственники и в Пекине, и на Суматре. Я очень устала от всей этой интернациональной чехарды.
   Как и многие девочки моего возраста, я обожала некоторых актрис и мечтала стать похожей на них, когда вырасту. Самыми моими любимыми были Одри Хепбёрн, Вивьен Ли и Кэтрин Хепбёрн. Я восхищалась их красотой, живостью, элегантностью, а также умом и темпераментом. Но в конце концов мне пришлось с горечью признать, что внешне я никогда не буду похожа на своих идолов. Это стало для меня довольно серьезным ударом. Я ощущала себя австралийкой, я думала как австралийка, я была австралийкой, но в то же время понимала, что из-за внешности ко мне всегда будут относиться как к чужой. Подростку очень трудно смириться с этим. У него и так хватает проблем в отношениях с миром, и на их фоне понимание того, что его внешность не соответствует общепринятым стандартам, превращается в настоящую пытку. Кроме того, родители никоим образом не поддерживали и не ободряли меня, и в результате моя самооценка равнялась почти нулю.

   Моя первая и единственная встреча с отцом состоялась в 1977 году, когда он уже умирал от рака горла и носа. Я долгие годы мечтала о том, как он спасет меня от мамы и Роджера, подхватит на руки, унесет прочь от них и я уже никогда больше не буду одинока. Мне часто снился большой мужчина без лица, и я верила, что только он подарит мне ключ к самой себе. Я вся словно открывалась ему навстречу, готовясь принять ту часть себя, которой мне всегда недоставало. Я жаждала задать ему сотни вопросов. Мне не терпелось узнать, кто я, зачем и почему. Но важнее всего мне было услышать от отца, что он хотел, чтобы я появилась на свет. Он так и не сказал мне этого.
   В Сингапур я полетела вместе с мамой. Она категорически отказалась отпустить меня вдвоем с кузиной, заявив, что мне неприлично встречаться с отцом наедине. (Я дорого заплатила за то, чтобы эта встреча вообще состоялась: в ночь перед нашим отъездом Роджер и мама обошлись со мной так жестоко, что на «скорой» меня увезли в больницу и там под общим наркозом извлекли из моего тела посторонний предмет, который они туда засунули. Пока это происходило, Роджер распевал какие-то странные заклинания; мама предупредила, что если я расскажу врачам о том, что случилось, то никогда не увижу своего отца.) Все это произошло в тот день, когда умер Элвис Пресли.
   Едва мы вышли из самолета, на нас обрушилась волна раскаленного воздуха, и я не могла понять, как люди могут жить в такой жаре и влажности. Когда мы дошли до здания аэропорта, я уже с трудом дышала, судорожно хватая ртом воздух. Нас встретили родственники отца и отвезли в дом моего дяди, где он ждал нас.
   Я вошла в комнату, и отец поднялся мне навстречу. В руке он держал двух огромных плюшевых панд, вероятно подарок. Я шагнула к нему, но мама, отодвинув меня в сторону, тут же выступила вперед, подошла к нему первой и довольно холодно и отрывисто поздоровалась. Отец был ошеломлен. Наверное, он совсем не ожидал увидеть ее. К тому же мама нисколько не походила на ту тоненькую девушку, которую он знал раньше. Вместо нее он увидел женщину с усталым и злым лицом, весящую почти девяносто килограммов. Потом отец повернулся ко мне, и у меня замерло сердце. Я почему-то ждала, что он сразу же скажет, что любит меня, что между нами немедленно установится невидимая прочная связь, но ничего подобного не случилось. Стало понятно, что он ожидал увидеть совсем маленькую девочку (поэтому и плюшевые панды) и теперь был разочарован, обнаружив вместо нее долговязого подростка, выглядящего к тому же гораздо старше своих четырнадцати лет. Первые фразы, которыми мы обменялись, вышли сухими и неловкими – в конце концов, мы с отцом были совсем чужими друг другу.
   Вообще вся наша поездка для меня обернулась полным фиаско, а для мамы – чудесной возможностью поупражняться в ее любимом искусстве манипуляции. За все эти дни она ни разу не дала мне остаться с отцом наедине, ни разу не разрешила посидеть с ним рядом в машине, когда мы разъезжали по магазинам. Она сама все время занимала переднее место, считая, видимо, что оно по праву принадлежит ей, и всю дорогу без умолку болтала ни о чем, как будто была простой туристкой, а отец – нашим гидом. Отец неоднократно намекал ей, что хотел бы хоть какое-то время провести со мной вдвоем, но мама прикладывала все усилия, для того чтобы этого не случилось. Весь тот визит вспоминается мне как какая-то сюрреалистическая картина, на которой мы с отцом путаемся и завязаем в сетях непрерывной, безумной болтовни, извергаемой маминым незакрывающимся ртом.
   Пытаясь наладить более близкие отношения со мной, отец много возил нас по магазинам. Он покупал мне массу одежды, украшений, всяких милых пустячков для моей комнаты. С большим удовольствием мы с ним обнаружили, что нам нравится одна и та же пища и что у нас совершенно одинаковая форма ступни (немного утиная). Еще он выбрал фасон и заказал для меня мое первое нарядное платье, сказав, что я должна пока отложить его, а когда придет время – надеть и тогда вспомнить о своем отце. Он попросил, чтобы при этом я украсила волосы белыми гардениями, и добавил, что их запах будет пьянить так же, как моя красота, которая, он уверен, скоро придет. Все это папа успел сказать мне в один из редких моментов, когда мамы не было рядом. И эти слова навсегда останутся моим самым драгоценным воспоминанием о нем. В тот момент мы на короткое мгновение из двух чужих друг другу и едва знакомых людей превратились в отца и дочь.
   А потом папа снова исчез из моей жизни, а я так и не успела задать ему все те вопросы, которые столько лет копила. Мама с такой параноидальной внезапностью вдруг оборвала наш визит, что мне стало казаться, будто его и вовсе не было. Почему она это сделала? Потому что с какой-то стати решила, что отец собирается продать меня в «белое рабство», как она сама это сформулировала, и потому что Роджер потребовал, чтобы мы немедленно возвращались. Она упаковала вещи, и мы, тайком выскользнув из дома, помчались в аэропорт. Мама даже заставила меня изменить внешность на случай, если отец установил за нами слежку. Только из аэропорта она позвонила родственникам отца и сообщила им о нашем немедленном отъезде. Времени на то, чтобы попрощаться с папой, уже не оставалось.
   Больше я никогда его не видела. Через полгода после нашего отъезда из Сингапура мне позвонили и сообщили, что он умер. Я едва знала его, но, услышав эту новость, почувствовала, как в сердце у меня навсегда потух крошечный огонек надежды.

9

   После смерти отца несколько месяцев я металась от одного занятия к другому, почти совсем забросила учебу и общалась в основном с людьми старше себя. Я подружилась с группой студентов университета, которые, кажется, считали меня чем-то вроде своего талисмана, хотя и не предполагали, что мне всего пятнадцать лет. Оглядываясь сейчас на это время, я думаю, что в тот период я отчаянно пыталась определить свое место в жизни, найти себя и обзавестись собственным лицом, которое не стыдно было бы предъявить миру. И мне, наверное, казалось, что, если я буду старше, этот процесс пойдет быстрее. Мама не имела ничего против моего круга общения – наоборот, она поощряла мое знакомство с этими двадцатилетними и старше студентами из Азии, уверяя, что я скорее найду свою нишу среди них, чем среди чистокровных австралийцев. К счастью, никто из них не воспользовался моей псевдозрелостью, и мне удалось остаться девственницей почти во всех отношениях.
   Единственным исключением из этого азиатского круга стал Питер Уоллес, студент-медик, который был и до сих пор остается одним из моих самых близких друзей. Все эти годы он был попеременно то плечом, на котором можно выплакаться, то моей совестью, когда он считал, что мне это необходимо. Только Питеру я доверяла настолько, что решилась пригласить его к нам домой; к тому времени ситуация там настолько ухудшилась, что скрыть это было уже невозможно. Питер никогда не пытался выведать у меня подробности о странностях нашего быта; он ничего не сказал, даже когда заметил, что у туалета отсутствует дверь. Роджер снял ее с петель вскоре после того, как мы переехали в эту квартиру, объяснив, что там будет спать собака. На деле же он сделал это для того, чтобы удобнее было подглядывать за мной в те моменты, когда каждому человеку хочется остаться одному. Из всех его издевательств это казалось мне самым жестоким и унизительным.
   В этот тяжелый период только танцы помогли мне не сойти с ума и удержаться на плаву. Я взяла себе за правило: «Когда сомневаешься – танцуй», и танцевала всегда, танцевала все что угодно. Двигаясь, я забывала обо всем. Я изучала греческие и хорватские танцы, чечетку, джаз, фламенко, танцы Бали, Китая, Малайи, классические и современные. Но только занимаясь балетом, я чувствовала, как очищается моя душа. Чудесная музыка и дисциплина, присущая классическому балету, дарили спокойствие и уверенность. Я использовала любой повод, для того чтобы удрать из дому и отправиться на занятия. Мама упрямо продолжала твердить, что классический балет – не для меня, что у меня неподходящие для него сложение и лицо, которое будет странно смотреться на сцене. «Займись чем-нибудь, для чего ты годишься, – требовала она. – Займись балийскими танцами». Поэтому в балетную школу мне приходилось бегать тайком, и я никогда не обсуждала эти занятия дома из страха, что меня высмеют или накажут.
   Чтобы побольше зарабатывать, я нашла дополнительную работу, связанную с рекламой нескольких авиалиний, а также сингапурской компании, производящей бижутерию. Моя азиатская внешность в этом случае пришлась очень кстати, и она же помогла мне в дальнейшем получить и постоянную работу.
   Это случилось в 1979 году. Я начала работать в мельбурнском представительстве «Авиалиний Малайзии» секретарем в приемной, а также отвечала там за туристическую информацию и за рекламные стенды компании на торгово-промышленных выставках (до сего дня я благодарна бабушке за то, что в свое время та оплатила мое обучение на летних курсах, где я освоила слепую машинопись – умение, которое много лет кормило меня и впоследствии мою семью). Когда при поступлении на работу мне пришлось заполнять анкету, я прибавила себе два года, написав, что родилась в 1961 году. Забавно, но это был единственный случай, когда кто-то усомнился в правдивости этой информации – менеджер отдела кадров заявил, что считал меня гораздо старше!
   Когда мне исполнилось шестнадцать, я получила законное право уехать из дому, что и сделала немедленно и с огромным удовольствием. Я поселилась с тремя своими подругами в их доме в тихом пригороде Армадейл. Мне хотелось бы с опозданием поблагодарить их за то, что они приняли меня так великодушно и без лишних вопросов.
   Примерно за неделю до этого наши отношения с Роджером достигли критической точки. Он становился все более настойчивым и бесцеремонным и приобрел обыкновение врываться в мою комнату среди ночи, пока мама спала. В трусах и майке он присаживался на край моей кровати и заводил старую песню о том, что хочет помочь мне расслабиться. Он вызывал у меня невыносимое отвращение. «Никогда! Больше никогда!» – хотелось крикнуть мне, и это желание было настолько сильным, что я переставала бояться его угроз. В тот раз что-то как будто щелкнуло у меня в мозгу, и, составив два кулака вместе, я, как дубинкой, со всей силы ударила ими его по голове, крича при этом что-то отчаянное и страшное. Когда, застонав, он поспешно убрался из моей комнаты, я почувствовала себя почти счастливой. Я знала, что больше Роджер никогда не осмелится прикоснуться ко мне. С этим было покончено.

10

   Цветы, цветы и снова цветы. В моей жизни появился Бахрин. Еще накануне у меня были только хорошая, хоть и скучноватая, работа, постоянный парень и моя главная тайна – танцы. И вдруг я оказалась под продуманной и изощренной осадой подлинного мастера, целеустремленного и упорного, как бегун-марафонец. Бахрин (или, как его называли в студенческие годы в Мельбурне, Шах Ахмад) решил, что непременно получит меня не мытьем, так катаньем. Кажется, я возбудила его интерес, когда танцевала в Национальной галерее в сборном концерте Австралийской радиовещательной комиссии. Бахрин обратил на меня внимание, довольно скоро нашел общих знакомых и мимоходом раздобыл у них нужную информацию. Выяснив, где я работаю, он открыл военную кампанию.
   Началась она с якобы случайной встречи неподалеку от моего офиса. Бахрин упомянул имена нескольких знакомых мне людей, сказал, что видел, как я танцую, и что мы уже мельком встречались пару лет назад. Он сообщил, что изучает архитектуру в Мельбурнском университете и уже заканчивает четвертый курс. Познакомившись и немного поболтав, мы пошли каждый своей дорогой. Я, хоть и чувствовала себя немного польщенной, не придала этой встрече особого значения и поспешила на занятия балетом. Тогда мне, разумеется, не пришло в голову, что для Бахрина это было только началом.
   На следующий день ровно в полдень он появился у меня на работе с охапкой розовых гвоздик и пригласил на ланч. Меня очень удивил этот визит. Разглядев его получше, я решила, что он красивее, чем показался мне в первый раз: стройный, смуглый, довольно высокий, с очень густыми темными волосами и огромными, немного выпуклыми черными глазами, которые смотрели на меня, терпеливо ожидая ответа. Я вежливо отказалась. Он принял отказ безропотно, вручил мне гвоздики и сказал: «Ничего страшного. Я буду приходить до тех пор, пока ты не скажешь „да“». Резко развернувшись на каблуках, он ушел, приведя меня в еще большее изумление.
   Вскоре выяснилось, что он не шутил. Б́ольшую часть сентября 1980 года Бахрин регулярно появлялся в моем офисе с букетом гвоздик и приглашал меня на ланч, и я так же регулярно ему отказывала. Но мое сопротивление уже слабело. В семнадцать лет трудно устоять против такого упорного внимания, и в конце концов я капитулировала и приняла приглашение.
   Для нашего первого свидания Бахрин выбрал чайный зал «Хоуптун» в центре «Аркада». «Аркада» – типичное для Мельбурна заведение с викторианской роскошью, пестрыми мозаичными полами, сводчатыми, покрытыми росписью потолками и часто бьющими часами – была мне хорошо знакома: я часто приходила сюда с бабушкой, и та рассказывала мне, что в дни ее молодости, в буйные двадцатые, это было самое модное место. Мы ели сандвичи, болтали о всяких пустяках и постепенно с удивлением и, надо признаться, с удовольствием я выясняла, что Бахрин уже очень многое обо мне знает. Ему было известно, что у меня почти нет родных и что я с подругами живу в Армадейле, пригороде Мельбурна, похожем на знаменитый лондонский Ноттинг-Хилл. Он признался, что я ему нравлюсь и что он находит меня очень красивой и хотел бы как-нибудь вечером пригласить на ужин и дискотеку. Я объяснила, что у меня уже есть парень и поэтому встречаться с ним я не могу. Бахрин не стал настаивать, а вместо этого немного рассказал мне о себе.
   Ему исполнилось двадцать шесть лет, он был единственным ребенком в семье и воспитывался своим дедом по материнской линии в Тренгану, одном из султанатов Малайзии. Поскольку меня тоже воспитывала в основном бабушка, мы сразу же решили, что между нами много общего, и начали с удовольствием сравнивать наши воспоминания. Бахрин охотно говорил о необыкновенной мудрости своего деда. Еще он рассказал, что до поступления в университет учился в элитной частной школе в Мельбурне, в которой два семестра отучился принц Чарлз. Я слушала, словно загипнотизированная взглядом его черных глаз и негромким, мягким голосом. Время от времени я вставляла какие-то замечания, но гораздо больше мне нравилось молча наблюдать за тем, как бессознательно играют с краем кружевной скатерти его тонкие пальцы. После того как мы расстались под часами на здании почтамта, я почувствовала какую-то странную эйфорию, которой хватило на весь остаток дня. Теперь я уже с нетерпением ждала, что же случится дальше.
   Долго ждать мне не пришлось. Очень скоро я узнала, что Бахрин (или Шах, как я тогда его знала) ничего не делает наполовину.
   На следующий день в обеденное время он опять появился в нашем офисе, уже не сомневаясь, что я приму его приглашение на ланч. И он оказался прав. Я пошла с ним, и мне казалось, что ничего не может быть естественнее. После этого в течение целого месяца мы в мой обеденный перерыв ходили в чайный зал «Хоуптун» и болтали там о всякой всячине. Бахрин проявил некоторый интерес к моим занятиям танцем – всего лишь из вежливости, как мне показалось, но все-таки достаточный для того, чтобы вызвать во мне симпатию. Он охотно и очень серьезно рассказывал о любви к архитектуре, о зданиях, которые он когда-нибудь построит, и все это время, не отрываясь и не мигая, смотрел мне в глаза так, что мне начинало казаться, будто в этом забитом людьми кафе нет никого, кроме нас с ним. В один из дней он сделал поразившее меня признание: оказалось, что Бахрин разведен. Он просто и откровенно рассказал, как его женила на себе девушка по имени Фаузия, приемная дочь Туна Фауда Стефенса, бывшего премьер-министра малазийского султаната Сабах (или Борнео). Их брак продолжался всего год, во время которого она неоднократно изменяла ему и в конце концов бросила ради любовника – австралийского садовника. Бахрин рассказал, какое разочарование и унижение ему пришлось пережить при этом особенно потому, что он женился на ней против воли своей семьи и в результате его ошибка стала очень публичной и совершенно очевидной.
   Я должна была бы сообразить, что в семнадцать лет еще не могу разобраться в том, что на самом деле произошло. Я должна была бы, услышав об этом, встать и навсегда уйти из его жизни, пока у меня была еще такая возможность, или, на худой конец, задать себе вопрос, почему жена начала изменять ему с первых же дней семейной жизни. Но ничего этого я не сделала. Вместо этого я смотрела в его молящие и несчастные глаза и изо всех сил сочувствовала и возмущалась вместе с ним. В душе я давала себе клятву никогда не причинять ему боли, как это сделала Фаузия; я знала, как это ужасно – чувствовать себя покинутой. Наверное, Бахрин читал меня как открытую книгу, потому что сразу же воспользовался полученным преимуществом и убедил меня снять запрет на вечерние свидания. Я согласилась, и с этого момента судьба моя была решена.
   Он оставался по-прежнему милым, ухаживал за мной со старомодной английской учтивостью: настойчиво, но не позволяя себе ни намека на сексуальное желание. Мы обедали в чудесных, тихих ресторанчиках, подолгу гуляли в Ботаническом саду, ходили на все новые фильмы, на самые модные дискотеки и довольно часто – по магазинам. Одежда от известных модельеров была страстью Бахрина. В общем, он был очень романтичным, и при этом я не чувствовала никакой исходящей от него сексуальной угрозы. Эта последняя черта более чем устраивала меня в то время, потому что, хоть я уже и не была девственницей, всегда до этого в отношениях с мужчинами испытывала немалые трудности, пытаясь удерживать в узде их притязания на мое тело. Джентльменское поведение Бахрина казалось мне знаком того, что наши отношения могут стать серьезными.
   Примерно в этот же период карьера танцовщицы вдруг превратилась из мечты во вполне реальную возможность. Во время одного из концертов в Национальной галерее меня заметили и пригласили на пробу в большую танцевальную труппу. Это был самый счастливый момент в моей жизни. Мечта вот-вот должна была стать явью.
   Я с притворной небрежностью упомянула эту новость в разговоре с Бахрином. Он едва обратил на нее внимание, поэтому я решила особенно не распространяться на эту тему. Постепенно мне становилось ясно, что он считает мою страсть к танцу капризом, довольно изящным и милым, но несерьезным. А я тем временем начала усиленно тренироваться, каждую свободную минуту бегала в балетный класс, сидела на строжайшей диете и очень волновалась.

11

   Стоял теплый весенний вечер, еще только начинало темнеть, и я с большой сумкой через плечо спешила в балетный класс. На сегодня было назначено дополнительное занятие по па-де-де – дисциплине, над которой мне следовало усердно поработать перед просмотром. Бахрин должен был встретить меня после тренировки: мы собирались поужинать где-нибудь в городе. В студии оказалось полно народу, и даже снаружи толпились люди и заглядывали в окна, чтобы рассмотреть танцоров, разминающихся у станка. Педагог-репетитор (не тот, что занимался с нами обычно, а его временный заместитель) включил кассетный магнитофон, стоявший на пианино, и занятия начались. Мой постоянный партнер уже ждал меня. Вот уже несколько уроков мы с ним работали над серией поддержек, в первой из которых партнер должен был поднять меня над головой, а потом коротким броском перевернуть и опустить к полу в позе, напоминающей прыжок «ласточкой»: ноги высоко вскинуты в воздух, а лицо и руки почти касаются земли.
   Первые семь тактов все шло благополучно, партнер уже поднял меня над головой и начал опускать вниз, но после броска, вместо того чтобы подхватить под внутреннюю сторону бедра, ошибся, схватился рукой за промежность, испугался и, отдернув руку, уронил меня, будто горячую картофелину. Я приземлилась на правое колено. Боль была такой сильной, что я с трудом сдержала слезы, но все-таки нога сгибалась и на нее можно было опереться. Поэтому я решила, что не случилось ничего серьезного: возможно, я просто выбила коленную чашечку. В те дни австралийские танцоры относились к травмам довольно легкомысленно. Они считали возможным (и, кажется, считают до сих пор) танцевать с усталостными переломами и травмами мышц. Вот и я не придала этому происшествию особенного значения и уж конечно ни в чем не обвиняла своего партнера: нам просто не повезло.
   Бахрин пришел в замешательство, увидев, как я хромаю ему навстречу с сильно распухшим коленом. Сразу же стало понятно, что ресторан придется отменить. Вместо этого мы отправились в его дом в Карлтоне – прелестное двухэтажное здание с балконами, выкрашенное в кремовый цвет, с терракотовой отделкой и красивой чугунной оградой с острыми пиками. Мое колено обложили пакетами со льдом, из магнитофона доносилось негромкое пение Ренди Крофорд, мы ели из картонных коробочек принесенную с собой из китайского ресторана еду, болтали о всяких пустяках, а потом все случилось. Бахрин наклонился и впервые по-настоящему поцеловал меня. До этого он всегда только коротко прикасался губами к моей щеке, но в этот вечер все изменилось, и скоро мы оказались в его спальне наверху.
   Наша первая ночь была нежной и приятной, хоть и не слишком страстной, что, возможно, объяснялось моим больным коленом. Но в любом случае чувство интимной близости, возникающее во время секса, значило для меня гораздо больше, чем необузданная чувственность. В ту ночь я не ушла домой; Бахрин настоял, чтобы я осталась у него.
   За ночь колено сильно распухло, и утром я еле доковыляла до работы. В душе поселилось тревожное предчувствие беды: я начала подозревать, что моя травма гораздо серьезнее, чем мне показалось сначала. Это подозрение подтвердилось в тот же день к вечеру: рентген показал, что треснула правая коленная чашечка. Теперь я знала – карьера балерины, о которой я так мечтала еще вчера, закрыта для меня.
   К тому же у меня совсем не оставалось времени: просмотр должен был вот-вот состояться, и я была уверена, что никого не заинтересует балерина с поврежденным коленом. Подобные травмы лечатся очень долго и сложно и без всякой гарантии, что подвижность колена полностью восстановится.
   В последовавшие за этим дни я изо всех сил старалась смириться с крушением своей главной мечты. Если мое тяжелое детство и научило меня чему-то полезному – так это умению выживать и не особенно рассчитывать на удачу. И все-таки я пребывала в глубокой депрессии, бороться с которой мне помогал только мой новый и такой захватывающий роман. Бахрин в это время был очень внимателен и нежен ко мне, и я начинала верить, что по-настоящему люблю его. Вскоре мы решили – вернее, решил Бахрин, – что мне лучше переехать к нему в Карлтон. Идея поиграть в свой дом показалась мне очень заманчивой, и, быстренько упаковав вещи, я уехала из дома, где мы жили с подружками, не потрудившись даже толком объяснить им свой поступок.
   Я очень плохо представляла себе, что такое семейная жизнь. Все отрывочные и беспорядочные, хотя и соблазнительные, сведения о ней были, как ни стыдно в этом признаваться, почерпнуты мною в основном из сериалов вроде «Семейка Брейди», «Заколдованные», «Трое моих сыновей» и тому подобных. Во всех этих телевизионных семьях мужчина был солнцем, вокруг которого вращались все остальные планеты, – небезупречная, с точки зрения феминизма восьмидесятых, модель, надо признать, но ничего иного я не знала и никогда не видела. Она же оказалась и единственно возможной в нашей ситуации. Иное распределение ролей никогда не устроило бы Бахрина. И я поставила себе задачу перещеголять актрису Дорис Дэй в умении «сделать своего мужчину счастливым».
   Я с головой бросилась в роман с Бахрином, и это получилось у меня удивительно естественно и легко. С мечтами о карьере танцовщицы пришлось расстаться, и на их место пришли растерянность и неуверенность в себе. Бахрин показался мне в тот момент единственным спасителем. Я смотрела на него и видела только то, что хотела видеть. Наверное, я обманывала себя и обманывала его, а главной ошибкой было то, что я убедила себя, будто люблю Бахрина, хотя в то время понятия не имела о том, что такое любовь.

12

   Бахрин должен был поехать домой на летние каникулы где-то в середине ноября, то есть через несколько недель, после того как мы начали жить вместе. Было решено, что на рождественские каникулы я приеду к нему и он покажет мне свою Малайзию. Тогда я еще не знала, что это определение надо понимать буквально.
   Однако к осуществлению этого плана имелось одно серьезное препятствие. Хотя моя работа и давала мне право на бесплатный билет на самолет, но для того, чтобы лететь за границу, нужен был паспорт. До достижения совершеннолетия паспорт я могла получить только с письменного согласия моей матери, а та категорически отказалась его давать, заведя старую песню о «белом рабстве». К тому времени отношения наши сильно испортились. Совсем недавно я отказалась отдавать маме и Роджеру еженедельную плату за хранение в их доме моих детских игрушек и книг. Мне хотелось перевезти эти вещи в свой новый дом, но они требовали за них выкуп. В конце концов мне пришлось обратиться к юристу, которому я и поручила вести переговоры с мамой. Сама я уже давно не могла ни о чем с ней договориться, и только угроза судебного иска и денежные посулы заставили ее подписать наконец заявление. Эти гадкие и унизительные махинации моих родных заставили меня еще больше мечтать о нормальной семье. Главной целью моей жизни стало найти покой, уважение и безопасность, за которые не надо платить наличными, и чем дальше – тем больше мне казалось, что только у Бахрина имеется ключ к этой новой, чудесной жизни.
   Бахрин довольно спокойно отнесся к моим семейным неурядицам, он только сказал, что я любой ценой должна получить паспорт, если мы хотим быть вместе. Я как-то робко попыталась объяснить ему мамино поведение, но он только сказал, что моя прежняя жизнь его не интересует и что мы вместе построим нашу общую новую жизнь.
   До чего же странную пару мы представляли собой тогда! Мы оба происходили из неполных и несчастных семей, но ни за что не хотели признать, что у нас нет ни умения, ни навыков для строительства гармоничных отношений. Мы редко говорили друг с другом откровенно; по негласному соглашению мы были всегда вежливы и сдержаны. Я никогда не рассказывала Бахрину о насилии, которому подвергалась в детстве: мне было неприятно и стыдно даже думать об этом, я чувствовала себя запачканной, старалась запереть все эти воспоминания в самом дальнем уголке мозга и поскорее забыть о них.
   Уже в первые недели нашей совместной жизни я поняла, что и детство Бахрина было далеко не счастливым и что это наложило отпечаток на всю его жизнь. Это стало ясно уже по тому, как часто он вдруг поворачивал разговор к тому времени, когда был ребенком. Он никогда не критиковал свою мать, отца или деда, но я сама догадывалась о том, чего Бахрин недоговаривал, когда заводил речь о том, как он хотел бы построить свою собственную семью, о какой матери мечтает для своих детей и как важно родителям лично заниматься их воспитанием. Ему нравилась близость, существующая между родителями и детьми в Австралии, и он мечтал об идеальной семье – такой, какую видел на экране. А я не замечала ничего странного в его желании жить придуманной жизнью.
   Я и сама с энтузиазмом мечтала о том, как когда-нибудь стану воспитывать своих детей, и твердо верила, что в моей жизни никогда не будет ничего важнее семьи и мужа. Когда Бахрин прямо спросил меня, что я думаю о браке и детях, я без колебаний ответила, что верю в то, что браки заключаются на всю жизнь и что никогда не соглашусь перепоручить воспитание своих детей кому-нибудь другому. Бахрин удовлетворенно улыбнулся: судя по всему, я выдержала какое-то испытание.
   Однажды – это случилось в день Кубка Мельбурна, когда вся Австралия берет выходной и отправляется смотреть скачки, – мы с Бахрином поехали покататься под дождем. Немного погодя он остановил машину на обочине напротив парка и начал рассказывать о своем детстве. Он говорил долго и не останавливаясь. Начал он ровным и даже равнодушным голосом, но потом уже не пытался скрыть охватившего его волнения. Он рассказал, что стал первым внуком в семье, что брак между его отцом и матерью был чисто политическим; что в жилах обоих его родителей вот уже пять или шесть поколений течет королевская кровь.
   Его мать, Тенку Залия, принцесса Тренгану и любимая дочь султана, в пятнадцать лет была выдана замуж за совершенно незнакомого ей раджу Ахмада, мелкого принца из султаната Перак, выпускника военного колледжа, двадцатитрехлетнего повесу (позже свекровь рассказывала мне, что в первую брачную ночь пережила ужасное потрясение, так как до этого ровным счетом ничего не знала о сексе и потом только тайком и изредка осмеливалась бросить испуганный взгляд на тело своего мужа; так продолжалось до самого их развода). Рождения Бахрина с нетерпением ожидал его дед – султан, бывший какой-то период и королем всей Малайзии (после того как в пятидесятых годах страна получила независимость, короля на пятилетний срок выбирали главы султанатов из своего числа).
   В старом султанском дворце Истана Мазия, стоящем у самого устья реки Тренгану, все было подготовлено для стодневного «лежания» будущей матери. Специально для принятия родов ее отец пригласил английского врача. Долгожданный внук появился на свет в тот момент, когда солнце стояло в зените и по всей стране раздавался призыв к молитве. Это случилось в пятницу – самый священный день мусульманской недели и особенно удачный для рождения ребенка. Все это Бахрин рассказал мне серьезно и взволнованно.
   Мы сидели в его крошечной «хонде-сивик», по окнам бежали струйки дождя, и до меня постепенно доходило значение его слов. Значит, он совсем не простой студент из Малайзии по имени Шах Ахмад, как я привыкла думать. И семья его тоже далеко не простая. Только теперь я поняла, что означала большая фотография на каминной полке, на которой были запечатлены пожилые джентльмен и леди, сидящие на троне. Выходит, это его дед и бабка.
   По словам Бахрина, его дед сразу же решил, что новорожденный будет жить на территории дворца отдельно от родителей и воспитывать его будет он сам. Мать ребенка никогда физически не заботилась о нем, не кормила его грудью, не сменила ни одной пеленки; всем этим занималась его няня Зайнаб. Несколькими годами позже во дворце султана, в том же крыле, что и Бахрин, поселились и два его младших кузена, Зейнуль и Ихсан. Они росли так же, как и он сам: отдельно от отца и матери и под опекой самого султана. Никто из родителей, похоже, не возражал против такого порядка или, по крайней мере, не осмеливался высказывать свои возражения вслух. Судя по описанию Бахрина, он рос избалованным и в то же время одиноким ребенком, а его редкие попытки бунта немедленно подавлялись либо няней, либо самим султаном.
   Бахрин продолжал рассказ о своей семье, а я лихорадочно пыталась вспомнить все, что мне известно о королевском доме Малайзии. Оказалось, что я не знаю о нем практически ничего. Я слышала, что в Индии принцы королевской крови считаются сотнями и что титул в наши дни не подразумевает ни королевского стиля жизни, ни богатства. Но так ли обстоит дело в Малайзии, я понятия не имела. Я увлекалась европейской историей, и все «королевское» в моем сознании было тесно связано именно с этим континентом: союзы и договоры, наука, архитектура, искусство, балет, культура, законы, легенды и мифы, великие битвы, эпоха Возрождения и интриги дипломатов – все это принадлежало Европе, а не Азии.
   Я никак не могла сообразить, как эти удивительные новости повлияют на наши отношения. Может, Бахрин намекает, что теперь я должна здороваться с ним, приседая в реверансе? Мне требовалось время, чтобы все обдумать. А кроме того, из его рассказа стало совершенно очевидно, что у Бахрина было печальное и одинокое детство, без нежности и любви, которую мне посчастливилось получить хотя бы от бабушки. По моей шкале ценностей этот факт значил гораздо больше, чем все остальное.
   К счастью, время на раздумья у меня было, потому что через несколько дней после этого разговора мой новоявленный принц, как и собирался, уехал на родину. До его отъезда мы так и не успели ничего обсудить.

13

   Я улетала в канун Рождества, и в самолете итальянской авиалинии едва нашлось свободное место. Почти все из трехсот его пассажиров возвращались домой, в Рим. Но только не я. Я наизусть выучила свой маршрут. Сначала я летела до Сингапура, а там должна была пересесть на рейс до Куала-Лумпура, столицы Малайзии. Первый отрезок этого путешествия я навсегда запомнила как самый странный полет в своей жизни. Причиной тому стало весьма необычное поведение итальянского экипажа. Едва пассажиры успели занять места, как им в руки стремительно сунули подносы с едой, а потом столь же стремительно собрали их, практически выдергивая из рук. Сразу же после этого свет в салоне потушили, и все стюарды и стюардессы буквально испарились и так ни разу и не появились, несмотря на отчаянные призывы и звонки пассажиров. Спустя пару часов большинство моих попутчиков отказались от надежды когда-нибудь снова увидеть их и уснули, но мне не давало спать любопытство, а кроме того, я очень хотела пить, поэтому решила отправиться на разведку. Осторожно пройдя между креслами с дремлющими пассажирами, я подошла к портьерам, отделяющим салон первого класса, и услышала доносящиеся из-за них звуки музыки и пьяного веселья. Заглянув в щелочку между шторами, я обнаружила, что за ними бушует самая настоящая вечеринка. Тут меня заметил стюард по имени Паоло (о чем свидетельствовала таблички с именем, висящая у него на груди) и, схватив за руку, проворно втянул в салон. Выяснив, что я тоже работаю в авиакомпании, Паоло и его друзья настояли, чтобы я вместе с ними отпраздновала приближающееся Рождество. Остаток пути до Сингапура пролетел быстро: мы пили шампанское, распевали итальянские рождественские гимны и очень веселились. Мне было немного жаль всех остальных пассажиров, даже не подозревающих, что они пропускают.
   В итоге я почти не помнила, как совершала пересадку в аэропорту Сингапура, в памяти осталось только то, что я все время хихикала, никак не могла расстаться со своими новыми друзьями, на прощанье спела им «Джингл беллз» и едва не опоздала на самолет до Куала-Лумпура.
   К тому моменту, когда он приземлился в Малайзии, я уже совсем протрезвела и очень нервничала. Что, если Бахрин передумал и не встретит меня? Что, если вся эта поездка окажется большой ошибкой? Лучше бы я поехала во Францию и Шотландию, как собиралась сначала. Что, если? Что, если?.. А потом на сомнения уже не осталось времени, потому что с волной остальных пассажиров я быстро прошла иммиграционный и таможенный контроль, получила багаж, пересекла огромный, открытый зал прибытия и, увидев Бахрина, бросилась ему на шею. Тогда я почти не обратила внимания на то, что он едва отвечает на мои объятия; я видела только его улыбку и чувствовала, как испаряются мои страхи. Так в час ночи в рождественскую ночь я оказалась в незнакомой стране, где все говорили на непонятном языке и даже ночью было невыносимо жарко, а воздух пах странно и пряно. Но Бахрин встретил меня, он был мне рад, а все остальное не имело значения.
   Еще в машине, на которой мы ехали в дом его отца, Бахрин ласково, но очень твердо объяснил мне, что в дальнейшем я никогда не должна обнимать его на людях, по крайней мере, пока мы находимся в Малайзии, потому что по мусульманским меркам подобное поведение считается крайне неприличным. Про себя я решила, что, пожалуй, не стоит рассказывать ему о моих итальянских друзьях и о том, как весело мы отмечали Рождество в воздухе. Тогда я еще не знала, что таким образом началась моя подготовка к совсем новой жизни.
* * *
   Чтобы добраться до дома, принадлежавшего радже Ахмаду, отцу Бахрина, нам пришлось пересечь почти весь Куала-Лумпур – удивительный город, в котором современные небоскребы стояли бок о бок с жалкими хижинами, а величественные, старинные дворцы с белоснежными фасадами, красивыми балюстрадами и минаретами терялись в тени стерильных и безликих «Хилтонов» и «Холлидей-инн», свидетельствующих о расцвете туризма и бизнеса. Чем дальше мы удалялись от центра, петляя по бесконечным лабиринтам улочек, тем скуднее становилось освещение, и я уже почти ничего не могла различить снаружи. Лишь иногда в открытое окно машины врывался дразнящий аромат готовившейся прямо на улице пищи, а через минуту его сменяла невыносимая вонь из открытых сточных канав или от куч мусора, разлагающихся прямо у шоссе. Потом дорога вдруг начала забирать круто вверх, и мне показалось, что теперь мы едем прямо через джунгли. Незнакомая пышная растительность и лианы сплетались у нас над головой, образуя плотный шатер, сквозь который лишь изредка просвечивала бледная луна.
   Пока по узкой, петляющей дороге мы поднимались в гору, Бахрин коротко и довольно сухо рассказал мне о своем отце. Выяснилось, что раджа Ахмад ведет холостяцкий образ жизни и в данный момент проживает в доме со своей любовницей-китаянкой, медсестрой Линой. Бахрин заверил меня, что такое положение дел абсолютно всех устраивает. Лина никогда не появляется со своим любовником ни на каких официальных или светских мероприятиях и не вхожа в его семью, но при этом она следит за порядком в доме, заботится об отце Бахрина и получает за это бесплатное жилье в престижном районе. Мне хотелось спросить, нашлось ли в этих отношениях место для взаимного уважения и любви, но я удержалась, вовремя вспомнив, что нахожусь на чужой территории, где обычаи и мораль, похоже, сильно отличались от тех, к которым я привыкла. Тогда я еще не знала, что начиная с этого вечера мне слишком часто придется сдерживать рвущиеся с языка вопросы.
   Вскоре наша машина остановилась перед двухэтажным, довольно запущенным особняком – резиденцией, предоставленной радже Ахмаду правительством. Дом располагался на склоне холма в стороне от дороги, и, казалось, наступающие со всех сторон тропические джунгли должны были вот-вот сомкнуться и поглотить его. Пока Бахрин в свете фар возился с замком и ключами, я пыталась понять, для чего предназначены засовы и толстые решетки на окнах – для того, чтобы помешать грабителям забраться внутрь или – его обитателям выбраться наружу.
   Внутри дом оказался сырым и каким-то нежилым. Похоже, он принадлежал страстному охотнику: стены были украшены чучелами раскинувших крылья орлов, на полах лежали тигриные шкуры с головами и стеклянными глазами. Кобра, застывшая в углу в угрожающей позе, свидетельствовала одновременно об искусстве местного таксидермиста и о дурном вкусе хозяев. Бахрин едва успел показать мне мою спальню и объяснить, что мы не сможем спать вместе, пока находимся в этом доме, когда у подъезда раздался хруст гравия, предупредивший нас о прибытии его отца.
   Раджа Ахмад, который нетвердо вошел в комнату, опираясь на свою подружку Лину, оказался очень веселым и сильно пьяным человеком лет пятидесяти. У него были осанка отставного военного и выдающийся животик любителя пива. Копна черных кудрявых волос и такая же борода обрамляли лицо, покрытое сильным загаром, какой приобретается только после многих часов, проведенных на поле для гольфа. Отец Бахрина сердечно приветствовал меня на изысканном английском языке с легким британским акцентом, после чего поспешно удалился в спальню в сопровождении своей подруги. Мы с Бахрином остались в компании с чучелами убитых животных и в полной тишине, если не считать тихого гудения вентиляторов под самым потолком.

14

   Пребывание в Куала-Лумпуре вспоминается мне как праздничный и немного сумбурный круговорот достопримечательностей, ночных клубов и развлечений в компании молодых родственников Бахрина, с некоторыми из которых я уже успела познакомиться в Мельбурне. Неожиданно для себя я оказалась в самой гуще кружка «золотой» малазийской молодежи, объединенной королевской кровью в жилах и неуемной жаждой развлечений. Веселой компанией они кочевали от дискотеки к бару, от бара – к ночному клубу, прибывали туда на веренице роскошных автомобилей, одетые по последней моде, и везде ожидали и немедленно получали особый прием. Лесть и подобострастие принимались как должное и служили гарантией того, что никакие плебеи не осмелятся проникнуть в их тесный кружок.
   Меня, однако, приняли в него с удивительным радушием. Родственники Бахрина оказались гостеприимными хозяевами: очаровательные, остроумные и веселые, они охотно и с видимым удовольствием сопровождали меня и в прогулках по городу, и в походах по магазинам. Немного озадачило меня поведение женской части этой компании: девушки предавались погоне за удовольствиями с какой-то особой, почти лихорадочной жадностью. О времени, проведенном в Куала-Лумпуре, Сингапуре или Лондоне, они говорили будто о чем-то запретном, почти незаконном и поэтому еще более восхитительном. Такое поведение стало мне понятнее после того, как я увидела их в совершенно иной обстановке – во дворце, где они со скромно опущенными глазами чинно стояли подле своих родителей, одетые в длинные и широкие одежды, сменившие мини-юбки и открытые, обтягивающие платья.
   Тренгану… Слово, которое перекатывается во рту, словно камушек, и навевает мысли о жемчужно-белом песке и экзотической природе. Рекламные проспекты сулят обилие кокосовых пальм, бесконечные песчаные пляжи, огромных черепах, гуляющих по берегу, лазоревое море и своеобразную древнюю культуру, передающуюся из поколения в поколение.
   Именно в султанат Тренгану мы и направлялись. Бахрин решил, что лучше всего я познакомлюсь с его Малайзией, если к нему на родину мы поедем на машине; путь от Куала-Лумпура до Тренгану занял бы всего шесть часов, если бы по дороге мы не решили задержаться в курортном городе Куантан в султанате Паханг. Мы остановились в фешенебельном Хайат отеле и провели там несколько восхитительных дней, которые так и остались нашим единственным романтическим путешествием. Бахрин временно снял запрет на публичные физические контакты, и мы, взявшись за руки, гуляли по пляжу, целовались в песчаных дюнах и вместе плескались в море. Правда, к своему удивлению, я обнаружила, что Бахрин никогда не заходит в воду глубже, чем по колено: он не умел плавать, и глубина пугала его. Тогда Бахрин еще нисколько не возражал против того, чтобы я появлялась на людях в купальнике, и постоянно фотографировал меня на пляже своим драгоценным «Пентаксом». Особенно он любил, когда я позировала с открытыми плечами и развевающимися на ветру волосами.
   Закаты мы встречали на террасе отеля, выходящей на океан. Бахрин потягивал свой «баккарди» с колой и ломтиком лайма – «поменьше льда», всегда просил он, – а я пила какой-нибудь разноцветный коктейль, который выбирал для меня он. Мы лениво переговаривались, изредка обменивались взглядами и неторопливо строили планы на следующий день – всегда простые, не требующие особых усилий и не уводящие нас далеко от пляжа и моря. Мы почти никогда не упоминали о второй половине путешествия, которое должно было закончиться в Куалу-Тренгану, родном городе Бахрина. Казалось, нам обоим не хочется покидать этот райский уголок. Иногда по ночам я просыпалась и под шум волн, набегающих на песок, со страхом думала о предстоящей неизбежной встрече с матерью Бахрина.
   Но наконец наступило утро, когда мне пришлось, собравшись с духом, сесть в машину и отправиться вперед, на встречу с Тенку Залией – дочерью короля и султана, правоверной мусульманкой, совершившей паломничество в святую Мекку, и бывшей женой. К этому времени я уже успела потанцевать с парой наследников престола, подружиться с двоюродными и троюродными братьями Бахрина, познакомиться с несколькими из его дядюшек и тетушек, но все равно совсем не чувствовала себя готовой к встрече с Янг Амат Мауля Тенку Хайя Залия Путери бинти аль-Мархум Дули Янг Маха Мауля Султан Исмаил Наср ад-Дин Шах, матерью моего бойфренда.
   Бахрин захотел, чтобы в дорогу я оделась как можно скромнее. К счастью, еще в Австралии я сшила два костюма, напоминающие традиционную малайскую одежду, и привезла их с собой. Для встречи с его матерью мы выбрали простой, темно-красный баджу-курунг. Название этой одежды в переводе означает «клетка из ткани», и в моем случае она состояла из пурпурной широкой юбки до полу и надетой поверх нее блузы-рубашки того же цвета длиной до колена, но с белым геометрическим узором, с длинными рукавами и неглубоким круглым вырезом, сшитой из тонкого и легкого муслина.
   С распущенными и расчесанными (тоже по предложению Бахрина) на прямой пробор волосами, одетая в странную и непривычную одежду, я стояла на ступенях отеля и с тоской смотрела, как носильщики укладывают в багажник машины наши вещи. Последний раз я оглянулась на пляж, на затеняющие его пальмы и мысленно пообещала себе, что когда-нибудь мы с Бахрином непременно приедем сюда снова. Тогда я еще не знала, что прошлое нельзя вернуть, что все меняется, как меняемся и мы. Иногда с течением времени воспоминания делаются слаще, а иногда к этой сладости примешивается горечь, которая отравляет все и заставляет нас жалеть о былой наивности. Я села в машину, последний раз оглянулась через плечо, а потом уже смотрела только вперед – навстречу пока неведомому будущему.

15

   Мы достигли границы султанатов Паханг и Тренгану примерно через полтора часа езды по очень оживленному шоссе, с одной стороны которого чередовались рисовые поля, бедные деревушки и джунгли, а с другой – сверкало и переливалось Южно-Китайское море. Вместе с нами по шоссе двигалось странное скопище транспортных средств: дряхлые грузовички и мощные лесовозы, нагруженные стволами огромных тропических деревьев, роскошные легковые автомобили и маленькие мотороллеры, на которых иногда размещалась семья из пяти человек, занимая все возможные места от руля до заднего сиденья, будто в цирке, велосипеды и даже козы. После пересечения границы пейзаж заметно изменился: теперь людей на дороге было гораздо меньше, а растительность стала заметно пышнее и гуще. Ее обилие поражало меня: один оттенок зеленого сменялся другим, среди деревьев причудливо переплетались лианы и плющ, и то тут, то там сочную зелень разбавляли яркие островки тропических цветов. Все это буйство зелени и цвета казалось мне ненатуральным, будто пестро раскрашенная театральная декорация, потому что так сильно отличалось от привычного австралийского лета, от коричневой выжженной травы наших равнин с крошечными точками прячущихся в ней диких орхидей, от редких эвкалиптов с их тусклой листвой и серо-белыми стволами, от ни на что не похожего аромата австралийского буша.
   Постепенно деревни стали попадаться все чаще, а шоссе сделалось гораздо шире, и наконец мы въехали в пригород Куала-Тренгану. В дороге мы с Бахрином мало разговаривали, предпочитая слушать музыку, но когда слева показалось большое сооружение за высоким сплошным забором из бетона длиной почти в милю, он как-то внутренне подобрался, выпрямил спину, выше поднял голову и, снизив скорость, начал подробно рассказывать мне о здании, мимо которого мы проезжали. Оказалось, что это дворец Истана Бадария, резиденция дяди Бахрина, султана Тренгану, полное имя и титул которого звучали так: Дули Янг Маха Мауля Султан Махмуд ибн аль-Мархум Султан Наср ад-Дин Шах. Сквозь решетку ворот я мельком увидела большое светло-серое строение с развевающимся на крыше флагом. Бахрин объяснил, что территория дворца очень велика и вмещает поле для гольфа, большой спортивный клуб, зал для бадминтона и несколько теннисных кортов, а потом добавил, что за этой неприступной стеной и прошло его детство. В его голосе я не услышала ни тени ностальгии или сожаления – он просто констатировал факт. Возможно, королевским детям с самого детства прививали сознание того, что на смену одной правящей семье неизбежно придет другая и вместе с ней – новые наследники. Или в глубине души Бахрин все-таки чувствовал обиду на то, что пришлось уступить дворец своим родственникам? Я решила, что это не мое дело, и не стала задавать этот вопрос вслух. И без того я чувствовала себя слишком неуверенно в этой совершенно новой и непривычной для меня ситуации и мысленно пообещала себе, что буду больше слушать, чем говорить, и вообще вести себя очень осторожно, чтобы нечаянно не ляпнуть глупость и не оскорбить никого из новых знакомых. Если я стану во всем слушаться Бахрина, возможно, мне и удастся выжить на минном поле чужих традиций и дворцового этикета.
   Он ободряюще сжал мои пальцы и сразу за дворцом повернул машину на неширокую зеленую дорожку. Мы почти приехали. По соображениям приличия я должна была остановиться в доме дяди и тети Бахрина, по соседству с резиденцией его матери.
   Чуть погодя дорожка резко повернула влево и закончилась, но прямо перед собой я видела только живую зеленую стену, почти полностью скрывающую дом. Поверх нее выглядывала неровная линия крыши, как мне показалось, вобравшая в себя все известные архитектурные стили.
   Дом Янг Амат Мауля Тенку Сери Падука раджи, короче говоря, Тенку Ибрагима – дяди Бахрина с материнской стороны, и его жены, китаянки Розиты, больше всего напоминал особняк из знаменитого американского сериала «Династия» с той только разницей, что его резные деревянные двери украшали строчки из Корана – священной книги мусульман, традиционно призванные охранять дом от злых духов и свидетельствовать о преданности его обитателей Аллаху.
   Внутри сверкал паркет и полированный мрамор, радовали глаз драгоценные китайские и персидские ковры, в бесчисленных зеркалах сотни раз отражались огромные хрустальные люстры, а в тех комнатах, где не было кондиционеров, под потолком бесшумно крутились лопасти вентиляторов. В убранстве дома удивительным образом смешались откровенный китч и роскошь. Некоторые комнаты были выдержаны в каком-нибудь едином стиле: итальянском ар-нуво с его позолоченными пальмами и стеклянными столиками или японском с развешанными по стенам старинными кимоно. В отличие от многих других особняков, в которых мне довелось побывать в Тренгану, жилые помещения в доме тети Розиты оказались вполне комфортабельными, с привычной европейской мебелью, большими мягкими диванами, множеством горшков с цветами и главное – с настоящими ванными комнатами и унитазами, гордо стоящими на высоких пьедесталах, хотя, надо признаться, горячая вода и туалетная бумага имелась далеко не во всех из них.
   Позже хозяева прибавили к дому два новых крыла, еще один этаж и огромный бассейн из стеклопластика, который уже в собранном виде доставили из Австралии.
   Меня тепло встретили тетя Бахрина, с которой я уже встречалась в Куала-Лумпуре, и ее пасынок и падчерица Насруддин и Алина – оба студенты Мельбурнского университета. На тете Розите, в столице расхаживавшей в коротких платьях от самых известных дизайнеров, на высоких каблуках и с безупречно модной прической, сейчас был надет длинный розовый кафтан из цветастого батика – обычная домашняя униформа членов королевской семьи, как я выяснила позже. Ее приемные дети и родная дочь Сузи носили джинсы, непременный плеер на груди и массу золота и бриллиантов на руках и на шее.
   Еще у дверей Бахрин сказал мне, что по правилам местного этикета все входящие в дом должны снимать обувь прямо на пороге; потом я неоднократно забавлялась, наблюдая, как группа гостей, покидающих дом, ползает на коленях, пытаясь отыскать свою недостающую туфлю.
   Пожилой слуга подхватил и унес мой багаж, а меня провели в гостиную и предложили чашку чая. Я чувствовала себя очень неловко среди этих почти незнакомых людей, и поэтому Бахрин не покинул нас сразу же, как собирался сначала. Наверное, он заметил выражение испуга на моем лице и задержался, чтобы немножко поболтать и помочь мне освоиться. Но в соседнем доме его ожидала мать, поэтому очень скоро он все-таки попрощался и ушел, и я смотрела ему в след, будто Дороти из «Волшебника страны Оз», прямо на глазах у которой рушится дорога из желтого кирпича.

16

   Просто поразительно, как, невзирая на то что в доме тети Розиты и Тенку Ибрагима постоянно проживали семь слуг – повар, две горничные, пожилой лакей-дворецкий, мальчик на побегушках и два шофера, – Бахрину удалось в первую же ночь незаметно пробраться ко мне в спальню, расположенную, к счастью, на первом этаже. Он заранее договорился со своим кузеном Насруддином, и тот в назначенное время открыл, а рано утром опять запер входную дверь. Таким образом, вся остальная семья оставалась в неведении относительно такого вопиющего нарушения приличий. Довольно скоро я поняла, что, по сути, всех беспокоит только их видимое соблюдение.
   И вот наконец наступила решающая минута. Вновь облачившись в парадный костюм, в сопровождении Бахрина я шла на встречу с его матерью через сад, разделяющий два дома.
   В шестидесятые годы дед Бахрина решил построить особняки для своих любимых детей. Он выделил для этого большой участок земли, прилегающей к дворцу, проложил дорожки между будущими строениями, провел электричество и канализацию. Каждый из его детей и внуков получил в подарок небольшой кирпичный дом с тремя спальнями и помещениями для слуг, расположенный на участке в полгектара. Все дома были выкрашены в белый колониальный цвет и со всех сторон окружены террасами для защиты от проливных муссонных дождей.
   По мере того как благосостояние осчастливленных потомков росло благодаря концессиям на экспорт драгоценной тропической древесины или открытиям новых нефтяных и газовых скважин, росли и их жилища. Некоторые из скромных пригородных особняков довольно скоро превратились в настоящие дворцы с десятками спален.
   Пока мы с Бахрином шли к дому Тенку Залии, он рассказал мне, что весь этот участок, где проживает семья, принято называть Кампунг Истана, что в переводе означает «дворцовая деревня». Надо сказать, то, что я видела вокруг, ничуть не напоминало деревню.
   Тенку Залия жила в простом и относительно новом кирпичном доме, ослепительно белом, если не считать выкрашенных в ярко-зеленый цвет оконных рам, и гораздо более скромном, чем особняк ее брата. По сигналу Бахрина я как можно более элегантно скинула туфли и вошла в тускло освещенный, аскетично обставленный дом.
   Мать Бахрина, чопорно выпрямив спину, сидела на самом краешке кушетки у себя в гостиной, при моем появлении улыбнулась одними губами и, не вставая, протянула мне руку. В Малайзии женщины, как правило, не обмениваются крепкими рукопожатиями: они только слегка касаются ладонями и чуть-чуть сжимают пальцы друг друга. К счастью, Бахрин успел заранее проинструктировать меня, и я, взяв правую руку принцессы, быстро прикоснулась к ней губами и носом, изобразив при этом нечто среднее между поклоном и реверансом – все, как он меня учил. Лицо Тенку Залии при этом немного оттаяло, и, с видимым облегчением вздохнув, она любезно мне кивнула. Уже много лет спустя свекровь призналась, что очень нервничала перед нашей первой встречей и немного успокоилась, только поняв, что я, во-первых, умею прилично себя вести, а во-вторых, не оказалась «ужасной блондинкой», как она опасалась. Уже тогда мне показалось, что Тенку Залия, босая, одетая в шелковый розовый баджу-курунг, с белым муслиновым платком на голове и розовой перламутровой помадой на губах, живет не в реальном, а каком-то своем мире; позже она всегда напоминала мне стареющую английскую герцогиню, которая никак не хочет поверить в то, что эти новые повозки могут ездить без помощи лошадей.
   Языковой барьер оказался серьезным препятствием нашему общению. В молодости Тенку Залия неплохо владела английским, но с тех пор успела его забыть и, хотя почти все понимала, была слишком горда и застенчива, чтобы говорить с ошибками. Естественно, непринужденной беседы у нас не получилось, и мы все – Бахрин, его мать, тетя Розита, пара кузенов и кузин и я – сидели, обмениваясь кивками, улыбками и редкими фразами. «Откуда вы родом?» – при помощи тети Розиты спросила меня принцесса. «Вы работаете или учитесь?» – перевела следующий вопрос кузина Алина. Потом Тенку Залия поинтересовалась, сколько мне в лет, но тут в разговор довольно резко вмешался Бахрин, поспешно спросив у своей матери, говорил ли он ей о том, что мой отец родом из Пенанга.
   Меня немного раздражало откровенное желание Бахрина скрыть мой истинный возраст, хотя он заранее и предупредил меня о нем. Он объяснил, что как старший среди своих двоюродных братьев и сестер он носит почетный титул абанг, означающий «старший брат», и окажется в неловком положении, если выяснится, что он состоит в близких отношениях с немусульманкой, которую к тому же официально еще нельзя считать взрослой. Поэтому он и попросил меня не говорить никому, что мне всего семнадцать лет, добавив, что это никого, кроме нас с ним, не касается.
   Тем временем неловкая беседа в гостиной продолжалась. Либо Тенку Залия, либо я произносили какую-нибудь фразу, и ее тут же подхватывал один из добровольных переводчиков. Больше всего это напоминало партию в теннис, во время которой головы зрителей все время поворачиваются то вправо, то влево и слова перелетают через комнату, как мячики. Обстановка в гостиной была далека от непринужденной; скорее вся церемония походила на пытку чаем и пирожными.
   Лед растаял, только когда я преподнесла матери Бахрина привезенную из Австралии огромную коробку шоколада «Кэдбери». Ее заблестевшие глаза и счастливая улыбка не нуждались в переводе – я и так поняла, что вижу перед собой товарища-шоколадоголика, и с этого момента мы с Тенку Залией стали друзьями.
   Покончив с официальным визитом, мы с Бахрином и с одним из его кузенов в качестве дуэньи отправились прогуляться по Куала-Тренгану. Вечером того же дня в доме своего дяди Бахрин поздравил меня с тем, как хорошо я справилась. Он говорил о моем успехе так, словно я выполнила опасную миссию в тылу врага и мне вот-вот должны вручить за это медаль. Однако медали не последовало, и я только недоуменно улыбнулась ему в ответ, делая вид, что не понимаю, что он имеет в виду.
   Гораздо позже, получше познакомившись с исламскими обычаями, я поняла, что мужчина-мусульманин знакомит женщину со своей семьей, и особенно с матерью, только если у него самые серьезные намерения. Юноши и девушки просто так не заглядывают в гости друг к другу. Бедняжка Залия, конечно, понимала планы Бахрина гораздо лучше, чем я, но скорее всего не сознавала, что мне о них в тот момент еще не было известно.
   Я часто мысленно перебираю воспоминания о своей первой поездке в Тренгану. Кое-какие эпизоды я помню с удивительной точностью, другие, менее значительные, совершенно стерлись из моей памяти. Возможно, это случилось потому, что в тот раз я позволила себе подпасть под очарование семьи Бахрина и если видела что-то непонятное или неприятное мне, то предпочитала поскорее забыть об этом или найти какое-нибудь удобное объяснение. В семнадцать лет я еще боялась идти против течения. В тридцать, если потребуется, меня не остановит и цунами.

   Две первые недели 1981 года прошли в непрерывных разъездах между Тренгану, Куала-Лумпуром и Сингапуром, так что в конце концов у меня начала кружиться голова. В Тренгану мы осматривали памятники и любовались пейзажами, в Куала-Лумпуре развлекались, а в Сингапуре ходили по магазинам.
   Именно в Сингапуре я познакомилась с правителем султаната Тренгану, дядей Бахрина по материнской линии, и его второй женой, матерью наследного принца Мизана Шарифой Нонг и с остальными их детьми. Мизана, веселого, скромного и немного застенчивого парня, я знала и любила еще в Австралии. У него было красивое, строгое лицо, в котором сочетались арабские и малайские черты, и задумчивые черные глаза, а для меня всегда имелась в запасе теплая, немного неуверенная улыбка. В отличие от Бахрина, он не имел ничего против домашней работы и, навещая нас в Мельбурне, нередко подметал пол или стряпал что-то несложное на нашей кухне. Мне всегда было немного жалко его, потому что он терпеть не мог частную школу Джилонг, в которой он в то время учился и которую раньше закончил и Бахрин. Учение давалось Мизану с трудом, а кроме того, он очень скучал по семье и дому. Однако жизнь наследного принца, который когда-нибудь может стать королем всей Малайзии, не принадлежит ему. Все решения о его карьере, месте жизни и даже будущей официальной жене принимаются на высшем уровне и без всякого его участия.
   С другими детьми султана я тоже успела немного познакомиться в Тренгану. Среди них были три девочки, Фарах, Анна и Има, от пятнадцати до двадцати одного года. Старшая, Фарах, тоненькая как тростинка, с изящным личиком в форме сердечка и пухлыми губками, была такой же болтушкой, как и ее мать, обожала сплетничать, всегда навешивала на себя гирлянды драгоценностей и была очень щедра на преувеличенные комплименты, что немного смущало меня.
   Анна, напротив, предпочитала молчать и, сидя где-нибудь в уголке, наблюдать и слушать. Она была настоящей красавицей – сексапильной, с длинными черными волосами и изящной, как у сестры, фигурой, но за ее видимой хрупкостью скрывался весьма сильный и довольно вздорный характер.
   В семье единодушно считали, что младшей дочери султана Име стоило родиться мальчиком. Внешне она была очень похожа на Мизана: те же точеные черты и черные глаза. Она коротко стригла волосы и, в отличие от сестер, совсем не казалась хрупкой. Джинсы явно нравились ей гораздо больше, чем традиционные малайские наряды, которые ей приходилось носить на публике или в присутствии своего отца – султана, а все официальные церемонии она охотно бы променяла на один хороший футбольный матч. Позже мне нередко приходилось наблюдать, как во время таких церемоний Има быстро опускает веки, пытаясь скрыть мятежный огонек в глазах.
   Воспитанием двух младших сыновей султана, похоже, немного пренебрегали в пользу их старших братьев и сестер, поэтому мальчики росли настоящим наказанием божьим. Драки, проказы и розыгрыши, иногда довольно жестокие, были их любимым и главным занятием. Особенно отличался десятилетний Тенку «Беби», как все его называли, – совершенно невыносимый ребенок, один из тех, которые заставляют с благодарностью вспоминать о противозачаточных средствах. Он постоянно мучил домашних животных, кривлялся, врал и уже тогда был умелым манипулятором. Больше всего Беби нравилось издеваться над своим младшим сводным братом Тенку Адиком – он вечно щипал его, бил или чем-нибудь колол его, а потом безудержно хохотал.
   Моя первая встреча с правителем Тренгану, Его Королевским Высочеством Султаном Махмудом состоялась в пятизвездочном отеле «Гудвуд-Парк», принадлежащем самому богатому человеку в мире, султану Брунея. В этом лучшем отеле Сингапура султан Махмуд с семьей и свитой остановился на несколько дней, расположившись по приглашению владельца в его личных апартаментах.
   Миновав вестибюль, поражающий изысканной и сдержанной элегантностью, способной удовлетворить самый взыскательный вкус, мы с Бахрином прошли по широкому, устланному шелковым ковром коридору и оказались в просторном холле, обстановка в котором больше всего напоминала первый день распродажи где-нибудь в универмаге «Харродс», «Блумингдейл» или «Харви Николз». На полу валялась масса пакетов с логотипами Кристиана Диора, Джорджа Армани и Ив Сен Лорана, друг на друге громоздились бесчисленные коробки с женской обувью и веджвудским фарфором, тут же стояли два или три велосипеда и детский электромобиль – члены королевской семьи Брунея явно походили по магазинам. Я была потрясена. Мне еще никогда не доводилось видеть подобной оргии потребления. А ведь, будучи мусульманами, они даже не праздновали Рождества.
   По дороге в помещения, отведенные дяде Бахрина, мы миновали несколько великолепных комнат, некоторые из них были шестиугольными, с огромными окнами, от пола до потолка. Нас сопровождал вышколенный лакей, одетый в обычную форму дворцовых слуг: белый пиджак и брюки, сампин – мужской саронг, завязанный на талии поверх брюк, и черный бархатный сонкок – овальную, похожую на феску шапочку без полей, украшенную королевским вензелем.
   Лакей удалился, и несколько минут мы с Бахрином ждали Его Высочество в одиночестве, а потом к нам присоединились Мизан и Фарах. Они держались естественно и вполне непринужденно, а Фарах без умолку болтала о прелестях шопинга в Сингапуре.
   Вдруг все оживление мгновенно испарилось, и в комнате стало совершенно тихо – мы находились в присутствии султана. Он оказался довольно высоким и грузным человеком, который даже не улыбнулся, когда, приветствуя его, я присела в реверансе, совершила анкат сумпах – две сложенные ладони прикладываются ко лбу в знак почтения – и поцеловала протянутую мне руку. После этой процедуры я изо всех сил постаралась слиться с деревянной обшивкой стен. К счастью, султан почти не обращал на меня внимания. Он показался мне немного рассеянным, как будто существовал в каком-то другом измерении. Позже Бахрин рассказал, что его дядя очень изменился после того, как у него обнаружили серьезную болезнь сердца. С тех пор главным его занятием стала забота о собственном здоровье, для чего он испробовал все средства как обычной, так и нетрадиционной медицины.
   Все то время, что Его Высочество провел с нами в приемной, двое его старших детей стояли нервно вытянувшись, с опущенными к полу глазами. Впрочем, султан довольно скоро удалился, а вместо него в комнату влетела его вторая жена, Шарифа Нонг. Закутанная в шелка, с глазами, подведенными сурьмой, она была так обильно увешена драгоценностями, что звенела и побрякивала при ходьбе: на каждом ее пальце красовалось по два кольца с бриллиантами, изумрудами или рубинами, а запястья украшали множество золотых браслетов и платиновые часы Пьяже с бриллиантами. На шее висела целая коллекция золотых цепочек, драгоценных кулонов и медальонов с выгравированным на них именем Аллаха. С тихим звоном она присела рядом со мной на диван и сразу же обрушила на меня нескончаемый поток слов, вопросов и сплетен. В присутствии этой женщины всем остальным оставалось только молчать, в то время как ее рот не закрывался ни на секунду. Только теперь я поняла, почему ее дочери жить не могли без сплетен – очевидно, они впитали эту страсть с молоком матери.
   Она немедленно объявила, что я очень миленькая, что мне надо немного пополнеть и что кожа у меня гораздо светлее, а волосы гуще, чем у Фаузии, первой жены Бахрина, которую она совсем не любила. Все это тетя Шарифа Нонг выложила мне в первые две минуты нашего знакомства. Интересно, что она наговорила бы, если бы мы были знакомы немного подольше? В конце она пообещала, что мы обязательно станем хорошими подругами. Я стала с нетерпением ждать этого момента.

   Наконец, после того как вся семья Бахрина увидела и более или менее одобрила меня, настало время возвращаться домой, в Мельбурн, к работе и нормальной жизни. Утром в день моего отъезда, как только мы с Бахрином проснулись в доме его отца, он вдруг объявил, что уже заказал для меня кольцо. Обручальное. Он не делал мне предложения. Он просто поставил меня в известность.
   Все мои вопросы и сомнения Бахрин отмел одной фразой: «Не надо портить эту минуту. Просто возвращайся домой и жди меня там». Так я и сделала. Садясь в самолет, я еще не знала, что таким образом и будут строиться все наши дальнейшие отношения: он говорит – я беспрекословно подчиняюсь.

17

   После возвращения домой моя жизнь очень скоро вернулась в обычное русло, и через пару недель мне уже трудно было поверить, что я побывала во всех этих экзотических местах. Бахрин еще не приехал, но я нисколько не возражала против одиночества и даже радовалась ему. Я пешком ходила с работы в наш дом в Карлтоне, наслаждаясь теплом и ласковым летним солнцем, подолгу сидела в нашем крошечном садике, иногда ходила в балетную студию, чтобы не терять формы. Кажется, впервые в жизни я осталась наедине сама с собой и училась получать от этого удовольствие. Я часто задаю себе вопрос, как сложилась бы моя жизнь, если бы Бахрин не вернулся тогда в Мельбурн. Хотя, возможно, я чувствовала себя тогда так спокойно и уверенно только потому, что в моей жизни был Бахрин. Сейчас уже поздно искать ответ. Путь, выбранный в юности, невозможно изменить двадцать лет спустя.

   А потом он вернулся и привез с собой обручальное кольцо, море романтики и мое будущее.
   Кольцо Бахрин торжественно вручил мне в первый же вечер во время обеда при свечах в нашем любимом ресторане «Бистро Циндоса», сказав при этом: «Три бриллианта: я – люблю – тебя». Я молча приняла его и таким образом согласилась стать его женой. Мне даже не пришлось отвечать «да», потому что Бахрин меня ни о чем не спрашивал.
   Романтикой Бахрин буквально завалил меня так, словно все время носил в кармане пособие «Как очаровать девушку». Я не испытывала недостатка в интимных ужинах, во время которых мы почти не разговаривали, а только молча смотрели друг на друга, в долгих поездках на автомобиле без определенной цели, тоже молчаливых, потому что из магнитофона всегда неслась громкая музыка, и, конечно, в цветах.
   Цветы были моей слабостью, и Бахрин умело ее использовал. Придя домой 14 февраля 1981 года, я обнаружила, что вся входная дверь скрыта под орнаментом из лент и гвоздик. Прихожая была буквально завалена цветами и «валентинками». Пробравшись между ними, я подошла к лестнице и обнаружила, что она вся увита красными розами: к каждому столбику перил было привязано по цветку. Собирая их на ходу, я поднималась по ступенькам, и на верхней площадке у меня в руках был уже огромный букет, который я с трудом смогла обхватить. Распахнув дверь, тоже украшенную розами и надписью «Я люблю тебя», я обнаружила Бахрина, спокойного и совершенно невозмутимого, как будто не было ничего особенного в том, что он притащил в дом содержимое целого цветочного магазина. Когда, еще не придя в себя от изумления, я попыталась выразить свой восторг и благодарность, он слегка улыбнулся и сказал: «А что тут такого? Ведь ты – моя будущая жена». В ответ я могла только поцеловать его.
   По мере того как развивался наш роман, я теряла связь все с большим числом своих прежних друзей. Центром моей новой жизни стала вновь обретенная любовь, и я почти не замечала, что круг наших приятелей теперь состоит только из родственников Бахрина и его товарищей по университету, да и тех можно пересчитать на пальцах одной руки.
   Потом пришел март, и мы не думали уже ни о чем, кроме приближающихся выпускных экзаменов Бахрина. Все произошло в воскресенье восьмого марта. Мы пообедали и смотрели телевизор в кабинете, когда Бахрин вдруг повернулся ко мне и объявил: «Знаешь, на следующей неделе состоится коронация дяди и утверждение Мизана наследником престола и мне придется присутствовать. – А потом быстро добавил: – Думаю, нам лучше поехать в Тренгану вдвоем и там пожениться».
   В тот момент я сидела на ковре и так застыла там, не в силах сказать ни слова. От сотни вопросов и лихорадочных мыслей у меня закружилась голова. Раньше мы никогда не обсуждали с Бахрином дату свадьбы. Я полагала, что мы поговорим об этом позже, когда он закончит университет. Мне нравилось просто быть его невестой, и, поскольку я принимала таблетки, мы могли не опасаться нежелательной беременности.
   – Но мне ведь только семнадцать лет, – пробормотала я наконец.
   – Так что же, значит, ты собиралась только поразвлечься со мной? – зло спросил Бахрин. – Неужели ты думаешь, что я любую ввел бы в свой дом и познакомил с матерью? У меня с самого первого дня были серьезные намерения. Я сразу понял, что хочу жениться на тебе и что ты будешь мне хорошей женой. Почему ты сейчас начинаешь вилять?
   – Но ведь это уже через семь дней… – бормотала я, пытаясь выиграть время. – И я не могу выйти за тебя замуж: я несовершеннолетняя. И у меня даже нет свадебного платья, – добавила я, что было довольно глупо.
   Этот лепет, казалось, еще больше разозлил Бахрина.
   – Ты не забыла, что я член королевской семьи? Ты понимаешь, что это значит? Я могу все устроить. Все будет совершенно законно. Мне надо всего лишь один раз позвонить в Малайзию. Я – единственный человек, который предложил тебе достойное место в жизни, – продолжал он. – Здесь, в Австралии, тебе нет места. Ты чужая тут, ты выглядишь не так, как они… Впервые в жизни у тебя появилась возможность стать частью настоящей семьи, а ты в ответ только бормочешь какую-то чушь! – уже кричал на меня Бахрин. – Когда ты выйдешь за меня замуж, станет не важно, кем или чем ты была раньше. Ни один человек в Малайзии не осмелится подумать плохо о члене королевской семьи. Здесь ты всего лишь азиатская полукровка. Ты сама рассказывала, как австралийские дети издевались над тобой в школе. В Тренгану ничего подобного никогда не случится. Впервые в жизни у тебя будет настоящая семья. Я предлагаю тебе самую надежную в мире защиту, а в ответ слышу только придирки и капризы!
   Я никогда не видела Бахрина таким сердитым и очень испугалась. Возможно, он прав. Возможно, мое место и правда не в Австралии. Возможно, именно в Малайзии я обрету свою истинную родину и обеспечу будущее своим детям. Я совсем не хочу, чтобы они, как и я, чувствовали себя чужими в своей собственной стране.
   Я плакала и пыталась объяснить Бахрину все, что пугало и мучило меня, но он не желал ничего слушать. Он продолжал выкрикивать обвинения, разрушая всю хрупкую броню из уверенности в себе, которую я с таким трудом создавала, безжалостно обнажая все мои слабые места, воскрешая все страхи.
   – Что ты будешь делать? – вопрошал он. – Куда ты пойдешь?
   – О чем ты? – робко спросила я.
   – Ну ты ведь понимаешь, что мы не можем по-прежнему жить вместе, если не поженимся? Я не хочу жить со шлюхой! Я мусульманин, и без того мы с тобой совершили грех. Я не желаю продолжать это. Я дал тебе уже достаточно времени, чтобы повзрослеть, а сейчас даю последний шанс стать кем-то, найти свое место в жизни, создать семью, но ты отвергаешь его. Я люблю тебя, но все-таки должен сказать: либо мы поженимся – либо расстанемся.
   Я не хотела потерять его. Меня ужасала перспектива остаться одной. Я любила его и не хотела стать такой, как моя мать. Возможно, он прав. Возможно… Голова кружилась так, что путались мысли. Я рыдала, а Бахрин продолжал осыпать меня упреками.
   В какой-то момент я собралась с духом и выпалила, что он мусульманин, а значит, может иметь несколько жен. Даже у его дяди, султана, было две жены одновременно. А я не хочу, чтобы он женился на ком-нибудь еще. Я кричала, что не вынесу этого. Я хочу выйти замуж один раз и навсегда. Я не признаю полигамных отношений и не собираюсь соперничать с другой женщиной.
   – Я не буду делить тебя ни с кем! Никогда! – горячо заключила я.
   Вместо ответа Бахрин схватил Коран, который всегда лежал у него на каминной полке, опустился на колени и поклялся, что у него никогда не будет другой жены и что мы будем вместе до самой смерти. Он клялся именем Аллаха на книге, святой для всех мусульман. Уже после того, как мы поженились, он повторял эту клятву как минимум три раза, по требованию и в присутствии своей матери и тоже с Кораном в руках.
   И я сдалась. Он так твердо заявлял, что мы расстанемся, если я откажусь выйти за него замуж на следующей неделе, что мне пришлось уступить. У меня уже не было сил спорить, и я очень боялась потерять его, если стану настаивать, что нам надо подождать.
   Потом мы занимались любовью, и Бахрин неустанно повторял, что никогда не оставит меня, и что будет любить меня вечно, и что теперь мы будем очень-очень счастливы.
   Позже он сообщил мне, что решил воздержаться от секса до самой свадьбы; мы будем по-прежнему спать вместе, но не прикоснемся друг к другу до нашей первой брачной ночи. Я решила, что это немного запоздалое решение и что толку запирать двери конюшни, после того как лошадь уже убежала, но не стала возражать. Кто я такая, чтобы оспаривать его решения?
   Всего лишь невеста.

18

   Над ним трудились целую ночь, потом час я бегала по магазинам, чтобы найти подходящее к платью белье, и еще час потратила на то, чтобы вымыть и высушить волосы и наложить макияж.
   Девушка в зеркале совсем не похожа на ту невесту, какой я воображала себя когда-то в детстве. В мечтах я держала в руках букет из гардений и лилий и была вся в белом.
   Сейчас семь часов вечера. Я нахожусь в чужой, почти незнакомой стране и через несколько минут выхожу замуж.
   Семь предшествующих этому дней испарились мгновенно, словно кубик льда, брошенный в огонь. Покупки, портнихи, заказ билетов и прочая нервная суматоха не дали мне возможности даже подумать о предстоящей церемонии. Я все предоставила Бахрину, и оказалось, что он не обманул меня: для подготовки к свадьбе ему достаточно было сделать один телефонный звонок в Малайзию.
   Сидя в салоне первого класса самолета, уносящего нас в Куала-Лумпур, я думала о бабушке. Накануне вечером мы позвонили ей и рассказали о свадьбе. Она не высказала, по крайней мере вслух, никаких возражений и пожелала нам счастья. Немного огорчало ее только то, что все произошло так быстро и что она не будет присутствовать на свадьбе. Но Бахрин объяснил ей, что в связи с коронацией его дяди сейчас пройдет только короткая официальная церемония бракосочетания, а настоящий праздник состоится позже и она, разумеется, прилетит на него.
   В душе я не могла не согласиться с бабушкой. Мне тоже было грустно, оттого что ее не будет на моей свадьбе, и я немного жалела о том, что не принимала никакого участия в организации торжества. Но так пожелал Бахрин, а я не хотела спорить. Я точно знала, что собираюсь прожить с ним всю свою жизнь до самого последнего дня, как бывает в сказках.
   Но жизнь не похожа на сказки, и скоро выяснилось, что даже Бахрин не сумел предусмотреть всего. Уже в воздухе он начал подробно рассказывать мне о назначенной на следующий день церемонии. Она будет вестись на малайском и отчасти на арабском языке, и мне придется произнести несколько фраз и на том, и на другом. Будет гораздо лучше, сказал Бахрин, если я уже сейчас выучу эти фразы и попытаюсь хоть немного освоить трудное арабское произношение.
   Поэтому между обедом и ужином, вместо того чтобы смотреть кино, я начала вслед за Бахрином повторять свою первую арабскую фразу: Ашхаду ан ля илиха илля Ллаху ва Мухаммадун Расулу Ллахи. Я повторяла ее снова и снова, как испорченная пластинка. «Нет Бога, кроме Аллаха, и Мухаммед – пророк Его», – перевел Бахрин. Он пообещал, что этой фразы вполне достаточно, все остальные будут гораздо проще. Я поинтересовалась, зачем мне надо ее заучивать, и он объяснил, что чисто формально мне придется принять мусульманство. Членам королевской семьи не позволено жениться на женщинах, исповедующих другую религию. «Это просто формальность, – добавил он. – На самом деле не важно, во что ты веришь».
   Ночь мы опять провели в доме отца Бахрина, а наутро отправились в Куала-Тренгану. Сам раджа Ахмад, много лет назад разведшийся с Тенку Залией, не был приглашен на свадьбу, поэтому утром он выпил за наше счастье бокал пива и, отпустив пару двусмысленных шуточек, проводил нас до машины. Мы должны были снова встретиться с ним через шесть дней, на обратном пути в Мельбурн.
   К тому времени, когда мы добрались до столицы Тренгану, я страшно устала и, честно говоря, не чувствовала никакой радости при мысли о приближающейся свадьбе. Да и выглядела я скорее как марафонец, только что закончивший дистанцию, чем как счастливая, сияющая невеста. Однако на то, чтобы засиять, у меня оставалось всего три часа.
   Тенку Залия приветствовала меня в своем доме и проводила в отведенную нам комнату, чтобы я могла освежиться с дороги. Судя по всему, она затратила немало усилий на создание парадной спальни для новобрачных в малазийском стиле. Вся богато украшенная мебель из красного дерева была совершенно новой. Деревянные части кровати украшала позолоченная резьба, а спинки скрывались под стеганым канареечно-желтым шелком, таким же, как на обивке мягкой мебели и на портьерах. Сама я, разумеется, ни за что бы не выбрала такую обстановку для своей спальни, но тем не менее меня тронула забота Тенку Залии, и я, как могла, постаралась выразить ей свою признательность.
   Через несколько минут в комнату заглянул Бахрин и пригласил меня в столовую. Там всю мебель сдвинули в одну сторону, а обеденный стол поставили к дальней стене. За столом сидели два человека, один из которых сосредоточенно записывал что-то в большой гроссбух, а другой с важным видом перебирал бумаги. На мое появление они не обратили ни малейшего внимания. На обоих была странная одежда, какую я еще никогда не видела в Малайзии: длинные, до полу, балахоны, похожие на рясы священников, только светлые, на голове – чалмы, а из-под балахонов выглядывали брюки. Это были имамы, священнослужители того же ранга, что наши викарии, облеченные правом регистрировать браки, обучать основам веры и толковать исламские законы. Бахрин представил меня, и я протянула им руку, но они только молча уставились на нее, не делая никакой попытки пожать. Бахрин поспешил прервать возникшую неловкую паузу и объяснил мне, что эти джентльмены пришли сюда, чтобы зарегистрировать наш брак. Ни один из имамов не говорил по-английски, и, похоже, их ничуть не обеспокоил тот факт, что я ни слова не понимаю по-малайски. Бахрин исполнял роль переводчика.
   Мужчины о чем-то коротко переговорили между собой, и я услышала свое имя, а вслед за ним – слово «Ясмин». Это было мое новое имя, которое Бахрин выбрал для официальных документов и для того, чтобы меня знали под ним жители Малайзии.
   Слегка подтолкнув меня локтем, мой жених прошептал:
   – Скажи им то, что ты выучила.
   – Ашхаду ан ля илиха илля Ллаху ва Мухаммадун Расулу Ллахи, – покорно, хоть и неуверенно, повторила я фразу, заученную в самолете.
   – Распишись здесь и распишись здесь, – по-малайски сказал имам Али и ткнул пальцем в страницу большой книги в кожаном переплете. Я поставила подпись под несколькими строчками арабской вязи, и только после этого он впервые мне улыбнулся.
   – А что теперь? – спросила я у Бахрина, когда мы направились к выходу.
   – Теперь одевайся для свадьбы, – ответил он уже в коридоре. – И, пожалуйста, подними волосы кверху. Так будет гораздо элегантнее.

19

   Голос муэдзина, призывающего мусульман к вечерней молитве, ворвался в открытое окно. В свадебном платье я сидела за туалетным столиком и испытующе рассматривала себя в зеркале. В дверь постучали, и в комнату вошел Бахрин. Он уже надел традиционный мужской костюм баджу-мелаю – свободную рубашку без воротника с драгоценной застежкой спереди и широкие шелковые шаровары, поверх которых наподобие юбки завязывается вышитая ткань. На голове у него был черный бархатный сонкок. Я смотрела на его отражение в зеркале и думала о том, до чего же красив мой будущий муж.
   В правой руке Бахрин держал красный бархатный футляр. Подойдя ко мне ближе, он открыл его: внутри оказались тяжелое ожерелье в форме листьев и орхидей из бриллиантов, оправленных в платину и белое золото, и такие же тяжелые и вычурные серьги и браслет.
   – Ты чудесно выглядишь, Ясмин, – сказал Бахрин моему отражению в зеркале. – А это – тебе. Надень. Это мой свадебный подарок. Их выбрала моя мать. Я заранее попросил ее об этом. Когда ты станешь моей женой, тебе потребуются достойные украшения. Надень их на свадьбу.
   – Все? – испуганно спросила я, с горечью думая о том, как элегантно и стильно выглядела моя единственная брошка на фоне темно-красного кружева.
   – Да. Они тебе нравятся?
   Я на секунду замялась. Придется солгать ему. Бахрин наверняка обидится, если я признаюсь, что терпеть не могу крупных и вычурных украшений.
   – Они изумительны, – соврала я, – но это чересчур роскошный подарок. Совсем необязательно было покупать все это. Хватило бы и простого кольца.
   – Жаклин, ты станешь моей женой. Ты не можешь обойтись без украшений. – Он положил руку мне на плечо, по-прежнему глядя в зеркало. – Увидимся позже.
   – А что будет дальше? – спросила я, не желая отпускать его.
   – Только что в присутствии имамов ты приняла ислам, значит, теперь мы можем пожениться. Все уже почти готово.
   – А как же быть с тем, что я несовершеннолетняя?
   – Все устроено. Мой дядя, Султан Махмуд, имеет право стать твоим опекуном. Он является религиозным главой султаната и уже дал разрешение на свадьбу.
   Он улыбнулся мне и вышел из комнаты.

20

   Вслед за Тенку Зейной я прошла через холл в другую комнату, на ходу поправляя платок. Там не оказалось никакой мебели – только толстый персидский ковер на полу. Она жестом предложила мне сесть на него, показала, как надо скромно поджать под себя ноги, и молча поправила юбку так, чтобы не было видно ни кусочка тела. Вдоль стены в комнате сидело еще несколько женщин – тетки и кузины Бахрина.
   В дверях показалась высокая фигура в тюрбане, и я узнала одного из имамов.
   – Сайа терима, – сказал он мне.
   Я вежливо улыбнулась и кивнула в ответ.
   – Сайа терима, – повторил он, немного раздраженно.
   Я смутилась и опять кивнула.
   Тенку Зейна нервно хихикнула и сделала какой-то жест рукой.
   – Сайа терима, – повторила я, наконец сообразив, что от меня требуется.
   По комнате пронесся явственный вздох облегчения. Очевидно, я поступила правильно.
   Имам протянул мне какой-то документ на арабском. Я поняла только цифру «25» в одной из строчек. Кто-то вложил мне в пальцы ручку. Наверное, я должна расписаться, но только где?
   Меня опять выручила тетя Зейна, которая ткнула в документ пальцем, после чего я вывела в нем свое имя. Сразу же после этого имам удалился, и Тенку Зейна последовала за ним. Не понимая, когда же начнется моя свадьба, я оглянулась на родственниц Бахрина в надежде найти моральную поддержку, и они все приветствовали меня радостными улыбками и кивками.
   «Большой прогресс, – подумала я. – Его семья уже улыбается мне».
   Из коридора послышался какой-то шум, и в дверях показался Бахрин.
   – Пошли, Ясмин, – позвал он.
   – Сейчас начнется церемония? – спросила я.
   – Какая церемония? – удивился Бахрин.
   – Перестань шутить, – потребовала я. – Сколько еще все это будет продолжаться?
   – Но мы уже женаты, – сообщил мне жених.
   – Как женаты? Этого не может быть… Ведь нас никто ни о чем не спрашивал, и мы не произносили клятвы… Я тебя вообще почти не видела сегодня, – растерянно пролепетала я.
   – У нас это не принято, – терпеливо, словно дурочке, объяснил мне Бахрин. – Я произнес все клятвы в столовой и взял тебя в жены. Ты здесь сказала сайа терима, то есть согласилась с предложенной за невесту ценой.
   – С ценой? – прошипела я, с трудом сдерживаясь.
   – Да, двадцать пять долларов, как указано в свидетельстве о браке. Ты его подписала. Вообще-то по законам Тренгану полагается всего пятнадцать, но ты так красива, что я решил поднять цену, – пошутил он. – Пошли, нас все ждут. – Он вывел меня в коридор и подтолкнул в сторону гостиной. – Попробуешь орехового соуса. Я специально заказал его для свадебного ужина, потому что ты его любишь.
   Я уже даже не пыталась что-либо понять. Похоже, мое присутствие на собственной свадьбе совершенно не требовалось. Странно только, зачем понадобилось наряжаться и столько волноваться?
   Свадебного ужина я почти не запомнила. Все разговаривали через мою голову по-малайски, и лишь изредка кто-нибудь переводил мне пару фраз. Насколько я поняла, речь шла в основном о наших будущих детях и о том, какой хорошей матерью я стану. Кроме того, оживленно обсуждалось завтрашнее торжество – утверждение принца в правах наследника. Вся королевская семья, включая и меня, должна была присутствовать на церемонии.
   Гости разошлись довольно рано, и в доме остались только мы, слуги и Тенку Залия.
   Бахрин намекнул, что пора спать, и я, подойдя к свекрови, улыбнулась и благодарно поцеловала ее в щеку. Похоже, такой физический контакт стал для нее полной неожиданностью, но она тоже улыбнулась, ласково потрепала меня по щеке и, пожелав нам спокойной ночи, ушла к себе.

21

   Бахрин ушел в ванную, дав мне время переодеться в шелковую, нежно-розовую ночную рубашку и пеньюар с кружевными вставками, которые я купила специально для нашей первой ночи. Комплект стоил целое состояние, но я не пожалела денег: мне хотелось быть самой красивой для Бахрина.
   Наконец он вышел из ванной в легкой пижаме и, не говоря ни слова, уставился на меня так, точно видел впервые. Я почувствовала себя неловко, будто меня оценивал незнакомец.
   Потом Бахрин улыбнулся, но выражение его глаз оставалось холодным.
   Стараясь развеять странное напряжение, я поднялась со стула и протянула к нему руки. Он подошел ко мне совсем близко и, положив ладонь на мой затылок, запрокинул мне голову, как мне показалось, для того чтобы поцеловать. Я немного расслабилась, когда услышала его шепот:
   – Моя красавица-жена…
   Вдруг его пальцы с силой впились мне в волосы, он несколько раз обмотал их вокруг руки, резко потянул вниз и выкрикнул мне прямо в лицо:
   – Теперь ты принадлежишь мне, ты это понимаешь? Ты принадлежишь мне!
   – Пожалуйста, не надо! Мне больно, милый, – взмолилась я и попыталась освободиться.
   В ответ на это он заставил меня еще сильнее запрокинуть голову, а другой рукой грубо схватил за запястье.
   – Это не смешно! Пожалуйста… Мне больно! Отпусти меня, – продолжала упрашивать я.
   – Я могу делать с тобой все что угодно. Ты принадлежишь мне! – прошипел он мне в ухо и изо всех сил толкнул меня на кровать так, что я упала на спину.
   Я начала всхлипывать, но Бахрин дал мне пощечину и приказал замолчать. Он схватил мои руки и заломил их у меня над головой, а потом начал срывать с меня ночную рубашку, безжалостно разрывая тонкое кружево. Он обращался со мной так, словно я была не его любимой женщиной, а неодушевленной вещью. Резной край кровати больно врезался мне в спину, и я застонала и еще раз попросила отпустить меня. Вместо ответа он еще несколько раз ударил меня по лицу и грубо приказал заткнуться.
   А потом он с силой вошел в меня и начал насиловать. Мне казалось, я слышу свой беззвучный крик: «Все должно было быть совсем не так!»
   Я плакала, но не смела позвать на помощь. Огласка и позор пугали меня еще больше, чем необъяснимая ярость Бахрина.
   – Пожалуйста, перестань, мне больно, – умоляла я, но он не слышал и не останавливался.
   Снова и снова он входил в меня, будто разрывая пополам, и при этом безостановочно шептал в ухо, что теперь я принадлежу ему, что я его жена, его красавица-жена. У меня это не укладывалось в голове. Я больше не видела лица, нависшего надо мной. Весь окружающий мир превратился в сгусток боли, унижения и страха.
   Закончив, Бахрин грубо столкнул меня на пол и, сказав, что я похожа на чучело, велел привести себя в порядок. У него было холодное и жесткое выражение лица человека, который только что выполнил необходимую, но неприятную работу. Я не могла сказать ему ни слова, мозг отказывался служить, мысли путались и меня сильно тошнило. Едва добравшись до ванной, я наклонилась над унитазом, и меня вырвало.
   Потом я умылась и, превозмогая непрекращающуюся тошноту, посмотрелась в маленькое зеркало над ванной: на щеках остались отпечатки ладоней, а на запястьях – красные следы его пальцев. Собственное тело казалось мне чужим и грязным. Я осторожно провела рукой по спине и нащупала ссадины там, где в нее впивался острый, резной край кровати. Ночная рубашка, купленная в предвкушении медового месяца, была изорвана в клочья, как и все мои надежды.
   Не знаю, как долго я проплакала, сидя на унитазе. Мне было страшно, и я не решалась анализировать поведение Бахрина. Я только старалась утешить себя, мысленно повторяя, что все дело в напряжении из-за свадьбы или во временном помешательстве. Все будет в порядке, как заведенная приговаривала я, все будет хорошо, все образуется. Сейчас надо просто переждать эту ночь.
   Когда я вышла из ванной, свет в спальне уже не горел. Ощупью, стараясь не дышать, чтобы не разбудить Бахрина, я добралась до кровати и поняла, что напрасно беспокоилась: он спал, повернувшись на левый бок, и уже громко храпел. Я переоделась в другую ночную рубашку, прилегла на самый краешек кровати, как можно дальше от мужа, и сжалась в комок. «Не плачь. Нельзя плакать, – уговаривала я себя, стараясь дышать ровно. – Я теперь замужняя женщина».
   Да, я стала замужней женщиной. Семнадцатилетней замужней женщиной, только что получившей важный урок. Урок, смысла которого я пока не поняла.

22

   Мой первый день в королевской семье начался в четыре тридцать утра, когда слуга постучал в дверь спальни и разбудил нас с Бахрином. Я проснулась и осторожно, еще не зная, чего ожидать, оглянулась на мужа. Но беспокойство оказалось напрасным – Бахрин быстро, хоть и немного рассеянно улыбнулся мне. Вся его вчерашняя злость испарилась без следа. Похоже, этим утром его беспокоило только одно: как с наименьшими потерями провести свою молодую жену через все мели и рифы королевского этикета. Сегодня Мизана должны были официально объявить наследником престола, и всем старшим членам королевской семьи, включая и новобранцев, полагалось присутствовать на церемонии.
   Бахрин ни словом не упомянул о нашей более чем странной первой ночи, и я тоже не решилась коснуться этого предмета. Сегодня утром все произошедшее казалось настолько нереальным, что я решила бы, что все это мне приснилось, если бы болезненные ссадины на спине не свидетельствовали об обратном. Я была так растеряна и подавлена, что пока не осмеливалась потребовать от мужа объяснений. Сейчас самым главным было прожить этот день, в который мне предстояло встретиться со всей своей новой семьей в полном составе. То, что случилось этой ночью, больше никогда не повторится, упрямо твердила я себе. Не надо сейчас об этом думать. Надо запереть эти мысли в каком-нибудь дальнем уголке мозга и вернуться к ним позже, когда у меня будут силы во всем разобраться и понять, где я ошиблась. А пока придется прятать свою боль и растерянность за вежливой улыбкой и стараться заслужить одобрение мужа. В конце концов, «главное – это соблюсти приличия», как неоднократно говорил мне Бахрин.
   К моему большому огорчению, на свою первую дворцовую церемонию я отправилась, больше всего напоминая своим видом разряженную рождественскую елку. Бахрин с матерью в один голос потребовали, чтобы я была «прилично» одета, и, следовательно, мне пришлось нацепить на себя кружевной свадебный баджу-курунг и все драгоценности, которые накануне подарил мне Бахрин.
   Пока я одевалась, он снабжал меня наставлениями, инструкциями и советами, касающимися протокола и этикета.
   «Не забывай целовать руку всем старшим членам семьи, – напомнил он первым делом. – Это очень важно».
   «Никогда не гляди прямо в глаза мужчине, если он не член семьи, а когда идешь, опускай глаза и смотри только под ноги», – продолжал возлюбленный, а я кивала, делая вид, что понимаю. «Если я буду смотреть под ноги, то как увижу, куда мне идти?» – хотелось уточнить мне.
   «Никогда не скрещивай ноги, а уж если скрестила, то лодыжки должны быть плотно прижаты друг к дружке». Я мысленно постаралась представить себе эту картину и порадовалась, что еще сохранила достаточную гибкость.
   «Ни в коем случае не протягивай никому левую руку», – строго изрек Бахрин. Я решила, что на всякий случай все время стану держать левую руку за спиной. Должна добавить, что, пока я окончательно не отвыкла пользоваться этой коварной конечностью, мне пришлось нелегко и я успела заработать небольшое искривление позвоночника.
   «Никогда не повышай голоса и на людях говори как можно тише», – гласила следующая инструкция.
   «Перед сидящим человеком нельзя проходить, выпрямившись в полный рост. Надо немного согнуться, вытянуть вперед правую руку и наклонить голову так, чтобы она была на уровне сидящего». Я попыталась мысленно нарисовать себе эту позу и невольно вспомнила о Чарлзе Лотоне в роли Квазимодо. Слава богу, что я не отличаюсь высоким ростом, а не то пришлось бы мне доживать с горбом на спине.
   «Не делай широких шагов при ходьбе и вообще старайся, чтобы ноги всегда тесно соприкасались», – перевел Бахрин пожелание Тенку Залии. Может, в таком случае мне лучше вообще не ходить, а передвигаться прыжками, плотно сдвинув колени?
   «Садиться можно только после того, как сели все старшие родственники. Первой садиться можно только в присутствии тех, кто не принадлежит к королевской семье. В этом случае они сами должны стоять, пока ты не сядешь». Мне оставалось только надеяться, что на груди у всех присутствующих будут висеть этикетки с их именами и титулами.
   «Не крутись и не ворочайся на стуле и не пытайся разговаривать со мной во время церемонии – в зале будет полно телевизионных камер». Отлично! Значит, в истории навеки останется видеозапись моего позора.
   И последнее: «Не нервничай. Ты прекрасно выглядишь. Просто делай, что я тебе говорю, и все будет хорошо».
   «Лучше всего вставьте мне в спину батарейки, а потом управляйте мною при помощи пульта», – хотела язвительно предложить я, но так и не набралась храбрости.
   Итак, меньше чем через двенадцать часов после собственной свадьбы я с судорожно поджатым от страха желудком, в сопровождении свекрови и мужа, отправилась во дворец Истана Мазия. «Интересно, что должна делать новоиспеченная принцесса, если чувствует, что ее сейчас стошнит?» – думала я, садясь в машину и поправляя платок, прикрывающий волосы.
   Улицы, ведущие в центр города, были забиты народом и богато убраны. Через регулярные промежутки на них установили временные арки, украшенные портретами Султана Махмуда и его первой супруги Тенку Ампуан Бария. Эти фанерные арки, воздвигнутые за счет частных компаний и государственных учреждений, казалось, соревновались между собой в пышности и безвкусице. Надписи из разноцветных лампочек сверкали, подмигивали и желали великому правителю долгих лет жизни и счастливого царствования. Кроме того, на каждом фонарном столбе развевалось по нескольку вымпелов и флагов, а воздух постоянно оглашался воем сирен, возвещающих о прибытии на торжественную церемонию очередного политического деятеля, дипломата или члена королевской семьи.
   Мы вышли из машины у ворот Истана Мазия, элегантного дворца в георгианском стиле, построенного прадедом Бахрина и ныне используемого только для торжественных церемоний, свадеб и парадных банкетов. Когда-то он являлся главной королевской резиденцией, но в конце семидесятых был сильно перестроен и расширен, что не лучшим образом сказалось на его внешнем виде. Сейчас все его балконы и портики были скрыты под пышными гирляндами традиционных королевских цветов – белого и ярко-желтого, а над парадным двором натянули тент и превратили его в столовую на открытом воздухе. Пока приглашенные гости станут обедать в прохладных залах, оборудованных кондиционерами, сюда вынесут угощение для публики попроще.
   Когда мы подходили к крыльцу, Бахрин на секунду замедлил шаг и показал на четвертое слева окно на втором этаже. «В этой комнате я родился», – гордо сообщил он. Мне очень хотелось поподробнее расспросить об этом факте его биографии, но такой возможности не представилось. Мелко семеня и ужасно нервничая, я уже входила вслед за Бахрином и его матерью в главный дворцовый вестибюль.
   Большой холл украшали портреты почивших султанов, огромная хрустальная люстра и современные копии старинных итальянских кресел, расставленных по периметру. Головы всех толпившихся в вестибюле гостей немедленно повернулись в нашу сторону, и пока по широкой лестнице мы поднимались наверх, я слышала сопровождающий нас приглушенный шепот. Огромные двери, ведущие в тронный зал, были сделаны из прекрасного кайу-шенгай – драгоценного местного дерева красновато-коричневого оттенка, и сплошь покрыты изумительной резьбой, изображающей государственный герб Тренгану в окружении цветов и листьев.
   Сам тронный зал способен был вместить как минимум полторы тысячи человек. Канареечно-желтый пушистый ковер на полу и стены, скрытые решетчатыми панелями с позолоченной резьбой, буквально ослепляли. С потолка, сплошь покрытого гипсовым цветочным орнаментом, десяток хрустальных люстр бросали разноцветные отблески на лица собравшихся. Посреди зала ровными рядами стояли несколько сотен стульев, обитых светло-оливковой кожей. Стулья с самыми высокими спинками предназначались для членов семьи и иностранных послов, облачившихся для церемонии либо в мундиры, либо в национальную одежду, либо в традиционные утренние костюмы с жилетами и высокими воротничками. Женщины, тоже в национальных костюмах или в вечерних туалетах, буквально утопали в драгоценностях, что показалось мне довольно странным для восьми часов утра.
   Рассадка гостей была тщательным образом продумана. На каждом стуле лежала карточка с королевским гербом и аккуратно вписанным именем. Моя гласила: «Леди Ясмин Тенку Бахрин». Не только вся моя жизнь, но и имя стало другим за одни прошедшие сутки. Для тех, кто собрался сегодня во дворце, никакой Жаклин не существовало.
   Напротив стульев на возвышении, на которое вели семь символических ступеней, под вышитым золотом желтым балдахином из сотканной вручную шелковой ткани сонкет стояли два трона с высокими спинками, обитые ярко-желтым бархатом. Справа был устроен еще один помост, пониже, на котором должны были расположиться дяди и братья султана. Третье возвышение в дальнем конце зала предназначалось для нобата – королевского оркестра.
   Звук длинных труб и барабанная дробь оповестили всех о появлении в тронном зале Султана Махмуда и его супруги, Тенку Ампуан. Все собравшиеся поднялись на ноги, и в зал вошла королевская чета в сопровождении слуг и помощников. Только когда султан с супругой сели, мы опять опустились на стулья. После зачтения манифеста принц Мизан был официально представлен гостям и вслед за тем объявлен наследником престола.
   Мизан, казалось, немного волновался, но держался очень прямо. Для церемонии он надел традиционный баджу-мелаю, а на голове у него был желтый танджок – украшенный драгоценными камнями тюрбан. Завершали королевский наряд церемониальный крис, то есть кинжал, который носят на поясе за сампином, желтые носки и лакированные черные туфли. На остальных мужчинах королевской семьи были похожие костюмы разных цветов; многие надели орденские ленты через плечо и медали, говорящие об их чинах и титулах.
   Коронация Тенку Ампуан Барии и Султана Махмуда должна была состояться только в конце этой недели как заключительный аккорд семидневных торжеств, поэтому они еще не могли дополнить свои парадные костюмы из желтого сонкета коронами, изготовленными для этого случая в Лондоне личными ювелирами королевы Елизаветы. Тем не менее тиара Тенку Ампуан из белых бриллиантов поражала воображение, как и ожерелье, и прочие драгоценности.
   Вся процедура заняла больше трех часов; за это время принц не произнес ничего похожего на присягу или клятву верности султану и вообще ни разу не обратился прямо к нему; отец ни разу не посмотрел на сына и не кивнул ему; только в самом конце Мизан, опустившись на колени, поцеловал правителю руку в знак покорности. Из всех сидящих на возвышениях только Тенку Ампуан позволила себе приветливо улыбнуться нам в тот момент, когда по окончании церемонии мы покидали зал, сопровождаемые слугами и ревом труб.
   Только опять оказавшись в вестибюле, я немного расслабилась и с облегчением вздохнула. Кажется, мое первое появление в свете сошло вполне благополучно. Среди толпящихся в вестибюле людей я заметила тетю Розиту и Тенку Ибрагима и осторожно помахала им рукой. Какая-то пожилая пара в парадном одеянии приближалась к нам. Следуя примеру свекрови и Бахрина, я поклонилась и поцеловала им руки, а потом с вежливой улыбкой слушала разговор, в котором не понимала ни слова.
   Кто-то потянул меня за рукав, я обернулась и увидела улыбающуюся незнакомую женщину. Решив, что теперь-то я знаю, что делать, я присела в реверансе и поцеловала ее руку. Только когда женщина смущенно захихикала, а все окружающие недоуменно уставились на нас, я поняла, что совершила ошибку. Бахрин, видевший, что произошло, дернул меня за руку и прошипел прямо в ухо:
   – Что ты делаешь?! Она даже не из королевской семьи. Это просто жена датука, придворного!
   – Откуда мне знать? – сильно покраснев, прошептала я в ответ. – Я думала, это какая-то тетушка.
   – Никогда больше так не делай, – потребовал Бахрин. – Ты ставишь меня в идиотское положение.
   Расстроенная и смущенная, я постаралась слиться с обоями и стояла так, пока к крыльцу не подъехал наш автомобиль. В душе я клялась себе никогда больше не допускать подобных промахов. Я научусь вести себя так, чтобы Бахрин мог гордиться мною. Вот только сегодняшней короткой лекции оказалось явно недостаточно для того, чтобы я уверенно чувствовала себя в высшем свете.
   Преображение Жаклин началось. Ее место постепенно занимала леди Ясмин Тенку Бахрин.

23

   Коронационные торжества продолжались, и следующие пять дней слились для меня в одно суетливое и пестрое целое. Церемонии, фейерверки, банкеты и религиозные ритуалы сменяли друг друга, оставляя нам с Бахрином совсем мало времени для личной жизни. Все эти дни мы общались друг с другом церемонно вежливо и отстраненно, скорее как коллеги, чем как молодожены. Ночью мы лежали в кровати уже без сил, и никто не выказывал желания пересечь разделяющее нас пространство белой прохладной простыни.
   Пять дней неуверенности, страха, попыток разобраться в хитросплетениях незнакомого этикета и протокола довели меня до того, что единственной оставшейся у меня потребностью было желание угодить моей новой семье.

   Уже на второй день торжеств остро встала проблема моего гардероба, вернее, его скудости. Бахрин и его тетки с ужасом обнаружили, что для торжественных случаев у меня имеется всего один баджу-курунг. Три портнихи были срочно призваны, чтобы в течение двадцати четырех часов изготовить наряды, которых должно было бы хватить на всю коронационную неделю. К счастью, в семье Бахрина у всех женщин имелись обширные запасы текстиля, и именно из них черпались шелк, шифон и крепдешин для моего нового гардероба. Когда мать и тетки Бахрина закутывали меня в эти ткани и обсуждали с портнихами фасон и цвет каждого наряда, я ощущала себя чем-то вроде Барби-переростка.
   Содержимое моего ларца для драгоценностей тоже внушало родственницам беспокойство. Тем не менее было решено, что пока придется ограничиться гарнитуром, подаренным Бахрином, хотя общество несомненно обратит внимание на мое бедственное положение в смысле бриллиантов. В ближайшее время мне необходимо будет серьезно заняться пополнением своей ювелирной коллекции, а самый короткий путь к этому – получше ублажать супруга, намекнули мне тетки. Пока я не стану обладательницей длинных «оперных» жемчугов с соответствующим браслетом и серьгами, а также комплекта из сапфиров или рубинов, жизнь, очевидно, нельзя считать удавшейся. Пока же в самых торжественных случаях мне приходилось украшать уши парой принадлежащих Тенку Залие элегантных сережек с солитерами, в которых было так много карат, что я постоянно думала только о том, как бы не потерять их. Я была искренне благодарна своим новым родственницам за всю эту заботу, но все-таки подозревала, что они беспокоятся не столько обо мне, сколько о чести семьи.
   В конце нашего короткого пребывания в Тренгану мне довелось присутствовать на истиадат берсирам – церемониальном омовении нового султана и его супруги. Церемония происходила под открытым небом, на территории, прилегающей к дворцу Истана Мазия. В отличие от коронации и объявления наследника в ней не было и следа современного западного влияния. Она представляла собой слияние древней малайской традиции с догматом внутренней и внешней чистоты, характерным для ислама. Новый султан перед началом своего правления как бы смывал с себя все прошлые грехи, очищаясь душой и телом.
   Мы прибыли в Истана Мазия минут за двадцать до начала и заняли отведенные нам места на газоне. На синем небе не было ни облачка. Прямо перед нами возвышалась открытая ротонда с куполом, занавешенная великолепными полотнами желтого шелка, которые сейчас были отодвинуты и слегка колыхались под легким бризом. В просветы между колонами ротонды я видела, как река, чуть подернутая рябью, вливается в Южно-Китайское море, а на мелководье плавно покачиваются рыбацкие лодки. На секунду мне страстно захотелось тоже окунуться в прохладные волны, но я решительно прогнала неуместные мысли и продолжала терпеливо сидеть под палящим солнцем в ожидании назначенного часа. Температура воздуха уже приближалась к сорока градусам, и я чувствовала, как по лицу начинают катиться капельки пота и как душит меня новое платье из темно-лилового шифона на сплошной ярко-синей подкладке. Больше всего мне хотелось сейчас поднять подол и обмахнуть им разгоряченное лицо. Под взятыми взаймы бриллиантами невыносимо чесалась шея, словно протестуя против всего этого блеска и роскоши, совсем неуместной в девять часов утра.
   

notes

Сноски

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →