Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В России есть место, где стрелки часов не переводят никогда. Это - Центр Управления Космическими полетами

Еще   [X]

 0 

Мера любви (Бенцони Жюльетта)

Обольстительная Катрин – дочь золотых дел мастера Гоше Легуа – с юных лет притягивала к себе мужчин, среди которых были и сиятельные вельможи, и благородные рыцари, и простолюдины.

Год издания: 2002

Цена: 14.99 руб.



С книгой «Мера любви» также читают:

Предпросмотр книги «Мера любви»

Мера любви

   Обольстительная Катрин – дочь золотых дел мастера Гоше Легуа – с юных лет притягивала к себе мужчин, среди которых были и сиятельные вельможи, и благородные рыцари, и простолюдины.
   Ее мужем стал главный казначей Гарен де Бразен, любовником – герцог Бургундский Филипп, любимым – рыцарь Арно де Монсальви. Совершая роковые ошибки, искушая мужчин и сама поддаваясь соблазнам, Катрин неудержимо стремилась к тому единственному, кто навсегда завладел ее сердцем. И эта любовь вела Катрин через все испытания, давала силы и надежду, вознаграждала за унижения. Любовь Катрин победила все!


Жюльетта Бенцони Мера любви

Остывшее пепелище

   Беранже де Рокморель во весь опор пересек огромный двор и устремился вверх по лестнице высокого господского замка. Его крик долетел до окна, у которого Катрин проводила часы, потеряв счет времени.
   – Госпожа Катрин, – повторил нетерпеливый юношеский голос, – вы слышали? Пожар… – Он не успел закончить. Катрин встала, выйдя из оцепенения, румянец окрасил ее бледные щеки. Беранже облегченно вздохнул, заметив ее внимательный взгляд. Столько дней подряд он напрасно читал ей свои самые прекрасные поэмы, чтобы вызвать живую искорку в ее больших фиалковых глазах.
   – Как пожар? – прошептала она. – Кто же его зажег?
   – Возможно, люди Дворянчика. Они исчезли из нижнего города. Ни одного не видно, но все пылает, кроме церкви.
   Катрин вскочила и выбежала из зала. Паж устремился за ней. Двор замка походил на разбушевавшееся море. Солдаты сеньора де Ванденеса пришли на выручку Шатовиллена. Сейчас они спешно седлали лошадей. Посреди всеобщего оживления Катрин заметила свою подругу Эрменгарду.
   Госпожа Шатовиллен в сопровождении двух служанок сама наливала вино солдатам, не жалея для них слов ободрения.
   – Лучшая ферма и полный мешок золота тому, кто принесет мне голову Дворянчика! – кричала она. – Пейте. Лучше сражаться с веселыми мыслями!
   Катрин стояла на крыльце, не решаясь спуститься во двор.
   Кто-то прошептал ей на ухо: «Графиня сулит состояние за голову Дворянчика, еще бы! А вы подарите мне за нее улыбку или поцелуй?»
   Она вздрогнула, нахмурилась, почувствовав неприятное беспокойство, возникавшее каждый раз при встречах с сеньором де Ванденесом.
   С того самого времени, как она нашла укрытие за стенами Шатовиллена, он навязчиво ухаживал за ней. Больше всего ей не нравилась его внешность: он был похож на герцога Бургундского. Это роковое сходство и вызвало ссору между ней и мужем.
   Она посмотрела Ванденесу прямо в глаза.
   – На что мне эта голова? Меня тревожит лишь судьба моего супруга, единственного в мире мужчины, который может от меня требовать поцелуя. Я уже не госпожа де Бразен, барон!
   Он поклонился, паж подвел ему коня, а Катрин направилась к лестнице.
   На этот раз она приготовилась к самому ужасному, но увиденное превзошло худшие ожидания. Весь нижний город пылал, как страшный костер. Черные клубы дыма зловеще струились по небу. Лишь благодаря реке от пожара уцелели заграждения из кустарника и сам замок.
   Молодая женщина смотрела на пожарище, пытаясь различить крышу, окно дома нотариуса, в котором ей пришлось оставить раненого мужа.
   – Хорошая работа, – спокойно прокомментировал подошедший к Катрин Готье. – Дворянчик опустил между нами огненный занавес. Под такой завесой он смог уйти без особой спешки, и сеньору Ванденесу придется ждать, пока огонь погаснет. Пока я не вижу ни малейшего просвета.
   – Там не осталось ни одной живой души, не правда ли? – прошептала Катрин чуть не плача.
   Готье де Шазей почесал свой рыжий затылок и пожал плечами.
   – Нужно быть саламандрой. Но не волнуйтесь. Там никого не было.
   Молодая женщина резко отвернулась от пожарища.
   – Я хочу убедиться сама. Готье, оседлайте мне коня.
   – Для того чтобы вы поджарили ему ноздри, да еще и сами сгорели? Еще не хватало! Если этот хвастун Ванденес что-то узнает, нам станет сразу же известно, – возразил конюх, не обращая внимания на нахмуренные брови своей госпожи.
   – Что бы ни случилось, Готье, – Катрин вздохнула, – вы не должны обсуждать мои приказания. Я прекрасно понимаю, что со времени нашего приезда сюда я практически уничтожена, но я еще не совсем поглупела и не хочу, чтобы меня принимали за слабоумную.
   Ее глаза были полны слез, и молодой Шазей в раскаянии бросился на колени.
   – Никакая вы не слабоумная, просто слишком много выстрадали, а страх не уживается со здравым смыслом. Лучше доверьтесь нам, госпожа! Мы спустились бы в ад, если бы это вернуло вашего супруга и принесло вам хоть чуточку счастья. Мужайтесь! Вы вскоре снова увидите своих детей, свои земли, своих слуг.
   На этот раз она не смогла удержать улыбки при виде серых горящих глаз юноши. Проявление чувств не было свойственно Готье, и, если это случалось, он сам об этом потом жалел.
   Смущенная, но немного успокоенная, Катрин смотрела, как он убегает по дороге, карабкается по крутой каменной лестнице и исчезает на конюшне. Подавив вздох, она отвернулась и оперлась на руку Беранже.
   – Ладно, оставим сеньора Готье в покое, – сказала она.
   Двор пустел. На крыльце, подбоченясь, стояла госпожа Эрменгарда и смотрела, как медленно исчезали знамена де Ванденеса. Она повернулась к подруге и воскликнула:
   – А не отправиться ли нам к брату Ландри? Он один может сообщить нам что-то о судьбе вашего супруга.
   Некоторое время спустя обе графини переправились через реку и с упоением погрузились во влажную свежесть старого галльского леса, благоухающего осенними ароматами. После недавнего пекла он напоминал животворный источник, где восстанавливались силы и светлела душа. По мере того как конь прокладывал дорогу по ковру из трав и цветов, Катрин чувствовала, как ее тело освобождается от удушающего панциря, сковывающего ее все эти бесконечные недели.
   Маленький монастырь Добрых Людей был освещен солнцем, его серые нагретые камни, казалось, вдыхали аромат мяты и мелиссы, разлитый в воздухе. Нежный колокольный звон доносился из нижней колокольни и растворялся в зеленоватой воде Ожена. Спрыгнув с лошади, Катрин дернула за веревку, висящую вдоль развороченной и наспех укрепленной двери. Раздался звон колокольчика. Дверь со скрипом приоткрылась, и на пороге появился огромный волосатый человек, похожий на медведя, одетого в монашеское платье.
   – Что вам угодно? – произнес он не слишком любезно.
   – Ну, брат Обэр, открой наконец дверь. Мы хотим лишь увидеть вашего настоятеля. Отец Ландри здесь, не так ли? – прозвучал в ответ хрипловатый голос графини Эрменгарды.
   Монах сразу оживился, лицо его исказила гримаса, которая в темноте могла сойти за улыбку.
   – Господи Иисусе! Госпожа Эрменгарда! Собственной персоной! Извините меня, госпожа, но я вас сразу не узнал.
   – У вас ухудшается зрение, брат мой. Итак, где настоятель?
   Улыбка исчезла с огромного лица, чуть не плача, он проговорил:
   – Так, госпожа Эрменгарда, он здесь! Но в каком состоянии! Не думаю, чтобы даже вам следовало это видеть.
   Катрин спрыгнула с лошади и подошла ближе. Тревога снова овладела ею.
   – Как это случилось?
   Брат Обэр яростно затряс своей гривой.
   – Конечно, все из-за этих проклятых собак. Вчера они пришли сюда пополнить запасы и взломали дверь. Когда они ушли, на пороге мы нашли тело нашего настоятеля. Они привязали его к хвосту лошади и таскали за собой! – При этом воспоминании монах действительно расплакался, но Готье прервал его:
   – Тем более нам надо его увидеть! Я немного понимаю в медицине…
   – Да? Тогда входите. Боже мой! Если бы оставалась хоть какая-то надежда, даже самая маленькая!
   Посетители последовали за братом Обэром. Монастырь выглядел как после стихийного бедствия. Окна и двери были разбиты, на стенах виднелись черные дымящиеся потеки.
   Но Катрин заметила немногое. Все ее помыслы были устремлены к старому другу. Мысль о том, что он умрет из-за того, что их дороги вновь пересеклись, была ей невыносима.
   Сердце еще больше сжалось, когда она увидела его на узкой дощатой лежанке, покрытой соломой. Старое одеяло едва прикрывало изуродованное тело. Маленький кругленький монах, встав у изголовья на колени, накладывал на его распухшее лицо повязки из свежих трав. Ландри, не шевелясь, лежал с закрытыми глазами, руки со следами от веревок были скрещены на груди.
   – О Боже, что с ним стало! – пробормотала Эрменгарда. – И, если я правильно понимаю, здесь больше нечем ему помочь.
   – Грабители все забрали, – смущенно ответил Обэр, – даже запас корпии и мази брата Пласида. У нас нет ничего, кроме лесных трав!
   Эрменгарда вышла и в сопровождении конюха и Беранже отправилась в Шатовиллен, пообещав привезти оттуда все необходимое для монастыря.
   Катрин готова была тут же начать ухаживать за своим другом, но Готье потихоньку оттеснил ее в сторону.
   – Позвольте мне это, госпожа Катрин! Я хочу его осмотреть. – И добавил: – Брат Пласид поможет мне, – на что тот одобрительно кивнул головой.
   – Он будет жить?
   – Он еще жив, а это немало. Кажется, он дышит без особых усилий, больше я пока ничего не могу сказать. Вы прекрасно знаете, что я сделаю все возможное, но, к сожалению, – добавил он, – у меня нет знаний, которыми обладают арабы и евреи.
   Когда Готье вернулся, он был мрачнее тучи.
   – Ну что?
   – Трудно сказать. Я удивляюсь, если у него хоть одна косточка цела. Эти звери его не пощадили.
   – Он в сознании?
   – К счастью, нет. Так он меньше страдает. Но почему они это сделали? – воскликнул он в бешенстве. – И почему именно теперь? Прошло больше месяца, как он помог нам вырваться из рук Дворянчика.
   – Вы считаете, они должны были замучить его еще раньше? – резко прервала его Катрин.
   – Если следовать логике, это так. Не сердитесь, госпожа Катрин, попытайтесь меня понять. Я ищу разумное объяснение этому несчастью. Я думаю, не мы являемся причиной случившегося. Если бы де Сарбрюк хотел расквитаться с ним за наш побег, он убил бы его тотчас же, на месте.
   – Вы хотите найти объяснение проявлению бессмысленной жестокости? – возмутилась Катрин. – Роберт де Сарбрюк – демон, мучающий и убивающий людей для собственного удовольствия.
   – …но он до сих пор проявлял определенное уважение к церкви. Я имею в виду, что он воздерживался от убийства ее служителей, хотя, конечно, этим его уважение и ограничивалось. Если он решился так страшно отомстить слуге Божьему, значит, он сошел с ума, либо этому есть другое объяснение!
   Катрин недоверчиво покачала головой. К этому времени во главе вереницы из мулов и нагруженных телег из замка вернулась Эрменгарда. Этих запасов хватило бы для целой деревни. Эрменгарда согласилась с Готье: пытка, которой был подвергнут Ландри, была чем-то вызвана.
   – К сожалению, несчастный не в состоянии ответить на наш вопрос! – с грустью заключила она.
   С отчаянной энергией Готье принялся выхаживать Ландри. Катрин и Беранже старались помочь. Эта борьба продолжалась до глубокой ночи. Монахи молились в разрушенной часовне о выздоровлении их любимого настоятеля. Постепенно надежда таяла. Дыхание раненого прерывалось, сменяясь страшными хрипами, которые доводили Катрин до слез. Воспаленная кожа на лице становилась мертвенно-бледной, как будто бы дыхание смерти коснулось его.
   Несмотря на предпринятые усилия, новоявленному врачу не удалось пробудить хоть искорку жизни в измученном теле. К концу ночи стало ясно, что жизнь быстро уходила, в чудо больше не верилось. Целыми часами Катрин просиживала у изголовья больного друга. Она стояла на коленях, держала в руках его большую натруженную руку и молилась о нем от всего сердца.
   Перед ее глазами промелькнуло детство, проведенное рядом. В Париже они были соседями. Она заново пережила игру в снежки и зимние катания по Сене, походы во все загадочные и манящие места большого города, куда их приводило детское любопытство. Катрин чувствовала, как со смертью Ландри в ней умирает маленькая девочка, какой она была когда-то. Никто больше не вспомнит и не поговорит с ней об этом, и эти воспоминания не вызовут больше улыбки…
   – Все кончено, – прошептал Готье охрипшим голосом, отбрасывая в сторону настой, которым он постоянно смачивал сухие губы умирающего.
   Страшный крик и рыдания вырвались из груди Катрин.
   – Нет! Это несправедливо!
   При звуке ее голоса Ландри вздохнул. Веки, которые, казалось, стали тяжелее гранита, задрожали и с трудом приподнялись, приоткрывая тусклые зрачки. Взгляд его упал на Катрин.
   – Он жив! – прошептал Ландри и испустил дух. Все было кончено. Парижский юноша, рыцарь Великой Бургундской конницы, монах Шатовиллена отдал Богу свою простую и честную душу.
   – Ландри! – шептала она сквозь слезы. – Ландри! Почему, Боже мой, почему?
   Эрменгарда с силой подняла Катрин с колен, прижала к себе.
   – Пришел его час, и он о нем никогда бы не пожалел!
   – Он умер из-за меня!
   – Нет, он умер по воле Божьей, а может быть, он и сам этого захотел. Такой душе, как у него, лишь мучения приносят избавление. Вы помнили лишь о ребенке, о юноше, но вы не знали мужчину и его неутолимой жажды совершенства. Я его знала. Он принимал от Бога самые страшные несчастья с благоговением. Он почил теперь, но он умер счастливым, так как его последний вздох уменьшил страдание, ободрил того, кого он любил, брат Ландри умер, но ваш супруг жив, и он был счастлив вам это сообщить. Боже мой, что с вами?
   Катрин вырвалась из ее рук, в глазах ее застыл ужас.
   – Арно жив? Но как, где? Он по-прежнему дружит с этим демоном Робертом? О! Эрменгарда, скажите же, что он был не с ним, что он не участвовал в этой пытке. Мысль о том, что он был одним из палачей моего бедного Ландри, мне невыносима!
   – Не думайте так, госпожа Катрин! – прервал ее Беранже. – Вы лучше всех знаете сеньора Арно. Он грубый, жестокий, несдержанный, все что хотите, но он боится Бога и был всегда настоящим благочестивым рыцарем. Думайте о том, что он жив, и не ищите повода его ненавидеть.
   Катрин сквозь слезы улыбнулась пажу, так рьяно защищавшему своего господина. Ни за что на свете она не хотела бы поколебать эту юношескую веру и поделиться с ним своими сомнениями. Она больше не была уверена в том, что достаточно хорошо знала своего мужа.
   Под гордым обликом Арно де Монсальви скрывался кровавый злодей Гром. Еще два месяца назад она ни за что не поверила бы в это. Но нужно было считаться с реальностью. К тому же она знала, как слепо ревновал ее Арно к прошлому. То, что Ландри говорил о ней с оттенком нежности в голосе, могло превратить мужа в его врага.
   Ранним пасмурным утром Катрин лесом вернулась в Шатовиллен. Радостное пение жаворонка сменилось грустным и нежным перезвоном колоколов. Катрин испытывала радость и страх, надежду и тревогу. Позже она подумает об этом, а сейчас надо довольствоваться подарком судьбы, драгоценным и одновременно страшным: Арно жив!
   По приезде в замок выяснилось, что сеньор де Ванденес из похода вернулся ни с чем. Находясь в скверном расположении духа, он повздорил с дворецким Шатовиллена, который отвечал в отсутствие графини за безопасность замка. Необузданная ярость де Ванденеса столкнулась с ледяной вежливостью дворецкого. Отчетливо был слышен его голос: «В этом замке только госпожа Эрменгарда имеет право судить, вы не посмеете коснуться этого человека до тех пор, пока ее не будет здесь».
   Предметом спора послужил мужчина, обмотанный таким количеством цепей, что потерял человеческий облик. Кожаный кафтан его был в крови.
   – Я иду! – воскликнула Эрменгарда, слезая с лошади. – В чем дело? Почему вы кричите на моего дворецкого, барон?
   – Мы привели пленного, – ответил Ванденес, – а он не дает нам его допросить.
   – Допросить? Может, вы хотите его прикончить?
   – Я понимаю смысл слов, которые я употребляю, графиня! Я хотел бы допросить этого человека, а для этого мне нужна ваша комната пыток. У вас ведь она есть?
   Хохот Эрменгарды был слышен даже в глубине двора. Это еще больше разозлило барона.
   – Конечно, есть, и к тому же прекрасно оснащенная! Настоящий музей ужасов! Она была гордостью предка моего покойного супруга. Всем этим так давно не пользовались, что я не советую применять эти проклятые приспособления, наполовину съеденные ржавчиной. Вы должны были дать барону возможность попробовать, Гано, – добавила она, повернувшись к дворецкому, – я бьюсь об заклад, что эксперимент был бы забавным. Он явно себе что-нибудь сломал бы.
   Отбросив в сторону всякую любезность, Ванденес гневно повел плечами – юмор Эрменгарды был выше его понимания.
   – Я полагал, что осада замка вас сделала менее чувствительной, госпожа Эрменгарда! К тому же мне не требуется сложных инструментов. Несколько раскаленных углей да пара щипцов – вот и все!
   Катрин почувствовала тошноту.
   – Когда же наконец люди перестанут мучить друг друга? – воскликнула она. – Вы задали хоть один вопрос этому человеку? И где вы его нашли?
   Сеньор де Ванденес неохотно рассказал о своем приключении.
   Отряд следовал за Дворянчиком. Оставленные следы были глубокими и свежими, но вдруг они закончились, и преследователи поняли, что попали в засаду, их уже давно поджидали. Роберт де Сарбрюк не из тех людей, кто позволяет безнаказанно следовать за собой по пятам.
   – Нас было меньше, и он думал легко с нами расправиться, но не на тех нарвался, – хвастливо воскликнул барон. – Мы потеряли одного воина, и мне удалось при отходе прихватить вот этого.
   – Другими словами, вы друг от друга ускользнули, – холодно заметила Катрин. – Однако вы мне обещали голову Дворянчика, сеньор…
   Она подошла к пленному. Он был связан, как цыпленок, и лежал на лестнице лицом вниз.
   Вдруг она упала на колени около него, подняла его голову. Она узнала одного из людей Арно по прозвищу Хромой, он даже помогал Готье ухаживать за ее супругом.
   – Катрин, что вы делаете? – прошептала Эрменгарда.
   Молодая женщина ничего не ответила и гневно посмотрела на барона.
   – Я знаю этого человека и сама допрошу его. Освободите его! – властно приказала она.
   Барон, сдвинув брови, возразил:
   – Не думаете ли вы, что это…
   – Вы не видите, что он умирает? Вы надеетесь узнать что-то от трупа?
   Не обращая внимания на Ванденеса, Готье уже разрубал путы. Освобожденный пленник лежал на лестнице и не шевелился.
   – Не хотите ли вы его уложить в постель? – прошипел Ванденес.
   – Само собой разумеется. Эрменгарда, я вас прошу, прикажите двум солдатам перенести его в замок. Готье его осмотрит. Надеюсь, что я успею еще хоть что-то узнать.
   Графиня де Шатовиллен хорошо знала свою подругу, чтобы вступать с ней в спор, когда в ее глазах пылал воинственный огонь. Катрин была готова сразиться с целым замком, но спасти раненого разбойника. Вскоре два солдата и Готье унесли Хромого в одну из комнат крепости.
   Через час в часовне замка закончилась месса за упокой души брата Ландри. Катрин увидела Готье, поджидавшего ее на выходе. На ее вопросительный взгляд он ответил улыбкой.
   – Спрашивают вас, госпожа Катрин.
   – Меня?
   – Ну да. Ваш подопечный плох, но не настолько, чтобы ничего не слышать. Он прекрасно знает, что обязан вам жизнью.
   – До тех пор, пока его не повесят, – бесшумно приблизившись, проворчал Ванденес. – Я тоже туда направляюсь…
   Серые глаза конюха приобрели стальной оттенок.
   – Только госпожа Катрин, – сухо заметил он. – Раненый хочет с ней поговорить, вам же он не скажет ни слова.
   Барон пробубнил что-то неодобрительное, развернулся и, скрестив за спиной руки, направился к Эрменгарде.
   Хромой устроился на груде подушек.
   У него было легкое ранение груди, дыхание его напоминало шорох листьев. При виде Катрин бесцветный взгляд оживился.
   – Я просил вас прийти, чтобы поблагодарить, благородная госпожа, и узнать, почему вы меня спасли?
   – Это лишь отсрочка. Как только Готье вас вылечит, у вас есть все шансы попасть в руки того, кто мечтает как можно скорее вас повесить!
   Хромой пожал огромными волосатыми плечами.
   – Если это его развлечет, я не имею ничего против, но при условии, что он даст мне время примириться с Богом. Потом ваш барон может делать со мной все что угодно. Я довольно пожил. Он может сдирать с меня кожу сантиметр за сантиметром, но я и рта не открою. Вы – другое дело… Вы можете спрашивать о чем хотите.
   – Тогда скажите мне о судьбе моего супруга. Где он сейчас? С Дворянчиком? Он его пленник?..
   – Пленник? Отчего же? Не было тому причины. Нет, он ушел три дня назад. Взял с собой Корниса, – добавил он с горечью. – Конечно, этот монах больше всех за ним ухаживал. Поначалу это было нелегко. Мы думали, что капитан не выкарабкается. Но внезапно наступило улучшение, и с этого момента он быстро пошел на поправку!
   Молодая женщина облегченно вздохнула. Три дня! Арно не было здесь, когда Дворянчик мучил Ландри…
   Мысленно она поблагодарила Бога за то, что он избавил его от этого.
   – Но почему он ушел? И куда?
   – Бог мой, мне об этом ничего не известно. Он решил неожиданно. Все, что мне известно, это то, что однажды вечером он поссорился с сеньором Робертом. Он так громко кричал, что слышно было на другом конце деревни. Он говорил, что ему надоело безрезультатно торчать у этой крепости, что нужно отходить.
   – И что ответил Дворянчик?
   – Об этом никто не знает. Этот человек никогда не кричит, зато сеньор Арно не отказывал себе в этом удовольствии. Мне показалось, что он говорил об Орлеанской Деве. Да, да! – воскликнул вдруг Хромой с удовлетворением человека, нашедшего правильный ответ. – Это именно так! Он говорил об Орлеанской Деве, что она одна могла что-нибудь сделать для него, что он приведет ее к королю и вдвоем они прогонят англичан и бургундцев к морю! Дворянчик в ответ рассмеялся. Капитан Г… я хочу сказать, сеньор Арно клялся, что она жива, что он ее видел. Дворянчик ответил ему, что он бредит, что дочь Домреми была сожжена англичанами и что англичане всегда доводят дело до конца. Но сеньор Арно упрямился.
   – Какая глупость! – проворчала Катрин. – Он был в Руане вместе со мной в тот день, когда Жанна была… Боже мой! Проживи я тысячу лет, я никогда не забуду эту ужасную картину! Мой супруг, должно быть, обезумел. Мне тоже он говорил об этой встрече, но я ему прямо сказала, что я об этом думала.
   – Он вам не поверил! Хотите верьте, хотите нет, госпожа, он пошел за ней!
   Гнев овладел Катрин. Она больше не радовалась тому, что Арно жив и не запачкал руки в крови Ландри. Увы! Хотя Арно и поправился, но лишился рассудка. Как мог он спутать какую-то авантюристку с Жанной д'Арк, одного взгляда которой было достаточно, чтобы люди падали ниц. Молодая женщина призналась себе, что гнев ее был вызван ревностью. Последняя встреча с Арно открыла ей на многое глаза. Она и раньше знала о мужской неверности, но не связывала ее с собственным супругом. Непросто было так легко обмануться. Видимо, эта незнакомая женщина не просто напомнила ему идеал, но и вызвала какое-то чувство, желание.
   Логика и долг повелевали ему выбрать главное из главных: как можно скорее помириться с королем или сразу вернуться в Монсальви, где его так ждали. Но нет же! Арно не нашел ничего более важного, как бегать за какой-то авантюристкой. Есть от чего потерять голову!
   Вдруг Катрин резко повернулась к окну, где скромно уединился Готье де Шазей. Ей в голову пришла малоприятная, но все объясняющая мысль.
   – Мой супруг был ранен в голову. Может быть, он сделался…
   Готье покачал головой и подошел ближе.
   – Сумасшедшим? Я не думаю. У него было ранение лица, госпожа Катрин, а не черепа. К тому же хотя у меня было мало времени, чтобы узнать сеньора Арно, но я вас уверяю… Вы позволите?
   – Не только позволяю, но и прошу.
   – Хорошо, мне показалось, что он упрямо цеплялся за свои идеи до полного ослепления. Он вбил себе в голову, что эта женщина действительно Жанна д'Арк, благодаря чуду спасшаяся из огня и воскресшая, почему бы нет? Ведь она была посланницей Бога. Ему так хочется в это верить, что он гонит собственные воспоминания. Ваша встреча ничего не изменила. Ведь он считал себя обиженным вами.
   – Это нелепо! – Она перевела взгляд на раненого, который был явно взволнован. – Вы когда-нибудь слышали, как мой супруг говорил обо мне после моего отъезда? Искал ли он меня?
   Беспокойство сменилось настоящей тревогой. Прилив крови окрасил его лицо.
   – Искал? Нет, не думаю. Он, как и мы, полагал, что вы укрылись здесь.
   – Но он говорил обо мне?
   Хромой побагровел. Видимо, убить было для него легче, чем солгать. Катрин, чувствуя это, настаивала:
   – Я вас умоляю, скажите мне правду, даже если она горька. Я прекрасно знаю, что меня там не восхваляли.
   – Однажды, да, он говорил о вас! Но, во имя всего святого, прошу, не заставляйте меня повторять то, что…
   – Я требую! Мне это необходимо! Если вы считаете себя чем-то обязанным мне…
   Хромой взорвался, как переполненная бочка. Приподнявшись с подушек, он кричал, сдерживая хрипы:
   – Тем хуже для вас, вы сами этого хотели. Он назвал вас шлюхой, благородная госпожа. Он кричал, что, если вы посмеете вернуться в Монсальви, он выгонит вас ударами хлыста!
   Обессиленный, он откинулся назад, страшно кашляя. Катрин закрыла глаза. Она так побледнела, что Готье схватил ее за руку, опасаясь, что она потеряет сознание.
   – Простите меня, – бормотал Хромой. – Она хотела, чтобы я рассказал…
   Молодая женщина пришла в себя и изобразила улыбку.
   – Ничего страшного. Не упрекайте себя. Лучше знать это. Я вас благодарю. А теперь скажите, если знаете, почему Дворянчик так поспешно отошел? Почему он подверг брата Ландри мучительной смерти? Это непонятно, а необъяснимое всегда хранит опасность.
   Желая загладить грубость своего признания, Хромой не заставил себя упрашивать на этот раз.
   – Мне не все известно, но я думаю, что все взаимосвязано. Ночью, в тот день, когда сеньор Арно ушел от Дворянчика, в лагерь пришли двое. Они прискакали на прекрасных лошадях, были одеты в черное без каких-либо знаков отличия. Они хотели поговорить с предводителем. Но охрана сеньора Роберта знает свое дело. Наглый тон не является паролем. После определенных колебаний они сказали, что являются посланниками герцога Бургундского. Я был там и все слышал. Они говорили с сильным акцентом.
   – С акцентом?
   – Да… вероятно, это были арагонцы или скорее кастильянцы. Этот акцент напомнил мне времена, когда мы сражались с этим хищником де Вилла-Андрадо. Как только я услышал этих посланников герцога Бургундского, решил, что это были его люди.
   – Это могло быть и то и другое, – прошептала Катрин. Бывший враг вызвал у нее неприятное воспоминание. – Родригес де Вилла-Андрадо женился на незаконнорожденной дочери герцога.
   – Возможно, – ответил Хромой, который не был в курсе дворцовых альянсов. – Они остались в лагере, и в ночь их приезда монаха подвергли пытке. Его схватили около шатра Дворянчика. Он подслушивал разговор. По крайней мере, они так решили и хотели заставить признаться. Но он молчал. Может, он ничего и не знал, – заключил Хромой, который, видимо, не верил в героизм под пыткой.
   – Но почему он остался в лагере после ухода моего супруга? Почему он не вернулся в монастырь?
   – Я думаю, он считал свое дело незавершенным. Он хотел убедить Дворянчика снять осаду.
   – Осада снята, а его нет! – грустно вздохнула Катрин. – Он погиб, но ведь это не он заставил Роберта де Сарбрюка уйти, не так ли?
   – Нет. Это те двое в черном. Они сказали, что осада была бесполезной, что надо попытаться в другом месте, где можно заработать больше золота.
   Катрин наморщила брови.
   – Откуда вы это знаете?
   – Вы хотите сказать, я, простой солдат, да? Я понимаю, это может показаться странным, но в то время я был на посту, а учитывая природное любопытство… Но я не тот несчастный монах с чистой и наивной душой, как у маленького ребенка. У меня острый слух, и я умею незаметно слушать, но так, чтобы не быть за это повешенным!
   – Я понимаю. Так вы знаете, где это другое место и где можно получить больше золота?
   – Да, знаю. В Дижоне.
   – В Дижоне! – сокрушенно воскликнула Катрин. – Это невозможно. Дворянчик сошел с ума! Там герцог или нет, но что значит горстка людей Дворянчика по сравнению с войсками, охраняющими город!
   – Но речь не идет об осаде…
   – О чем же тогда?
   – О пленнике, которого герцог Филипп держит в башне своего дворца. Если верить посланникам, он стоит больших денег. Сейчас идут бесконечные переговоры о его выкупе, но герцог Филипп согласится освободить его лишь за приличную сумму денег. Есть из-за чего потрясти королевскую казну и еще кое-чью. Я в этом слабо разбираюсь. Я не вхож в круг великих мира сего.
   Катрин и Готье переглянулись. Для них в словах Хромого не было ничего таинственного. Пленником Филиппа был молодой король Рене, герцог д'Анжу, сын Иоланды. Он был схвачен бургундцами в битве при Бюльневиле и посажен в тюрьму в Новой башне дижонского дворца. В Сомюре Катрин получила для Рене письмо. События последних месяцев помешали ей его передать, да она и забыла об этом письме из-за собственных несчастий.
   Готье, свободно читающий мысли госпожи, тихонько прошептал:
   – Вы ни в чем не виноваты, госпожа Катрин! Любой на вашем месте поступил бы так же, вы не могли продолжать ваш путь.
   Но она не согласилась.
   – Нет. У меня было поручение, и я должна была его выполнить, а…
   Она умолкла. Здесь было не место это обсуждать. На нее, пытаясь что-то понять, смотрел раненый. Она обратилась к нему:
   – Так Дворянчик ушел из-за этого пленного? Что он собирается делать? Выкрасть его? Это невозможно! Его, по-видимому, хорошо охраняют.
   Хромой тяжело дышал, явно страдая. Он лежал с закрытыми глазами и был так бледен, что Катрин показалось, что он умирает. Она склонилась над ним.
   – Вам хуже?
   Он открыл глаза и слабо улыбнулся:
   – Я чувствую себя не лучшим образом, но хочу договорить. Дворянчик должен позаботиться о тех двоих, а они все устроят так, чтобы пленник навсегда остался в тюрьме. Вы понимаете?
   – Это разумно! – сказал Готье. – Нет пленника, нет и выкупа…
   – Рене погибнет в тюрьме, и снова вспыхнет война, – заключила Катрин. – Итак, картина ясна, и мы должны выполнить наш долг.
   Она поблагодарила Хромого, успокоила его, сказав, что он может не опасаться виселицы и что она берет его под свою защиту.
   – Вы будете освобождены, постарайтесь поправиться. – Катрин уже собиралась покинуть комнату, как он окликнул ее.
   – Если вы мной довольны, примите меня к себе на службу. Клянусь памятью несчастной матери, я буду вам предан. А когда вы снова встретитесь с капитаном Г… я хочу сказать, с вашим супругом, я буду вам служить обоим!
   Она улыбнулась, взволнованная такой преданностью человеку, который его бросил. У Арно был дар завоевывать сердца и преданность солдат.
   Но не поступал ли он так же с теми, кого, по его словам, любил? Катрин не представляла, чем закончится их встреча, но если они оба живы, то они встретятся наверняка, иначе и быть не могло.
   – Хорошо, – ответила она. – Как только встанете на ноги, отправляйтесь в Монсальви. Я дам вам письмо для аббата Бернара. Он управляет делами в наше отсутствие.
   Раненый обрадовался, и Катрин показалось, что ее обещание исцелит его быстрее, чем все лекарства Готье.
   Ванденес метался по двору, не находя себе места. При появлении Катрин он сразу же подбежал к ней.
   – Теперь, я думаю, дело за правосудием?
   – Правосудие? Не ваше ли, барон? Я в него ничуть не верю. Я от этого человека узнала все, что хотела, и даже более того. Я ему очень признательна. И должна вам сообщить, что отныне он находится под моим покровительством.
   – Что это значит? – возмутился Ванденес.
   – А то, что я запрещаю вам его трогать, в противном случае вы ответите не только передо мной, но и перед герцогом Филиппом, которому благодаря пленнику я, возможно, окажу большую услугу. Если он поправится, то ему предстоит дорога из Шатовиллена в Монсальви, да поможет ему Бог.
   Барон расхохотался, хотя ему было явно не до веселья.
   – В Монсальви? К вам? Волк в овчарне. Хороший же из него получится слуга! А ваш супруг…
   – Мой муж знает людей намного лучше, чем вы себе это представляете, барон! Я бы очень удивилась, если бы он не взял его на службу. Что же касается наших земель в Монсальви, то там, уж поверьте мне, нет овчарни с блеющими ягнятами… Хромому там найдется местечко. А теперь, извините, я должна идти, мне нужно подготовиться к отъезду.
   – Вы уезжаете? Куда?
   Катрин еле сдержалась. Она умирала от желания послать к черту этого надоедливого малого. В глубине души она не могла простить ему осаду Шатовиллена. Он выстоял, это верно, но, будь он поэнергичнее, с имеющимися силами мог бы добиться большего. Однако он был близок ко двору, а она не знала, какие воспоминания сохранил о ней ее бывший любовник герцог Филипп, да сейчас и не время обострять отношения.
   – Простите, что раньше я вам не сказала, – сменив гнев на милость, проговорила она, делая над собой усилие. – Я прибыла сюда с поручением. До сегодняшнего дня я не имела возможности его выполнить, но сейчас путь свободен, и я не могу более откладывать.
   – В таком случае, каким бы ни было это поручение, вам нужна помощь. В стране неспокойно. Еще встретятся английские части, наемники. Ни о чем не спрашивая, я поеду с вами!
   Молодая женщина покраснела до корней волос.
   Несносная навязчивость! Собственное самодовольство мешало ему понять, что ей надоели его присутствие, настойчивые взгляды, притворная любезность.
   Она уже собиралась дать выход своему гневу и высказать малоприятные замечания, как из комнаты вышел Готье.
   – В таком случае, нам было бы глупо отказываться, – сказал он таким слащавым голосом, что вызвал неподдельное удивление Катрин. – Я думаю, выражу общее мнение, если скажу, что мы будем счастливы отправиться в путь под вашей защитой. Вы готовы отправиться послезавтра? Может, это недостаточный срок, чтобы подготовить к походу такую огромную армию?
   – Нисколько, мой друг, нисколько, – ответил барон покровительственным тоном. – Я уже сейчас прикажу собираться и буду готов вовремя.
   – Вы потеряли рассудок? – возмущенно прошептала Катрин, как только успокоенный барон удалился по коридору. – Из-за вас мне придется ехать с этим чванливым дураком, которого я терпеть не могу. И почему это послезавтра, если мы знаем, что…
   – Мы этой же ночью покинем замок! – тихо заверил Готье. – Если госпожа Эрменгарда согласится сыграть с бароном комедию, у нас будет достаточно времени, прежде чем он заметит наше отсутствие. Он должен присоединиться к герцогу, а герцог находится во Фландрии. Он думает, что мы туда направляемся, и постарается нас догнать, двигаясь на самом деле в противоположном направлении.
   Катрин посмотрела на своего конюха одновременно с восхищением и раздражением. Настало время стать самой собой. Если она не примет меры, этот парень скоро начнет диктовать ей, как поступать. Немного раздосадованная, она ответила ему со сдержанной улыбкой:
   – Кстати, а почему вы против компании барона? То, что его общество меня раздражает, – это одна сторона вопроса, но, с другой стороны, он совершенно прав, говоря, что вокруг не все спокойно.
   – Если хотите начистоту, госпожа Катрин, я не совсем доверяю сеньору де Ванденесу. Может, это из-за вас, но мне частенько казалось, что он мечтал о вечной осаде и, во всяком случае, не слишком старался ее снять. Видимо, жить рядом с вами ему очень нравилось.
   Молодая женщина молчала, взвешивая каждое слово своего конюха. Они были созвучны ее собственным мыслям, в чем она не решалась признаться самой себе.
   – Меня в вас раздражает, Готье де Шазей, что вы всегда правы! – вздохнула она.
   И, подхватив шлейф платья, величественной походкой направилась к лестнице.

Под вывеской «Святой Бонавентура»

   В отблеске оранжевого заката виднелись многочисленные городские колокольни, издали похожие на корабельные мачты.
   Катрин ехала молча, свободно опустив повод. Вот уже одиннадцать лет, как она выехала из ворот Дижона. Прошло уже одиннадцать лет с того памятного осеннего дня, как она покинула этот город ради любви к герцогу Филиппу. В то время ее супругом был бургундский ювелир Гарен де Бразен. Он был приговорен к смерти за мятеж против герцога. От его руки чуть не погибла и сама Катрин.
   Гнева принца можно было не опасаться, так как она была его любовницей в течение уже нескольких месяцев и ждала от него ребенка. Но Катрин уехала, так как Филипп Добрый хотел видеть в ней не жену осужденного, а создание, которое он любил больше всего на свете. В Дижоне эта любовь стала невозможной и могла вызвать скандал. А в далеком Брюгге, жемчужине фламандской Бургундии, она осталась незамеченной.
   В течение четырех лет Катрин являлась некоронованной властительницей этого прекрасного города. Потом их пути разошлись. Их ребенок умер, как раз тогда, когда герцог собирался жениться в третий раз. На этот раз на инфанте Изабелле Португальской. В то же время она узнала, что в Орлеане, осажденном англичанами, сражался мужчина, которого она безнадежно любила много лет. Ему грозила смертельная опасность. Чтобы увидеть его живым или мертвым, она без всякого сожаления оставила свой маленький дворец в Брюгге, свои наряды, сокровища, подаренные Филиппом, которые составляли ее богатство.
   У нее был титул графини, земли в Бургундии, замок в Шенове около Дижона. Выйдя замуж за Арно де Монсальви, она лишилась всего этого и окончательно распрощалась с прежней жизнью.
   Покинутый ею и оскорбленный в своих лучших чувствах, Филипп Бургундский не счел возможным оставить в распоряжении супруги своего врага ни пяди бургундской земли. Теперь она была уверена лишь в том, что он ее не забыл и сохранил о ней нежные воспоминания. В прошлое Рождество он приказал доставить в Монсальви чудесный портрет Катрин, написанный ее бывшим другом Яном ван Эйком. Это мог быть либо знак постоянной нежности, либо прощения.
   Теперь молодая женщина, следуя по знакомой мостовой, была на удивление спокойна, вспоминая прошлое. Став Катрин де Монсальви, она изменилась до неузнаваемости, и все, что всплывало в ее памяти, казалось прекрасной сказкой, историей, приключившейся с другой Катрин, а совсем не с ней.
   Госпожа де Бразен действительно умерла в ней. А просыпался ребенок, каким она когда-то была, маленькая Катрин Легуа. По дороге, ведущей к улице Гриффон, она направилась к дому своего детства. Прежде всего она хотела обнять дядюшку Матье, о котором сохранила нежные воспоминания. Правда, с тех пор как дядюшка связал свою жизнь с некой Амандиной Ля Верн, он сильно изменился. Его спутница обладала сильным характером. Ведь ей удалось вытащить его из уединенного домика посреди виноградников в Марсаннэ и вернуть в лавку на улице Гриффон. Из-за нее он выгнал из дому родную сестру. Все это не предвещало ничего хорошего.
   Повернув за угол, Катрин почувствовала, как учащенно бьется ее сердце. Одного взгляда на родной дом было достаточно, чтобы вернуться в прошлое. Улица с небольшими домишками по обеим сторонам была такой же, как в тот вечер, когда она приехала сюда с мамой, спасаясь от парижского мятежа…
   Последние лучи солнца ярко отражались на крашеной вывеске «Святой Бонавентура».
   – На улице что-то происходит, – услышала Катрин за своей спиной хрипловатый голос Беранже. Под вывеской столпились несколько сплетниц, мальчишки, двое старцев, опирающихся на посох, и носильщик, прибежавший с рынка. Все с неослабеваемым интересом следили за происходящим в лавке.
   – Это не на улице, а у моего дядюшки, – сказала Катрин. – Пойдем посмотрим. По-видимому, там выясняют отношения.
   До зрителей долетали отдельные выкрики.
   Не успела нога госпожи де Монсальви коснуться земли, как высоченный красный, как кирпич, мужик показался на пороге магазина. Он вытолкнул на улицу высокую худощавую женщину в черном одеянии.
   – Убирайтесь к черту, святоша, – прохрипел он проспиртованным голосом. – И не вздумайте снова явиться. Еще не родился тот, кто выгонит меня отсюда!
   Ошеломленная толпа расступилась.
   – Сеньора… – начала было Катрин. Но вдруг ее глаза округлились, и она остановилась на полуслове. – Луаза! Боже правый!
   Они не виделись больше пятнадцати лет. Катрин была так потрясена, что не сообразила, радоваться ей или огорчаться.
   Несмотря на необыкновенное самообладание, настоятельница аббатства тартских бенедиктинцев испытала такое же волнение.
   – Катрин! – воскликнула она. – Ты здесь? Какими судьбами?
   – Я еду из Шатовиллена, где умерла наша мать. Там же мы пережили осаду. Но объясни, сестра моя, кто этот негодяй, что выбросил тебя за дверь нашего дома?
   Гнев Луазы, угасший было от неожиданной встречи, вспыхнул с новой силой.
   – Слуга сатаны! Проклятый брат этой шлюхи, с которой наш несчастный дядюшка связал судьбу. Грязная оборванка!
   – Так он на ней женился?
   – Я этого не знаю, ибо не могу его увидеть. Я на несколько дней оставила монастырь, чтобы узнать последние новости и навестить дядюшку. На это мне пришлось испрашивать разрешение у самого епископа. И вот чем закончилась моя попытка!
   – Посмотрим, получится ли у меня!
   Под взглядами своих спутников, в любую минуту готовых сразиться врукопашную с этим чудовищем, молодая женщина направилась к магазину. Перед тем как переступить порог, Катрин подозвала мальчугана, ожидающего продолжения представления.
   – Ты хочешь заработать монету?
   – Еще бы! Кто же этого не хочет, госпожа.
   – Тогда ответь мне, кто тут во главе дворцовой гвардии? По-прежнему Жак де Руссе?
   – Да, он.
   Порывшись в кошельке, Катрин достала обещанную монетку и сунула ее в руку ребенка.
   – Найди его и приведи сюда! Скажи, что тебя послала Катрин. Пусть он тотчас же придет к Матье Готерену и прихватит с собой нескольких лучников. Мне нужна его помощь!
   – Зачем вам нужна гвардия? – возмущенно запротестовал Готье. – Мы разве не в состоянии за вас постоять?
   – В общем-то, да, но надо учитывать размеры этого монстра. Несколько вооруженных людей будут выглядеть убедительнее.
   – Что ты собираешься делать? – обеспокоенно спросила Луаза.
   – Увидеть дядюшку любой ценой, клянусь памятью нашей матушки. Я не уйду отсюда, не проникнув в дом!
   В лавке было темно, и сначала Катрин ничего не могла разглядеть. Она узнала знакомый запах нового сукна и горячего воска. Когда глаза привыкли к темноте, Катрин увидела на прежнем месте настенные шкафы на железных петлях, в которых хранились самые дорогие ткани.
   Из глубины лавки, где Катрин провела столько времени над огромными книгами в пергаментном переплете, сверяя дядюшкины счета, раздался слащавый голос:
   – Что я могу предложить госпоже? Я полностью в вашем распоряжении и смею утверждать, что нигде в городе вы не найдете такого выбора сукна из Испании, Фламандии или Шампани, шелка с Востока…
   Этот голос принадлежал женщине, стоявшей за прилавком, на котором были разложены образцы тканей. Это была смуглая, с зеленоватыми глазами женщина среднего роста, примерно того же возраста, что и Катрин. Ее черные густые волосы выбились из-под чепца тонкого полотна, отделанного кружевами. Она была хорошо сложена. Пышная грудь бесстыдно натягивала прелестный серовато-зеленый бархат ее платья, на котором призывно позвякивали золотые цепочки. Платье было прикрыто фартуком из той же ткани, что и чепец. Если эта женщина была любовницей дяди, она, несомненно, стоила ему больших денег. Справедливости ради следовало признать, что она была довольно красива и потому способна свести старика с ума.
   В то же время Катрин охватило странное чувство: ей показалось, что она уже где-то видела эту женщину. Но при каких обстоятельствах?
   Она холодно прервала поток красноречия хозяйки:
   – Вы Амандина Ла Верн?
   Ее брови поползли вверх, а угодническая улыбка исчезла с лица.
   – Да… я, это я, но я не…
   – Я графиня де Монсальви и приехала повидать дядюшку Матье! – спокойно сказала Катрин. – Проводите меня к нему!
   Амандина смотрела на нее, не произнося ни слова. Катрин повернулась к Луазе и добавила:
   – Преподобная мать Анес, которую вы только что выгнали за дверь, – моя сестра. Я хочу, чтобы вы поняли: вам не удастся так же легко отделаться и от меня!
   Амандина смотрела на элегантную незваную гостью. Она была так хороша в простом костюме из добротной вишневой ткани.
   Как и все в Бургундии, она знала легендарную историю любви этой женщины и герцога. И вот неожиданно Катрин де Монсальви снова появилась. Она была так же красива, и из-под приспущенной вуали на Амандину пристально смотрели ее большие фиалковые глаза.
   – Матье? Его здесь нет, – ответила она без тени замешательства и позвала брата: – Филиберт, иди сюда на минутку!
   Мужчина, который выгнал Луазу, появился в дверном проеме, полностью закрыв просвет.
   – Что случилось, Мандина? Я тебе еще нужен? – прогудел он, прочищая зубы гусиным пером.
   – Они хотят видеть Матье, – ответила она, указывая подбородком на четверых посетителей.
   Филиберт открыл было рот, но Амандина, приподнявшись на цыпочках, прошептала ему что-то на ухо, и его нахмуренное лицо внезапно расплылось в улыбке.
   – О! Госпожа… о! Какая честь! И ты заставляешь графиню стоять, Амандина? Кресло ей скорее!
   – Речь не об этом! Я пришла не для того, чтобы беседовать с вами. Я немедленно хочу видеть своего дядюшку!
   – Мы прекрасно понимаем, госпожа. Для нас было бы величайшей радостью проводить вас к нему. Но его здесь нет!
   – Нет? Так где же он?
   – Вероятно, в своем доме в Марсаннэ. Приближается время сбора винограда, вам надо ехать туда.
   Вдруг чей-то голос произнес:
   – Это ни к чему, его нет в Марсаннэ. Вот уже целых три месяца он туда не показывался!
   Это был маленький худенький мужчина с жиденькой бородкой, в котором Катрин сразу узнала портного, старого друга и соседа своего дяди. У него тоже были виноградники на побережье. Она, улыбаясь, подошла к нему.
   – Мэтр Дюрье! Я так рада вас видеть! Как вы поживаете?
   Грустное лицо портного внезапно озарилось.
   – Матерь Божья! Да это же Катрин! Малышка Катрин! Как ты повзрослела! Но все такая же прелестница. Дай я тебя обниму!
   Улыбающийся Готье и смущенный Беранже наблюдали, как эти люди запросто обходились с их госпожой. Портной и графиня крепко обнялись.
   – Ты не можешь себе представить, – сказал он, – как я счастлив, что ты наконец решила приехать сюда и посмотреть, что здесь творится. Когда мне сказали, что приехала Луаза, я пришел на подмогу, но вот и ты здесь! Может, мы наконец узнаем, что произошло с несчастным Матье!
   – Что вы хотите этим сказать? – вмешалась аббатиса. – Как давно вы его видели?
   – Очень давно. Мы прекратили встречаться с тех пор, как эта женщина выгнала вашу мать и Матье открыл для нее магазин. Мы повздорили из-за этого. Я попытался открыть ему глаза, призвать к здравому смыслу. Но он ничего не желал слышать. Амандина его околдовала, – проворчал он.
   Амандина дрожала, казалось, она вот-вот прыгнет на него. Теперь все принадлежало ей. Старые друзья были не в счет.
   – А вам-то что? – крикнула она, не в силах больше сдерживаться. – Вы всегда были недовольны тем, что Матье меня любит. Но вам придется с этим смириться, потому что мы скоро поженимся, и я буду здесь хозяйкой, и в Марсаннэ, и везде, понятно?
   – Ты ею уже стала, Амандина! Ты здесь у себя дома, – поддержал ее брат. – А вы убирайтесь отсюда, да побыстрее, племянницы да старые приятели. Вы мне порядком надоели, и лучше меня не сердить.
   Он схватил с прилавка большую деревянную линейку и, размахивая над головой, словно дубиной, стал продвигаться вперед. Готье выхватил шпагу и устремился к нему навстречу, защищая собой обеих дам.
   – Положи! – скомандовал он. – Ты слишком шумишь. Видимо, твоя совесть нечиста, дружок! Пришло время поучить тебя вежливости. Отходи назад, если не хочешь, чтобы я тебя проткнул, как индюшку!
   Филиберт перевел взгляд с лица юноши на шпагу, приставленную к его животу, и издал звук, похожий на ржание. Но вместо того чтобы отступить, как ему было велено, он отпрыгнул в сторону так быстро и неожиданно, что Готье растерялся. Филиберт ударил его линейкой, выбил из рук оружие. С победным криком гигант бросился на конюха и повалил его. Беранже бросился на помощь другу, двумя руками схватив Филиберта за гриву. Послышался крик, похожий на рев раненого слона. В это время Амандина, подобрав линейку, пыталась вытеснить Катрин и Луазу из магазина. Обе сестры решили дать отпор этой мегере. Однако уже через несколько минут в сражении стали побеждать Ла Верны. Луаза в полуобморочном состоянии прислонилась к стене. В это время Амандина, сидя верхом на Катрин, изо всех сил пыталась задушить ее вуалью. Филиберт скинул Беранже ударом локтя и принялся за несчастного Готье. Исход боя был предрешен, как вдруг с появлением Жака де Руссе в дом явился закон. Жак, словно спустившийся с небес архангел Михаил, бросился на выручку лишившейся чувств Катрин.
   Амандина была отброшена в сторону. Четверо лучников, связав Филиберта, прекратили мучения Готье. Катрин оказалась лицом к лицу со своим спасителем. Тот глядел на нее завороженным взглядом, в котором читался восторг ребенка, получившего рождественский подарок.
   – Катрин! – воскликнул он. – Так это правда! Это действительно вы…
   – Конечно, это я! А как вы сами думаете?
   – Я не знаю. Когда мальчишка сообщил, что вы за мной послали, я чуть было не прогнал его пинком, но он описал вас так точно, что я ему поверил. Вы все-таки должны были предупредить меня о своем приезде. Радость может и убить.
   Она улыбнулась, приподнялась на цыпочках, чтобы поцеловать его в щеку, потом сделала два шага назад, чтобы лучше рассмотреть.
   – Для умирающего вы слишком хорошо выглядите. У вас здоровый цвет лица, ясный взгляд, твердая походка. Может быть, вы лишь чуточку располнели…
   Руссе был типичным бургундцем, отличающимся отменным здоровьем и проводящим больше времени за столом, чем в седле.
   – Вы хотите сказать, что я растолстел, как свинья? – спросил он. – Что ж вы хотите? В Дижоне, у которого от столицы осталось лишь название, есть чем закусить. Убиваем время как можем! – Тяжело вздохнув, Жак де Руссе продолжил: – Теперь объясните мне причину этого сражения. Эти люди на вас напали, не так ли? Но я хотел бы знать, почему?
   В нескольких словах Катрин объяснила ему ситуацию, рассказав, как она приехала в тот момент, когда Луазу вытолкали за дверь, и как Ла Верны пытались запретить ей навестить дядю Матье.
   – Вам же уже сказали, что его здесь нет! – выкрикнула Амандина, вырываясь из рук солдат.
   – Где же он в таком случае?
   – Откуда я знаю? Он уехал однажды утром, сказав, что собирается совершить путешествие в… Савойю или в Шампань, я точно не знаю. С тех пор от него нет никаких известий.
   – Как это правдоподобно! Много лет назад мой дядя страшился дальних дорог, которые сейчас к тому же и небезопасны. Учитывая возраст и болезни… Если отъезды и случались, то всегда в сопровождении нескольких слуг. Кстати, а где вся домашняя прислуга?
   – Те, кто ему нужен, переехали в Марсаннэ. Здесь для тяжелой работы мне достаточно одной служанки, остальным я занимаюсь сама, – важно заметила Амандина. – А что касается возраста, то не пудрите мне мозги. В его-то годы и такая женщина, как я! Я могла бы вам кое-что порассказать.
   – Довольно, – прервал ее Руссе. – Нас не интересуют альковные тайны. Одно пока ясно – должен же мэтр Готерен где-то находиться. Остается узнать где, а мне сдается, что вам это известно.
   – Я уверена, что он здесь, – прошептала Катрин. – Просто эти люди не хотят…
   – Эти люди! Скажите на милость, – возмутился Филиберт, – не следует все-таки принимать нас за…
   – Хватит, я уже сказал, – прервал его Руссе и повернулся к Катрин.
   – Лучший способ узнать правду – это основательно осмотреть дом. Это мы сейчас и сделаем. А вы, – обратился он к солдатам, – не спускайте глаз с брата и сестры. Пойдемте, Катрин!
   Осмотр дома, где прошла юность Катрин, взволновал ее. Ничего не изменилось. Надо отдать должное Амандине Ла Верн, все было в полном порядке, как и в то время, когда Жакетта, мать обеих сестер, и Сара вели хозяйство.
   Но нигде, кроме кухни, где испуганная служанка чистила овощи, не было ни души. Даже комната дяди Матье была в идеальном порядке. Бросался в глаза лишь легкий налет пыли.
   Катрин, совершенно убитая, вернулась в лавку.
   – Ну? – услышала она наглый окрик Амандины. – Нашли своего дорогого дядюшку? Довольны наконец, а? Вы достаточно отравили жизнь честным людям, которые не сделали вам ничего плохого. Если вы графиня или аббатиса, – добавила она, обращаясь к Луазе, – так вы думаете, что вам все позволено? Вы думаете, что вам это сойдет с рук?
   Луаза, присев на скамеечку, слушала ее с закрытыми глазами. Лицо ее стало восковым.
   – Ну, ну, полегче, – прервал ее Руссе. – Я вам советую быть повежливее, моя дорогая. До тех пор, пока не найдется мэтр Матье, вы от нас не отделаетесь. Мы вас не отпустим, пока не узнаем, что с ним случилось.
   – И правильно сделаете, – произнесла спокойным ясным голосом вошедшая в магазин женщина. – Я привела с собой девочку, которой есть что вам сообщить.
   На пороге, держа за руку перепуганную служанку, стояла высокая эффектная белокурая женщина примерно двадцати пяти лет. На ней было великолепное бархатное платье с коричневой отделкой под цвет глаз. Жак де Руссе без промедления любезно поклонился этой женщине, что не укрылось от пытливых глаз Катрин.
   – Я была у вас, капитан, – продолжала она. – Я хотела, чтобы эта девочка повторила вам то, что рассказала мне. Но мне сказали, что вы как раз отправились в лавку «Святого Бонавентуры», и я поспешила сюда. Пресвятая дева, – воскликнула она, заметив Луазу. – И вы здесь, преподобная мать? Что с вами? Вы так бледны и, да простит меня Бог, едва держитесь на ногах.
   – Ничего страшного, Симона, – произнесла Луаза, силясь улыбнуться. – Мы не поладили с этими людьми… я не знаю, знакомы ли вы с моей сестрой графиней де Монсальви? Катрин, – добавила она, – мадемуазель Симона Совгрен имела честь вскормить своим молоком монсеньора графа Карла, за что она и пользуется особым благорасположением герцогини.
   Лицо герцогской кормилицы озарилось улыбкой.
   – Знаменитая Катрин! Как я рада вас видеть. Так вы в Дижоне, и никто об этом не знает!
   – Я здесь не более часа, – ответила Катрин, очарованная теплотой и приветливостью, исходящими от этой женщины. – Я приехала прямо сюда в надежде увидеть дядю, о котором уже давно мне ничего не известно. Но вы сказали, что что-то знаете.
   – Мне кажется, что да. Этот ребенок, – сказала она, подталкивая вперед девочку, – младшая сестра одной из моих горничных. Она служит у мэтра Готерена. Сегодня утром она прибежала ко мне вся в слезах, умоляя не прогонять ее. Она не хотела возвращаться в их дом. Давай, Марта, смелее… повтори все, что рассказала мне…
   Рассказ был недолгим. Марта решила, что в доме живут привидения, особенно в кладовке, в глубине сада, где хранились дрова. Эта кладовка примыкала к пристройке, где у Матье Готерена был курятник и сарай для инструментов. Марта утверждала, что оттуда доносились странные звуки. Сегодня ей потребовались дрова для печки, и, борясь со страхом, она пошла в кладовку. Но только она туда вошла, как сразу же услышала такой страшный стон, что он мог раздаваться лишь с того света. Обезумев и рыдая от страха, она прибежала к сестре, которая служит у госпожи Морель.
   – Мне эта история показалась странной, – сказала Симона. – Вот уже несколько месяцев, как исчез мэтр Готерен. Я очень его уважала и часто здесь делала покупки. Мне говорили, что он серьезно болен. Так болен, что не может обслуживать своих лучших покупателей. Это меня удивило. Ваш дядя всегда был сама энергичность и любезность, – добавила она, обращаясь к Катрин. – К тому же я уже давно не доверяю этим людям, сама не могу понять почему. Поэтому я и пришла сюда с Мартой.
   Катрин переглянулась с Руссе.
   – Мы осмотрели дом от погреба до чердака, – сказала она со скрытой угрозой в голосе, заметив, как Амандина побледнела. – Но кто мог вспомнить о курятнике?
   Жак устремился в глубину сада. Там Готье и Беранже, отгоняя перепуганных птиц, уже пытались сорвать огромный замок, висящий на новой деревянной двери. Юноши сразу все поняли, как только услышали о страхах Марты, и кинулись к курятнику. Замок не поддавался.
   – Черт возьми! – не сдержался он, обращаясь к Амандине, охраняемой двумя солдатами. – Было бы проще дать нам ключ.
   – У меня его нет, – ответила упрямая Амандина. – Этой кладовкой уже давно не пользовались, а ключ, видимо, потерян.
   – А новая дверь? Как правдоподобно! Здесь дурно пахнет. Давайте, помогите отодрать эти доски, мне не удастся взломать этот проклятый замок.
   Под ударами топора дверь не выдержала и рухнула. Из темноты пахнуло таким смрадом, что Руссе рукой остановил Катрин и Луазу, устремившихся было в кладовку.
   Минуту спустя мужчины осторожно вынесли оттуда, брезгливо морщась, бесформенный куль из грязного белья и одеял.
   – Дядя Матье! – с ужасом воскликнула Луаза. – В каком состоянии!
   – Он мертв! – прошептала Катрин.
   – Нет, он еще дышит. Но без сознания.
   – Такое впечатление, что он находится под действием снотворного, – сказал Руссе. – В любом случае, он выглядит далеко не блестяще, и вы подоспели вовремя, дорогие племянницы. Надо его перенести на кухню.
   – Я прикажу служанке подогреть воды, – сказал Готье. – Перед осмотром его надо как следует вымыть.
   – Хорошо, займитесь им! – произнес капитан с явным облегчением. Затем, повернувшись к Амандине, напрасно пытавшейся вырваться из рук солдат, он спросил: – Ну что, красавица? Что ты на это скажешь? Он довольно странно выглядит для человека, отправившегося в дальнее странствие. Ты, может быть, скажешь, что он сам закрыл себя в курятнике, а ты об этом ничего не знала?
   Она зашипела, как взбесившаяся кошка:
   – Думайте что хотите и убирайтесь к черту. Если он оказался там, то не иначе как с помощью дьявола. Клянусь всеми святыми, мы считали, что он ушел…
   – Правда? Ну хорошо. Ты, моя милая, сколько угодно можешь теперь клясться на плахе палача Арни Синяра. Неизвестно только, позволит ли он это тебе. Давайте, проводите ее в тюрьму и не забудьте братца. Он, должно быть, послушно ожидает в лавке. А я пойду доложу обо всей этой истории виконту.
   Двое солдат перенесли несчастного суконщика к очагу. Руссе вывел арестованных под улюлюканье вмиг разросшейся толпы. Сестры с помощью Марты освободили дядюшку от тошнотворного кокона, Симона Морель-Совгрен отправилась домой, чтобы привести слуг и принести носилки.
   – Вы не можете оставаться в этом доме, – сказала она Катрин. – Остановитесь у меня. О вашем дядюшке позаботятся, а присматривать за домом мы пришлем охранника. Мой супруг сейчас рядом с герцогом в Генте…
   Не оставалось ничего другого, как согласиться.
   – Она предлагает тебе кров без всякой задней мысли, – заметила Луаза, когда прекрасная кормилица ушла. – Это веление сердца. Знаешь, герцогиня Изабелла правильно выбрала кормилицу для своего сына. Симона – самая великодушная женщина, какую я когда-либо встречала.
   Сестры с трудом распутали сгнившие одеяла, покрывавшие Матье. Несчастный был безучастен к происходящему. Он сильно похудел, но без помощи Готье женщины вряд ли бы с ним управились. Состояние дядюшки было ужасным. Как только последние грязные тряпки были брошены в огонь, сестры увидели, что все его страшно исхудавшее тело было в ранах.
   Катрин пыталась понять, почему Амандина так ужасно обошлась с Матье. Она и так уже имела над ним власть. Проще было бы его убить. Скорее всего ей нужно было как можно дольше продлить его жизнь. Но зачем?

Страдания Жака Деруссе

   В комнату вошла женщина очень маленького роста. Катрин с облегчением освободила место у кровати. Бертилла теперь была сиделкой. Она была хорошо известна в Дижоне. Бертилла принесла мазь, за которой слуга только что бегал в аптеку мэтра Бурийо. Эта мазь должна была облегчить страдания больного, искусанного блохами.
   Подойдя к больному, она недоуменно посмотрела на блюдо, где только что лежало запеченное мясо. Кроме ножа, на нем ничего не осталось.
   – Вы слишком много едите, Матье Готерен! – строго заметила она. – Не то чтобы нам было жаль еды, но вы сами себе вредите.
   Седая грива делала Матье похожим на старого злобного льва. Он бросил исподлобья вызывающий взгляд.
   – Я хочу есть. Вам при ваших розовых щечках и упитанности, видимо, незнакомо чувство голода.
   – Упитанная?! Сейчас этот невежда скажет, что я толстая.
   – Я не скажу ничего подобного, Бертилла, но не упрекайте меня…
   Пользуясь случаем, Катрин на цыпочках вышла из комнаты, позволив старым знакомым спорить сколько угодно.
   Было совсем несложно заставить дядюшку рассказать о своих злоключениях. После первого обеда, когда к нему полностью вернулось сознание, Матье поделился своей страшной историей.
   Сначала все шло прекрасно. Амандина была предупредительной, даже нежной, внимательной к малейшим прихотям старика. Как вдруг в один серый, дождливый вечер появился ее брат, и все резко изменилось.
   Филиберт вернулся, как он утверждал, со Святой Земли. Его состояние было плачевным. Амандина сразу сменила объект своих забот. Матье же, желая доставить ей удовольствие, отнесся к нему тепло и сердечно.
   Мало-помалу пришелец освоился. По мере восстановления сил ему требовалось все больше и больше места. В конце концов он стал чуть ли не хозяином лавки «Святого Бонавентуры».
   Несмотря на уверения Амандины, объяснявшей тяжелый характер брата перенесенными страданиями, мэтр Готерен однажды прозрел. Вернувшись как-то за забытой лестницей, он застал свою Амандину в подвале на бочке с задранной юбкой в обнимку с Филибертом.
   На его возмущение они оба ответили насмешками и издевательствами. После того как Матье пригрозил выбросить обоих за дверь, они бросились на старика, связали, вставили кляп и перенесли в курятник.
   – Как только вы подпишете обещание жениться на мне, – сказала ему Амандина, – вы сможете вернуться в дом.
   – Лучше умереть. Шлюха никогда не будет носить моего имени! – успел крикнуть Матье, обезумев от гнева.
   – Тогда вы умрете! Но это будет долгая смерть, очень долгая, чтобы дать вам время подумать! Вам будут давать только пить, очень скоро взмолитесь о пощаде…
   И мучение Матье Готерена началось. Амандина давала ему лишь воду, а по утрам – настой белладонны, чтобы он своими криками не поднял на ноги весь квартал. Каждый вечер, когда он просыпался, Амандина и Филиберт приносили ему воду и задавали один и тот же вопрос: «Готовы ли вы жениться?»
   Матье всегда отвечал: «Нет». Он ослабел, но воля его оставалась несгибаемой. Пусть лучше он умрет, чем женится на девице Ла Верн. У него не было ни малейших иллюзий на этот счет. Сразу после свадьбы он начал бы чахнуть от неизвестной болезни, которая быстро свела бы его в могилу. Возможно, все было бы еще проще: удар ножа или большая доза яда, как только Амандина станет госпожой Готерен, его наследницей.
   – Я вам обязан не только жизнью, дорогие мои, – проснувшись, сказал он склонившимся над ним сестрам, – вы мне вернули возможность достойно умереть! Да благословит вас Бог…
   Прекрасный новый дом Морелей-Совгрен с окнами, украшенными резными арками, витражами и черепичной крышей, приютил обеих сестер, их дядюшку и слуг, дав возможность Катрин прийти в себя, поразмыслить и отдохнуть.
   Она воспользовалась этим, чтобы завязать дружбу с белокурой Симоной и осторожно выведать у нее условия содержания короля. Она узнала, что Рене д'Анжу, король Сицилийский и Иерусалимский, находится под стражей в герцогском дворце в Новой башне. Сейчас было самое время самой выяснить, как проникнуть к пленнику…
   Она вышла из дома, не встретив ни души. Симона еще утром уехала осматривать свои владения в Фуасси. Слуги же исчезли как по мановению волшебной палочки. Не видно было даже Готье и Беранже.
   Когда Катрин вышла на улицу, ей все стало ясно: толпа собралась вокруг позорного столба, где орудовали подручные палача. Беранже и все слуги Симоны были там.
   Катрин, недовольная, окликнула своего пажа.
   – Вам нравится этот спектакль, Беранже?
   Юноша, покраснев, посмотрел на нее ясным взглядом.
   – Нет, госпожа Катрин. Но Готье сказал мне ждать его здесь. Больше мне было нечем заняться и…
   – Понятно. А где же Готье в такой час?
   – Я не знаю, слово чести. Мы играли в мяч, как вдруг он заметил какого-то мужчину, спускающегося по улице, и бросился догонять его. Он мне не позволил пойти с ним и приказал ждать, не двигаясь с места. Но, если надо, я пойду с вами…
   – Ни к чему. Дождитесь Готье, раз он просил вас об этом. Я же пойду помолюсь в соседнюю церковь. А ему передайте, что лучше не преследовать неизвестных в незнакомом городе.
   Она отправилась к церкви Нотр-Дам, недоумевая, что могло взбрести в голову Готье, если он бросился за первым встречным. Но она была уверена, что, учитывая ловкость и сообразительность юноши, с ним не произойдет ничего дурного. В любом случае сейчас ей не нужны были провожатые. Она хотела встретиться со своим другом Руссе с глазу на глаз. Посещение церкви послужило лишь предлогом. Но она все-таки зашла туда на минутку. Перед тем как приступить к выполнению священной миссии, ей была необходима встреча с Богоматерью.
   К счастью, в часовне никого не было. Катрин, взяв свечу, зажгла ее и, преклонив колени перед алтарем, принялась с чувством молиться, чтобы все побыстрее закончилось и она смогла бы как можно скорее отправиться в Монсальви.
   Ей казалось, что прошли годы, столетия, с тех пор как она уехала из дома. На самом деле прошло всего шесть месяцев. Но в разлуке с любимыми время тянется в сто раз медленнее.
   Успокоенная молитвой, Катрин, отдав последний поклон, собиралась было выходить из храма, но причитания нищего монаха остановили ее.
   – Подайте во имя всех страждущих и вашего спасения, благородная госпожа! Да будьте благословенны на земле и прославлены на небесах.
   Катрин машинально открыла кошелек, как вдруг плаксивый голос сменился радостным шепотом:
   – Благословляю судьбу, которая привела сюда самую прекрасную женщину Запада! Небо вернет этому городу процветание, если сюда вернулась госпожа де Бразен!
   С удивлением посмотрела она на этого человека в черной монашеской рясе с заостренными чертами заросшего лица, на котором особенно выделялись живые светлые глаза.
   Из глубины памяти всплыло его имя.
   – Брат Жан, – воскликнула она, улыбаясь. – Вы теперь на этой паперти?
   Лицо мужчины покраснело от удовольствия.
   – Вы так прекрасны, благородная госпожа, и у вас такая хорошая память, я счастлив, что вы меня не забыли.
   – А я так рада видеть вас в добром здравии, брат Жан.
   Впервые она познакомилась с лжемонахом еще до первого замужества. Он был знатоком по части попрошайничества и мошенничества. В тяжелое для Катрин время он со своим другом нищим Барнабе попытался оказать ей большую услугу, в результате чего Барнабе погиб. Катрин не могла этого забыть!
   – Вы хотите сказать, – начал было Жан с горькой усмешкой, – что уже давно должны были сгнить мои кости. Да, нелегко выжить в наше время, но мне хочется жить, радоваться синему небу, хорошему вину и красивым девушкам. Но вы не ответили на мой вопрос, прекрасная госпожа: вы вернулись к нам?
   Катрин покачала головой:
   – Я уже не госпожа де Бразен. Я живу далеко, среди овернских гор, я здесь лишь на два дня. Да к тому же, думаю, что монсеньор Филипп меня не помнит…
   – Монсеньор Филипп ничего не помнит из времен своей юности! – процедил сквозь зубы монах. – Вы говорите, что он не помнит о вас, но он не вспоминает и о своей столице. Он живет во Фландрии. И Дижон, такой оживленный и процветающий когда-то, становится захолустьем. Теперь ему не остается ничего другого, как служить тюрьмой королю…
   Катрин достала из кошелька золотой и сунула его в грязную руку.
   – Что вам известно о плененном короле, Жан? Что о нем говорят в городе?
   – Никто ничего не знает или знает слишком мало! Говорят, что его охраняют лучше, чем сокровища Святой Часовни, вот и все!
   Жан вдруг замолчал. Он внимательно посмотрел на Катрин из-под пыльного капюшона.
   – Вы им интересуетесь? – выдохнул он. – Зачем?
   Она колебалась лишь мгновение. Она уже давно знала, что может доверять этому человеку, какой бы черной ни была его душа.
   – Я служу королеве Иоланде, его матери. Она очень беспокоится и послала меня узнать, жив ли он по крайней мере.
   – О да, он жив, – усмехнулся Жан. – Если с ним произойдет несчастье, то не по вине де Руссе. Он его хорошо охраняет. Он ведь стоит дорого, говорят, очень дорого. Наш герцог Филипп хочет за него получить достойный выкуп. Но не исключено, что в любое время может произойти непоправимое.
   – Что вы хотите сказать? – спросила Катрин.
   Жан ответил не сразу. Заметив трех дородных кумушек, он снова принялся просить милостыню своим плаксивым голосом. Дамы прошли, не обратив на него никакого внимания. Он плюнул им вслед и вернулся к разговору с Катрин.
   – Уже три или четыре дня, как в таверне Жако остановились странные гости.
   – Что вам известно об этих гостях?
   – У них есть деньги. Ведя переговоры с Жако, они часто упоминают Новую башню. У Жако есть кузен, который работает на дворцовой кухне. Я все это узнал от служанки.
   – Сколько их?
   – Трое. А теперь вам лучше уйти, госпожа Катрин. Сейчас наступит время службы, и народ удивится нашей долгой беседе. Где вы остановились?
   – У госпожи Морель-Совгрен…
   – Кормилицы наследника? Прекрасно. Я вас оповещу, если мне удастся еще что-то узнать. Да хранит вас Господь, прекрасная госпожа!
   – И вас, брат мой!
   Над головой Катрин зазвонили колокола, вспугнув стаю голубей. Народу в церкви прибавилось, и Катрин удалилась, слыша за спиной нудное причитание Жана. Провидение помогло ей встретить этого старого друга и узнать так много ценного.
   Загадочные гости подозрительной таверны, которую она слишком хорошо знала, были не кто иные, как люди Вилла-Андрадо и Дворянчика. Остальная часть отряда, видимо, была где-то поблизости.
   Ускорив шаг, Катрин обошла герцогский дворец, бросив неодобрительный взгляд на Новую башню. Прямоугольный контур резко выделялся на фоне позолоченных осенью деревьев, выше ее был только золотой шпиль Святой Часовни. Катрин обогнула башню и подошла ко входу во дворец, охраняемому вооруженными до зубов солдатами герцогской гвардии.
   Ей пришлось их долго уговаривать, прежде чем один из вооруженных стражников согласился предупредить Жака. Но пройти ей не позволили.
   Жан, по всей видимости, был прав: дворец и тюрьма хорошо охраняются!
   «Туда можно проникнуть только по специальному разрешению, – подумала Катрин, пытаясь сосчитать вооруженных людей, тщательно охранявших королевскую тюрьму. – Несчастный, должно быть, чувствует себя как в каменном мешке».
   Это было одновременно и плохо, и хорошо. Каким бы хитрым ни был Дворянчик, ему было так же сложно добраться до Рене д'Анжу, как и Катрин передать письмо от матери. Рассказ о Жако сильно взволновал Катрин. Ведь кузен трактирщика работал на кухне. А там, где не справится человек, выручит яд…
   – Капитан ждет госпожу де Монсальви, – уважительно объявил караульный. – Следуйте, пожалуйста, за мной…
   Жак был у себя в гостиной. Когда-то Катрин пришла сюда и чуть было не угодила в жаркие объятия и в постель молодого капитана. Комната была ей знакома: прекрасная мебель, оружие, доспехи, виднеющиеся из сундука, на столике – кубки и бутылки, некоторые уже были пусты.
   Руссе, видимо, недавно выпил. Он раскраснелся, взор его затуманился, мокрые волосы указывали на то, что он только что держал голову под струей воды. Он пытался застегнуть свой зеленый камзол, когда вошла Катрин. Он встретил ее радостной и немного смущенной улыбкой.
   – Вы даже изволили сами прийти сюда. Мне стыдно…
   – Не вижу повода. Это не так уж далеко, а так как позавчера я прождала вас весь вечер и вчера весь день, то решила прийти сама. Почему вы пропали? Вы не любите госпожу Симону?
   – Что вы! Она да еще герцогиня, единственная красавица, которая сохранила добродетель в этом изысканном вертепе, коим является двор нашего милого герцога!
   – Однако вы судите строго!
   – Ничуть не бывало. Но это еще не вся правда. Герцог меняет любовниц как перчатки, повсюду производя на свет незаконнорожденных отпрысков. Он ведет себя подобно фавну, устроив в парке фонтаны-шутихи, которые неожиданно сбрызгивают белье под юбками, когда дамы проходят мимо, а это соответственно принуждает их задирать подол. Да, с тех пор как вы нас покинули, многое изменилось!
   – Жак, не будьте таким желчным и несправедливым, – смеясь, ответила Катрин. – То, что вы рассказываете, действительно несколько удивляет, но и когда я была рядом с герцогом, мне помнится, мы не культивировали добродетель.
   – Потому что вы были его любовницей? Но это совсем не то же самое. Он был вдовцом и обожал вас, в вашей истории не было ничего дурного. Красота и обаяние взошли с вами на трон, а также скромность и приличие. При дворе не было никого, кто бы не понял страсти Филиппа. Как можно было перед вами устоять? Художники сделали из вас богоматерь Запада. А теперь…
   – Что?
   Жак пожал плечами:
   – Теперь? Нашего великого герцога можно увидеть тискающим служанок на сундуках или в темном углу. Чуть вызывающая грудь или аппетитный зад, и он теряет рассудок! Жалкое зрелище!
   – Но герцогиня, как она? – спросила Катрин, озадаченная подобным взрывом отчаяния.
   – Она? Она слишком самолюбива, чтобы опускаться до сцен или упреков. Она занимается воспитанием сына, молодого графа Карла, которому она пытается привить целомудрие, и… она молится. Но без особой надежды. Когда вы замужем за взбесившимся козлом…
   Капитан вздохнул и умолк. Он подошел к столику, налил себе полный кубок вина и опрокинул его залпом под задумчивым взглядом своей посетительницы.
   – Вы же когда-то любили его, – тихо заметила она. – Почему же теперь…
   Он так резко повернулся к ней, как будто его ужалила оса.
   – Зачем я вам все это говорю! Теперь вы думаете, что я его ненавижу, не так ли? Так вот, это не так, я всегда готов умереть за него и сегодня, и завтра. Боже мой, только бы мне представился случай. Если бы он позволил нам, бургундцам из старой Бургундии, служить ему, сражаться за него, а не отсиживаться в наших замках, как дряхлым старцам. Он же допускает к себе лишь этих жирных и тщеславных фламандцев!
   Руссе налил себе еще вина. Катрин подождала, пока он поставит кубок, затем нежно прошептала:
   – За короля Рене дают такой большой выкуп, что это настоящее сокровище, мой друг Жак. Охранять сокровище – это почетно. По крайней мере это доказывает, что герцог вам доверяет. Я думаю, вы превосходно справляетесь с возложенной на вас задачей.
   – О, что касается охраны, то она действительно надежна. Его стерегут как преступника, с той лишь разницей, что он не в подземелье и может видеть солнце. Уж вы мне поверьте, что, кроме добротной солдатской пищи, писания поэм и марания бумаги, ему здесь ничего больше не позволено. Для меня пленник есть пленник независимо от титула.
   – Но ведь он король! – возмущенно воскликнула молодая женщина. – Вы не можете обращаться с ним как с преступником!
   – Хотели, чтобы я сделался надсмотрщиком, я им стал! – ударив кулаком по столу, сказал Жак. – Я исполняю приказ.
   – И вы никого к нему не пускаете?
   – Никого, даже служанку, хотя он жалуется на вынужденное воздержание. Да, но в декабре я пустил к нему посланника могущественного сеньора Филиппо-Мариа Висконти, герцога Миланского, который хотел узнать от короля тайные желания герцога Филиппа.
   – Тайные желания? – удивилась Катрин. – Разве выкуп в миллион золотых его не устраивает?
   – Если бы только Анжу мог его заплатить, – усмехнулся Руссе, – но это ему никогда не удастся, и наш добрый герцог согласится на его графство де Бар, которое ему не очень-то нужно, так как он теперь король Неаполитанский, Сицилийский и других земель на побережье!
   Катрин не верила своим ушам. На самом деле бургундцы сильно изменились. Ей давно известна алчность герцога Филиппа и отсутствие у него угрызений совести в политике, но такие способы лишить пленного его исконной земли были недопустимы.
   – Жак, – сказала она решительно, – я хочу увидеть короля!
   – Но это невозможно!
   – Если я правильно поняла, это возможно для посланника. Так я и есть посланник.
   Жак расхохотался.
   – Вы – посланник? Боже, не смешите меня! И чей?
   Без тени волнения Катрин вытянула левую руку, на указательном пальце которой сверкал большой квадратный изумруд, который она никогда не снимала.
   – Мудрейшей и благороднейшей госпожи Иоланды, по воле Бога графини д'Анжу, королевы Сицилийской, Неаполитанской, Арагонской и Иерусалимской. Вот ее кольцо, на котором изображен ее герб. Я служу ей. Она прислала меня к своему сыну с письмом. Вот оно, – добавила она, расстегивая корсаж своего платья, чтобы достать послание. – Я даю вам слово, что в этом письме нет плана бегства, а лишь выражена материнская нежность и беспокойство.
   Серьезный тон посетительницы впечатлил Руссе. Ничего не ответив, он поставил кубок на место. По всей видимости, он не мог решить, чью сторону ему принять. Но Катрин решила не давать ему время на размышление.
   – Так что? – спросила она спустя минуту.
   Жак беспомощно развел руками.
   – Я не знаю, что и ответить, Катрин. Я охотно признаю в вас посла, но у посла герцога Миланского было перед вами одно преимущество: специальное разрешение бургундского канцлера, монсеньора Николя Ролена…
   – Который когда-то был моим другом и, конечно, не отказал бы мне в этом. Жак, у меня нет ни времени, ни желания ехать за этим разрешением во Фландрию. И потом, вы тоже мой друг, мы давно знакомы, и вы знаете, что я не способна причинить вам зло. Вы знаете, что никогда я не сделаю ничего, что могло бы хоть немного повредить вам. Во имя нашей старой дружбы отведите меня к королю, я вас умоляю! Необходимо, чтобы я его увидела своими глазами хотя бы для того, чтобы убедиться, что он жив.
   – Как это жив? – покраснел Руссе. – Конечно, он жив! За кого вы меня принимаете, Катрин! Неужели я похож на человека, который убивает государственных заложников, чтобы от них отделаться?
   – Я не так выразилась и не это хотела сказать. Не сердитесь, друг мой. Я хотела сказать, жив ли он именно сейчас, я не уверена, что так будет завтра или даже сегодня вечером.
   – Почему, черт возьми, что-то изменится? Сегодня утром я нашел его в прекрасном здравии. Боже, Катрин, о чем вы думаете? Я хорошо исполняю свою работу, даже если не люблю ее. Я вам сказал, что пленник хорошо охраняется. Он защищен от всего, что могло бы причинить ему зло.
   – В этом-то я как раз и не уверена. Успокойтесь, пожалуйста, сядьте на минутку сюда, рядом со мной, и выслушайте, что я вам расскажу. Это недолго.
   – Хорошо, я вас слушаю, – ответил капитан, тяжело опустившись на лавку.
   Быстро и по возможности ясно Катрин обрисовала Руссе последние события в Шатовиллене. Она с удовлетворением отметила, что, по мере того как она говорила, рассеянное внимание Руссе все больше сосредоточивалось. Когда она закончила свой рассказ, отсутствующее и несколько оскорбленное выражение его лица стало мрачным и озабоченным.
   – Вы подумали о яде? – сказал он наконец.
   – Конечно. Это первое, что пришло мне в голову, когда я узнала, что кузен Жако работает на кухне.
   – Слишком рискованно. К тому же не все повара готовят для короля пищу.
   – Это не так сложно, как вы думаете. Блюда пробуют перед тем, как подать королю?
   – Нет. Я не счел это необходимым. Здесь только надежные слуги герцога, по крайней мере я так считал. Да и пища, которую подают, проста, очень проста!
   – Даже если это хлеб с водой, отравление возможно. И существует не только яд. Вы не знаете Дворянчика?
   – Лишь понаслышке, но и этого достаточно.
   – Вы ошибаетесь, слухи преуменьшены: это дьявол во плоти. Мне хотелось бы знать, что произойдет с капитаном Жаком де Руссе в случае преждевременной кончины столь ценного заложника. Как бы к этому отнесся монсеньор Филипп?
   Руссе сделался такого же зеленого цвета, как и его камзол.
   – Я не могу себе этого даже представить! Мне тогда ничего другого не останется, как отдать Богу душу, проткнув себя шпагой, дабы избежать публичной казни.
   – Тогда принимайте меры, чтобы избежать этого. Я вас предупредила. Я думаю, это достаточное доказательство моей дружбы, может быть, и вы со своей стороны…
   – Например, позволить вам встретиться с пленником? – нерешительно проговорил он.
   – Вы очень сообразительны, друг мой, – нежно ответила Катрин.
   Вдруг он схватил ее за плечи и крепко поцеловал в губы, прежде чем она успела пошевелиться.
   – Вы или ангел, или дьявол, моя дорогая! В любом случае я вас обожаю. – Объятия Жака не доставили ей удовольствия – от него разило вином, но она не оттолкнула его.
   – Даже если я на самом деле дьявол?
   – В таком случае ад мне кажется заманчивее рая. Для вас я пойду куда угодно. Впрочем, вы об этом знаете уже давно, не так ли? Послушайте, Катрин, я не завидовал ни короне, ни землям, ни богатству герцога Филиппа, но вы принадлежали ему! Этому я безумно завидовал и… за одну ночь любви…
   Без излишней резкости, но решительно Катрин освободилась из его объятий.
   – Жак, – нежно упрекнула она его, – мне кажется, мы забыли о теме нашего разговора! Уже давно вам незачем завидовать герцогу, а я хочу остаться верной женой. Давайте вернемся к нашему пленнику…
   Вздох Руссе был такой силы, что мог бы разрушить стены. Он неохотно поднялся.
   – Да, действительно. Вы хотите, чтобы я убедился, что он еще жив?
   – Нет, я хочу в этом убедиться сама.
   – Это невозможно, по крайней мере в такой час и в таком наряде. Вы можете достать мужское платье и коня?
   – Конь у меня есть, а достать платье несложно.
   – Прекрасно. Тогда возвращайтесь к себе. Приходите после ужина и представьтесь караульному как мой кузен Ален де Майе. Скажите, что у вас ко мне срочное дело. Я буду у короля… Я иногда с ним играю в шахматы, чтобы его немного развлечь. – Смущенный вид Руссе позабавил Катрин. – Внешняя охрана не так бдительна в это время, так как я сам охраняю короля. Я прикажу пропустить вас.
   Катрин в порыве благодарности бросилась на шею де Руссе и поцеловала его в щеку.
   – Вы самый чудесный мужчина в мире, Жак. Мне с вами никогда не рассчитаться! Не беспокойтесь, я сумею сыграть свою роль и не вызвать подозрений.
   – Я в этом ничуть не сомневаюсь. И найдите костюм поприличнее, мы ведь не бродяги.
   Катрин рассмеялась и подошла к зеркалу, чтобы поправить прическу, несколько испорченную всеми этими объятиями. В зеркале она встретилась взглядом с де Руссе. Он пожирал глазами ее шею, плечи.
   – Как вам удается быть всегда такой красивой? – прошептал он. – С вашим уходом померкнет свет в этой комнате.
   – Не надо комплиментов, ведь мы старые друзья, Жак. Кстати, если вы так рады меня видеть, как объяснить то, что вы не пришли к госпоже Симоне, как обещали? Вы были очень заняты?
   Воцарилось молчание. Капитан казался смущенным.
   – Да… впрочем, нет! Мне было неудобно! Я был зол на моих людей и на самого себя.
   – Бог мой, почему?
   – Потому что… о! Все равно вы об этом узнаете: Филиберта посадили в тюрьму… но девица Ла Верн сбежала от нас. Мы не смогли ее найти, и я боялся, что вы на меня рассердитесь.
   Катрин нахмурилась. Новость ее не обрадовала. Ей было не по себе при мысли, что женщина, хладнокровно приговорившая добросердечного Матье к медленной ужасной смерти, безнаказанно гуляет на свободе. Но ей так был нужен Жак, что она решила не проявлять своего недовольства.
   Стараясь не думать о том, что бегство Амандины означало прибавление в стане ее врагов, она беспечно пожала плечами.
   – То, что брат у вас, это уже неплохо… Это поможет вам разыскать сестрицу. Она больше не опасна для дядюшки. Если он от нее не вылечился после всего, что пережил, то нечего и говорить о мужском благоразумии.
   – Не существует благоразумного мужчины, если речь идет о желанной женщине, – ответил Руссе таким мрачным тоном, что Катрин, опасаясь, как бы снова он не вздумал приставать к ней, сделала вид, что не расслышала, и направилась к выходу. Капитан со вздохом проводил ее.

…И слезы короля

   Башня была невысокой, но лестница казалась бесконечной. Факел в руке стражника, указывающего путь, горел плохо, дымил, почти ничего не было видно. Молодая женщина старалась не споткнуться на старых ступенях. Стояла тихая холодная ночь. Осенняя сырость ощущалась даже в башне. Катрин радовалась, что захватила теплую одежду и плотную накидку. Достать мужской костюм оказалось проще простого. Катрин отвела Беранже к портному и прилично одела его. Он сильно подрос, и его размер стал несильно отличаться от размера хозяйки.
   – В любом случае вам нужно было покупать зимнюю одежду, – ответила она на его возражения. – Выбирайте сами, но отдавайте предпочтение неброской расцветке, – скромно добавила она, зная любовь юноши к ярким цветам.
   Получилось неплохо. Беранже понравился кафтан и штаны сочного зеленого цвета. Это был цвет герцогской гвардии, он прекрасно сочетался с золотистыми волосами Катрин и с его темно-каштановой шевелюрой. Черная накидка и зеленая шапочка дополняли ансамбль. Переодетой таким образом Катрин не стоило никакого труда выдать себя за молодого Алена де Майе, кузена капитана.
   Если бы не топот ног, в башне было бы тихо, как в склепе. Эта тишина еще больше усиливала необъяснимое беспокойство, которое Катрин испытала, выходя из дворца Морель-Совгренов. Быть может, оно было вызвано исчезновением Готье.
   Беранже напрасно прождал его весь вечер.
   – Где он? Куда он пошел? – постоянно повторял он.
   Хозяйка старалась его отвлечь, демонстрируя спокойствие, которого она на самом деле не испытывала. Она бы дорого дала за то, чтобы ответить на вопросы пажа. Хорошо зная притоны Дижона, она понимала, что любой мог пропасть там среди бела дня, не оставив никаких следов, так же как и в парижском Дворе Чудес. С тяжелым сердцем отправилась она к Новой башне. Ночь, видимо, будет долгой. Если по возвращении она не увидит Готье, то отправится на его поиски.
   Добрались до лестничной площадки. Солдат, шедший впереди, остановился перед дверью, укрепленной железными задвижками и огромными замками. Рядом, вперив горячий взор в стену, на табуретах сидели двое стражников. Провожатый сказал что-то через решетчатое отверстие, украшающее дверь, которая тотчас же отворилась. Катрин увидела довольно большую комнату, окна которой сплошь были покрыты такой частой решеткой, что почти не пропускали дневного света.
   Комната была скромно обставлена: простая кровать, широкий стол с двумя скамьями и большой сундук без всяких украшений. Единственной роскошью был узкий камин, где горело несколько поленьев, да шахматная доска на столе между двумя сидящими мужчинами. Перед камином, свернувшись клубком, спала пушистая собака.
   Раздался громкий голос Руссе.
   – Кузен, как неожиданно! Когда мне о вас доложили, я не поверил своим ушам. Вы так далеко уехали от милого вашему сердцу Пуату?
   Он поднялся и так сильно хлопнул вошедшего по спине, что тот закашлялся.
   – Мне необходимо серьезно поговорить с вами о наших родных, кузен, а у меня так мало времени, – ответила Катрин, довольная тем, что небо наградило ее мягким, низким голосом. Разговаривая с Руссе, она не могла оторвать взгляда от другого человека, сидящего за столом и обдумывающего следующий ход.
   Она знала, что ему было двадцать семь лет, но он казался моложе, хотя был коренаст и крепкого телосложения. Видимо, виной были белокурые волосы, мягкие, как у младенца, свежая кожа и огромные глаза такой необыкновенной голубизны, что забывалось, что они были несколько навыкате. Кроме природного изящества, ничто не говорило о его королевском происхождении: он оброс, одежда была в беспорядке. Рене д'Анжу не обратил никакого внимания на вошедшего, его королевское достоинство было оскорблено бесцеремонностью Жака де Руссе, принимающего частные визиты в его камере.
   Дабы привлечь его внимание, Катрин добавила:
   – Тысяча извинений за мою настойчивость, я вовсе не хочу показаться назойливым. Кузен, не могли бы вы принять меня в другом месте?
   – Мы, монсеньор и я, только что начали партию, и очень не хотелось бы прерывать ее. К тому же, мой дорогой Ален, я сначала испросил у короля на то разрешение.
   Король Рене д'Анжу бросил холодный и безразличный взгляд на Катрин.
   – Пожалуйста, сеньоры… но я вас прошу забыть о моем присутствии. Я подумаю над продолжением партии, а вы сможете спокойно поговорить, сидя на этом сундуке. Так, – добавил он с королевским высокомерием, – мы не будем мешать друг другу.
   – Монсеньор очень добр. Эй, солдат, узнайте, что это нам никак не принесут кувшинчик вина. Проследите, чтобы нам его сейчас же подняли!
   Солдат вышел. Катрин последовала за Руссе к указанному сундуку, ее низкий поклон не удостоился даже взгляда пленника. Дверь закрылась с тем же грохотом задвижек и замков, что и раньше. Чтобы убедиться в полной безопасности, Руссе подошел к окошечку, затем вернулся, улыбнувшись Катрин, которая не отрывала от него глаз. В порыве она бросилась на колени перед узником, срывая перчатку с левой руки, чтобы показать заветный изумруд.
   – Сир, – прошептала она, – да соблаговолит ваше величество уделить мне минуту для беседы! Меня послала ваша августейшая мать.
   Рене д'Анжу вскочил. Он повернулся к Руссе, все еще стоявшему у двери.
   – Но… что это значит?
   Капитан улыбнулся:
   – Я бы не осмелился, сир, допустить к вашему величеству моего кузена, каким бы хорошим он ни был… и вот у ног вашего величества прелестный посланник от королевы Иоланды, вашей матери.
   – Моей матери?
   – Да, сир, – горячо ответила Катрин, – ваша мать оказала мне честь своим доверием, дав мне это кольцо со своим гербом… и послание!
   В ее руках появилось письмо. Рене жадно схватил его, сорвал печать, развернул лист, наклонившись поближе к свече, чтобы лучше видеть.
   Катрин увидела, как дрожат его руки. Это были первые новости за несколько месяцев, которые он получил от матери. Его сильное волнение растрогало молодую женщину.
   Закончив чтение, он нежно поцеловал подпись, сложил письмо и сунул его за ворот камзола. Затем он повернулся к коленопреклоненной Катрин, посмотрел на нее долгим взглядом, не произнося ни слова.
   – Сир… – начала было она вопреки этикету. Одно это слово возымело действие. Рене д'Анжу вздрогнул, как будто проснувшись, и покраснел.
   – О! Простите меня! – воскликнул он, наклоняясь к ней, чтобы помочь подняться. – Вы решите, что я мужлан, – добавил он с улыбкой, которая сразу напомнила о его молодости. – Женщину! Такую молодую и красивую я держу у своих ног!
   – Вы знаете, кто я?
   Он рассмеялся. Смех его был таким звонким и заразительным, что сразу развеял мрачную обстановку.
   – Не такое уж это чудо. Королева, моя мать, называет вас госпожой де Монсальви и узнаваемо описывает, несмотря на этот нелепый наряд. Не могли бы вы на минуту снять эту мантию и капюшон, чтобы я мог лучше вас разглядеть? Я так давно не видел красивых женщин, а моя мать пишет, что не найти красивее вас…
   – Сир, – вмешался обеспокоенный Руссе, – ваше величество не должно забывать, что сейчас принесут вино и госпожа Катрин должна для всех остаться моим кузеном. Как только она разденется, вскроется подлог.
   – Хорошо, подождем вино, но потом, я вас умоляю, доставьте мне радость увидеть настоящее женское лицо, волосы… Нет ничего прекраснее женских волос!
   Снова открыв двери, вошли охранники, пропуская вперед камердинера, который осторожно нес оловянный поднос с кубками и уже откупоренной бутылкой.
   – Каждый раз, когда король играет со мной, он любезно соглашается отведать вино из моих личных запасов, – не без гордости заметил Руссе.
   – Я не хочу быть невежей, – ответил Рене. – Это настоящее вино, достойное короля. Капитан знает в нем толк!
   Камердинер подошел к столу и поставил поднос. Катрин оказалась напротив него, и взгляд ее непроизвольно упал на его лицо. При свете свечей оно казалось обыкновенным и ничем не примечательным. У Катрин создалось впечатление, что она уже где-то его видела.
   Пока он заученными движениями наливал бургундское вино в кубки, она напрасно силилась вспомнить, где раньше встречала это бесцветное лицо. Она была уверена, что оно не было связано с приятным событием, но каким, ей вспомнить не удалось. Мужчина ушел. Дверь закрылась. Жак подошел к столу, взял кубок и, поклонившись, подал его королю.
   Тот не стал пить сразу. Он грел вино в своих ладонях, любуясь отблеском свечей в темной жидкости и вдыхая его аромат.
   – Райский запах, – заметил он через минуту, – а цвет ада, цвет крови, которую я однажды видел в церкви на полу…
   Страшный образ, вызванный Рене, разбудил в памяти Катрин поток воспоминаний. Она вдруг снова увидела церковь Монтрибура, лесную деревню близ Шатовиллена, отданную на разграбление головорезам Дворянчика под командованием капитана Грома, или Арно де Монсальви. Она вспомнила несчастных девушек, которых пьяные грабители заставляли танцевать голыми, угрожая острыми шпагами, добычу, наваленную у алтаря, и солдата, производящего учет награбленного. Она вспомнила. Теперь он был в ливрее герцога Бургундского, наливал вино в кубок пленного короля.
   С ужасом она взглянула на ярко-красную жидкость, которую держала в руке, к которой ни она, ни Руссе еще не притронулись, почтительно ожидая, пока выпьет король. Она посмотрела на короля. Улыбаясь, прикрыв глаза, он поднес кубок к губам, готовый насладиться прекрасным вином. Край оловянного кубка уже коснулся его губ. Вскрикнув, Катрин бросилась к нему, с силой отбросив кубок, который покатился по полу, забрызгав одежду короля.
   – Задержите слугу, который только что вышел, – крикнула она севшим от волнения голосом. – Найдите его и приведите сюда!
   – Вы сошли с ума? – произнес король, с удивлением глядя на красный ручеек у камина. От шума падающего кубка проснулась собака.
   – Я умоляю вас простить меня, сир, но это вино… Я почти уверена, что оно таит опасность.
   – Опасность? Какую опасность, кроме дурмана?
   – Госпоже де Монсальви грезятся повсюду яд и отравители, – смущенно улыбаясь, объяснил Руссе, что еще больше разозлило Катрин.
   – Что вы ждете и не делаете, что я вам сказала? Бегите, ради Бога! Человек, который только что вышел отсюда, – из отряда Дворянчика! Я в этом уверена. Я его узнала! – Катрин схватила с подноса нетронутый кубок и протянула его капитану. – Отведайте это вино, друг мой! В конечном итоге ведь это ваше вино!
   Он взял кубок, понюхал его, затем поставил на место и, ни слова не говоря, вышел из комнаты. Слышно было, как он позвал охрану. Катрин и король остались наедине. Рене, не глядя на Катрин, машинально взял с сундука салфетку и вытер ею лицо и руки. Казалось, он забыл о ее присутствии. Глубокая морщина обозначилась на его лбу, он размышлял.
   – Вы сказали – Дворянчик? – спросил он через минуту. – О ком идет речь? Он ведь не из Коммерси?
   – Да, монсеньор. Роберт де Сарбрюк, чтобы быть точнее.
   – Это невозможно! Он ведь находится в Баре у меня под стражей за бесконечные мятежи и злодеяния, которые причинил моим жителям в Лотарингии.
   – Он больше не в плену. Сир, поверьте мне, не так давно я с ним столкнулась при обстоятельствах, которые не смогу забыть. Он убежал, сир, или его отпустили.
   – Это невозможно. Королева Изабелла, моя добродетельная супруга, не допустила бы такой оплошности. К тому же его сын был у нас в заложниках и…
   – С ним не было детей, и я бы удивилась, если бы он обременял себя детьми, так же, впрочем, как и угрызениями совести. Я держу пари, что он убежал, не заботясь о ребенке, цинично рассчитывая на известную доброту вашего величества, чтобы не пожалеть о своем побеге. И наконец последнее. Он руководил осадой Шатовиллена, откуда я держу свой путь. Там он полностью показал свою сущность: бродяга, головорез и бандит. У меня есть все основания полагать, что он сейчас в Дижоне, готовится к убийству его величества, которое, как он считает, поможет освободить его сына.
   Вдруг жалобно заскулила собака. Катрин и Рене одновременно повернулись к камину. Животное уткнулось мордой в пол, его светлая шерсть была запачкана красным вином, из пасти текла слюна, глаза закатились, лапы судорожно сжимались. Король с криком бросился к собаке и осторожно дотронулся до остывающего тела.
   – Раво! Мой пес! Мой верный Раво! Что с тобой?
   – Видимо, он лизнул это проклятое вино, сир, – прошептала Катрин. – Это лишь подтверждает мои догадки, он отравлен…
   – Боже мой! Молока! Пусть мне принесут молока! Катрин, скорее скажите, чтобы мне сейчас же принесли молока!
   Катрин в ответ лишь покачала головой.
   – Это бесполезно, сир! Вы видите… все уже кончено!
   Жалобно взвизгнув и дернувшись в последний раз, собака замерла в руках хозяина. Она была мертва.
   Катрин вздрогнула, спина ее покрылась холодным потом. Если бы провидение не помогло ей узнать мнимого слугу, сейчас бы на тюремном полу лежало три трупа: двух ее друзей и ее самой. Дворянчик и его сподручные, видимо, очень спешили и потому использовали такой сильный яд. Какой злодейский план! Если бы он удался, то несчастный Руссе, даже если бы умер сам, все равно оказался бы виновником смерти короля.
   А поскольку все знали, что он всей душой был предан своему господину, вся ответственность за эту смерть легла бы на герцога Бургундского. Вспыхнула бы война между Францией и Бургундией, и никакой договор не смог бы их примирить.
   Глаза Катрин увлажнились, она безмолвно посмотрела на молодого короля. Не вставая с колен, держа на руках умершего пса и уткнувшись в его шею, он громко рыдал, как безутешный ребенок. Время от времени он шептал имя собаки, как будто надеялся, вопреки реальности, что голос хозяина пробудит ее от вечного сна. Катрин хотела помочь ему, утешить, но не смела даже положить руку на эти внезапно ссутулившиеся плечи.
   Вернулся Жак де Руссе. Он обвел комнату взглядом, увидел безутешного короля, мертвую собаку и Катрин, молча стоящую у камина. Когда взгляды их встретились, Катрин заметила, как сильно Руссе побледнел. Скорее всего он представил то, что должно было произойти.
   – О! – только и мог он произнести. И через какое-то время: – Вы оказались правы…
   – Вы нашли того мужчину?
   Он, нахмурившись, покачал головой.
   – Он как будто провалился сквозь землю или растворился в вечернем тумане. Видимо, он ушел через окно, никто не видел, чтобы он возвратился на кухню.
   – Он мог уйти через скотный двор. Вы выяснили, кто он?
   – Нет. Повар сказал, что он работал лишь три дня, заменяя отсутствующего повара, некоего Вержю, который порезался, разделывая гуся…
   – Этот Вержю наверняка приходится кузеном Жако – этого развратника и доносчика.
   – Да, скорее всего.
   – Ну что же, друг мой, я думаю, вы знаете, что вам надо делать. Перевернуть вверх дном таверну этого мошенника, который уже давно насмехается над законом…
   – И который оказывает ему иногда ценные услуги. Не сердитесь, – поспешно добавил Руссе, – я уже отправил туда сержанта и десять лучников, чтобы обыскать дом и задержать подозрительных лиц. Но я сомневаюсь, чтобы они что-нибудь нашли…
   – Я тоже, – резко ответила Катрин. – Жако-Моряк слишком хитер. Кузен сам себя поранил, а поскольку он не отвечает за того, кто его заменяет, эти бандиты будут вопить о своей невиновности. При обыске у Жако не найдешь никого, кроме пьяниц, игроков и девочек. Те, кого он действительно укрывает, редко появляются в его кабаке.
   Разочарованная, она умолкла. Руссе был уже не тот. Раньше он сам обыскал бы таверну, арестовал двух-трех подозрительных, а палач бы уж заставил их говорить. В Дижоне царило полное безразличие к самым важным делам, и главным девизом его жителей стало: «Как бы чего не вышло». Однако, если бы что-то случилось с важным пленником, Руссе скорее всего заплатил бы за это ценой собственной жизни. Может быть, он просто не хотел больше жить в такой скуке?
   Не возвращаясь больше к этой теме, Катрин опустилась перед Рене на колени. Если бы не редкие всхлипы, можно было бы подумать, что он тоже умер.
   – Сир, – тихо обратилась она, – не плачьте, не надо так огорчаться…
   Он поднял заплаканное лицо, во взгляде его была такая мука, что она почувствовала, как сердце ее готово разорваться от жалости.
   – Вам меня не понять! Это мой друг. Я его вырастил. Он всегда был рядом со мной. Когда я попал в плен в битве при Бюльневиле, мне разрешили взять его с собой… потому что он помог мне выжить. Как я теперь буду жить без него?
   – Вам недолго осталось жить в плену. Я не знаю, что вам написала королева, ваша мать, но я могу сказать, что во Франции предпринимаются усилия для вашего освобождения.
   – Об этом как раз и пишет моя матушка, – вздохнул он. – Идет сбор золота, политики пытаются убавить аппетиты Филиппа, но, как пишет матушка, даже ценой собственной жизни я не должен уступать герцогство де Бар.
   – Теперь вы и на это согласны?
   – Нет, конечно нет! Хотя я бы согласился отдать все земли, чтобы оживить Раво…
   Катрин была расстроена, чувствуя себя невольной виновницей смерти собаки, так как, не урони она кубок с вином на пол, Раво был бы жив. Внезапно ей в голову пришла мысль, она сдернула с головы шапочку и освободила свои роскошные волосы. Они упали ей на плечи золотым дождем, придавая ей неотразимую красоту и обаяние.
   – Монсеньор, – прошептала она, – вы потеряли одного друга, но нашли вместо преданной служанки другого верного друга, друга, который сделает все, чтобы смягчить боль утраты!
   Он взглянул на нее, глаза его расширились, словно стены тюрьмы вдруг рухнули и камеру залил поток солнечного света.
   – Как вы прекрасны! – изумленно произнес он.
   Недовольный Руссе нахмурил брови, но промолчал. Король осторожно опустил на землю бездыханное тело, встал и, взяв Катрин за руки, помог ей подняться. Он сильно сжал ее руки, восхищенный красотой. Казалось, ее волосы ожили в мерцающем пламени свечи.
   Пользуясь оцепенением короля, Катрин взглядом указала Руссе на труп собаки. Капитан понял намек, взял собаку на руки и, бросив подозрительный взгляд на остающуюся парочку, с насупленным видом вышел из комнаты. Он решил, что, как только король придет в себя, он просто прыгнет на Катрин. Молодая женщина и сама была недалека от этой мысли. Как только пальцы короля перестали перебирать ее блестящие пряди, а руки сильно сжали плечи, Катрин отступила назад.
   – Сир, – мягко остановила она его. – Я сказала – другом.
   Он смущенно улыбнулся:
   – Друзья бывают разные! Не хотите ли вы стать моим сердечным другом? Вы так прекрасны, а я так одинок!
   – Как можете вы чувствовать себя одиноким и покинутым, когда такая любовь хранит вас, подобно маяку на причале? У вас есть прекрасная супруга, мать, нежность которой мне хорошо известна, сестра, королева Франции, к которой вы так сильно привязаны, и все те, чьи лица вам незнакомы, девушки и женщины ваших государств, которые собирают выкуп за вас и молятся Богу о вашем освобождении. Все знают, как вы добры, милосердны, благородны и великодушны. В мире мало найдется мужчин, которых бы так любили. Что же вы рассказываете мне о разбитом сердце?
   – Точнее сказать, об опустошенном сердце, которое жаждет наполниться вами. Голод снедает мое несчастное тело. Не подадите ли вы мне милость, полюбив меня? При вашей красоте вы должны быть великодушны. – Он приблизился к Катрин. Она оказалась прижатой к стене и не могла уже ускользнуть от его жадно протянутых рук.
   – Если бы я не была во власти своего супруга, – пробормотала она, – я думаю… что уступила, но я замужем… мать семейства… и я люблю своего мужа!
   – И вы никогда не обманывали его? Ваша красота, должно быть, зажгла безумный огонь в груди многих мужчин. Вы не зажглись ни от одного?
   Опершись руками о стену, он прижался к ней всем телом. Она чувствовала его упругие мускулы, удивительно сильные для затворника. Лицо обожгло его дыхание, губы коснулись ее щеки…
   – Сир! – пробормотала она в замешательстве. – Я вас прошу! Сейчас вернется капитан… через минуту он будет здесь!
   – Тем хуже! Мое желание слишком сильно! Если он вздумает отнять вас у меня, один из нас умрет.
   Она уже не могла бесшумно вырваться из его рук, не привлекая внимания охраны. С неожиданной силой он обнял ее одной рукой, а другой взял за подбородок. Он поцеловал ее долгим, жадным поцелуем, как припадают к источнику посреди пустыни. Ее тело, тоскующее без любви, сыграло с ней плохую шутку, как было уже не раз. Когда рука короля овладела ее грудью, она почувствовала дрожь от кончиков волос до пят. Рене был молод, страстен и полон сил. Теперь она не только не хотела отталкивать его, но все ее молодое тело подалось навстречу радостям любви.
   Но как только рука короля коснулась ее живота, она услышала гневный окрик:
   – К черту этот глупый маскарад! Разденься! – Грубый голос разрушил очарование и отрезвил ее. Король разжал объятия. Катрин, воспользовавшись этим, ускользнула из его рук, отбежав к камину, и проговорила, тяжело дыша:
   – Это невозможно, сир! Я же вам сказала, что сеньор де Руссе сейчас войдет. Что он скажет, увидев меня голой?
   Как будто в подтверждение ее слов, дверь открылась с привычным лязганьем задвижек, и появился Жак.
   Он бросил быстрый взгляд на Катрин, затем на покрасневшего, с горящими глазами Рене.
   – О! – только и мог он произнести.
   Это восклицание подстегнуло желание короля. В бешенстве он закричал:
   – Выйдите! Выйдите вон! Я хочу остаться наедине с этой женщиной.
   – Ваше величество заблуждается! Я здесь не вижу никакой женщины, а лишь моего кузена Алена де Майе! – холодно ответил Руссе. – Приведите себя в порядок, Катрин, следуйте за мной, королю пора отдохнуть…
   Он не успел закончить. Словно кошка, Рене прыгнул к нему, сорвал с его пояса шпагу и отступил к окну.
   – Я сказал – выйдите!
   – Что вы собираетесь делать? – гневно воскликнул Руссе. – Будьте благоразумны. Верните мне оружие!
   – Я вам приказал выйти. Одному. Если вы сейчас же этого не сделаете, я убью себя!
   Рене направил острие шпаги себе в сердце, Катрин задрожала. Он был вне себя: лицо его выражало такую решимость, что можно было не сомневаться в его словах. Твердо, но спокойно она приказала:
   – Делайте то, что он просит, Жак!
   – Вы сошли с ума, Катрин? Вы собираетесь уступить…
   – То, что я собираюсь сделать, касается лишь нас двоих. Оставьте нас на минуту, но не уходите далеко, иначе охрана заподозрит неладное.
   Ни слова не говоря, возмущенный, но укрощенный Руссе развернулся и вышел из комнаты. Дверь за ним закрылась. С тем же спокойствием Катрин подошла к Рене, взяла из его рук оружие, которое он больше не удерживал, положила его на стол, затем, повернувшись к королю и глядя прямо ему в глаза, начала расстегивать свой кафтан, сняла его и бросила на скамью. Перед тем как расстегнуть просторную белую рубашку, заправленную в облегающие штаны, она вызывающе и несколько презрительно улыбнулась королю.
   – Мне продолжать, сир? – холодно спросила она. – Кажется, вы приказали мне раздеться… так, как если бы я была развратницей, доставленной сюда для вашего удовольствия, а не посланницей вашей матери.
   Рене отвел взгляд. Его била дрожь, трясущейся рукой он провел по лбу и отвернулся.
   – Простите меня! – прошептал он. – Я забыл, кто вы. Я потерял рассудок! Вы само искушение! Почему моя мать послала ко мне не самую уродливую из своих приближенных, а Венеру во плоти? Она ведь меня знает! Она знает, как трудно мне пропустить прелестное личико, красивое тело, а вынужденное затворничество лишь обострило мои желания. И все-таки она послала мне вас, самое прекрасное создание, какое я когда-либо видел!
   – Она знала, что я еду в Бургундию, она доверяет мне… – Катрин умолкла. Неожиданно в голову ей пришла странная мысль: не было ли у Иоланды задней мысли, посылая ее к сыну, порадовать его немного? В принесенном ею письме не было ничего политически важного. Однако, передавая Катрин послание, королева горячо поцеловала ее со словами: «Вы мне сторицей вернете то, что я сделала для вас…» Иоланда прекрасно знала Катрин, ее сомнительные приключения, чтобы предположить, что она не откажет в часе любви несчастному пленнику. Матери позволительны такие странные мысли, и она может попросить подругу о такой услуге. Катрин тихо подошла к Рене, стоявшему к ней спиной. Слезы на его щеках блестели при свете свечей. Его тонкая рука с изумрудом, сверкающим словно глаз колдуньи, сжала руку Катрин.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →