Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

46 \% взрослых американцев верит, что Земле меньше 10 000 лет.

Еще   [X]

 0 

Бессмертным Путем святого Иакова. О паломничестве к одной из трех величайших христианских святынь (Рюфен Жан-Кристоф)

Жан-Кристоф Рюфен, писатель, врач, дипломат, член Французской академии, в настоящей книге вспоминает, как он ходил паломником к мощам апостола Иакова в испанский город Сантьяго-де-Компостела. Рюфен прошел пешком более восьмисот километров через Страну Басков, вдоль морского побережья по провинции Кантабрия, миновал поля и горы Астурии и Галисии. В своих путевых заметках он рассказывает, что видел и пережил за долгие недели пути: здесь и описания природы, и уличные сценки, и характеристики спутников автора, и философские размышления. И обо всем – остроумно, с легкой и доброй иронией по отношению к другим и себе.

Год издания: 2014

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Бессмертным Путем святого Иакова. О паломничестве к одной из трех величайших христианских святынь» также читают:

Предпросмотр книги «Бессмертным Путем святого Иакова. О паломничестве к одной из трех величайших христианских святынь»

Бессмертным Путем святого Иакова. О паломничестве к одной из трех величайших христианских святынь

   Жан-Кристоф Рюфен, писатель, врач, дипломат, член Французской академии, в настоящей книге вспоминает, как он ходил паломником к мощам апостола Иакова в испанский город Сантьяго-де-Компостела. Рюфен прошел пешком более восьмисот километров через Страну Басков, вдоль морского побережья по провинции Кантабрия, миновал поля и горы Астурии и Галисии. В своих путевых заметках он рассказывает, что видел и пережил за долгие недели пути: здесь и описания природы, и уличные сценки, и характеристики спутников автора, и философские размышления. И обо всем – остроумно, с легкой и доброй иронией по отношению к другим и себе.


Жан-Кристоф Рюфен Бессмертным Путем святого Иакова. О паломничестве к одной из трех величайших христианских святынь

   © Jean-Christophe Rufin, 2013
   © Перевод, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014
   © Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.


Организация

   Тогда он узнает, что Путь – предмет если не религиозного поклонения, то как минимум страстной любви, и эта любовь объединяет многих, кто прошел по Пути. За старой дорогой стоит целая организация – ассоциации, печатные издания, проводники, постоянные работающие посты специализированной помощи. Путь – это сеть организаций, международное братство, своего рода интернационал. Никому не запрещено вступить в эту организацию, но с первой минуты вашего выхода на Путь она напоминает вам о себе, вручая вам этот креденсиаль – сертификат паломника. Креденсиаль – гораздо больше, чем забавный кусок картона, оформленный «под старину». Раз вы должным образом зарегистрированы, то в будущем, как «бывший паломник», станете получать научные журналы, приглашения на пешие прогулки. Жители некоторых городов имеют даже право освежить свои воспоминания на организованных для них встречах с теми, кто недавно вернулся с Пути. Эти дружеские встречи за стаканом вина называются «Вино паломника».
   Я открыл для себя этот мир в один дождливый день, войдя в маленькую лавочку на улице Канет в Париже, в квартале Сен-Сюльпис, где расположилось Общество друзей святого Иакова. Среди баров – филиалов более крупных заведений, среди магазинчиков с тряпьем это здание сразу бросается в глаза. Его приятно пахнущий зал напоминает приходскую церковь. А на пыльном беспорядке загроможденного вещами зала лежит печать, которой отмечены все помещения общественных организаций и которую невозможно подделать. Дежурный, принявший меня, был уже немолод. Его можно было бы назвать престарелым, но в словаре друзей святого Иакова нет такого слова. Кроме него, в лавке никого не было, и я подумал, что разбудил его, если бы он не прилагал огромные усилия, чтобы выглядеть занятым. Сюда еще не добрались современные информационные технологии. Здесь по-прежнему царствуют карточки из желтоватого бристольского картона, напечатанные на ротаторе буклеты и расплывчатые штемпели – оттиски металлической печати с подушкой для чернил.
   Когда я объявил о своем – еще не окончательном, как я думал, – намерении пройти по Пути Святого Иакова, у меня было не совсем спокойно на душе. Это место походидо на исповедальню. Я еще не знал, что мне не будут задавать вопрос «зачем?», и принялся обосновывать свое решение, но мои доводы, разумеется, звучали фальшиво. Дежурный улыбнулся и вернулся к практическим вопросам – имя, фамилия, дата рождения.
   Постепенно он подвел меня к важному вопросу – желаю я вступить в общество с подпиской на его бюллетень – это дороже, или без подписки, то есть за минимальную плату. Он назвал мне цену для каждого из двух вариантов. Разница в несколько евро казалась ему достаточно большой, чтобы пуститься в пространные объяснения по поводу того, что именно получает вступающий в каждом случае. Я посчитал это достойным похвалы желанием проявить солидарность и не лишать Пути даже самых бедных просителей. Но потом, в дороге, я понял, что дело было совсем в другом: паломники постоянно заняты тем, что ищут способ за что-то не заплатить. Часто эта экономия не вызвана необходимостью, а представляет собой своего рода спорт и является знаком принадлежности к клубу. Я видел, как вполне обеспеченные путники очень долго высчитывали, что для них выгодней – купить сэндвич (один на четверых) в баре или пройти еще три километра и купить его в булочной, существование которой они лишь предполагают. Паломник к святому Иакову – по-французски «жаке» – не всегда – и даже далеко не всегда беден, но ведет себя как бедняк. Это объясняется одним из трех обетов, которые со времен Средневековья дают те, кто посвящает себя служению Богу, – бедность, целомудрие и послушание; но это можно назвать и просто скупостью, а паломников скрягами.
   Но чем бы ни объяснялся это обычай, после того как вы получили креденсиаль, от вас ожидают, что вы будете его соблюдать и вести себя соответствующим образом. Идет паломник к Богу или нет – это его дело, но в пути он обязательно должен тянуть черта за хвост.
   Разумеется, вы встретите и много таких людей, которые уютно обустроили свое паломничество – путешествуют из отеля в отель, пересаживаясь из автобуса класса люкс в услужливо поданное такси. У жаке вошло в обычай говорить об этом сладким голосом: «Каждый проходит свой путь так, как желает». Однако не нужно много времени, чтобы понять, что за этой внешней терпимостью скрыто глубокое презрение «настоящего» паломника к «мнимому». Настоящего узнают по расходам: он старается потратить как можно меньше денег. Конечно, случается так, что «настоящий» паломник, не имея другого выбора, когда он болен или убежища для паломников переполнены, вынужден остановиться в гостинице – если есть возможность, то скромной – и стать соседом путешественников класса люкс. Но будьте уверены: там он в полной мере подчеркнет свое отличие от них: например, съест все конфеты, которые были положены в блюдце на регистрационной стойке.
   Я еще не знал этих обычаев и совершил первую оплошность – с небрежностью короля согласился на вступление с подпиской на бюллетень и, самое главное, дал понять, что лишние три евро для меня не проблема.
   Дежурный поблагодарил меня от имени общества, но его тонкая улыбка достаточно ясно давала понять, что он меня жалеет: «Прости его, Боже: он (еще) не ведает, что творит».
   Креденсиаль, который выдает Общество друзей святого Иакова, представляет собой сложенный гармошкой кусок желтоватого картона. Правда, он не слишком красив, и предполагаемый будущий паломник смеется, возвращаясь домой. Этот документ на бумаге, которая, несомненно, была использована и переработана уже три раза, где большими квадратами отмечены места, куда после каждого этапа должен быть поставлен штемпель, выглядит и впрямь не очень серьезно. Но с креденсиалем дело обстоит так же, как со всем остальным: его настоящую ценность узнаешь только на Пути.
   После того как ты сто раз будешь шарить в рюкзаке, разыскивая этот кусок картона, вынимать его оттуда мокрым от дождя и искать батарею отопления (которой нигде нет), чтобы высушить, после того, как будешь бояться потерять его, а потом лихорадочно искать под недоверчивым взглядом подозрительного владельца гостиницы; после того, как, пройдя очередной утомительный этап, ты, победитель, каждый раз будешь класть его на стол служащего в туристическом бюро, и тот, изобразив на лице отвращение, будет слегка касаться его своей официальной печатью, показывая, что боится ее испачкать; после того, как ты, придя в Компостелу, гордо развернешь его перед чиновником из мэрии, чтобы тот написал для тебя на латыни сертификат паломника, ты поймешь, чего стоит эта реликвия. После возвращения паломник хранит креденсиаль среди предметов, принесенных с Пути.
   Хотя, конечно, ничего общего между ними нет, я бы сравнил мой помятый, покрытый пятнами и выцветший под солнцем креденсиаль с теми бумагами, которые привез из плена мой дед. Это были талоны на еду и на лечение в больнице, и для депортированного человека они, должно быть, имели огромную ценность; я представляю себе, как заботливо он их хранил на своем теле.
   Разница между пленом и Путем в том, что Компостела – не наказание, а добровольное испытание. По крайней мере, так считают, хотя опыт быстро начинает противоречить этому мнению. Каждый, кто идет по Пути, рано или поздно начинает думать, что осужден на это. То, что приговор вынес он сам, ничто не меняет: наказания, которые человек накладывает на себя сам, часто бывают не менее суровы, чем те, которыми карает людей общество.
   Человек уходит к святому Иакову с мыслью о свободе и скоро оказывается просто каторжником Компостелы среди других себе подобных. Грязный, ослабший от усталости, вынужденный нести на себе свой груз в любую погоду, каторжник Пути узнает радости братства так же, как пленные и арестанты. Сколько раз, сидя на земле перед гостиницей среди других убогих странников, растирая руками натруженные ступни, жуя плохо пахнущую еду, купленную по смешной цене, высокомерно игнорируемый обычными прохожими – свободными, одетыми и хорошо обутыми, я чувствовал себя зэком вроде Солженицына, одним из нищих оборванцев с Пути, которых называют паломниками!
   Вот на что обрекает человека креденсиаль. После того, как ты возвращаешься домой, самым невероятным кажется, что ты еще и заплатил за него.

Исходная точка

   Однако читателю еще нужно узнать, о чем именно идет речь. Тот креденсиаль, который я называю «настоящим» и который считают настоящим все паломники, достойные этого названия, выдается по месту жительства и сопровождает своего владельца на протяжении долгого пути. Однако путник быстро обнаруживает, что на каждом этапе, в том числе и на последних, можно обзавестись таким же документом. Истинные паломники считают обманщиками и самозванцами тех, кто прошел лишь последние километры Пути, но имел при этом наглость купить себе креденсиаль. Как будто короткий туристический поход длиной в несколько дней можно приравнять к бесконечному пути паломников, вышедших из Франции или из других европейских стран! В таком отношении есть немного снобизма. Но, идя по Пути, человек постепенно понимает, что в этом мнении есть доля правды. Нужно признать, что время играет важнейшую роль в формировании «настоящего» ходока.
   Путь – это магическое влияние времени на душу. Его действие не может быть ни мгновенным, ни даже быстрым. Его ощущает лишь тот паломник, который много недель день за днем проделывает этот путь на своих ногах. Кроме немного ребяческой гордости, которую он чувствует оттого, что приложил много сил, в отличие от тех, кто считает достаточным пройти всего восемь дней, он постигает другую истину, в которой меньше гордыни и больше глубины: короткого похода недостаточно, чтобы избавиться от прежних привычек. Такой поход не преобразует человека коренным образом. Камень остается необработанным, потому что требуется более долгое усилие, чтобы его обтесать, – нужно больше холода и больше грязи, больше голода и меньше сна.
   Вот причина, по которой на пути в Компостелу главное – не конечный пункт, общий для всех, а исходная точка. Именно она определяет место человека в иерархии паломников. Между ними существует система тонких различий. Когда два пеших странника встречаются, они не спрашивают друг друга «Куда ты идешь?», потому что ответ ясен без слов, и не спрашивают «Кто ты?», потому что на Пути каждый паломник, кем бы они ни был, – только бедный жаке. Они спрашивают: «Откуда ты идешь?» И ответ сразу позволяет понять, с кем имеешь дело.
   Если паломник выбрал исходный пункт, который находится всего в ста километрах от Сантьяго, он, вероятно, всего лишь охотник за сертификатом: сто километров – минимальное расстояние, которое надо пройти, чтобы получить знаменитую компостелу – сертификат на латыни, удостоверяющий, что человек совершил паломничество. К этому отличию, полученному с минимальной затратой сил, «настоящие» паломники относятся с плохо скрываемой иронией. На деле членами братства паломников-ходоков признают друг друга лишь те, кто ходил к святому Иакову по одному из больших испанских путей – от Пиренеев. Достойными местами начала Пути считаются города Сен-Жан-Пье-де-Пор, Андай и Сомпор. К ним добавляют еще Овьедо, проявляя терпимость ради славной истории. Хотя дорога из Овьедо, столицы провинции Астурия, гораздо короче, этот «камино примитиво» – первоначальный путь вызывает уважение по двум причинам. Во-первых, он проходит через высокие горы и отличается сильными перепадами высот; а во-вторых, и это главное, именно этим путем ехал в IX веке король Альфонсо, чтобы увидеть прославленные останки апостола Иакова, которые тогда только что обнаружил один монах.
   Подавляющее большинство паломников идут по этим классическим маршрутам – либо по «примитиво», либо от французской границы. Однако среди них встречаются и такие – их немного, кто пришел из более далеких мест. Разумеется, вид у них не блестящий, а у некоторых даже явно болезненный. Еще немного, и вы решите, что у них слабое здоровье. Правда, они часто подчеркивают свою слабость, чтобы впечатление от их подвига было полным. На вопрос «Откуда ты идешь?», который им задает уверенным тоном уверенный в ценности своих заслуг паломник, начавший путь от подножия Пиренеев, они отвечают, немного помолчав в притворной нерешительности и скромно опустив глаза: «Ле Пюи» или «Везле» (это старинные французские города. Ле Пюи находится в исторической области Овернь, в центральной части Франции, одна из исходных точек Пути Святого Иакова. Везле – в Бургундии, тоже на Пути Святого Иакова. – Пер.). Присутствующие встречают эти славные имена молчанием и сняли бы шапки в знак уважения, если бы те были у них на головах. Нанеся этот первый апперкот, такой выдающийся паломник, как правило, добавляет цифру, которая нокаутирует противника. «Сто тридцать два дня», – провозглашает он. Столько дней он с утра шагал по дороге.
   Я шел по пути вместе с молодым студентом, который начал паломничество из Намюра. Он нес с собой огромный рюкзак, наполненный бесполезными вещами, которые набрал в пути и хранил как сувениры. В дороге мне встретились австралийки, которые шли из Арля, и немец, вышедший из Кельна.
   Переправляясь на пароме через одну из речек, зигзагами прорезающих побережье Кантабрии (Кантабрия – провинция в Испании. – Пер.), я встретился с уроженцем Верхней Савойи, который вышел на Путь из своего дома в Маринье над Женевой. Потом я регулярно сталкивался с ним. Он был не очень хорошим ходоком, немного уклонялся в сторону от дороги, и часто ему случалось заблудиться. Но каким бы он ни был, для меня он стоял на пьедестале, потому что смотрел на меня с высоты своих двух тысяч километров.
   Кажется, некоторые паломники приходят из еще более далеких мест. Таких я не встречал, и у меня нет ощущения, что многие люди имели счастье их видеть. Это сказочные персонажи, герои легенд Пути. Таких легенд немало, и паломники рассказывают их друг другу шепотом по вечерам. Эти люди, пришедшие из Скандинавии, России или Святой Земли, – великолепные вымыслы. Благодаря этим образам паломничество имеет конец – Компостелу. На картах паломничества к святому Иакову можно увидеть все эти тропы, которые стекаются к Пиренеям, как водяные струи к воронке, а потом проходят по Испании. Вся поверхность Европы исчерчена этими линиями, которые пробуждают мечты.
   Разумеется, исходный пункт – еще не все: и в этом случае есть способы обмануть. Самый распространенный из них – проделать Путь по частям. Поэтому иногда можно встретить ходоков, которые при игре в объявления вынимают крупную карту – Везле, Арль или Париж. Но если человек слишком чист и недостаточно утомлен для того, кто прошел те сотни километров, о которых он говорит, у собеседников мгновенно возникает сомнение. Чтобы выяснить, верны ли подозрения, достаточно задать убийственный вопрос: «Ты прошел весь путь… за один раз»? Тогда хвастун опускает голову, смущенно кашляет и признается, что прошел этот путь за десять лет, отрезками длиной в одну неделю. На самом деле он вышел на дорогу вчера. «Каждый проходит свой путь так, как желает». С этим я согласен, но все-таки не надо принимать детей Бога за диких уток.

Почему?

   Каждый раз, когда вы после возвращения будете говорить: «Я ходил пешком в Компостелу», заметите в глазах людей одно и то же. Сначала во взглядах отразится удивление («для чего он туда ходил?»), потом вас начнут пристально украдкой рассматривать, и взгляды отразят недоверие.
   Очень быстро ваши слушатели придут к заключению, которое само напрашивается: «У этого человека, должно быть, какая-то проблема». Они почувствуют себя неловко, и вы заметите это. К счастью, мы живем в мире, где терпимость считается достоинством, и потому ваш собеседник быстро придет в себя. Он изобразит на лице восторг, который будет означать одновременно радость и изумление: «Как тебе повезло!» «Если уж лгать, то лгать убедительно и пылко», – решит он и добавит: «Я сам мечтаю когда-нибудь пройти по этому пути…»
   Как правило, разговор на тему «почему» на этом заканчивается. Признав, что он строит те же планы, что и вы, собеседник этим избавляет и вас, и себя от рассуждений о причинах, которые могут побудить взрослого человека нормального телосложения пройти пешком примерно тысячу километров с мешком на спине. Теперь можно сразу же перейти к «комментариям»: «Ты был один? Через какие места ты проходил? Сколько времени это у тебя заняло?»
   Хорошо, что события разворачиваются именно так. Потому что в тех редких случаях, когда мне задавали в лоб вопрос «Почему вы ходили в Сантьяго?», мне было очень трудно на него ответить. И причина этого – не стыдливость, а сильная растерянность.
   Вместо того чтобы показать другим свое смущение, лучше дать в ответ несколько указаний, если надо, придумав их. Так вы сможете избежать любопытства того, кто вас расспрашивает, и направите его по ложному следу. «На памятниках старины в городе, где я провел детство, были ракушки – символ святого Иакова» (фрейдистский след). «Я всегда восхищался всеми великими паломничествами, которые существуют в мире» (экуменический след). «Я люблю Средние века» (исторический след). «Я хотел идти к заходящему солнцу, пока не дойду до моря» (мистический след).
   «Мне было необходимо размышлять». Этого ответа больше всего ожидают собеседники; обычно они даже считают его правильным. Но он не подразумевается сам собой. Разве нельзя, да и не лучше было бы размышлять, оставаясь дома и удобно устроившись в кровати или кресле? В крайнем случае, почему бы не совершить короткую прогулку по знакомым местам?
   Как объяснить тем, кто этого не пережил, что Путь заставляет забыть причины, которые заставили человека вступить на него? Таково действие Пути, и может быть, это одно из его достоинств. Путь заменяет путаницу многочисленных мыслей, которые побудили человека выйти на дорогу, простой очевидностью ходьбы. Ты в дороге, вот и все. Именно так объясняется проблема «почему» – с помощью забвения. Человек уже не знает, что было раньше. Как те открытия, которые разрушают то, что было до них, паломничество в Компостелу тиранически и тоталитарно уничтожает размышления, которые привели тебя к решению его предпринять.
   Ты уже ощущаешь глубинную природу Пути. Путь не добродушен, как думают те, кто не отдавал себя в его власть. Путь – это сила. Он навязывает вам себя, он хватает вас и насильно обтесывает. Он не дает вам слово – он заставляет вас молчать. К тому же большинство паломников убеждены, что ничего не планировали сами – «так сложилось». Не они пошли по Пути, а Путь захватил их и потянул за собой. Я осознаю, что такие утверждения звучат подозрительно для тех, кто не имеет такого опыта. Я сам перед тем, как отправиться в путь, пожал бы плечами, услышав подобные заявления. От них слишком сильно пахнет сектантством. Они противоречат разуму и потому возмущают его.
   Однако я очень скоро обнаружил, что они верны. Каждый раз, когда речь шла о том, чтобы принять решение, я чувствовал внутри себя мощное действие Пути. И Путь убеждал меня, если только не побеждал.
   Вначале я просто хотел проделать большой пеший поход в одиночестве. Это был для меня спортивный вызов, способ сбросить несколько килограммов, подготовка к горному сезону, очищение ума перед редактированием новой книги, возврат к необходимому смирению после периода официальных функций и почестей – все сразу, а не что-то одно из этого. Я не собирался идти именно по Пути Святого Иакова. Было много возможностей, которые я рассматривал, по крайней мере, я так думал. Я был еще на той стадии, когда будущий путешественник мечтает над книгами и рассказами, смотрит фотографии и интернет-сайты. Мне казалось, что я свободен в своих решениях и независим. Будущее показало, что я не прав.
   Понемногу мой выбор сокращался и сузился (внимание! внимание!) до нескольких маршрутов, которые вели в сторону Сантьяго.
   Под конец я оставил только два варианта – пиренейский Высокий Путь и Путь в Компостелу с севера. Оба маршрута начинаются из одного и того же места – Андая. Значит, можно было отложить решение до самого конца. Я мог бы даже сделать выбор в последнюю минуту, уже прибыв на место. Я приобрел снаряжение, которое подходило для обоих маршрутов. Высокий Путь пересекает горный массив Пиренеев с запада на восток. Возможны несколько вариантов – по тропам или вне тропы. Занимает он примерно сорок дней. Эта дорога более высокогорная и более дикая, чем Путь. Поэтому я готовился к долгому почти автономному походу в условиях холода. Если я выберу Путь Святого Иакова, мне будет нужно только выбросить из снаряжения несколько предметов, предназначенных для пути по высоким горам, и я буду готов. Я считал себя хитрым и думал, что сохранил свою свободу до самого конца.
   Внешние причины помогли мне рационально обосновать окончательное решение. В последний момент оказалось, что Высокий Путь недоступен, потому что «еще слишком рано, в это время года некоторые участки могут быть трудными и т. д.». Я выбрал Путь в Компостелу. Честно говоря, я понимал, что лишь уступал все более сильному мистическому притяжению Пути. Какие бы рациональные объяснения я ни находил, на самом деле никогда всерьез не собирался идти по какому-то другому маршруту. Разнообразие проектов было лишь самообманом, удобным средством замаскировать неприятную истину – то, что на самом деле у меня не было выбора. Вирус святого Иакова уже глубоко внедрился в меня. Я не знаю, кто заразил или что заразило меня им. Но после инкубационного периода, когда болезнь была незаметна, она вспыхнула, и я ощутил все ее симптомы.

Любовь в Пути

   Как паломник выбирает начальную точку пути? Тут возможны два основных принципа, которые маршал Лапалис мог бы сформулировать так: или человек начинает путь из своего дома, или из другого места. Этот выбор серьезней, чем кажется, и многие паломники признались мне, что он был для них трудным. Идеальный вариант (так мне кажется потому, что он не мой) – сделать как тот человек из Верхней Савойи, о котором я говорил. Выйти из своего дома, обнять на прощание жену, детей и погладить собаку, которая машет хвостом, потому что надеется пойти с вами, закрыть за собой садовую калитку и отправиться в путь.
   Те, кто не имеет этой возможности из-за того, что живут слишком далеко или не имеют достаточно времени, должны приблизиться к цели – подъехать как можно ближе к Испании, укоротить путь, чтобы он был им впору. Они отправляются в дорогу не из дома, но в таком случае – откуда? Подходящих маршрутов много, а возможных исходных точек несчетное множество. Выбор оказывается трудным. Он зависит от нескольких объективных причин: запаса времени, которым вы располагаете; мест, где желали бы побывать; путеводителей, которые купили; рассказов, которые могли услышать от друзей. Однако на выбор влияют и другие, более тонкие причины, в которых иногда трудно признаться.
   Лучше сразу сказать о том, что читатель все равно рано или поздно узнает и что не сможет удивить его сильней, чем удивило меня: Путь – место любовных встреч, если не сказать любовных похождений. Это его свойство влияет на многих паломников, особенно в выборе начальной точки. Но нужно еще учитывать, какую потребность из мира чувств должно удовлетворить паломничество. На самом деле есть несколько типов любовного поведения на Пути.
   Первый тип – поведение влюбленных, которые уже встретили родственную душу, но недавно. Дружки с подружками, пары, которые уже живут вместе, женихи с невестами – все они принадлежат к этой категории. Часто они очень молоды. Это полные здоровья голубки в кроссовках «Найк» и с наушниками на голове. Им нужно дать своим отношениям завершающий толчок, который приведет их к алтарю, в мэрию или по меньшей мере к колыбели. Путь для них – возможность нежного сближения. Он и она идут, взявшись за руки, вдоль шоссе, и, когда мимо проезжает грузовик, нежная дрожь пробегает по спинам и сближает влюбленных паломников. Они идут из церкви в церковь по святой дороге, и более страстный из них надеется, что на ней есть достаточно подсказок для другого. По вечерам в монастырях начинается веселая пантомима – ласки обнаженных тел под взрывы буйного смеха в умывальных комнатах, которые догадливые монахи специально оставляют общими для мужчин и женщин. Пары шепчутся и воркуют на койках и, не имея возможности с удобствами перейти от слов к делу, обещают друг другу вечную любовь и верность.
   Для этих влюбленных Путь полезен, но не должен быть слишком долгим. Они идут по нему группами из нескольких пар, и через несколько дней их чувства могут начать отклоняться от нужного направления. Жениху хочется смотреть на глубокий вырез одежды, в котором видна грудь не его невесты. А девушка, в душе которой происходит борьба, вполне может делать сравнения, и результат не всегда будет в пользу того, кто привел ее сюда. Поэтому такие пары берегут свои силы для последних километров и проходят лишь завершающие этапы. Их можно встретить в большом количестве на тропах Галисии. Как птицы, которые указывают путешественнику, что море рядом, они служат паломнику знаком того, что Компостела близко.
   Вторая категория – совсем другая. Это путники, которые ищут любовь, но еще не нашли. Такие люди обычно бывают старше. Они узнали жизнь, иногда любили и даже были в браке. Потом что-то разрушило их счастье, и им приходится начинать все сначала. В какой-то момент им приходит на ум, что Путь – подходящее решение. Он ближе к реальному миру, чем сайты знакомств в Интернете, и позволяет оказаться рядом с живыми людьми, состоящими из мяса, костей и пота. Усталость в походе смягчает сердца. Жажда и мозоли на ногах сближают, позволяя оказать помощь или получить ее. Тот или та, к кому безжалостен город со своей ужасной конкуренцией и тираническими моделями отношений, в которых нет места для толстых, худых, старых, некрасивых, бедных, безработных, обнаруживает, что равенство, царящее среди паломников, дает шанс каждому.
   Эти люди предпочитают начать Путь с очень далекой точки, чтобы использовать все шансы, – и чем менее благосклонна к ним природа, тем длинней он должен быть. На протяжении многих сотен километров вы встречаете таких паломников и наблюдаете за ними. Вы видите, как эти калеки любви приближаются друг к другу, присматриваются, расходятся или объединяются. Видите, как они промахиваются по своей цели, как иногда они бывают жестоки с тем или той, кто охотно распахнул бы для них свое сердце, но им не нравится. Видите разочарование, когда, например, женщина проходит несколько этапов рядом с тем, кто мог бы стать великой любовью, которую она так искала, и вдруг он, поднимаясь по склону, признается ей, что женат и любит свою жену. Но на ваших глазах образуются и настоящие пары, и вы надеетесь, что они будут счастливы.
   Девушки часто идут по Пути группами. Несомненно, это им нужно, чтобы набраться мужества. Некоторые шли из очень далеких мест и прошагали через всю Францию, но, увы, не встретили того, кого надеялись найти. Они отважно входили в Испанию, и часто после еще нескольких этапов одна из них исчезала – уходила с другой группой, чтобы попытать счастья рядом с другим прекрасным принцем. Это звучит довольно глупо, но, когда я наблюдал такие случаи, мне приходила на ум поговорка «найти башмак себе по ноге».
   Путь суров, но иногда он бывает добрым и исполняет самые тайные желания паломника. Нужно только быть упорным и настойчивым.
   Рассказывают, что один аккордеонист зарабатывал себе на жизнь, играя на своем инструменте на каждой остановке Пути. В то время он только что развелся с женой и был несчастен. Поэтому я предполагаю, что он играл грустные жалобные мелодии и не имел большого успеха у женщин. Придя в Компостелу, он вступил в ассоциацию музыкантов и встретил там немку со схожей судьбой, что и у него. Они поженились и теперь каждый год возвращаются на Путь. Теперь они играют вдвоем очаровательную веселую музыку. Несомненно, эта история слишком красива, чтобы быть правдой, но такие легенды поддерживают надежду в сердцах тех, кто поручает себя святому Иакову, чтобы не быть больше несчастным.
   Третья категория, менее романтичная, но не менее трогательная, – это люди, которые когда-то давно полюбили и связали себя узами законного брака, но любовь с годами настолько износилась, что теперь им хочется лишь одного – снова обрести свободу. Это ласковая свобода: она не разбивает прежнюю связь полностью и не причиняет боли другому. Благодаря счастливому и весьма уместному заступничеству святого Иакова она позволяет человеку вздохнуть легче.
   К этой категории принадлежал волонтер из Общества друзей святого Иакова, который принял меня в Париже и выдал мне креденсиаль. Когда я попросил этого человека рассказать мне о его собственном паломничестве, он рассказывал со слезами на глазах. Несмотря на пожилой возраст, он очень легко перенес трудности похода. Завоеванная свобода так опьянила его, что, дойдя до Компостелы… он не остановился! Он пошел дальше по тропе, которая спускается к Португалии. Если бы через Атлантический океан был перекинут мост до Бразилии, этот человек без колебаний пошел бы по нему. Мой несчастный собеседник вспоминал о своем безумии с ностальгической улыбкой. Когда я спросил его, чем закончился поход, он нахмурился. Я понял: его жена, должно быть, летела самолетом, а потом ехала на двух поездах и двух автобусах, чтобы найти его и вернуть домой. Но он уже узнал вкус свободы и не мог от нее отказаться. На следующий год он снова отправился в паломничество и с тех пор все время надеялся уйти снова.
   Он спросил меня, каковы мои намерения, то есть откуда я собираюсь начать Путь? Я еще не думал об этом. Я не принадлежал ни к одной из вышеперечисленных категорий, и потому сентиментальные соображения не подсказывали мне выбор. Я хотел лишь идти – и все. И я сказал волонтеру только, что собираюсь выйти из Андая, а поскольку еще не уверен, возможно, пойду по пиренейскому Высокому Пути. Он посмотрел на меня иронически и сказал:
   – Вы сможете поступить так, как захотите.
   Это была антифраза – фраза, составленная из слов, противоположных по значению словам той фразы, которая у человека в уме (такая антифраза – вид шарады. – Пер.). За ней скрывалась уверенность, которая имела прочные корни в его душе, а теперь так же прочно укоренилась в моей: когда дело идет о Пути, человек никогда не знает, чего он хочет. Можно рассуждать, можно строить другие планы, но Путь всегда притягивает к себе человека и уносит его. Так и произошло.
   Поэтому человек из общества не стал обращать внимание на мои сомнения, а запомнил лишь слово «Андай».
   – Если вы выходите из Андая, то пойдете по Северному Пути, – сказал он.
   У паломников, идущих к святому Иакову, есть два основных пути по Испании, которые начинаются от французской границы. Первый называется Французский Путь, и на нем есть лишь один трудный участок – переход через Пиренеи по Ронсевальскому ущелью. Подавляющее большинство паломников идут по нему. В некоторые дни из его исходной точки, города Сен-Жан-Пье-де-Пор, выходят сто пятьдесят паломников.
   Другой путь пролегает вдоль побережья и называется Северным. Считается, что там меньше дорожных указателей и что он более трудный. Он начинается во французской Стране Басков и проходит через прибрежные города Сан-Себастьян, Бильбао, Сантандер.
   – Северный Путь! – тяжело дыша, сказал мне волонтер. – Вам нужно выбрать Северный Путь. Я прошел его, да, но только во второй раз. Представляете, мне это запретили!
   – Запретили?
   – Это так говорится. Когда я пришел получать креденсиаль, как вы сегодня, мне попался человек, который…
   В его глазах блеснула ненависть.
   – Который сказал мне, что я слишком стар! – произнес он резко, словно выплюнул. – Сказал, что я не выдержу этот поход. Из-за него я сначала прошел по Французскому Пути. Но я был в бешенстве, месье, просто в бешенстве! На следующий год я сказал жене: в этот раз пойду по Северному Пути. И я его прошел.
   – И что же?
   – А то, что у меня, ясное дело, не было никаких трудностей! Тридцать километров в среднем за день, а я не спортсмен!
   Наступила тишина. Мне стало немного не по себе: так сильна была вспышка его чувств. Но я еще просто не знал, что такое Путь. Когда этот человек внезапно взял меня за руку, я вздрогнул.
   – Идите, месье! – крикнул он мне. – Идите по Северному Пути. Поверьте мне, он самый красивый, самый!
   Я поблагодарил его и обратился в бегство, говоря себе, что это паломничество явно занятие для ненормальных фанатиков и что мне лучше проявить благоразумие и остаться на моих горных тропинках. Я твердо решил, что пойду по пиренейскому Высокому Пути.
   Однако через восемь дней я шел в Компостелу по Северному Пути.

Я отправляюсь в путь

   До Андая я ехал скоростным поездом Национального общества французских железных дорог. Говоря по правде, чувствуешь себя чуть-чуть смешным в снаряжении паломника, когда едешь со скоростью двести километров в час в удобном вагоне. А когда поезд уезжает, оставив тебя одного на платформе, ты чувствуешь анахронизм своего плана. Какой смысл в XXI веке проделывать такой путь пешком? Ответ на этот вопрос далеко не очевиден. Но у вас совершенно нет времени, чтобы развить эту мысль: ветер с Атлантики продувает насквозь пустую платформу, и это холодный ветер, потому что майское тепло быстро рассеивается под его порывами. Все другие путешественники уже ушли, весело катя свои сумки на колесах. Ты немного приминаешь вещи в своем плохо завязанном вещевом мешке, взваливаешь его на спину, и он уже кажется тяжелей, чем был дома.
   В этот первый вечер в Андае я ограничился тем, что перешел через вокзальную площадь и поднялся по очаровательной – а значит, туристической – улочке до гостиницы, где я заказал себе номер.
   Мне очень хотелось в последнюю ночь перед выходом в путь позволить себе эту роскошь – настоящую комнату в настоящей гостинице, которая имеет голубую вывеску с буквой «H» и звездочкой (звездочка всего одна: надо все же быть скромным). В тот момент, когда ты уходишь из Франции по пути бродяг, нет никаких причин отказывать себе в удовольствии. Незачем отказываться от крошечной комнаты, где пахнет плесенью; от душа, который рассчитан на тощего ребенка; от неприятного хозяина, который зло смотрит на тебя и требует, чтобы ты заплатил сейчас же; от пьянчужек, которые горланят под твоим окном до поздней ночи. Хорошо унести с собой свежее воспоминание о родной стране. Знакомство с андайской гостиницей придало мне бодрости, и я, не закрыв глаз за всю ночь, уже в 7.30 снова оказался на улице. Не теряя времени на осмотр Андая (несомненно, очень красивого города), я направился к мосту Сантьяго. Этот мост – часть автомагистрали; он переброшен через реку Бидассоа и по нему лежит путь в Испанию.
   Я помнил очень подробные описания этих мест в путеводителе, который взял с собой и перечитал уже сто раз. Каждый перекресток был мне знаком. Даже скоростные автострады имели для меня свое особое очарование: это были линии с дорожной карты, но дополненные цветом – серой краской асфальта. В эти первые мгновения пути человек еще не осознает, что такое Путь, не может измерить его величину и огромную протяженность. Проходя через Ирун (город на севере Испании. – Пер.), я чувствовал себя так, словно просто был в долгой прогулке и, главное, плохо выбрал место для нее.
   Потом я вышел из этого города, но по-прежнему был на ногах. Я купил бутылку воды у ворчливого бакалейщика. Покинув лавку, я понял, что она стоит как раз перед развилкой, после которой Путь идет через поля. Должно быть, все паломники заходят к этому человеку, и их посещения из развлечения превратились для него в часть обычной жизни. Причем в не самую приятную ее часть, учитывая, как мало они потребляют. Я и сам после долгих размышлений решил купить только полбутылки: поблизости обязательно должны быть родники. Бакалейщик горько вздохнул, когда клал в кассу мои тридцать пять сантимов.
   Утолив жажду, я перешел через шоссе и зашагал по тропе, которая наконец-то вела к зеленым зарослям. Чуть дальше эта тропа приобрела совершенно старинный вид, и мост, по которому она пересекала маленькую речку, был каменным.
   Каким сильным было мое радостное волнение паломника-новичка! Мне хотелось петь. Мне казалось: еще немного – и я окажусь в лесу Броселианд (волшебный лес в средневековых французских легендах. – Пер.), встречу рыцарей и пройду мимо каменных монастырей. Нет смысла уточнять, что я легко прихожу в восторг. У меня есть лишь одно лекарство от этих увлечений – придумывать истории и писать романы. Отправившись к святому Иакову, я, сам того не зная, нашел новое средство против своих вспышек энтузиазма. Дело в том, что Путь полон контрастов и регулярно остужает пылкое воображение. Я бы осмелился сказать, что он обуздывает чувства паломника. Мне казалось, что я погрузился в природу, но на самом деле я ошибался. Это был ложный сигнал, и я лишь едва попробовал природу на вкус. Очень скоро вокруг снова появились стены из блоков, жалкие огороды, сады с растениями в кадках и собаки-шизофреники, которые сидят на цепи и обучены приходить в ярость, как только к ним приближается прохожий.
   От всего этого восторг мгновенно проходит. Может быть, его можно стимулировать искусственно. Но нужно много вина или марихуаны, чтобы принять этих дворняг за изрыгающих огонь демонов, а старую сеньору, которая выходит на порог своего дома и кричит на них, – за Дульсинею Дон Кихота.
   Правда, паломник очень быстро разочаровывается в нашем мире на этом Пути, который, как полагают, должен заставить подняться из глубины лет давно пережитые чувства. По моему мнению, достаточно примерно двух часов, чтобы вернуться к реальности и прояснившимся взглядом увидеть, что Путь – это только дорога. Он поднимается, спускается, бывает скользким, вызывает жажду, хорошо или плохо обозначен указателями, идет вдоль дорог или теряется в лесах. Каждое их перечисленных обстоятельств имеет свои преимущества, но также создает много неудобств. Короче говоря, когда человек покидает царство мечты и фантазий, Путь резко и грубо предстает перед ним в своем настоящем виде – длинной цепочкой усилий, куском обычного мира, испытанием для тела и души. Нужно будет упорно бороться, чтобы снова найти в нем немного великолепия и чуда.
   Впрочем, вниманием пешего странника быстро завладевает более практическая задача – не заблудиться. Чтобы не сбиться с дороги, он должен постоянно искать знаки, которыми помечен Путь. Эти указатели для паломников к святому Иакову бывают нескольких типов, и паломник быстро обучается их замечать. Их обнаружение становится его второй натурой. В обширном пейзаже, который полон деталей на переднем и заднем плане, глаз паломника, словно радар, мгновенно обнаруживает столб, стрелку или надпись, которая направит его в сторону Сантьяго. Эти знаки находятся на большом расстоянии один от другого, и промежутки между ними неодинаковые. Многовековой опыт паломничества постепенно помог расставить их лишь там, где они совершенно необходимы. Здесь дорога раздваивается, и те, кто идет по ней, не знают, куда свернуть; поэтому бетонный столб недвусмысленно указывает паломникам, какое направление выбрать к святому Иакову. Тут дорога слишком долго тянется по прямой; через какое-то время человек начинает сомневаться и испытывает желание вернуться назад. Желтая стрелка успокаивает его и побуждает продолжать путь. Эти большие желтые стрелки, которые хорошо видны и не требуют больших расходов, – рядовые армии указателей, а столбы с керамическими раковинами больше похожи на офицеров. Хотя знаки стоят на тех же местах, что и в Средние века, их вид теперь стал более современным. Синий фон имеет тот же оттенок, что европейский флаг, а раковина стилизована: ее образуют линии, расходящиеся веером из одной точки. Иногда при входе в город или по соседству с одной из крупных магистралей эта же раковина возникает на огромном указателе-щите, и ее сопровождают угрожающие надписи вроде «Осторожно, паломники!». Таким образом, пеший странник одновременно узнает, что он идет по правильному пути и что может на нем погибнуть.
   В то первое утро я еще не был в курсе всего этого. Читатель-новичок надписей святого Иакова, я лишь внимательно вглядывался в местность по бокам дороги, ища желтые стрелки или синие раковины, которые еще не умел обнаруживать автоматически.
   После того как я вышел из Ируна, стрелки довели меня до горы Хайскибель. Путь идет вверх по ее склону, а затем вдоль по ней. Это симпатичная маленькая гора, с которой можно увидеть всю долину под ней. Иногда на пути встречается терраса, с которой видно огромное пространство земли и воды до самого горизонта. И человек начинает понимать, что чудесные красоты Пути существуют на самом деле, но не на всем его протяжении. Их надо отыскивать, а кто-то сказал бы – надо заслужить. Паломник не идет по Пути все время с восторженной улыбкой на губах, как индийский аскет-садху. Он морщится, утомляется, ругается, жалуется. Эти постоянные мелкие несчастья служат фоном, на котором он время от времени воспринимает удовольствие, которое ценит еще сильней оттого, что оно приходит неожиданно. Такими удовольствиями становятся великолепный вид, момент радостного волнения, встреча с братом по духу.
   Этот первый этап – один из самых красивых на всем Северном Пути. После склонов горы Хайскибель тропа спускается к маленькому речному устью с обрывистыми берегами. Через реку нужно переправляться на пароме – то есть на барже с крошечным мотором, вместе с целой толпой местных жителей, которые едут по своим делам. На противоположной стороне надо пойти по набережной направо к морю, а потом подняться на крутой склон, который возвышается над красивым маленьким красно-белым маяком. Таможенная дорога расположена вдоль моря на большой высоте; тот, кто идет по ней, все время проходит мимо проемов между скалами, в которые виден морской горизонт. Пейзаж, где песчаные равнины чередуются с зарослями кустарника, черные утесы, темно-синяя морская вода и мелкие волны на ее поверхности, пришедшие из далеких просторов открытого моря, – все это больше похоже на Ирландию, чем на Испанию.
   Паломник, избалованный красотами дикой природы на первом этапе, может подумать, что Путь будет предлагать ему такие дары на всем своем протяжении; но это ложная надежда. Позволим ему мечтать: достаточно скоро наступит время, когда ему придется проходить через безобразные пригороды и идти вдоль автомобильных дорог. Здесь, в начале пути, новичку нужно успокоиться, набраться бодрости, и пейзаж служит этой цели. Дойдя до конца дикого крутого склона, по которому он шагал много часов, пеший странник видит перед собой новую великолепную картину: у него под ногами открывается вид на залив Сан-Себастьян. А в Доностии (это второе имя города Сан-Себастьян) правильная окружность пляжей, украшенных кружевной каймой пены; величавая красота приморского бульвара, проложенного так, чтобы человек с одинаковой легкостью видел на нем других и был виден сам; прямизна длинных проспектов с широкими тротуарами, по которым медленно идут гуляющие прохожие, – все должно восхитить паломника, который уже пресытился темными скалами и морскими птицами.
   После этого начинается долгий спуск по наклонным тропам, за которыми хорошо следят. Эти тропы извиваются посреди террас, засаженных тамариском.

Дикарь в городе

   Пока я спускался, начал моросить дождь, и вскоре Сан-Себастьян был окутан пеленой мелких капель, которая лишь увеличила его очарование. Увы! Эта добавочная красота принесла с собой более земную заботу: мне нужно было достать из рюкзака одежду для дождя, надеть ее и впервые испытать на себе ее недостатки. В этот первый день беспокойство торопило меня вперед, и я не делал остановок ни для еды, ни для питья. Увидев город, я мгновенно вспомнил об этих потребностях. Прошло немного времени, и желание сесть за стол заставило меня забыть о восторге перед открывшимся зрелищем – мой живот оказался сильнее глаз.
   По этому поводу я хотел бы рассказать о первом происшествии, случившемся со мной в дороге. Мне неловко говорить, но все же я это сделаю, поскольку для меня оно представляет собой важный этап в процессе приспособления к образу жизни паломника. Пеший странник скоро становится похож на бродягу. Каким бы деликатным и культурным человек ни вышел из дома, под влиянием Пути он очень быстро теряет стыдливость и достоинство. Он не превращается полностью в животное, но он уже не совсем человек. Эти слова могут быть определением понятия «паломник».
   Дойдя до середины бесконечного спуска к Сан-Себастьяну, я почувствовал – может быть, оттого, что меня беспокоили эти пищеварительные мысли, – непреодолимое желание, легко объяснимое тем, что в предыдущие дни я страдал от запора. Каждый мой шаг отдавался в животе мучительной болью. Я дошел до места, где склон превращен в настоящий общественный парк с деревьями редких пород, аллеями и бассейнами. Дождь продолжал лить, и вокруг не было видно ни одного человека. Что делать?
   В других обстоятельствах я, несомненно, проявил бы героизм и продолжал бы спускаться, сдерживаясь. Но, к моему великому удивлению, паломник, который уже присутствовал во мне, приказал мне поступить совершенно по-другому. Я поставил рюкзак на каменный стол, предназначенный для семейных пикников, перешагнул через подстриженные кусты живой изгороди и сел на корточки на клумбе.
   Когда я возвращался к своему рюкзаку, мне вдруг стало страшно, что кто-то мог меня увидеть. Парк не был огорожен ни с одной стороны, а склон был крутой и потому сверху был виден весь до самого низа. Что будет, если меня схватят и отдадут под суд за то, что я облегчился в общественном парке в Стране Басков? На секунду представил себе, какой скандал это вызовет в историческом здании на набережной Конти, где находится академия, рассмеялся, забрал рюкзак со стола и продолжил путь, не оглядываясь назад. Потуже натянув капюшон на голову, я скрылся с места своего преступления – серая тень среди печальных деревьев, окутанных дождем.
   Именно по таким случаям паломник измеряет свою новую слабость, которая является большой силой. Ты больше ничто и никто, ты только бедный паломник, чьи поступки не имеют никакого значения. Если бы меня обнаружили, никто не отдал бы меня под суд. Меня просто прогнали бы, пнув ногой, как ничтожного бродягу. Таким бродягой я уже и стал.
   Возможно, это и есть одна из причин ухода в паломничество. Во всяком случае, со мной было именно так. По мере того, как жизнь лепит вас и загружает внутрь чувство ответственности и опыт, вам все больше кажется, что невозможно стать кем-то другим, снять тяжелый костюм, скроенный из ваших обязательств, успехов и ошибок. Но Путь совершает это чудо.
   В течение предыдущих лет я примерял на себя один за другим манящие и почетные наряды, которые получал от общества. Но я не хотел, чтобы эти пестрые лохмотья из яркой мишуры стали роскошным саваном для моей свободы. И вот посол, которому в его резиденции прислуживали пятнадцать человек в белых куртках, академик, которого принимали в академию под старинным куполом, под бой барабанов, докатился до того, что бежит между деревьями общественного сада, чтобы скрыть самый незначительный и самый отвратительный из проступков. Можете мне не верить, если не хотите, но это был полезный опыт, и я был бы не прочь дать совет некоторым людям повторить его.
   По-прежнему под мелким дождем я прошел через Сан-Себастьян с его широкими прямыми проспектами и добрался до берега моря. Первый этап Пути продолжал просвещать меня насчет моего нового положения. Я понял, что паломник никогда никуда не приходит. Он проходит где-то, и только. Он одновременно погружен в жизнь того места, где находится (передвигаясь пешком, он вступает в непосредственный контакт с местностью и ее жителями), и невероятно далек от этой жизни, потому что его судьба – уходить отовсюду. Даже если он старается шагать медленно, все в его внешности показывает, что он торопится уйти. Паломник не похож на туриста: турист мчится бегом от одного памятника прошлого к другому, так как пришел сюда, чтобы увидеть их. А причина присутствия здесь паломника находится в другом месте, там, где закончится его путешествие, – на крыльце собора в Компостеле.
   В аристократическом Сан-Себастьяне с его роскошным приморским бульваром, шикарными виллами, прекрасными магазинами я сразу же ощутил всю свою незначительность. Здесь я был так мал, что меня почти не было видно. Паломника не видят, его не принимают в расчет. Его мимолетным присутствием можно пренебречь. Люди на улицах занимались своими делами. И даже те, кто гуляет или занимается бегом, как будто не замечают уже довольно грязного и плохо выбритого святошу, который идет мимо них, согнувшись под тяжестью соскользнувшего вбок рюкзака.
   Дойдя до идеально круглого залива Де-ла-Конча, я спустился на песчаный пляж. Дождь прогнал прохожих с берега моря, и пляж был пуст. Однако прояснившееся небо обещало передышку. Дождь прекратился. Горизонт окрасился в изумрудные и индиговые тона, которые резко контрастировали с зеленым цветом островов и берегов. Я поставил свой рюкзак на песок, снял башмаки, подошел к морю и окунул ступни в его теплую воду. Потом вернулся к своим пожиткам и лег на песок. Между моими босыми ступнями, покрасневшими от ходьбы, я видел, словно картину в раме, окрашенный в прозрачные тона морской горизонт. На пляже снова появились гуляющие люди, и их собаки-компаньоны снова стали возиться в песке. Ни люди, ни животные не обращали внимания на случайно попавшего на пляж жаке в одежде совершенно недостойной такого шикарного курорта. Но паломник – как те отбросы, которые вынесены на берег морем и которые никто не дает себе труд убрать, потому что все знают, что море скоро унесет их обратно. Хотя паломник и неуместен среди этого пейзажа, это не беспокоит местных жителей: они уверены, что скоро он уйдет. Я так и сделал, тем более что дождь снова начал капать. Я шел вдоль длинных пляжей, мимо туннелей и вскоре оказался на другой стороне города, у подножия горы Игельдо. Затем я зашагал по дороге, которая извивалась между домами элитных жилых кварталов. Поскольку сезон еще не наступил, все окна были занавешены. Постепенно я выбрался из города.
   Хотя в Сан-Себастьяне есть несколько гостиниц для паломников, я же собирался в этот первый вечер разбить палатку среди природы.

Первый незаконный привал

   Этот этап уже был долгим, и, поднимаясь по склонам горы Игельдо, я чувствовал легкую одышку. Когда передвигаешься пешком, всегда нужно много времени, чтобы оказаться за пределами города. Хотя с этой стороны Сан-Себастьян достаточно быстро уступает место полям и диким песчаным равнинам побережья, пешеходу все же необходимо пройти мимо последних примыкающих к нему жилищ – мимо маленьких поселков, которые благодаря соседству с большим городом разбухли за счет новых домов.
   На узкой дороге, у выхода из одного из этих застроенных особняками пригородных поселков, я с удивлением и удовольствием обнаружил нечто вроде дружеского привета. Кто-то поставил у стены маленький стол для паломников. На нем стояли кувшины с водой, из которых можно было наполнить пустые фляги. Рядом лежала, защищенная навесом, книга записей, в которой пешие странники могли оставить свои комментарии. Здесь же висел плакат с пожеланием удачного паломничества и сообщением – трудно сказать, жестоким или милосердным, – что им осталось пройти «всего» семьсот восемьдесят пять километров до Сантьяго. И главное, здесь был прикованный цепочкой к своей подушке штемпель, которым паломник мог отметить, что прошел этап. В Сан-Себастьяне мне не удалось поставить печать на креденсиаль: когда я проходил через город, туристическое бюро было уже закрыто. А я, паломник-новичок, не имел еще опыта, который позволяет более информированным странникам ставить печать на их паломнические паспорта в аптеках, барах и даже полицейских комиссариатах. Поэтому я ушел оттуда с пустыми руками. А на безвестном участке дороги, чуть ли не посреди безымянного «нигде», я сам с волнением в душе поставил первую печать на моем бумажном счетчике маршрута штемпелем, изображавшим красивую красную раковину. Я написал в книге горячую благодарность незнакомцу за этот подарок, и сделал это с такой же признательностью, как Брассенс для своего «жителя Оверни». (Жорж Брассенс – французский поэт и композитор, шансонье. В одной из его песен нищий благодарит за помощь уроженца Оверни, который дал ему немного дров, чтобы он согрелся. – Пер.) Потом я продолжил свой путь.
   Была уже вторая половина дня. Снова выглянуло солнце, и вместе с ним вернулась влажная жара, от которой с меня градом лился пот. Я пошел быстрей: надо было торопиться, чтобы найти подходящее место для «дикого» лагеря.
   Я несколько раз замечал пригодные для этого участки, но, подойдя ближе, обнаруживал, что они находятся слишком близко от фермы, слишком хорошо видны с дороги или недостаточно ровные. Наконец, уже перед наступлением вечера, перешагивая через проволочную ограду, увидел участок поля, который показался мне удобным. Отсюда открывался, если глядеть поверх живых изгородей, вид на море до самого горизонта. Вдали, в открытых водах, по нему плыли большие грузовые суда. Я поставил палатку, разложил по местам все вещи, необходимые на привале, и приготовил себе обед на плитке.
   Когда стемнело, я долго любовался ночью, перед тем как лечь спать. За один день я потерял все – знакомые географические ориентиры и глупое достоинство, которое мне давали мое положение в обществе и звания. Это была не игра в путешествие, как поход на природу в выходные, а совершенно новое состояние, которое будет продолжаться долго.
   Я покорялся неудобству этого нового состояния и предчувствовал страдания, которые оно заставит меня перенести. Но одновременно я был счастлив чувствовать себя обобранным, понимая, как полезно все потерять, чтобы найти главное. В этот первый вечер я осознал безрассудство своего предприятия и его необходимость и сказал себе, что в конечном счете я хорошо сделал, что отправился в дорогу.
* * *
   При минимальной физической тренированности человеку не очень трудно выдержать дни паломника. Другое дело – ночи. Все зависит от того, способен ли он спать где угодно и рядом с кем угодно. В этом отношении природа очень несправедлива к людям. Одни, как только положат голову на подушку, глубоко засыпают, и даже проходящий рядом поезд их не разбудит. А другие, в число которых вхожу и я, привыкли проводить бесконечные часы без сна на спине, с широко открытыми глазами, шевеля ногами от нетерпения. А когда после этого долгого ожидания они в конце концов засыпают, бывает достаточно скрипа двери, шепота беседующих соседей, чьего-то легкого случайного прикосновения, чтобы их разбудить.
   Конечно, можно прибегнуть к снотворным. Но увы! Я так много проглотил их за свою жизнь, что теперь они не приносят мне никакой пользы, только добавляют к бессоннице мигрень.
   В таких обстоятельствах ночь становится не отдыхом, а испытанием. А во время такого долгого и рискованного предприятия, как Путь, бессонные ночи не должны повторяться слишком часто, иначе они станут для паломника грузом тяжелей, чем его рюкзак.
   Вдоль всех дорог, ведущих в Компостелу, в особенности на испанской земле, для паломников устроены особые гостиницы, которые называются альберг. Они – наследницы средневековых «постоялых дворов для паломников», и их привлекательность – крайне низкая стоимость пребывания. За несколько евро постоялец получает в свое распоряжение постель, общий душ и угол, где он может приготовить еду и подкрепиться. Помещение, в котором предоставляются эти услуги, обставлено скупо, примерно как молодежная гостиница или временное убежище для пострадавших от природной катастрофы. Некоторые из этих гостиниц для паломников расположены в монастырях, другие имеют более светский характер и находятся в муниципальных зданиях. А третьи принадлежат частным лицам. Мне ничто не противно в этих местах – ни теснота, ни запах тел, ни весьма малая любезность хозяев-«странноприимцев». Только одно мешает мне чувствовать себя в них хорошо: едва переступив порог такой гостиницы, я уверен, что найду в ней кров и, возможно, стол, но не сон. И что еще хуже, я знаю, что в этих местах, которые сводят вместе самых разных людей, я снова болезненно почувствую вопиющую несправедливость природы, которая посылает сон одним, в то время как другие не могут сомкнуть глаз. Одного этого преимущества было бы достаточно, чтобы возненавидеть тех привилегированных людей, которых боги наделили способностью засыпать повсюду. Но к этому еще добавляется их склонность, едва они засыпают, издавать храп, который лишает других всякой возможности заснуть. Причем не всегда бывает легко определить, кто создает эти звуковые помехи, и поэтому, выбирая себе место для сна, ты никогда не можешь быть уверен, что находишься далеко от них. Действительно, храпунами часто бывают мужчины плотного телосложения, настолько же тихие и молчаливые днем, насколько шумные ночью с первого мгновения, когда гаснет свет. Но, к моему несчастью, мне встречались ни в чем не повинные маленькие женщины, хрупкие, с легким дыханием, которые, как только засыпали, начинали трубить в свой нос как в рог, причем трубили с такой же силой, как Роланд в Ронсевальском ущелье. Я ясно чувствовал, что в конце концов сделаю с кем-то из этих храпунов что-нибудь непоправимое, и потому решил как можно реже оказываться в такой опасной ситуации, предусмотрительно взяв с собой в дорогу палатку.
   Как мне известно по собственному опыту, высокогорные приюты для альпинистов подвергают человека тем же испытаниям, что гостиницы для паломников. Поэтому я уже давно решил разбивать лагерь под открытым небом, чтобы избавить себя от этих трудностей. Когда-то для этого мне приходилось носить с собой тяжелое снаряжение. Сегодня существуют горные палатки, очень хорошо сконструированные, которые весят чуть меньше килограмма. Если добавить к этому спальный мешок, рассчитанный на использование под открытым небом, и коврик вместо пола, получится снаряжение хорошего качества, которое весит меньше трех кило. Но если бы пришлось нести и десять килограммов, я посчитал бы этот труд ничтожной платой за покой по ночам. Кроме того, я люблю спать под открытым небом. Воздух движется через палатку, и благодаря ему спящий в ней человек, даже проснувшись, дышит глубже; это дыхание природы. Можно ворочаться на полу или улечься поудобней, можно петь, читать вслух стихи, зажечь свет: ты не беспокоишь никого, кроме случайно подошедших к палатке животных, шаги которых ты иногда слышишь совсем рядом.
   В Испании строго запрещено ставить палатки где-нибудь, кроме как на специально предназначенных для этого площадках. Это касается даже ночевок (когда палатку устанавливают на время от заката до восхода солнца). Разумеется, запрет очень трудно соблюдать. Ничто не приносит так много радости, как нарушение неприменимого закона: ты чувствуешь себя умнее общества. К тому же это крошечный акт сопротивления.
   И как всякий такой акт, он делает людей братьями. Вы очень скоро обнаруживаете, что население Испании очень снисходительно к тем, кто разбивает лагерь в запрещенном месте. Испанцы не только терпят нарушителей, но даже помогают им.

Часы и несчастья паломника с палаткой

   Первые этапы Пути, от границы до Бильбао, были для меня как удары для осьминога, которого рыбаки бросают на камни набережной, чтобы его мясо стало мягче. Даже без соседей-храпунов я медленно засыпал на жесткой земле; но утренняя жара не обращала на это внимания и заставляла меня выбираться из мешка уже с восходом солнца. Впрочем, я быстро обнаружил, что вышеупомянутый мешок, купленный для пиренейского Высокого Пути, был слишком теплым для конца весны в Испании.
   Едва встав, оглушенный нехваткой сна, я должен был идти вперед до тех пор, пока не найду открытое кафе. Обряд приготовления еды на плитке слишком угнетает сознание по утрам, и совершенно незачем испытывать удобства, словно находишься в пустынных просторах высокогорья.
   Единственная трудность в этом случае – несовпадение тех мест, где возможны «дикие» остановки, с теми, где можно найти кафе. Несколько километров, которые отделяют участок поля, выбранный для ночлега, от места, где можно выпить стакан кофе со сливками, странник каждое утро проходит в глубокой коме. Раньше он не знал, что она совместима с ходьбой. Как правило, Путь выбирает именно это время, чтобы углубиться в лес или пройти по очаровательным тропинкам, которыми странник охотно полюбовался бы, если бы не 6 часов утра и не пустой живот.
   То там, то здесь путевые знаки указывают паломнику на родники и ручьи, чтобы он смог напиться и умыться. Тот, кто не имел возможности принять душ в гостинице, должен использовать такой случай, когда он есть. Иногда я утром окунался в ледяную воду, если в это время Путь еще не соизволял провести меня мимо бистро. То, что в другое время могло бы считаться удовольствием, теперь только усиливает изнеможение. Когда, наконец, на пути оказывается деревня и вам удается что-нибудь съесть, усталость, отсутствие отдыха, ощущение, что вы паритесь в грязной одежде, делают вас нечувствительным к подхлестывающему удару кофеина, и весь день проходит словно в тяжелом похмелье.
   В Эускади (название испанской области Страна Басков на баскском языке. – Пер.) Путь идет вдоль побережья. Приморские курорты с непроизносимыми именами чередуются с пустынными участками побережья. Мои воспоминания об этих местах смутны из-за тошноты – постоянной спутницы ходока-новичка, и на поверхности памяти плавают лишь бессвязные образы. Кафе для туристов на очень изысканном приморском бульваре, по которому гуляют пары с собаками, едут беспечные велосипедисты и ходят англичане, которые с плохо скрываемым нетерпением ожидают, когда наступит час первого стакана. Дороги, протянувшиеся вдоль моря, и валуны, из которых сложена местная дамба. Роскошные дома курортного города, гордого тем, что он породил великого кутюрье Баленсиагу. Ярко-зеленые долины, на дне которых, как в гигантской ладони, стоят кокетливые белые домики.
   Нужно всегда остерегаться зеленых мест. Такая свежая и сочная растительность, такой резкий и блестящий оттенок зелени могли возникнуть лишь по одной причине, и эта причина – дождь. Пейзажи этой недели остались в моем уме расплывчатыми, зато я очень хорошо помню ливни, которые обрушивались на мою спину в Стране Басков. В городе Деба я был вынужден остановиться в гостинице, чтобы высушить свое снаряжение. Благодаря этому случаю я нашел ритм, в котором прошел весь Путь, – два или три дня в палатке, потом один день в маленькой гостинице. Против своей воли я уже был связан обетом бедности, который дают паломники, и мне пришлось успокаивать себя по этому поводу. Поразмыслив, я подсчитал, что плата за комнату в обычной гостинице примерно в три раза больше, чем в альберге, а значит, я буду тратить не больше, чем «нормальный» жаке.
   Именно на этом отрезке Пути мне пришлось выбрать для ночевки самые необычные места. Например, я спал в маленькой бухточке между двумя утесами, где многослойные скалы, сглаженные ударами моря, погружаются в волны, как зубья гигантского гребня в пряди волос. Параллельные ряды розовых и серых камней тянутся от берега к горизонту. Когда на море отлив, человек может пройти по этому священному Пути, вымощенному камнями. В этом месте мне было дано увидеть роскошный закат. Последние лучи дневного светила начинали путь от горизонта и достигали меня, скользя по этим каменным рельсам, проложенным на поверхности моря. Небо было чистого синего цвета. Мое сознание почти пришло в норму: накануне я один раз поел в гостинице, и эта пища придала мне сил. Я был настроен почти оптимистически. Моя палатка была аккуратно поставлена у края скал, на поле, с которого, когда стало смеркаться, ушли крестьяне, унося на плечах длинные грабли, которыми сгребали сено. Ночь, похоже, будет тихой, значит, если мне немного повезет, я смогу уснуть.
   Увы, через час разразилась гроза и дождь стал хлестать берег с неслыханной силой, а я всю ночь удерживал палатку, которую ветер мог унести.
   С первыми лучами нового дня я отправился в путь – снова мокрый, страдающий от тошноты и обессилевший от усталости. Знакомые камни под дождем стали серыми и казались когтями, вцепившимися в море. По моим расчетам, до ближайшего кафе было четыре километра.

Одиночество

   На Северном Пути паломников немного, вследствие чего пеший странник не встречает их или встречает очень редко. Если он идет достаточно быстро, то иногда проходит мимо паломников-одиночек или целых групп. Сначала он долго видит их спины и подвешенные к их рюкзакам раковины, которые раскачиваются при каждом шаге, отбивая такт. Потом он приближается к ним и, обгоняя, говорит ритуальное приветствие «Бон Камино», что значит «Хорошего Пути». Это слова не испанского языка, а своеобразного эсперанто. Их произносят и немцы, и австралийцы, и это вовсе не значит, что человек говорит по-испански. Если вы ответите на них фразой на языке Сервантеса, можно поспорить на что угодно, что паломник смущенно покачает головой.
   Я очень хорошо приспособился к своему одиночеству. Мне оно даже казалось необходимым для того, чтобы освоиться с новым состоянием постоянного движения и нищеты, которое навязывал мне Путь. Когда я видел пары или группы паломников, мне казалось, что им чего-то не хватает, чтобы полностью быть паломниками. Точно так же, как при языковой стажировке студент не может выучить местный язык, если его сопровождают соотечественники, так и к паломничеству нельзя по-настоящему привыкнуть, если не дойдешь до крайних пределов одиночества, медленного пережевывания еды и мыслей – и нечистоплотности, которой не ставит пределы соседство знакомых.
   Так, своим полным одиночеством в первые дни я заслужил свое первое звание в армии паломников-компостельцев. Мое лицо заросло короткой бородой, на одежде появились пятна от грязи и различных продуктов, которые разливались или рассыпались, когда я готовил на земле. А мой ум, по которому шаги били, как удары молота, потерял свою обычную форму, затуманился от тошноты и усталости и в конце концов, претерпел великое преобразование, быстро превратившее его в сознание истинного паломника.
   То, чему я раньше, до выхода в путь, не уделял никакого внимания, постепенно стало приобретать для меня большое значение. Замечать знаки, которые помогают ориентироваться. Купить еду. Найти, пока не поздно, плоский участок земли, где можно поставить палатку. Подумать, как сделать легче груз, который ты несешь на спине и который все еще слишком тяжел. Вот какие дела начинают заполнять ум жаке днем и ночью настолько, что делают паломника своим рабом.
   Во время этого преобразования он становится совершенно другим человеком – не тем, кем был раньше. И тогда он готов к встрече с другими.
   У меня эта пора привыкания продолжалась примерно до остановки в монастыре Зенаруза. К нему подходят по старинной мощеной дороге, совершенно средневековой. Эта calzada, которую накрывала тень деревьев, была еще мокрой после вчерашних дождей, когда я по ней шел. Как только я покинул эту низинную дорогу, меня встретило яркое солнце, которое заливало светом заросли кустарника и заставляло блестеть нежную зелень лугов на холмах. Монастырь находится на вершине одного из склонов. С того места, где он стоит, открывался широкий вид на баскские поля и на давившее их своей тяжестью небо густого синего цвета с ватной подкладкой из больших белых облаков. Перед монастырской церковью стояли три гранитные колонны, отмечавшие последний этап Страстного Пути. Когда проходишь через ворота, справа от тебя оказывается церковный двор, а налево – здания монастыря. В тот момент ни на той, ни на другой стороне не было ни одного человека. Дальний конец двора примыкал к заросшему травой парку, который поднимался вверх до границы леса. Маленькая лавочка, где продавались вещи, сделанные монахами, была закрыта; но у входа был внутренний телефон, по которому можно было вызвать отвечавшего за нее брата. Я позвонил. Скрипучий голос велел мне обойти вокруг современного здания и ждать перед кухней. Тогда я заметил, что сзади церкви действительно стояло небольшое здание, построенное совсем недавно; его фасад был обращен в сторону холмов, широкий вид на которые открывался с этой точки. У этой постройки были обычные застекленные окна, и она имела жилой вид. Зайдя за угол, я оказался на террасе, которая находилась у подножия этого нового здания, и стал ждать.
   Повинуясь инстинкту паломника, которым я стал, поставил свой рюкзак на землю, растер себе плечи и вскоре развалился на земле, прислонившись головой к стене постройки и подставив щеки лучам заходящего солнца. Расслабленность отдыхающего человека быстро доводит его до крайней небрежности в одежде. Поэтому я вскоре снял башмаки и носки и начал осматривать пальцы своих ног. В этот момент передо мной возник забавный маленький человечек в синей рабочей одежде, совершенно лысый, с зорким взглядом и улыбкой на губах, – брат Грегорио. Он приветствовал меня словами «добро пожаловать» и властным движением указал мне на спальню для паломников, куда я и пошел следом за ним – босой. Это была крошечная комната на одной из боковых сторон современного здания; ее входная дверь была скрыта в стене. Обстановку спальни составляли кровати, установленные в два этажа, и стол из огнеупорной пластмассы. В ней могли разместиться восемь человек. Монах произносил свою заученную наизусть короткую речь для паломников, не обращая на меня внимания. Наконец он закончил, и я смог спросить его, можно ли мне поставить на территории монастыря мою палатку. Меня особенно привлекал в этом отношении маленький садик, в котором стояли последние кресты Страстного Пути. Этот зеленый треугольник был защищен огромным платаном, к тому же из садика оттуда открывался красивый вид на холмы и на скамью для отдыха посетителей. Грегорио сказал мне, что, устроившись там, я никому не помешаю.
   В этот момент появилась группа из четырех женщин. Тяжело дыша, они делали последние шаги вверх по склону. Когда Грегорио увидел их, его лицо просияло.
   Ко мне он обращался с немного автоматической вежливостью, а к этим новым пришелицам проявил гораздо более горячую симпатию. Узнав, что они из Австралии, он заговорил с ними на ломаном английском. В веселом возбуждении он хватал их одну за другой за руку и вводил в спальню. Он снова произнес свой заученный текст, но на этот раз дополнил его множеством похожих на кудахтанье смешков. Если женщины отвечали ему смехом, он начинал кудахтать с удвоенной силой. Когда он вышел из спальни, прибыли еще три паломницы из Австрии, что еще больше взволновало его. Он заговорил на немецком языке с такой же гордостью, с какой пробовал свои силы в английском.
   Пока девушки раскладывали свои вещи, монах ждал снаружи вместе со мной. Все вернулись и сели на землю, как раньше сделал я, но Грегорио остался стоять. Он рассказал нам, что когда-то был монахом этого монастыря, но потом покинул его и двадцать лет жил вне его стен, объездил весь мир, но чем он тогда занимался, не стал уточнять. Рассказывая, Грегорио мял плечо монументальной австрийки. Рюкзак, который она сняла с себя, придя в монастырь, был огромен, но она управлялась с ним так легко, словно он был маленькой подушкой. Она посмотрела на меня, как лакомка на вкусный кусок, и этот взгляд меня немного испугал.
   А монах тем временем отпустил австрийку и теперь массировал локоть австралийке. Эта бледная женщина с поджатыми губами выглядела менее прожорливой, чем ее тевтонская товарка. Грегорио был таким забавным, но в конце концов он же был монахом. Поэтому суровая паломница позволяла ему делать как он хочет. Похоже, что это ей даже нравилось.
   Грегорио говорил о кораблях, на которых он переплывал далекие моря. Рассказывал веселые анекдоты о Японии и японках, Аргентине и аргентинках, Америке и американках. Описывая каждый этап своих странствий, он гордо извлекал из памяти выученные им слова самых разных языков, и это сопровождалось взрывами смеха. После двадцати лет странствий решил вернуться в свой монастырь, сюда, в Зиорцу (Зиорца – название Зенарузы на баскском языке. – Пер.). Его приняли обратно, и теперь он, благодаря своей способности к языкам, охотно исполнял обязанности ответственного за прием паломников.
   Он сообщил, что мы сможем увидеться с ним во время вечерни, если пожелаем. А после службы он подаст нам обед. Грегорио исчез, и началась суета вокруг душевых. У меня было некоторое преимущество: я был единственным мужчиной, а санузлы делились на мужские и женские. Затем я вышел, чтобы поставить палатку и приготовить себе постель.
   Когда я вернулся, все девушки исчезли, видимо пошли на службу. Суховатый звук колокола созывал людей в церковь.

Вечерня в Зенарузе

   Обойдя вокруг монастырских построек, я вошел в церковь. Это было здание в романском стиле, сумрачное и массивное. Позолоченный деревянный алтарь был создан в XVIII веке. Его украшали скульптуры и витые столбики, поднимавшиеся до сводчатого потолка хоров. Алтарь был почти не виден в темноте. Но чья-то невидимая рука нажала на выключатель и осветила алтарь. Отблески света на золоте, плоть статуй, синева картин вспыхнули на мрачном фоне голых стен. Вскоре в церковь цепочкой по одному вошли, накрывшись наплечниками, монахи и сели полукругом. Их было шесть. Среди них был Грегорио, но его невозможно было узнать. Маленький шутник, игривый и озорной, превратился в серьезного монаха с выражением глубокого религиозного чувства на лице, который бросал на распятого Христа полные скорби взгляды.
   Мои сестры по судьбе – паломницы из Австрии и Австралии – сидели далеко одна от другой на деревянных скамьях церкви. Поведение каждой из них позволяло сделать предположения о характере их духовной жизни. Одна все время глядела вверх, не отводя глаз от каменного свода, и можно было почувствовать, что она ищет в тишине этого места лишь одного – возможности устремиться душой к Великому Всему. Другая опустилась на колени и раз за разом крестилась, показывая, что верит во Христа. Третья – несомненно, лютеранка – листала маленький молитвенник, один из тех, которые монах раздал присутствующим перед началом богослужения. Она явно не могла понять слова молитвы без помощи этого текста. К несчастью, текст был на испанском языке, и на таинственную непонятность смысла псалмов накладывалась еще неясность кастильских слов. Недалеко от меня я заметил могучую австрийку; на мой взгляд, она ответила многозначительной улыбкой. Я не питаю иллюзий насчет своего обаяния, но почувствовал, что приглянулся ей как самец. Было похоже, что эта женщина нисколько не верит в воскрешение плоти и твердо решила получить свою долю удовольствий в земном мире.
   Монахи начали петь. Один из них играл на фисгармонии. Их лица, обтесанные лишениями, как резцом, отражали испанское религиозное чувство, мощное и строгое. Трое из них с гордостью носили черные бороды, которые делали их похожими на персонажей Эль Греко.
   Чары молитвы одурманили нас всех. Одно из свойств Пути – то, что он дарит паломнику независимо от причины, по которой тот отправился в дорогу, минуты неожиданного религиозного восторга. Чем прозаичней повседневная жизнь пешего странника, которая вращается вокруг болей, причиняемых мозолями, или слишком тяжелого мешка, тем сильней эти мгновения духовного взлета. Путь сначала заставляет вас забыть о душе, подчиняет ее телу, его несчастьям и удовлетворению множества его потребностей. А потом эту трудоемкую рутину, которая превратила нас в шагающих животных, разрывают мгновения чистого восторга. Пока длится простой напев, встреча или молитва, тело раскалывается на куски и выпускает на волю душу, которую паломник считал потерянной.
   Когда я дошел в своих размышлениях до этого места, дверь церкви вдруг резко распахнулась. Монахи, даже не моргнув, продолжали петь. Но у нас, паломников, чья вера была плохо укреплена, а восторг хрупок, это вторжение оборвало духовный взлет. Вошел один человек, потом их стало два, потом четыре и в конце концов примерно двадцать. Это были испанцы, мужчины и женщины, все, видимо, пенсионного возраста. Они были одеты в брюки и белые футболки. У большинства в руках были фотоаппараты. В темноте засверкали вспышки. Незваные пришельцы стали окликать друг друга голосами, которые, по их мнению, были тихими. Но этой громкости хватило, чтобы заглушить нежные звуки грегорианского пения. Новые посетители без всякого стыда стали неловко креститься и преклонять колени, а затем сели на скамьи. Зашуршали страницы беспорядочно переворачиваемых молитвенников, и этот шорох продлил наше беспокойство. Самые опытные в этой группе подсказывали остальным номера псалмов и пытались фальшиво подпевать антифон (антифон – церковное песнопение, которое поют два хора. – Пер.). Проведя так пять минут, новые посетители, словно по какому-то таинственному сигналу, встали и ушли все вместе, при этом сделав еще несколько снимков и двадцать раз скрипнув дверью.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →