Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

После битвы при Ватерлоо маркизу Энглси (1768–1854) ампутировали ногу Она была похоронена в близлежащем саду со всеми воинскими почестями.

Еще   [X]

 0 

Культура филологического труда. Учебное пособие (Хроленко Александр)

В пособии обсуждаются вопросы культуры филологического труда: критерии хорошей работы, технология сбора и систематизации материала, проектирование содержания филологических текстов, требования к языку филологического сочинения.

Год издания: 2014

Цена: 200 руб.



С книгой «Культура филологического труда. Учебное пособие» также читают:

Предпросмотр книги «Культура филологического труда. Учебное пособие»

Культура филологического труда. Учебное пособие

   В пособии обсуждаются вопросы культуры филологического труда: критерии хорошей работы, технология сбора и систематизации материала, проектирование содержания филологических текстов, требования к языку филологического сочинения.
   Для учащихся профильных классов, бакалавров и магистров филологического образования, аспирантов, преподавателей и всех, кто хочет научиться профессионально работать в гуманитаристике.
   2-е издание.


Александр Хроленко Культура филологического труда. Учебное пособие

   Рецензенты:
   д-р филол. наук, проф., зав. кафедрой русского языка и методики преподавания Белгородского государственного национального исследовательского университета В. К. Харченко;
   д-р филос. наук, д-р истор. наук, проф., зав. кафедрой философии Курского государственного медицинского университета С. П. Щавелёв

   © Хроленко А. Т., 2014
   © Издательство «Флинта», 2014

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Предисловие

Э. Делакруа
   Предлагаемое учебное пособие своей целью ставит формирование целостного представления о содержании понятия «культура филологического труда», обобщение информации о путях совершенствования гуманитарного (уже – филологического) образования, о конкретных предложениях по оптимизации научной и учебной работы педагога и обучаемого в области дисциплин, относимых к филологии.
   Пособие начинается с обзора наиболее значительных, с нашей точки зрения, публикаций, посвященных вопросам технологии научной деятельности и культуры филологического труда.
   Толчком для написания книги, которую вы сейчас держите перед собой, послужили две статьи академика О. Н. Трубачёва, которыми известный лингвист освятил начало филологического по замыслу журнала «Русская словесность». Констатировав с грустью, что ему неизвестны книги о культуре труда лингвиста, О. Н. Трубачёв указал на «Трактат о хорошей работе» польского учёного Т. Котарбинского и учебное пособие литературоведа Н. Ф. Бельчикова. Эти публикации послужили поводом для размышлений учёного о тех сторонах профессиональной деятельности филолога, которые гарантируют творческий успех. Молодому человеку, вступающему на стезю филологии, небезынтересными будут статьи и заметки академика Д. С. Лихачёва о том, что такое хорошо и что такое плохо в филологии. На вопрос, как заниматься наукой и стать учёным, своей книгой отвечает всемирно известный канадский врач Г. Селье. Конкретными советами начинающему гуманитарию делится в своём оригинальном учебном пособии «Как написать дипломную работу. Гуманитарные науки» итальянский писатель и вузовский профессор Умберто Эко. Хотя книга У. Эко, судя по названию, посвящена одной из форм научной деятельности студента, концептуально она гораздо шире того, что предлагает название. Практические советы по написанию дипломной работы – только повод для размышлений о культуре научного исследования. Содержательна и глубока книга профессора филологии В. К. Харченко «Как заниматься наукой». Немало интересного молодой исследователь почерпнёт из публикаций о самоменеджменте. Особенно полезной может оказаться повесть Д. Гранина «Эта странная жизнь».
   Ответ на вопрос, что такое культура филологического труда, следует искать в эрудиции исследователя, в умелом отборе источников теоретического и эмпирического материала, в использовании адекватного целям и задачам исследования инструментария, в удачном проектировании научного нарратива, в соответствующем теме понятийно-терминологическом аппарате, в ясном, точном и кратком языке изложения, в этической безупречности цитации. По сути, перечисленное – это план нашей книги.
   Нам представляется, что разговор о культуре филологического труда следует вести, учитывая специфику филологического познания. Согласно широко известному определению, принадлежащему С. С. Аверинцеву, «внутренняя структура филологии двуполярна: на одном полюсе – скромнейшая служба «при тексте», не допускающая отхода от его конкретности, на другом – универсальность, пределы которой невозможно очертить заранее» [Аверинцев 1990: 544]. Культура филологического труда одновременно имеет отношение как к практической работе с текстом, так и к тому, что обычно называется эрудицией исследователя. Понятие «эрудиция» содержательно расплывчато и в известной мере оценочно. Для академического словаря русского языка эрудиция – это 'глубокие, основательные познания в какой-либо области знания, разносторонняя образованность' [MAC: 4: 766], а для филолога Р. Фрумкиной эрудиция – это «познания, обнаруживаемые вне специализированного знания» [Фрумкина 2009: 114]. Нужен другой термин. В качестве рабочего обозначения того, что соответствует «универсальности, пределы которой невозможно очертить заранее», воспользуемся словосочетанием индивидуальное концептуальное пространство филолога. Это совокупность познаваемого, которое концентрируется, упорядочивается и актуализируется в сознании человека. Она складывается стихийно, но может и должна развиваться в соответствии с интересами личности. Без неё невозможно накопление информации, превращаемой в знание. В этом пространстве только и возможна интуиция – непосредственное усмотрение истины. Без индивидуального концептуального пространства невозможен анализ текста. Только на этом уровне формируется объект и осознаётся предмет филологического исследования. Выстраивается, расширяется и углубляется это пространство активным творческим использованием разнообразных источников информации (художественные тексты, записные книжки писателей и выдающихся представителей гуманитаристики, их дневники, мемуарная литература, эпистолярий, сборники статей мастеров слова на литературно-критические и теоретические темы, философские труды). Книга содержит рекомендации по эффективной фиксации и упорядочению накапливаемой информации, при этом особое внимание уделяется современным компьютерным технологиям.
   Специальная глава об устройстве филологического арсенала знакомит обучаемого с основами библиографической работы как инструмента теоретической поддержки исследования и с технологией составления автоматизированных конкордансов как источника надёжного фактического материала.
* * *
   Наличие обобщающих пособий типа «Научное исследование: Методика проведения и оформление» или «Рефераты, курсовые и дипломные работы. Методика подготовки и оформления» [Кузнецов 2004, 2009] освобождает нас от необходимости детального описания обязательных традиционных элементов работы исследователя и даёт возможность остановиться на таких формах фиксации и упорядочения информации, как электронные записные книжки, или на таких источниках эмпирического материала, как автоматизированный конкорданс.
   Актуальная в наши дни педагогическая идея проектирования содержания гуманитарного (филологического) образования демонстрируется на конкретном примере подготовки текста «Филологическое познание и религиозный опыт».
   Хотя о языке науки и секретах публичной речи написано немало, полагаем, что начинающему филологу необходим некоторый объём знаний о своеобразии научной прозы и приёмах творческой работы в аудитории. В двух главах – «Культура научной прозы» и «Культура публичной речи» – раскрывается понятие «научная проза», разбирается положительный опыт построения научного нарратива. В качестве образца используются научные тексты М. В. Ломоносова. Ф. И. Буслаева, А. А. Потебни. Внимание читателей акцентируется на требованиях к научному изложению, на понятийно-терминологическом аппарате исследования, на культуре цитирования.
   Пособие завершается главой о морали и этике филолога, поскольку этическая проблематика – неотъемлемая часть культуры научного труда и исследовательского бытия. Всё, о чём пишется в книге, основано на нравственном чувстве исследователя, обусловлено моральными нормами и ориентировано на неукоснительное соблюдение научной этики. Истории филологии не известны примеры, чтобы нравственно глухой, морально нечистоплотный и этически ничтожный человек становился автором глубокой концепции, основателем научной школы и автором первоклассных сочинений.
   Вставки в тексте под заголовком «Книжная полка» обращают внимание читателей и слушателей курса на наиболее значимые, на наш взгляд, статьи и монографии учёных, решавших ключевые вопросы филологии и филологического образования. При этом учитывается доступность избранных публикаций. Эти вставки можно рассматривать как одно из заданий студентам к практическим занятиям по курсу.
   Мы сочли целесообразным дополнить текст пособия своеобразным приложением хрестоматийного характера, включив в него концептуальные статьи О. Н. Трубачёва, главу «Как говорить» из книги Г. Селье, а также главу «Техника личной работы» из нашей книги «Самоменеджмент: для тех, кому от 16 до 20».
   Надеемся, что описываемый опыт поможет начинающим филологам утвердиться в безошибочности выбора профессии и послужит стартовой чертой в стремлении к самообразованию, самовоспитанию и профессиональному самосовершенствованию.

Размышления о хорошей работе

   Крупный успех составляется из множества предусмотренных и обдуманных мелочей.
В. О. Ключевский
   Публикации по вопросам культуры филологического труда немногочисленны, хотя и разнообразны по жанру: во-первых, это концептуальные статьи о «хорошей работе»; во-вторых, подборки высказываний о том, что такое хорошо и что такое плохо в науке; в-третьих, книги о том, как стать учёным или как заниматься наукой; в-четвёртых, главы о личной работе в публикациях по самоменеджменту. Разумеется, во всех этих статьях и книгах речь идёт не исключительно о филологии, чаще всего это размышления о продуктивных формах научной деятельности вообще. Филологическая составляющая этих публикаций зависит от научной специализации авторов.

Концептуальные статьи и учебные пособия о культуре филологического труда

   Журнал «Русская словесность», основанный в 1993 г., первые страницы двух первых номеров предоставил известному отечественному языковеду, специалисту по славянской этимологии академику Олегу Николаевичу Трубачёву. Это были беседы на тему «Методология научного труда». Первая беседа называлась «Трактат о хорошей работе». Название беседы было позаимствовано у польского учёного Тадеуша Котарбинского, создателя праксеологии[1] – «общей теории эффективного действования». Труд Котарбинского, в 1975 г. переведённый на русский язык, назывался «Трактат о хорошей работе». Хотя в «Трактате» ничего конкретного о труде языковеда, филолога, гуманитария не было, книга послужила поводом для размышлений о науковедении применительно к филологии. О. Н. Трубачёв сделал грустный вывод о том, что ему помимо «Трактата» Е. Котарбинского известны всего две книжки – «Техника филологической работы» чешского лингвиста В. Шмилауэра (Прага, 1955) и пособие для студентов Н. Ф. Бельчикова «Пути и навыки литературоведческого труда» (2-е изд. М., 1975).
   Уважительно отозвавшись об этих книгах, О. Н. Трубачёв попытался представить состав того, что можно назвать культурой филологического труда, и начал с устройства рабочего места гуманитария (по Шмилауэру), способов достижения чистоты рабочего места (по Котарбинскому) и продолжил свои размышления о необходимости автоматизации образа жизни. Автор солидарен с Котарбинским в том, что «автоматизация образа жизни нужна людям творческим именно для того, чтобы иметь возможность посвящать максимум собственной энергии делам, которые их главным образом занимают, а не расходовать её на то, что можно урегулировать и получить ценой минимального напряжения» (цит. по: [Трубачёв 1993: 5]). Автоматизация подобного рода, полагал лингвист, – неоспоримый признак мастерства.
   Размышляя о составляющих элементах эффективной филологической работы, О. Н. Трубачёв имеет в виду выбор темы, изучение литературы вопроса, работу с библиографией, составление картотеки фактического материала. Особое внимание О. Н. Трубачёв уделил знанию иностранных языков и умению их использовать.
   О. Н. Трубачёв настаивает на приоритете фактов перед теориями, пишет о том, что настоящий филолог не должен пренебрегать «филологической акрибией», т. е. приверженностью к тщательной работе с письменным фактом, умением делать черновую работу, видеть «мелочи», не допускать ошибки [Там же: 8]. Филолог не имеет права пропускать ступени творческого труда: подготовка, вынашивание, озарение, проверка, уточнение.
   Результаты филологического труда входят в научный оборот в форме публикаций, которые должны, по мысли Трубачёва, удовлетворять нескольким требованиям. Во-первых, это ясность. Её противоположность – «учёный туман». Во-вторых, простота, умение о сложном говорить просто, а не усложнение простых вещей. Ясность и простота ведут к краткости, которую А. П. Чехов недаром назвал сестрой таланта.
   О. Н. Трубачёв предупреждает об опасности «слоновой болезни», когда исследователь, увлечённый предметом своего интереса, на нём «зацикливается», теряет чувство меры и, говоря словами Шмилауэра, под микроскопом мелочного исследования чрезвычайно переоценивает изучаемый предмет в сравнении с другими. В. Маяковский этот недуг интерпретировал так: делают из мухи слона, а затем торгуют слоновой костью. Лучшая прививка от «слоновой болезни» – умение учёного сомневаться. У понятия «хорошая работа» есть и морально-этический аспект. Это взаимоотношения учителя и ученика, опасность эпигонства, объективное знание своего места в науке, недопустимость саморекламы и т. д.
   Книжная полка
   Трубачёв О. Н. Беседы о методологии научного труда («Трактат о хорошей работе») // PC. 1993. № 1. С. 3–12.
   Во второй беседе на тему «Образованный учёный» О. Н. Трубачёв рассуждает о том, что навыки хорошей работы способствуют формированию образованного учёного, и обращает внимание на его определяющие черты. Автор цитирует Т. Котарбинского: «развитие учёного должно напоминать клепсидру.[2] Начинаться развитие должно с широкой энциклопедической базы. После чего должна последовать концентрация специализации и, наконец, затем снова постепенное расширение круга проблем» [Трубачёв 1993б].
   Образованный лингвист гордится своей наукой и своей профессией, хорошо знает свою узкую специальность и пытливо интересуется всем языкознанием. Образованный, мыслящий лингвист трезво относится к научной моде, примером которой, в частности, может служить традиция растворять язык в едином контексте культуры. Лингвист должен оставаться лингвистом и продолжать «искать ответы в материале языка, в лучших достижениях своей науки. Он должен уметь находить там, где другие давно не ищут или привыкли искать другое». По Трубачёву, настоящий лингвист не покоряется предвзятым суждениям. Он подвергает их сомнению и часто находит подтверждение своим сомнениям. Образованный лингвист, полагает автор, не знает очень многого, а потому велика опасность ошибиться. Исследователю надо постоянно помнить о следующем: «…Прав на ошибку у нас не так-то много. Ни сложность предмета, ни высокий полёт мысли никогда не извиняли неточностей в анализе или опечаток в книге. Надо воспитывать у себя точный глаз. Терпеливо читая и перечитывая, «что я такое написал», мы всегда найдём у самих себя, с чем поспорить, что исправить, а что и просто вычеркнуть. Придирчивая автотекстология – хорошая школа борьбы с верхоглядством» [Там же].

   Н. Ф. Бельчиков: «Надо воспитывать в себе пытливость, непреклонное стремление узнавать новое»
   Учебно-методическое пособие для студентов филологических специальностей Н. Ф. Бельчикова «Пути и навыки литературоведческого труда», которое уважительно упомянул О. Н. Трубачёв, охватывает широкий круг вопросов, которые должны заинтересовать молодого исследователя, овладевающего азами литературоведческого труда. Книга начинается с очерка «Талант и труд. Мировоззрение учёного», в котором автор на примерах из истории науки показывает, что только талант, трудолюбие, знания, упорство в труде и безграничное увлечение создают первоклассного специалиста.
   В пособии детально характеризуется материал научного исследования литературоведа (издания сочинений писателей, академические издания классиков, авторские корректуры), источники и пособия (библиографические пособия, справочники и указатели печатных изданий, персональные и краевые библиографии, семинарии о творчестве писателя, летописи жизни и библиотеки писателя, писатель в воспоминаниях и т. п.). Характеризуется и рукописный материал. Попутно автор обращает внимание на вспомогательные дисциплины, среди которых центральное место занимает текстология. Читатель знакомится с тем, как в научной работе организуются разыскания и каковы их виды (источниковедческие, систематические и эпизодические). К сожалению, наименее удачными оказались те страницы пособия, которые отведены вопросам методологии и методикам исследования.
   Собственно культуре научного труда отведено сравнительно немного страниц. К культуре филологического труда автор отнёс, во-первых, последовательность и точность исследования, во-вторых, изучение опыта предшественников, в-третьих, борьбу с засорённостью языка, в-четвёртых, проблемы цитирования. Характеризуются также требования к научному стилю в литературоведческих работах.

Что такое хорошо и что такое плохо в филологии как науке

   Пожалуй, никто из известных филологов не размышлял над вопросами культуры интеллектуального труда так часто, как Д. С. Лихачёв. В трёхтомной книге «Воспоминания. Раздумья. Работы разных лет» представлены заметки и высказывания замечательного знатока древнерусской литературы, которые суммарно с полным основанием можно считать учебными пособиями для образования и воспитания тех, кто обратился к изучению художественного слова.
   В подборке афоризмов и сентенций «О науке и ненауке» развивается мысль о том, что «в филологической науке наиболее долговечны факты, а не идеи» [Лихачёв 2006: 2: 454], что научная работа походит на рост растения от почвы (от материала) к листьям (обобщениям), за широкой листвой скрывается прочный ствол источников. Концептуальные работы, основанные на материалах, добытых предшественниками, вторичны, а вторичность в науке губительна. Д. С. Лихачёв с удовлетворением записывает слова академика В. И. Вернадского, известного мастера научных обобщений: «Настоящей научной работой кажется опыт, анализ, измерение, новый факт, – а не обобщение» [Там же: 457]. Отмечает он и слова историка С. Б. Веселовского: «Никакое глубокомыслие и никакое остроумие не могут возместить незнания фактов» [Там же: 461].
   Литературоведение, пишет академик, тоже подвержено явлению вторичности. Для литературоведения губительна «наднаучность», когда «учёный» больше всего толкует о том, кто прав, кто нет, кто на правильном пути, а кто «скосил» с него [Там же: 460]. В гуманитаристике недопустима замена аргументов мнениями. Неопытному исследователю грозит «избирательное мышление», когда он выбирает только то, что подходит к его концепции [Там же: 462].
   Размышляя о «хорошей работе» и соглашаясь с тем, что работа и работник плотно связаны двусторонней связью, Д. С. Лихачёв приходит к выводу: «Хорошая работа не просто сделана хорошим работником, но она сама создаёт хорошего работника» [Там же: 465]. Эта же мысль им была повторена в иной формулировке: «Плохой учёный не потому пишет плохие работы, что он плох, а потому плох, что пишет плохо. Плохих учёных от природы не бывает, они создаются их работами» [Там же: 472].
   В «Мыслях о науке» есть утверждения, которые составляют суть кодекса учёного: «Самый верный путь учёного – путь самой науки: заботиться только о выявлении научной истины и больше ни о чём на свете» [Там же: 467].
   В последующих главах нашей книги мы ещё не раз обратимся к мыслям Д. С. Лихачёва о том, что такое хорошо и что такое плохо в филологическом мире, о морали и этике филолога, о языке научного общения, о том, как научиться филологии и т. д.
   Книжная полка
   Лихачёв Д. С. Воспоминания. Раздумья. Работы разных лет: в 3 т. Т. 2. СПб.: Изд-во «АРС», 2006. С. 453–481.
   Умберто Эко: «Не так важна тема работы, как опыт её создания»
   Всё, что требуется знать научному работнику, особенно когда он берётся за диплом, диссертацию или одну из первых научных статей, изложено в этой книге с умом и тактом, с чисто художественной выразительностью и с великолепной техничностью. Любой научный руководитель, дав эту книгу дипломнику или аспиранту, избавится от хлопот. Любой молодой учёный, проработав эту книгу, избавится от сомнений. Любой культурный человек, прочитав эту книгу, получит интеллектуальную радость [Эко 2001].
   Это сказано об учебно-методическом пособии «Как написать дипломную работу. Гуманитарные науки», написанном всемирно известным итальянским писателем, профессором нескольких университетов Умберто Эко (род. 1932).
   Пособие, если судить по оглавлению, написано по традиционному плану: 1) что есть дипломная работа и зачем она; 2) выбор темы диплома; 3) сбор материала; 4) план работы, разметка и конспектирование; 5) как написать текст; 6) оформление диплома. Оригинальное просматривается в заголовках параграфов, а также в их содержании: как дипломная работа может пригодиться после университета; как не дать научному руководителю сесть вам на шею; о научном смирении; предосторожности, ловушки, обычаи; о научном достоинстве; а также «беспорядочные советы».
   Не пересказывая эту интересную и поучительную книгу, вышедшую из-под пера писателя и университетского профессора, отметим некоторые её строчки и расставим акценты.
   Дипломная работа – профессиональная проверка, это не диссертация, которая – проверка академическая [Эко 2001: 11].
   …Не так важна тема работы, как опыт её создания [Там же: 15].
   …Если браться за дело с умом, ни одна тема не выглядит глупо [Там же: 16].
   …Выбор темы должен отвечать четырём требованиям. 1) Тема должна соответствовать склонностям конкретного студента; 2) Основные тексты должны быть достижимы (то есть физически доступны для конкретного студента); 3) Основные тексты должны быть постижимы (то есть интеллектуально посильны для конкретного студента); 4) Избранная методология должна реально соответствовать возможностям конкретного студента [Там же: 16–17].
   …Запомните основное правило: чем конкретнее тема, тем лучше работается и тем достижимей успех. Монографические темы предпочтительнее обзорных. Диплому лучше походить на статью, чем на учебник или словарь [Там же: 23].
   … Подходите к современному автору, как если бы он был древним, а к древнему – как если бы он был современным [Там же: 27].
   Если выписанное кажется спорным или непонятным, следует обратиться к указанным страницам. Задача как раз и состоит в том, чтобы подвести начинающего исследователя к книге У. Эко.
   …Выбирайте темы специфически отечественного покроя, так чтобы с отсылками к иноязычным текстам можно было управляться посредством чтения переводов или вообще без этих ссылок обходиться [Там же: 37].
   Идти за библиографией значит идти искать «то – не знаю что». Опытный научный работник войдёт в каталожный зал, не имея ни малейшего представления о предмете, а выйдет, имея о нём довольно солидные познания [Там же: 69].
   Почти что в первую очередь, начиная дипломную работу, вы должны написать: 1) заглавие, 2) введение и 3) содержание, значит – первый и последний листы, то есть те самые, которые сочинители всегда оставляют под конец [Там же: 125].
   …не всегда наилучшие идеи приходят от наикрупнейших знатоков вопроса» [Там же: 163]. «Полезное можно перенять откуда угодно… Поменьше оценочных суждений… У заклятого противника можно взять блестящие идеи [Там же: 165].
   Оригинальны выводы У. Эко. «…1) писать диплом надо с удовольствием и 2) диплом как свиная туша – не даёт отходов».
   Книжная полка
   Эко Умберто. Как написать дипломную работу. Гуманитарные науки: учебно-методическое пособие: пер. с ит. М.: Книжный дом «Университет», 2001.

Как заниматься наукой и как стать учёным

   Практическим руководством для вступающего в мир науки, в том числе и филологической, может служить книга выдающегося учёного XX в., создателя учения о стрессе Ганса Селье (1907–1982) «От мечты к открытию. Как стать учёным» (1964). На собственном, весьма убедительном примере канадский биолог и врач показал определяющие особенности научной деятельности, её структуру и динамику, место личностных и социально-нравственных факторов в научном поиске.
   Достаточно обратиться к оглавлению книги, чтобы утвердиться во мнении, что между желанием стать исследователем и конечным результатом лежит пространство культуры, освоить которое можно, результативно ответив на одиннадцать вопросов: 1) почему люди занимаются наукой; 2) кто должен заниматься наукой; 3) что следует делать; 4) когда делать; 5) где работать; 6) как себя вести; 7) как работать; 8) как мыслить; 9) как читать; 10) как писать; 11) как говорить? Начинающему филологу особенно интересны и практически полезны вопросы 9–11. Параграф «Как говорить» мы поместили в хрестоматийную часть настоящей книги.
   На все эти вопросы в своё время автор ответил самому себе и, добившись выдающихся результатов, решил поделиться своим опытом с другими. Способность автора к самонаблюдению и самоанализу обеспечивает сообщаемому достоверность и убедительность. Свою книгу Г. Селье называет «человеческим документом, рабочим отчётом о том, что сделал один исследователь и почему он так сделал» [Селье 1987: 9].
   Предлагая свою классификацию людей, пришедших в науку, Г. Селье попытался сформулировать свой идеал учёного и нашёл его в образе главного героя «Фауста» И. Гёте. Приведём соответствующий фрагмент полностью.
   Фауст – идеальный учитель и руководитель. Чистого ученого философского склада отличает религиозное преклонение перед Природой и глубокое убеждение в ограниченности возможностей человека при исследовании ее тайн. Он мудр и сочувствует человеческим слабостям, но его доброта не доходит до потакания нарушениям дисциплины, недобросовестности в работе или любой другой форме поведения, несовместимой с его призванием. Его несколько романтическое отношение к исследовательской работе можно назвать эмоциональным, но не сентиментальным. Его главными характеристиками являются: воодушевление от возможностей исследования, а не от собственных возможностей; уважение к интересам других; удивительная способность к выделению наиболее значимых фактов; острая наблюдательность; отсутствие ослепляющего предубеждения к людям и научным данным; железная самодисциплина; редкая оригинальность и воображение, соединенные со скрупулезным вниманием к деталям как в технике лабораторной работы, так и при логическом осмыслении результатов. Его не ломает неудача, не развращает успех. Рано определившись в жизни, он следует твердым курсом, не поддаваясь сомнениям, искушению, страху и даже успеху. Несмотря на беспредельную сложность работы, он остается простым и достойным человеком, которого никакая лесть не способна превратить в «важную персону» [Селье 1987: 44].
   К этим словам мы вернёмся, когда речь пойдёт о нравственности учёного и этике науки.
   Книжная полка
   Селье Г. От мечты к открытию: Как стать учёным: пер. с англ. М: Прогресс, 1987.
   В. К. Харченко: «Наукой заниматься трудно; … необходимо; … возможно; … приятно»
   В 1996 г. в издательстве Белгородского государственного педагогического университета вышла в свет книга доктора филологических наук, профессора Веры Константиновны Харченко «Как заниматься наукой» (переиздана в Белгороде в 2006 г.).
   Автор научных монографий «Переносные значения слова», «Функции метафоры», «Словаря детской речи» в течение двадцати лет собирала материалы по технологии научного поиска и обобщила его в книге, предназначенной старшеклассникам, студентам, аспирантам, преподавателям, всем тем, кто собирается или уже посвятил себя научному труду.
   Книга получилась весьма удачной. В ней отражены различные этапы научной деятельности, начиная с выбора темы и кончая совершенствованием стиля. Не остались в стороне проблемы аспирантуры, организации конференций, внедрения результатов в практику. Лейтмотив книги – высокая миссия учёного в науке и жизни.
   Сама В. К. Харченко – первоклассный филолог, человек энциклопедических познаний, поэтически одарённый, в высшей степени владеющий всеми стилями научного и художественного письма. Вот почему книга оказалась не только поучительной, но и увлекательной. В научно-популярном повествовании факт, полученный из самых разных источников (научная монография, статья из журнала, газетная публикация, разговор с коллегой, житейские наблюдения), осмысливается, формулируется и становится поводом для доверительного разговора с читателем.
   Неожиданно построена первая глава «Зачем заниматься наукой?». Её «скрепы» – последовательность одноструктурных тезисов, каждый из которых убедительно аргументирован: наукой заниматься трудно; наукой заниматься необходимо; наукой заниматься возможно; наукой заниматься приятно.
   Наблюдения и размышления о культуре научного труда органичны в тексте о психологии научного поиска. Это суждения о ценности хорошего названия и оглавления, о роли эпиграфа, первой строки и последнего абзаца. Культура труда складывается в процессе черновой работы, творческий потенциал которой трудно переоценить.
   Глава «Жанры научного изложения» учит молодого читателя культуре написания тезисов, подготовки статьи, формирования диссертации, сочинения монографии и учебного пособия. Содержательны советы автора тем, кто пишет научно-популярную брошюру, создает словарь или готовит статью для энциклопедии. Разумеется, в жанрах научного творчества много общего, и тем не менее каждый из них имеет свои особенности, а потому, замечает В. К. Харченко, в результате нерадения о жанрах научная мысль что-то теряет [Харченко 1996: 122]. В тонкостях жанровых различий как раз и проявляется культура научного труда.
   Начинающему исследователю стоит прислушаться к советам умудрённого опытом исследователя. «Собирать факты, читать чужие исследования и писать собственное исследование надо… одновременно» [Там же: 37]. О целесообразности активного конспектирования: «…Нужно стремиться, чтобы в личных тетрадях каждая книга оставила какой-то след» [Там же: 59].
   Книга В. К. Харченко, вне всякого сомнения, способна оставить в голове и сердце читателя свой след.
   Книжная полка
   Харченко В. К. Как заниматься наукой. Белгород: Изд-во Белгородского гос. ун-та, 1996.

Техника личной работы. Самоменеджмент

   Феномен «хорошая работа в науке» – объект не только науковедческого анализа, но и художественного осмысления. В 1974 г. в свет вышла повесть Даниила Гранина «Эта странная жизнь», в основу которой лёг научный и житейский опыт реальной личности – биолога, профессора Александра Александровича Любищева, автора трудов по сельскохозяйственной энтомологии, систематике, биологической морфологии, применению математических методов в биологии.
   Д. Гранин, воздавая должное научным заслугам биолога, всё своё внимание уделил редкой способности учёного управлять своим временем. Знакомство с дневниками А. А. Любищева удивило писателя тем, что они по существу были отчётами о каждом прожитом часе (более того, о прожитой минуте). Исследовательская задача, которую поставил перед собой учёный, требовала не только напряжения сил, но и концентрации времени, которого всем так не хватает и с которым так небрежно обходятся. Углубление работы по избранной проблеме приводило к её расширению. Учёный убеждался в многообразии связей биологии с другими науками. Надо было всерьёз браться за математику, затем настал черед философии. Позже Любищев понял, что ему не обойтись без истории, без литературы. Для всего этого нужно было изыскивать новые ресурсы времени. Поскольку человек творчески работать по четырнадцать-пятнадцать часов в сутки не может, нужное время следовало искать внутри самого времени, то есть правильно использовать рабочее время. В итоге родилась Система жизни, основанная на учёте времени и на контроле за выполненной работой.
   Писателя потряс диапазон знаний, который даже трудно определить. «Заходила речь об английской монархии – он мог привести подробности царствования любого из английских королей; говорили о религии – выяснялось, что он хорошо знает Коран, Талмуд, историю папства, учение Лютера, идеи пифагорийцев… Он знал теорию комплексного переменного, экономику сельского хозяйства, социал-дарвинизм Р. Фишера, античность и бог знает что ещё. Это не было ни всезнайством, ни начетничеством, ни феноменом памяти» [Гранин 1989: 487]. Обширная переписка Любищева с коллегами свидетельствует об уровне гуманитарных знаний биолога. Он спорил о Данте, читая его в подлиннике, наизусть. По памяти приводил фразы из античной классики (Тит Ливий, Сенека, Платон), знал Гюго и Гёте, блестяще ориентировался в русской литературе. Изучив главные труды философа И. Канта, написал критический этюд [Там же: 525]. Учёный берётся за трактаты о Марфе Борецкой, садится за труд об Иване Грозном, пишет пятьдесят страниц «Замечаний о мемуарах Ллойд-Джорджа». Д. Гранин так объясняет целесообразность подобных профессиональных отвлечений: «Существует древняя поговорка: врач не может быть хорошим врачом, если он только хороший врач. То же с учёным. Если учёный – только учёный, то он не может быть крупным учёным. Когда исчезает фантазия, вдохновение, то вырождается и творческое начало. Оно нуждается в отвлечениях. Иначе у учёного остаётся лишь стремление к фактам» [Там же: 543].
   Прежде чем посоветовать медленно и внимательно проштудировать сравнительно небольшую, но весьма насыщенную информацией повесть Д. Гранина, не удержимся от соблазна напомнить себе и потенциальному читателю пассаж писателя о времени: «Меня поражала у Любищева смелость, с какой он обращался с плотью Времени. Он умел ее осязать. Он научился обращаться с пульсирующим, ускользающим «теперь». Он не боялся измерять тающий остаток жизни в днях и часах. Осторожно он растягивал Время, сжимал его, стараясь не уронить, не потерять ни крошки. Он обращался с ним почтительно, как с хлебом насущным; ему и в голову не могло прийти – «убивать время». Любое время было для него благом. Оно было временем творения, временем познания, временем наслаждения жизнью. Он испытывал благоговение перед Временем. Оказалось, что жизнь вовсе не так коротка, как это считается. Дело тут не в возрасте и не в насыщенности трудом. Урок Любищева состоит в том, что можно жить каждой минутой часа и каждым часом дня, с постоянным напором отдачи. Жизнь – долгая-предолгая штука. В ней можно наработаться всласть и успеть многое прочитать, изучить языки, путешествовать, наслушаться музыки, воспитать детей, жить в деревне и жить в городе, вырастить сад, выучить молодых… Жизнь спешит, если мы сами медлим» [Там же: 556].
   Книжная полка
   Гранин Д. Эта странная жизнь // Гранин Д. Собрание сочинений: в 5 т. Т. 1. Л.: Худ. лит., 1989. С. 479–590.
   Повесть Д. Гранина «Эта странная жизнь» художественно осознала новое направление в области научной организации труда – самоменеджмент. Самоменеджмент – это идеология и практика управления собой, особые взаимоотношения со временем, искусство и наука сотрудничества с окружающими людьми в процессе деятельности.
   В 1996 г. в столичном издательстве «Экономика» вышла в свет книга «Самоменеджмент: для тех, кому от 16 до 20» [Хроленко 1996], написанная профессиональным филологом для молодых людей, которые задумываются о карьере управленца, менеджера.
   Автор хотел убедить молодого читателя, который выбирает свой путь в жизни и подумывает о предпринимательском успехе, что непоколебимая основа успеха – культура, которая должна определять все – от трезвой оценки своих возможностей до тонкостей в обращении с людьми. Строго говоря, во всех главах книги нет ничего специфически менеджерского. Разве будущему офицеру, врачу, ученому, агроному, артисту и учителю не надо рационально организовать свою личную работу, уметь быть коллегой, подчиненным и руководителем, проводить совещания и выступать, писать деловые письма и упорядочивать свою жизнь? Культура универсальна, и в этом еще одно проявление ее силы. Просто для менеджера культура – это не только разумная основа для жизнедеятельности, но и надежный шанс делового и, как следствие, финансового успеха.
   Техника личной работы важна не только предпринимателю, но и учёному, филологу. По этой причине советуем внимательно прочитать первую главу книги, представленную в хрестоматийной части нашего пособия.
   Книжная полка
   Хроленко А. Т. Самоменеджмент: для тех, кому от 16 до 20. М.: Экономика, 1996. Глава «Техника личной работы»

Так что же такое «культура филологического труда»?

   Ни в одной представленной выше публикации нет определения понятия «культура филологического труда». Само слово труд имеет два значения: 'целенаправленная деятельность человека, требующая умственного или физического напряжения; работа' и 'результат такой деятельности, произведение, сочинение'. Культура филологического труда как целенаправленная деятельность укладывается в рамки концепции праксиологии Т. Котарбиньского («рациональная деятельность людей с точки зрения её эффективности») и научной организации труда (НОТ) в понимании Ф. Тейлора, А. К. Гастева и П. М. Керженцева («управление производственным процессом на основе системного анализа»). Для филологического труда как деятельности характерно сопряжение когнитивной активности (эвристики), психологии научного поиска, нравственного чувства исследователя и научной этики. Эффективность культуры филологического труда зависит от того, насколько процесс адекватен природе гуманитарного (филологического) знания.
   Филологический труд как произведение – это научный текст, созданный в процессе анализа исходного (исходных) текста (текстов). Его культура определяется соответствием сочинения доминирующей парадигме требований к гуманитарным работам в принципе.
   Филологический труд как деятельность и филологический труд как результат деятельности тесно связаны и взаимообусловлены. Культура деятельности предопределяет культуру продукта, а культура конечного результата – филологического сочинения – обусловливает качество последующей деятельности субъекта работы – филолога.
   Хорошая филологическая работа актуализирует творческий потенциал человека, читающего эту работу. Л. Н. Толстой в записной книжке (1909) заметил: «Произведение искусства только тогда истинное произведение искусства, когда, воспринимая его, человеку не то что кажется, но он знает, что то, что он воспринимает <…>, его произведение – он это производит, переживает сейчас» [Толстой 2000: 177]. Что справедливо для произведения искусства, то не менее справедливо и для филологического сочинения.
   Культура филологического труда предполагает богатое и хорошо структурированное индивидуальное пространство филолога (эрудицию), умелый отбор источников теоретического материала, использование адекватного целям и задачам исследования инструментария анализа текста, удачное проектирование научного нарратива, соответствующий теме понятийно-терминологический аппарат, ясный, краткий и точный язык изложения, этическую безупречность цитации, стремление к акрибии – точности и старательности в работе.

Развитие индивидуального концептуального пространства филолога

Специфика филологического познания

   Предметный разговор о культуре филологического труда предполагает учёт специфики гуманитарного в целом и филологического в частности знания. Известно, что объекты гуманитарного познания исследователю прямо и непосредственно не даны, а создаются им. Эти объекты представляют собой продукт внутреннего мира или существенно определяются внутренним миром человека [Перцов 2009: 123]. Гуманитаристика своим предметом имеет духовный внутренний мир человека, его интеллект, психику, а также продукты этого внутреннего мира, а потому для неё важны не природные свойства объекта, а его связи с внутренним миром человека и духовной культурой общества [Там же: 102]. Как следствие объекты, составляющие предмет гуманитарных наук, имеют неопределённый характер. В гуманитарном научном познании исследуемый объект выделяется, проблематизируется и объясняется с точки зрения личности и ценностей самого исследователя [Розин 2005: 67], а изучаемая культурная информация всегда погружается в контекст исследовательского интереса.[3]
   Академик Н. Н. Моисеев признаком гуманитарных наук считал принципиальную неделимость объекта исследования и изучающего этот объект субъекта [Моисеев 1998: 45, 47, 52]. В изучаемом объекте обнаруживается то, что есть в самом познающем субъекте. В контексте личной жизни научное знание выступает как гуманитарное [Розин 2005: 72]. Б. Ф. Егоров, составитель собрания писем Ю. М. Лотмана, имея в виду исследовательский опыт выдающегося адресанта, заметил, что отделить гуманитария от изучаемого объекта невозможно: «всегда личность будет проникать в соответствующий текст, всегда будет освещать объект неповторимо уникальными лучами индивидуального подхода» [Егоров 1997: 8].
   Познание объекта по существу есть форма воздействия на объект. Даже знания, даже та «картина мира», которая рождается в умах мыслителей и учёных, влияют на характер эволюции окружающего мира, в котором мы живём. Информация, полученная человеком о свойствах системы, считал Моисеев, и есть основа для воздействия на неё [Моисеев 1998: 45, 47, 52]. В гуманитаристике, где объект и субъект связаны максимально, воздейственность исследователя на изучаемый предмет особенно велика. Наблюдая свой внутренний мир и его продукты, человек в ходе самого наблюдения может влиять на них в гораздо большей степени, нежели на внеположные объекты природы; внутренний мир человека от него неотделим [Перцов 2009: 120]. Гуманитарий самим фактом изучения влияет на свой объект: способствует культуре, духовности, расширяет возможности человека, препятствует тому, что разрушает или снижает культурные или духовные потенции человека. По сути, в гуманитарных науках исследователь имеет дело не с явлением, а с проявлениями изучаемого явления, которые рассматривает как тексты. Главная тема гуманитарного познания – это изучение взаимодействия внутренних миров людей, вступающих во всевозможные отношения. Важно не только то, о чём говорит гуманитарное знание, но и куда оно ведёт.
   Гуманитарное и в том числе филологическое исследование имеет дело с культурным фоном, который эксплицитно присутствует в результатах исследования или имплицитно участвует в формулировании выводов. «Культурная составляющая» гуманитарного исследования имеет своей целью способствовать ответу на вопрос: «Что это значит?». Напомним, что естественнонаучное знание отвечает на вопрос «Что это такое?». Мы солидарны с мнением одного из авторов журнала «Человек» по поводу принципиального отличия гуманитарного подхода к миру от естественнонаучного: «Для освоения космоса есть два способа: научно-технический – астрономия, космология, космонавтика и мифопоэтический – звёздная тема в мировой лирике, антропокосмизм всех видов, астрология. Первый пытается дознаться о том, что звёзды есть, второй о том, что они значат. Первый видит на небе предметы, второй – знаки, знамения, шифры… Небо, каким мы его видим, – вооружённым или невооружённым глазом – это всегда разумное небо культуры» [Шевченко 2004: 54].
   В своё время В. Дильтей указывал на проблематичность гуманитарного познания: зависимость от установки познающего, сочетание в гуманитарном познании процедур интуитивного постижения и понятийного анализа, принадлежность гуманитарного познания и его объекта к одной действительности, доминирующая роль понимания и интерпретации (цит. по: [Розин 2006: 79]).
   Если любое познание без субъекта невозможно, то в гуманитаристике у создаваемого и воспринимаемого текста всегда два субъекта. Эта двойная субъектность обусловливает сложность гуманитаристики и, следовательно, повышенную субъективность знания. К тому же постигаемый филологией смысл (а это её основной предмет) сложен, континуален, а потому его трудно описать дискретными единицами.
   Как показал физик-теоретик Е. Л. Фейнберг, исследовавший соотношение интуиции и логики в искусстве и науке, в гуманитарных науках «интуитивные умозаключения, основанные на обобщающей оценке огромного разбросанного фактического материала, являются важнейшими элементами, встречающимися на всём протяжении цепи рассуждений» [Фейнберг 1992: 53].
   Воспользуемся наиболее популярным определением филологии, данным С. С. Аверинцевым. Идея двуполярности относится не только к филологии как науке, но и к квалификации филолога как исследователя. Предполагается, что и подготовка филолога, и программа его самообразования должны соответствовать двум этим полюсам. Без особых затруднений можно представить себе первый полюс – «скромная служба «при тексте», не допускающая отхода от его конкретности», гораздо сложнее представить себе другой полюс – «универсальность, пределы которой невозможно очертить заранее».
   Обязательность двух полюсов в филологии можно интерпретировать как соотношение тактики и стратегии филологического труда. Тактика определяет содержание и формы обращения к анализируемому тексту, уверенное владение методологией интерпретационной работы, требует от исследователя внимания, тщательности и профессиональной честности. Этому можно научить и научиться.
   Что касается стратегии, то тут всё сложнее. Стратегия ориентирована на индивидуальное концептуальное пространство личности исследователя, в котором познаваемое укладывается, согласуется и актуализируется. Это пространство складывается стихийно, но развиваться может и должно сознательно. Это пространство мысли индивида.
   Без индивидуального концептуального пространства невозможен объект и предмет гуманитарного исследования. Без него затруднён процесс накопления информации и превращения её в знание. Вне этого пространства практически невозможна интуиция, поскольку интуиция – непосредственное усмотрение истины – в обязательном порядке предполагает наличие хотя бы минимума информации.
   Содержание индивидуального концептуального пространства включено в понятие эрудиции личности. Оно же включено в понятие культурного фона, без которого нет адекватной интерпретации текста.
   Итак, двуполюсность филологии предполагает два уровня подготовки филолога – стратегический и тактический. На стратегическом уровне формируется сам филолог, на тактическом – проектируется и реализуется филологическое исследование. Оба уровня органично взаимосвязаны: стратегический оптимизирует тактику исследования, тактический – обогащает и корректирует стратегию. Здесь уместно замечание Ф. Ницше: «Вовсе не легко отыскать книгу, которая научила нас столь же многому, как книга, написанная нами самими» [Ницше 1990: 749].
   В развитии индивидуального концептуального пространства определяющую роль играет сам индивид, его интерес к любым формам знания, в том числе гуманитарного и филологического. Источников пополнения запасов эрудиции немало. Обратим внимание на самые известные и весьма продуктивные.

Источники информации для филолога

   Художественные тексты. Самым главным источником информации для филолога является художественный текст в самом широком смысле этого слова. Всё, что есть в тексте, его содержательная и языковая стороны, снабжает внимательного читателя не только эмпирическим (примеры, отдельные слова и речевые конструкции, устаревшая лексика и неологизмы и т. д. и т. п.), но и теоретическим материалом. Художественное постижение мира зачастую опережает научное осмысление явлений действительности. Идеи писателя могут чуть ли не дословно совпасть с идеями учёного. Вполне обоснованным кажется рассуждение В. К. Харченко о ценности заинтересованного отношения учёных к художественным текстам.
   Если бы зрелый, сложившийся учёный гуманитарного профиля перечитывал отечественную литературу – сколько бы интересных фактов и параллелей вошло в оборот науки со страниц художественных книг! Кое в чём опережающее открытия учёных, художественное творчество тоже может стать уникальным аспектом исследования [Харченко 1996: 49].
   От В. К. Харченко идёт совет прорабатывать и художественные произведения.
   В художественном тексте убедительны не только творческие достижения, но и недостатки и ошибки. Любой факт остаётся фактом, из которого строится мысль и вырастает концепция. Воспользуемся неожиданной метафорой У. Эко о «безотходности» дипломного сочинения и согласимся, что любой текст для творческого ума может оказаться «безотходным».
   В повестях Л. Н. Толстого «Детство», «Отрочество» и «Юность» не менее 140 фрагментов, которые можно отнести к вопросам теории и практики использования параязыка в художественном тексте. Эти фрагменты, дополненные заметками Л. Н. Толстого из записных книжек и дневника, могут стать поводом для размышлений о месте параязыка в художественном дискурсе и о целесообразности паралингвистики и её понятийно-терминологического аппарата [Хроленко 1999].
   Ещё один пример. На столе лежит объёмистая книга в девятьсот с лишним страниц. Называется она «Почти всё». Автор – Станислав Ежи Лец (1909–1966), польский поэт, мастер скептических морально-философских парадоксов и суждений, автор цикла афоризмов, сентенций и эпиграмм «Непричёсанные мысли», переведённых на русский язык. Читать – одно удовольствие: остроумные, парадоксальные, заставляющие думать сентенции, даже в переводе содержащие блеск языкового воплощения. Время от времени встречаются тексты с явным филологическим уклоном типа Как меняется грамматика! Прежде была масса товара, сегодня – товарная масса [Лец 2005: 542].[4] Рука привычно тянется записать. Том подошёл к последней странице, и в блокноте уже 115 примеров поэтической рефлексии над языковыми категориями и речевыми особенностями. Извлечённый материал буквально сам структурируется, и в итоге выстраивается текст, достойный внимания не только рядовых читателей, но и профессиональных филологов. Перелистаем записи. Как мало всего происходило бы в мире, если бы не было слов [878] – это о креативной природе слова. Иногда кажется, что это не слово не способно объять мир, а мир не в состоянии наполнить слово [859] – креативность языка обеспечивается смысловой ёмкостью слова. Нет единых языков. Есть диалект правящих и диалект управляемых [771]; «Нет» сверху и «нет» снизу – это два разных слова [876] – социальная дифференциация языка. Мир возник из Слова, а не из комбинации слов [865] – сопоставление категорий единственного и множественного числа как способ противопоставления уникального и банального. Даже в его молчании были грамматические ошибки [274] – это о составной части параязыка – о парафонике. Помни: и слова, которые ничего не значат, имеют значение [815] – здесь надо подумать!
   Совокупность примеров из художественных мини-текстов С. Е. Леца можно характеризовать как поэтическую филологию. Поскольку автор не был лингвистом, его филологические упражнения следует отнести к области так называемой наивной лингвистики, которая в современной науке о слове активно исследуется. Достаточно сослаться на сборник научных трудов «Язык о языке» или публикации В. Б. Кашкина. В итоге на нашем научном верстаке сложилась статья «Поэтическая филология как версия наивной лингвистики». На эту тему до сих пор пока никто не писал. Написанное нами может также составить фрагмент учебной книги «Основы филологии», там, где речь идёт о вненаучных формах познания.
   Так филолог, получая читательское удовольствие, одновременно пополняет свои знания перспективной информацией и фактически уже ведёт исследовательскую работу.
   Парафоника как составная часть параязыка стала пружиной сюжета рассказа К. Чапека. Герой рассказа – чешский дирижер, не знающий английского языка, приехал в Ливерпуль и стал невольным свидетелем разговора мужчины и женщины. Слов он не понимает, но, опытный музыкант, по интонации, по ритмике хорошо понимает суть разговора, в котором голос мужчины у него ассоциируется с контрабасом, а женщины – с кларнетом.
   Слушая этот ночной разговор, я был совершенно убежден, что контрабас склонял кларнет к чему-то преступному. Я знал, что кларнет вернётся домой и безвольно сделает всё, что велел бас. Я всё это слышал, а слышать – это больше, чем понимать слова. Я знал, что готовится преступление, и даже знал, какое. Это было понятно из того, что слышалось в обоих голосах, это было в их тембре, в кадансе, в ритме, в паузах, в цезурах… Музыка – точная вещь, точнее речи [Чапек 1974: 518].
   Чтение романа-притчи Антуана де Сент-Экзюпери «Цитадель» [Сент-Экзюпери 2003] пополнило собрание интересных мыслей. Тот, кто не тратит себя, становится пустым местом [Там же: 27]. К этой мысли писатель и мыслитель в романе возвращается не раз. Душа жива не тем, что получено от зерна, – тем, что было ему отдано [Там же: 36]. Размышляя на тему «Взять – отдать», Сергей Довлатов позже припомнил древний афоризм Что отдал – то твоё [Довлатов 2004: 1: 25]. В контексте филологического анализа актуальна мысль Сент-Экзюпери: Чужие стихи – тоже плодтвоих усилий, твоё внутреннее восхождение [Сент-Экзюпери 2003: 97]. Эти слова вызывают ассоциацию с поэтической фразой современного поэта Андрея Дементьева: Пусть другой гениально играет на скрипке, но ещё гениальнее слушали вы.
   В трёхтомном собрании сочинений Сергея Довлатова мы тоже не раз обратим внимание на неожиданные интересные фразы, которые не останутся бесполезными в арсенале филолога. Во втором томе внимание привлечёт заголовок «Мы живём среди цифр…», а далее пример с числовым рядом порядковых числительных: «Мы любуемся первым снегом… Обретаем второе дыхание… Называемся третьей волной… Подлежим четвёртому измерению… Тяготимся пятой графой… Испытываем шестое чувство… Оказываемся на седьмом небе…» [Довлатов 2004: 2: 431]. Эта цитата способна украсить лекцию о числительных или стать эпиграфом к учебной книге о квантитативных методиках и т. п.
   Иногда в тексте читаемого автора интересными оказываются чужие слова, использованные писателем в качестве аргумента или эпиграфа. Так, составитель трёхтомника С. Довлатова А. Ю. Арьев к своей вступительной статье о творчестве писателя в качестве эпиграфа взял слова малоизвестного автора: «Если хотите что-нибудь написать, рассказывайте об этом. Всем. Неважно, будут вас понимать или не будут. Рассказывайте; всякий раз вам придётся выстраивать свою историю от начала до конца; через некоторое время вы поймёте, какие элементы важны, а какие – нет. Главное, чтоб вы сами себе умели всё рассказать» [Там же: 1:5]. Автор вступительной статьи этим эпиграфом хотел косвенно объяснить стиль письма С. Довлатова, однако эти слова эпиграфа можно использовать в качестве рекомендации начинающему исследователю, как учиться писать, чтобы было ясно, просто и кратко.
   Извлекая из читаемого текста интересные по содержанию цитаты, не будем пренебрегать примерами использования тех или иных языковых категорий или речевых конструкций. В лекции об антонимии уместным будет пример из прозы С. Довлатова: «Нью-Йорк расслабляющее безмятежен и смертельно опасен. Размашисто щедр и болезненно скуп. Готов облагодетельствовать тебя, но способен и разорить без минуты колебания» [Там же: 3: 110].
   Записные книжки. Художественные произведения могут иметь свои «строительные леса» – записные книжки авторов, – которые, в отличие от реальных строительных лесов, не теряют своей ценности по окончании строительства. Более того, они приобретают самостоятельную ценность и в качестве законного жанра занимают своё место в собраниях сочинений или начинают самостоятельную жизнь.
   Представляя книгу А. Блока «Записные книжки», составитель Вл. Орлов отметил:
   Главная отличительная черта записной книжки – отсутствие какого-либо предварительного плана, замысла, намерения, пестрота и случайность материала и полная свобода его оформления. Записная книжка писателя позволяет наиболее глубоко и, что называется, по свежим следам проникнуть в его «творческую лабораторию», помогает наглядно представить, как возникает ещё самый первый, мгновенный проблеск творческой мысли, как наполняется оно содержанием и приобретает форму, превращаясь в художественную плоть [Блок 1965: 5].
   Начало традиции записных книжек видят в книге эссе «Опыты» французского философа-гуманиста и писателя М. де Монтеня (1533–1592), методом самонаблюдения описывавшего текучесть и противоречивость человеческого характера. «Опыты» Монтеня вызвали к жизни обширную литературу «мыслей», «максим», «афоризмов», «характеристик» и т. п. В 1665 г. в свет вышли «Максимы» французского писателя-моралиста Ф. де Ларошфуко (1613–1680), в которых итоги наблюдений над природой человека обрели яркую языковую форму. Книга французского писателя-моралиста Ж. де Лабрюйера (1645–1696) «Характеры, или Нравы нашего века» (1688) – опыт создания сатирического портрета высших сословий в форме зарисовок и сентенций. Немецкому писателю-сатирику и профессору физики Г. К. Лихтенбергу (1742–1799) принадлежат «Афоризмы» (1764–1799; опубликованы в 1902–1908 гг.). Афоризмы и сентенции Монтеня, Ларошфуко, Лабрюйера, Лихтенберга – до сих пор непременная часть современных сборников типа «В мире мудрых мыслей».
   В России традицию записных книжек продолжил поэт, литературный критик, государственный деятель, академик П. А. Вяземский (1792–1878), который оставил после себя 36 записных книжек, которые не продолжали одна другую, а велись параллельно, будучи тематически определёнными. B. C. Нечаева, готовившая их издание, в статье «Записные книжки П. А. Вяземского» отметила огромное количество затронутых в записях Вяземского исторических и литературных проблем, событий и лиц. В записных книжках отразилась история и литература не только России, но и всей Европы за первую половину XIX столетия, а также частично и за предшествующий век [Нечаева 1963].
   Сам П. А. Вяземский осознавал ценность своих свидетельств и предпринимал попытки публиковать наиболее важные, с его точки зрения, записи. Наиболее интересными для филолога, на наш взгляд, являются книжки вторая и тринадцатая. Полистаем их.
   У нас прежде говорилось: воевать неприятеля, воевать землю, воевать город; воевать кого, с не с кем. Принятое ныне выражение двоесмысленно. Воевать с пруссаками может значить вести войну против них и с ними заодно против другого народа. Желательно было бы, чтобы изгнанное выражение получило снова право гражданства на нашем языке [Вяземский 1963: 20].
   Французская острота шутит словами и блещет удачным прибором слов, русская – удачным приведением противуречащих положений. Французы шутят для уха – русские для глаз. Почти каждую русскую шутку можно переложить в карикатуру. Наши шутки все в лицах. Русский народ решительно насмешлив… [Там же: 33].
   Видно, что перо Богдановича точно бегало по бумаге: нет красоты искусства, но зато есть красивость небрежности [Там же: 34].
   Смелые путешественники сперва открывают землю, а после наблюдательные географы по их открытиям создают о ней географические карты и положительные описания. Смелые поэты, смелые прозаики! Открывайте все богатства русского языка: по вас придут грамматики и соберут путевые записки и правила для указания будущим путешественникам, странствующим уже по земле знакомой и образованной [Там же: 38].
   Наша литературная бедность объясняется тем, что наши умные и образованные люди вообще не грамотны, а наши грамотные вообще не умны и не образованны [Там же: 274].
   Составительница сборника «Из записных книжек Л. Н. Толстого» Л. Громова-Опульская свою вступительную статью озаглавила так: «Мастерская слова и мысли» [Толстой 2000]. Насколько велика роль этой мастерской в творчестве гения русской литературы, свидетельствует тот факт, что в Рукописном отделе Государственного музея Л. Н. Толстого хранится 55 его записных книжек, которые велись с лета 1855 г. до 31 октября 1910, и в Полном собрании сочинений они заняли тринадцать томов (т. 46–58). Диапазон мыслей и наблюдений колоссальный. Кажется, нет предмета или явления, на который не падал бы проницательный взор писателя.
   Искусство писать хорошо для человека чувствительного и умного состоит не в том, чтобы знать, что писать, но в том, чтобы знать то, чего не нужно писать (16 окт. 1853).
   Для меня важный физиономический признак – спина и, главное, связь её с шеей, нигде столько не увидишь неуверенности в себе и подделку чувства (9 июня 1856).
   Зло можно делать сообща. Добро можно делать только поодиночке (30 авг. 1894).
   …Нужно тонкое чутьё и умственное развитие для того, чтобы различать между набором слов и фраз и истинным словесным произведением искусства (22 нояб. 1902).
   Религия есть всем понятная философия. Философия это доказываемая и потому запутанная религия (1904).
   Есть только одна наука: наука о том, как жить человеку (1906).
   Две науки точны: математика и нравственное ученье (1907).
   Любить – благо; быть любимым – счастье (1907).
   Записные книжки Ф. М. Достоевского предоставляют читателю повод не только для удовольствия от глубокой мысли в точной формулировке, но и для философской рефлексии о природе человека.
   Знаете ли, что почти всё хорошее делается экспромтом; всё, что хорошо, сделалось экспромтом [Достоевский 2000: 82].
   Нелепость весьма часто сидит не в книге, а в голове читающего [Там же: 84].
   Делай дело так, как будто ты век собираешься жить, а молись так, как будто сейчас собираешься умереть [Там же: 134].
   Главная педагогия – это родительский дом [Там же: 145].
   Без понимания Пушкина нельзя и русским быть <…> Пушкин был первый русский человек. Он первый догадался и сказал нам, что русский человек никогда не был рабом. И хотя столетия был в рабстве, но рабом не сделался [Там же: 155].
   Своё место в библиотеке записных книжек занимают сборники афоризмов русского историка В. О. Ключевского (1841–1911). В тонких наблюдениях едкого и трезвого ума сочетаются, по мнению издателей, французская фривольная живость, английское суховатое изящество, немецкая докторальная педантичность и русское беспощадное правдолюбие. Афоризмы В. О. Ключевского предстают как научно-художественные сгущения и прояснения мысли. Среди его суждений есть такие, которые по своему научному содержанию стоят вровень с выводами специальных исследований, сделанных столетием позже. Афоризмы русского историка – это замечательные наблюдения и рассуждения о человеческой природе, о чувствах и предрассудках людей, о современном ему обществе.
   Филологу тоже есть над чем задуматься, читая афоризмы историка. От его речей слишком пахнет словами [Ключевский 2001: 339]; Статистика есть наука о том, как, не умея мыслить и понимать, заставить делать это цифры [Там же: 334], Науку часто смешивают с знанием. Это грубое недоразумение. Наука есть не только знание, но и сознание, т. е. уменье пользоваться знанием как следует [Там же: 212]; Уважение к чужому мнению, уму – признак своего [Там же: 342]; Чтобы быть хорошим преподавателем, нужно любить то, что преподаёшь, и любить тех, кому преподаёшь [Там же: 196].
   Поклонник филологии с грустью заметит, что В. О. Ключевский, благодарный ученик великого филолога Ф. И. Буслаева, воздававший должное исследовательской практике языковедения, в своих афоризмах филологию не щадил и отзывался о ней весьма скептически. Чистая филология производит впечатление человека, который, пустившись в путь, второпях забыл, куда и зачем он идёт (специализация науки) [Там же: 270]; Не учёный русский лингвист, а международный лингвистический аппарат [Там же: 314]; Чем меньше слов, тем больше филологии, потому что любить слово – значит не злоупотреблять им. <…> лучший филологический стиль – лапидарный [Там же: 410].

   Четыре записные книжки А. П. Чехова, а также его «Остров Сахалин» – по сути тоже записная книжка, – составляют содержание семнадцатого тома полного собрания сочинений в тридцати томах [Чехов 1980]. О записных книжках Чехова писали К. Чуковский, 3. Паперный, Г. Белая и др. Записи в книжках чаще всего изящны, имеют законченный вид и выглядят как микроновеллы. Из некоторых выросли знаменитые чеховские рассказы. Краткость как сестра таланта (Чехов) предопределяет афористичность записей, ибо афоризм всегда заменяет обширные рассуждения и стимулирует творческое воображение читателя. Один из мотивов записей – вера.
   Вера есть способность духа. У животных её нет, у дикарей и неразвитых людей – страх и сомнения. Она доступна только высоким организациям [Чехов 2000: 50].
   Во что человек верит, то он и есть [Там же: 76].
   Может быть, к вере, которая, как известно, умирает последней, относится запись о том, что остаётся от человека.
   Умирает в человеке лишь то, что подвластно нашим пяти чувствам, а что вне этих чувств, что, вероятно, громадно, невообразимо высоко и находится вне наших чувств, остаётся жить [Там же: 67].
   А. П. Чехов в своих суждениях о вере будто стесняется пафоса и разрешает себе ироническое замечание: «Когда хочется пить, то кажется, что выпьешь целое море – это вера; а когда станешь пить, то выпьешь всего стакана два – это наука» [Там же: 78–79].
   А. П. Чехов сформулировал неопровержимый для науковедения тезис: «Национальной науки нет, как нет национальной таблицы умножения; что же национально, то уже не наука» [Там же: 21].
   Записные книжки А. А. Блока – постоянный спутник творческой жизни поэта. Сохранились даже миниатюрные записные книжечки тринадцатилетнего Александра. Записи поэта дают представление об объёме культуры, накопленной русской интеллигенцией в эпоху Серебряного века, и до сих пор будят мысль читателя. Вот размышления А. Блока о феномене поэта:
   Что такое поэт? – Человек, который пишет стихами? Нет, конечно. Поэт это – носитель ритма.
   В бесконечной глубине человеческого духа, куда не достигают ни мораль, ни право, ни общество, ни государство, – катятся звуковые волны, родные волнам, объемлющим вселенную, происходят ритмические колебания, подобные колебаниям небесных светил, глетчеров, морей, вулканов. <…> Ему (поэту. – А. Х.) причаститься родной стихии для того, чтобы напомнить о ней миру звуком, словом, движением – тем, чем владеет поэт [Блок 1965: 334–335].
   Мысль Блока удивительным образом перекликается с концепцией В. И. Вернадского о ноосфере или с идеей системолога и мыслителя В. В. Налимова о том, что все смыслы изначально существуют во Вселенной в упакованном виде, и каждая человеческая культура распаковывает эти смыслы по-своему [Налимов 2000: 15].
   Интересны заметки и записи не только отечественных писателей. Снимем с полки записные книжки представителей других культур.
   Записные книжки американского писателя Марка Твена (1835–1910) позволяют увидеть некоторые объекты филологии в непривычном – юмористическом или парадоксальном – виде.
   Некоторые немецкие слова настолько длинны, что их можно наблюдать в перспективе. Когда смотришь вдоль такого слова, оно сужается к концу, как рельсы железнодорожного пути [Твен 2000: 38–39].
   Логика критиков непостижима. Если я напишу: «Она была голая» – и затем приступлю к подробному описанию, критика взвоет. Кто осмелится читать вслух подобную книгу в обществе? Однако живописец поступает именно так, и на протяжении столетий люди собираются толпами, смотрят и восхищаются [Там же: 45].
   Смех смехом, но остаётся вопрос, чем по смыслу различаются изобразительные возможности живописи и художественной литературы, что такого есть в слове, что оно «опускает» обнажённую натуру. Согласимся, что М. Твен предложил филологу нелёгкую загадку.
   В записных книжках французского писателя и философа-экзистенциалиста, нобелевского лауреата Альбера Камю (1913–1960) отражена не только история создания романа «Чума» или пьесы «Калигула», а также философских трактатов. В них отчётлив «русский след», связанный с личностью и творчеством Л. Н. Толстого. Вот запись о годах жизни и главном произведении великого русского писателя: «Он родился в 1820 г. «Войну и мир» писал в 1863–1869 гг. В начале работы ему было 35 лет, в конце – 41 год» [Камю 1990: 517]. Камю выписывает две фразы из ранней повести Толстого «Юность»:
   Толстой: «Сильный западный ветер поднимал столбами пыль с дорог и полей, гнул макушки высоких лип и берёз сада и далеко относил падавшие жёлтые листья» (Детство). Там же: «Если бы в тяжёлые минуты жизни я хоть мельком мог видеть эту улыбку (матери), я бы не знал, что такое горе» [Камю 1990: 481–482].
   А. Камю согласен с мнением французского автора: «…Русские романы «источают поразительный аромат достоверности» (слова Делакруа)» [Там же: 528].
   Кажется, А. Камю понимает, почему русские создали великую художественную литературу, а к профессиональной философии они пришли только во времена Серебряного века, да и то создали философию на религиозной основе.
   Мыслить можно только образами. Если хочешь быть философом, пиши романы [Там же: 198].
   Почему я художник, а не философ? (подчеркнём, пишет это философ. – А. Х.). Потому что я мыслю словами, а не идеями [Там же: 421].
   А. Камю обратил внимание на непереводимое на европейские языки русское слово воля: «По-русски воля означает и 'волеизъявление' и 'свобода'» [Там же: 475]. Свобода зависит от других, а воля – только от тебя.
   В заметках А. Камю находим своеобразные переклички с другими мыслителями. «Понять – значит сотворить» [Там же: 425]. Как это похоже на мысль М. М. Пришвина: «Увидеть – значит изменить». Хрестоматийным стал тезис М. Хайдеггера: «Язык – дом бытия». У Камю эта мысль выражена конкретно и личностно: «Да, у меня есть родина: французский язык» [Там же: 550].
   Перелистаем записи замечательного английского писателя Уильяма Сомерсета Моэма (1871–1965). О них сам Моэм говорил так: «Я записывал лишь то, что полагал полезным в будущем для своей работы, и хотя там, особенно в ранних записях, много личных наблюдений и размышлений, но только потому, что я собирался наделить ими выдуманных персонажей, я относился к своей записной книжке как к складу заготовок, чтобы использовать их в будущем – ни для чего другого» [Моэм 2003э].
   Наше внимание привлекут сентенции филологической направленности: «Чтение не делает человека мудрым; оно лишь придает ему учености»; «Одно и то же предложение никогда не производит на двух людей одинакового действия, и первые мимолетные впечатления от любого из составляющих его слов будут у них совершенно различными». Гуманитарию полезными окажутся и такие мысли писателя: «Одно из важнейших различий между христианством и наукой состоит в том, что христианство придает индивиду огромное значение, а для науки он особой ценности не представляет»; «Изучение этики является неотъемлемой частью познания Природы; ибо прежде чем научиться действовать правильно и разумно, человек должен осознать свое место в мире». Эти фразы так и просятся в эпиграфы.
   Однако подавляющее число записей – это развернутые характеристики стиля английских авторов.
   Джереми Тейлор. Пожалуй, не найти писателя, о котором с большим основанием можно было бы сказать: стиль – это человек <…> главное очарование книги «Благочестивая смерть» заключено в общей атмосфере, благоуханной и строгой, спокойной и утонченной, как старинный парк; и еще более – в дивной поэтичности отдельных фраз. Нет страницы, где не встретишь удачного выражения, как-то по-новому расставленных привычных слов, обретающих вдруг необычную выразительность; не столь уж редко встречаются яркие фразы, перегруженные деталями, как вещица в стиле раннего рококо, когда не знали меры в украшениях, удерживаясь тем не менее в пределах отменного вкуса.
   Ещё одна оценка:
   Стиль Мэтью Арнольда. Превосходный способ облекать мысли в слова. Ясный, простой и точный. Он напоминает чистую, плавно текущую реку, пожалуй, чуть слишком спокойную. Подобно платью хорошо одетого человека, которое не бросается в глаза, но неизменно радует случайный внимательный взгляд, стиль Арнольда безупречен. В нем нет ни малейшей навязчивости, ничто – ни яркий оборот, ни броский эпитет – не отвлекает внимание от сути; однако, вчитавшись, замечаешь продуманную стройность фраз, гармоничный, изящный, элегантный ритм этой прозы. Начинаешь ценить меткость выражений и невольно дивишься тому, что столь сильное впечатление создается самыми простыми безыскусными словами. Арнольд умеет облагородить все, чего бы ни коснулся. Его стиль напоминает просвещенную пожилую даму особо тонкого воспитания, во многом позабывшую волнения бурной молодости, но обладающую изысканными манерами, свойственными давно минувшим временам; впрочем, ее живость и чувство юмора не позволяют и предположить, что она принадлежит к уходящему поколению. Однако столь пригодный для выражения иронической или остроумной мысли, равно как и для неспешного изложения, столь уместный, когда нужно подчеркнуть неубедительность какого-либо довода, стиль этот предъявляет высочайшие требования к содержательной стороне. Он безжалостно выявляет логическую несостоятельность или банальность суждений; в таких случаях убийственная скудость средств просто обескураживает. Это, скорее, метод, нежели искусство. Я, как едва ли кто другой, понимаю, сколько нужно было положить сил, чтобы добиться этого сладкозвучного холодного блеска.
   Филолог наших дней отмеченных авторов может не знать, однако он должен представлять, как внимательный профессиональный писатель оценивает стиль коллеги по ремеслу. Если для «чистого» лингвиста наблюдения Моэма мало что дадут, то для литературоведа – это настоящая писательская лаборатория.
   В подборке афоризмов современного французского философа Б. Маршадье для размышлений о культуре филологического труда подойдут суждения о благе беседы:
   Если тебе пришла в голову мысль, представь ее на рассмотрение умов проницательных и быстрых, повари ее на огне их вопросов и возражений, даже их нападок. Потом сними пену с этого бульона, чтобы осталась только квинтэссенция. Быть может, ты заметишь, что очищенная и обработанная таким образом, твоя идея – жидкая похлебка. Значит, она была никуда не годна. Выбрасывай ее. Если, напротив, в процессе приготовления она стала вкуснее, подавай ее [Маршадье 2011: 90].
   В филологическую копилку следует поместить также его афоризм: «Словарь человека – красные кровяные шарики его духа» [Там же]. Афоризм уместен при рассмотрении лексикона любого писателя и поэта, поскольку сразу же определяет вектор и тональность филологического дискурса исследователя.
   Что касается записных книжек филологов – лингвистов и литературоведов, – то тут выбор не очень велик.
   О записных книжках Д. С. Лихачёва мы уже говорили и ещё не раз обратимся к ним в последующих главах. Здесь отметим важную роль заметок, которые предстают как результат и основа исследовательской методологии. Вот неожиданная заметка о заглавии знаменитой пьесы А. П. Чехова «Вишневый сад». В привычном нам заглавии Лихачёв отмечает наличие двух ошибок – орфоэпической и культурологической. Это варенье, пишет филолог, может быть вишнёвым, а сад – только вишневым. Во-вторых, дворянские усадебные сады никогда не были вишневыми, поскольку у вишневых садов вид мелкий. Сами родовые имения были долговечными, а их сады состояли из больших и долголетних деревьев, например из липы и дубов. Лихачёв объясняет: «Ну что поделаешь: Чехов был из Таганрога» [Лихачёв 2006: 3: 487].
   Из подобных заметок сложилось методика «конкретного литературоведения» Лихачёва – основа охраны литературного наследия, – особенности которого покажем на двух примерах.
   В очерке «Крестьянин, торжествуя…» анализируется начало строфы II главы пятой «Евгения Онегина»:
Зима!.. Крестьянин, торжествуя.
На дровнях обновляет путь;
Его лошадка, снег почуя.
Плетётся рысью как-нибудь…

   Неискушённый читатель недоумевает: почему крестьянин торжествует, почему лошадь, «снег почуя», «плетётся рысью». Рысь и плестись?!? Конкретный анализ всё ставит на свои места. Крестьянин торжествует не потому, что обновляет путь, а потому что снег наконец-то выпал:
В тот год осенняя погода
Стояла долго на дворе.
Зимы ждала. Ждала природа.
Снег выпал только в январе
На третье в ночь.

   Не будь этого долгожданного снега, озимые вымерзли бы. Как тут не торжествовать!
   Пушкин знает крестьянский быт не как горожанин, а как житель деревни, а потому ему известно, что у лошади сравнительно слабое зрение, а потому она не столько видит, сколько чует снег. По дороге, только что покрытой снегом и потому неизвестной, подслеповатая лошадь не торопится, «плетётся рысью». Современному горожанину рысь кажется всегда быстрым бегом лошади, однако рысь – понятие родовое, а потому возможна и медленная рысь (см. подробнее: [Лихачёв 1984: 11–13]).
   В очерке «Из комментария к тексту стихотворения "Родина"» внимание филолога привлекла строфа из поэтического текста, долгое время приписываемого Д. В. Веневитинову (1805–1827):
Гнилые избы, кабаки,
Непроходимые дороги,
Оборванные мужики,
Рогатых баб босые ноги.

   Многие считали, что «рогатые бабы» – неисправность текста, логичнее чтение «брюхатые бабы». Однако Лихачёв напоминает, что рогами в наряде русских деревенских замужних женщин некоторых губерний называли кичку, или кику – очень высокий головной убор из парчи или низанный жемчугом, с двумя выступами спереди – «рогами». Этот пышный головной убор, обычно передаваемый по наследству, контрастировал с повседневной босоногостью деревенских женщин. Таковы образы женщин из народа на полотнах русского художника А. Г. Венецианова (1780–1847): головные уборы царевен и босые ноги нищенок. «Рогатых баб босые ноги» – символ крайней нищеты и официальной пышности России [Лихачёв 1984].
   В книге М. Л. Гаспарова «Записи и выписки» мы найдём немало заметок филологического характера, способных осветить неожиданные аспекты привычных, казалось бы, вопросов. Так, размышляя о единстве и различии двух главных филологических дисциплин – языкознания и литературоведения, – стоит учесть мнение академика [Гаспаров 2001: 100]:
   Наука не может передать диалектику, а искусство может, потому что наука пользуется останавливающими словами, а искусство – промежутками, силовыми полями между слов [Там же: 151]. Погибает русская культура? Погибают не Пушкин и Гоголь, а мы с вами [Там же: 250] – в размышлениях об экологии языка и культуры эта фраза может быть ключевой. Записные книжки ценны не только заметками владельца, но и тем, что знакомят с мыслями других авторов, привлекших внимание записывающего. Я владею чужими языками, а мною владеет мой – записывает Гаспаров мысль Карла Крауса [Там же: 187].
   Интересно и познавательно издание «Из записных книжек (1958–1981). Дневники. Письма. Проза. Стихи» известного филолога-скандинависта М. И. Стеблин-Каменского [Стеблин-Каменский 2009]. В них свой взгляд на научные проблемы и критичное отношение к известным филологам (Д. С. Лихачёву или Ю. М. Лотману).
   Записные книжки могут быть не только персональными, но и коллективными, национальными. Имеем в виду национально-культурные собрания афоризмов типа антологии «Суета сует. Пятьсот лет английского афоризма» [Суета сует 1996] и остановим своё внимание на афоризмах, так или иначе содержательно связанных с вопросами филологии. Образование делает хорошего человека лучше, а плохого – хуже (Томас Фуллер); То, что пишется без напряжения, обычно и читается без удовольствия (Сэмюель Джонсон); Когда творишь, вычеркивай каждое второе слово – стиль от этой операции только выигрывает (Сидней Смит); Книги думают за меня (Чарлз Лэм); Слова – это то единственное, что остаётся на века (Уильям Хэзлитт); Молчание – особое искусство беседы (Уильям Хэзлитт); Знания достигаются не быстрым бегом, а медленной ходьбой (Томас Бабингтон Маколей); Сейчас у нас с Америкой общее всё, кроме языка (Оскар Уалд); Почти все наши ошибки, в сущности, языкового характера. Мы сами создаём себе трудности, неточно описывая факты. Так, например, разные вещи мы называем одинаково и, наоборот, даём разные определения одному и тому же (Олдос Хаксли); Отец стихотворения – поэт; мать – язык (Уистен Хью Оден); Слава и одновременно позор поэзии в том, что её средство – язык – ей не принадлежит, не является её, так сказать, частной собственностью. Поэт не может придумать новых слов; слова, которыми он пользуется, принадлежат не природе, а обществу (Уистен Хью Оден).
   Дневники. В записной книжке А. Камю есть заметка: «Память слабеет с каждым днём. Надо решиться вести дневник. Делакруа прав: все дни, которые не описаны, словно бы и не прожиты» [Камю 1990: 528]. Если записные книжки – строительные леса, то дневники – это отчёт, с помощью которого автор ещё раз переживает только что прожитое, оценивая и жизнь, и себя. Записные книжки существуют только для их авторов, как диалог со своим творчеством и своей душой. Эти книжки предельно искренни, лаконичны до афористичности, а дневниковые записи на подсознательном уровне ориентированы на потенциального читателя, а потому более пространны, логически выверены. В XIX в. существовал обычай знакомить со своим дневником близкого друга, свою невесту.
   Что такое дневник – об этом писатель Ю. М. Нагибин в предисловии «От автора» к своей книге «Дневник» сказал так. В слове дневник заложено понятие фиксации прожитых дней. Он ведётся изо дня в день. Дневник в принципе – жизнь, прослеженная в днях. Характерный признак – дата каждой записи. Это временная последовательность фиксируемых событий и переживаний автора [Нагибин 1996: 3]. Нет дат – это записная книжка. Если записи делаются по памяти спустя какое-то время, то это уже переход в мемуары.
   Образцом дневника для Нагибина, например, послужили три тома записей Александра Васильевича Никитенко (1804–1877), литературного критика, историка литературы, цензора, академика, автора «Опыта истории русской литературы». «Дневник» Никитенко – своеобразная летопись общественной жизни России 1820–1870-х годов. Он содержит ценный литературный и исторический материал. Полное издание в трёх томах вышло в свет в 1955–1956 гг. В этом дневнике, замечает Нагибин, мало об авторе, много и подробно о том, что окружало автора, как складывалась историческая жизнь России [Там же: 3]. Добавим, что биография А. В. Никитенко – пример того, как жизненное кредо, сформулированное в дневнике первых лет, может быть реализовано в судьбе человека:
   Самообразование, беспрерывное самоусовершенствование, внутреннее самоустройство в видах возможного умственного и нравственного возвышения – вот великая задача, вот труд, который стоит величайших усилий [Никитенко 1955: 396].
   Нет нужды подробно характеризовать дневники Л. Н. Толстого и Ф. М. Достоевского. Они давно стали объектом внимательного изучения филологами самого широкого профиля.
   Дневники Толстого родились из его записных книжек. Вот один из примеров дневниковой записи 1900 г., посвященной размышлениям о природе художественного:
   Почему помнишь одно, а не помнишь другое? + Почему Сережу называю Андрюшей, Андрюшу – Серёжей? В памяти записан характер. Вот это, то, что записано в памяти без имени и названия, то, что соединяет в одно разные лица, предметы, чувства, вот это-то и есть предмет художества. Это очень важно. Надо разъяснить [Толстой 1992: 54: 36].
   Специалисту, интересующемуся вопросами языковедческого характера, интересными покажутся, например, заметки из «Дневника писателя» Ф. М. Достоевского «Что значит слово: «стрюцкие»?» [Достоевский 1999: 608–609] или «История глагола 'стушеваться'» [Там же: 609–611]. В ней Ф. М. Достоевский не без гордости замечает: «…Мне, в продолжение всей моей литературной деятельности, всего более нравилось в ней то, что и мне удалось ввести совсем новое словечко в русскую речь…» [Там же: 611]. До сих пор актуальными остаются заметки великого писателя «Русский или французский язык?» [Там же: 278–279], «На каком языке говорить отцу отечества?» [Там же: 279–289]. Если в этих заметках поменять язык французский на английский, суть выводов для наших дней с их глобализацией не изменится. Ф. М. Достоевский пропел гимн русскому языку, который может передавать глубочайшие формы духа и мысли европейских языков, а на европейские языки многое сказанное на русском языке «совершенно непереводимо и непередаваемо» [Там же: 281].
   Дневник А. А. Блока – органичная часть литературно-художественного наследия поэта, это своеобразная летопись общественных настроений русской интеллигенции в впервые десятилетия XX столетия, документ эпохи Серебряного века. Первые опыты дневника поэта относятся к 1901–1902 гг. Систематически дневник начал пополняться в 1911 г. Запись 17 октября 1911 г.
   Писать дневник, или, по крайней мере, делать от времени до времени заметки о самом существенном, надо всем нам. Весьма вероятно, что наше время – великое и что именно мы стоим в центре жизни, т. е. в том месте, где сходятся все духовные нити, куда доходят все звуки [Блок 1989: 64].
   Начало 1912 г.
   Пока не найдёшь действительной связи между временным и вневременным, до тех пор не станешь писателем, не только понятым, но и кому-либо и на что-либо, кроме баловства, нужным [Там же: 103].
   Откроем «Дневники» М. М. Пришвина, не только замечательного русского писателя, но и до сих пор недооценённого отечественного мыслителя, и погрузимся в увлекательное чтение. В художественном по своей структуре тексте постоянно встречаются узелки мысли, которые останавливают читателя своей неординарностью и неожиданностью языковой формы.
   «Гораздо важнее увидеть жизнь, чем изменить её, потому что она сама изменяется с того мгновенья, как мы её увидали» [Пришвин 1990: 95]. Увидеть значит изменить – эта парадоксальная мысль может быть интерпретирована по-разному. В лекциях об экологии языка она оказалась весьма уместной. «Вопрос: что обозначает слово родина и слово отечество, – какая между ними разница? Ответ: родина – место, где мы родились, отечество – родина, мною сознанная» [Там же: 98]. В этом суждении, лингвистически отнесённом к вопросу о синонимах, найдём и воспитательный момент.
   Исследователю русской литературы покажется интересной оценка Пришвиным феномена Обломова:
   «Обломов». В этом романе внутренно прославляется русская лень и внешне она же порицается изображением мертводеятельных людей (Ольга и Штольц). Никакая «положительная» деятельность в России не может выдержать критики Обломова: его покой таит в себе запрос на высшую ценность, на такую деятельность, из-за которой стоило бы лишиться покоя. Это своего рода толстовское «неделание». Иначе и быть не может в стране, где всякая деятельность, направленная на улучшение своего существования, сопровождается чувством неправоты, и только деятельность, в которой личное совершенно сливается с делом для других, может быть противопоставлено обломовскому покою. В романе есть только чисто внешнее касание огромного русского факта, и потому только роман стал знаменит [Там же: 110].
   «Мысль изреченная только тогда не ложь, если она изрекается в лично сотворенной форме» [Там же: 143] – подсказка не только писателю, но и каждому пишущему, в том числе филологу. «С пользой для себя читаю только те научные книги, в которых нахожу подтверждение, а чаще расширенное, более умное понимание и раскрытие моих собственных догадок» [Там же: 159] – чтение расширяет область твоих догадок, чтобы последующее чтение было более результативным. «Мы поглядели с ним друг на друга и, как это бывает, без слов уговорились дорогой молчать и не мешать друг другу думать» [Там же: 169] – отличный пример параязыка и отличный аргумент в паралингвистике. «…Школьникам постоянно навязывают научное понимание действительности, минуя совсем их удивление <…> А надо идти навстречу самому удивлению» [Там же: 176] – в филологическом образовании это тоже удачный методический ход. «Литература, вероятно, начнётся опять, когда заниматься ею будет совершенно невыгодно…» [Там же: 191] – как актуальны эти слова сейчас, в эпоху массовой, рыночной культуры! Профессионально занимающиеся языком фольклора с особым чувством воспринимают слова писателя: «В смутном стремлении своём к самовыражению я всегда не умом, а сердцем своим знал, что устная народная словесность у нас не в пример значительнее, чем словесность письменная, литература. И я шел путем всех наших крупнейших писателей, шел странником в русском народе, прислушиваясь к его говору» [Там же: 206]. «А в общем я писал, как чувствовал, как жил. Я исходил от русской речи устной, и этого оказалось совершенно достаточно» [Там же: 272].
   Читая дневники М. М. Пришвина, не устаёшь восхищаться умением писателя в короткой подённой записи соединить яркую, художественно точную зарисовку природы или состояния души с философским обобщением. Вот почему на полях его «Дневников» так много карандашных значков с намерением читателя вновь вернуться к той или иной мысли. Выписав и систематизировав размышления писателя, можно смело считать себя теоретически готовым к размышлениям или диалогу на очень многие важные темы. Можно писать рефераты на тему «М. М. Пришвин о…». О художественном творчестве, о менталитете и национальном характере русского человека, о науке, о ценности путешествия, о культуре, о свободе человека, об аскетизме, о церкви и религии, о русском языке и разговорной речи и т. д. и т. п.
   Дневниковые записи Пришвина не только содержательны, но и поражают своим языковым изяществом. Например: «…Сыт теперь не количеством прожитых лет…, а качеством остающихся дней жизни» [Там же: 448]. Эта иллюстрация украсит лекционный тезис о контекстуальной антонимии: лет – дней, количеством – качеством.
   Надо всегда быть готовым к встрече с интересной мыслью, фактом, выводом. В путевых записях русского живописца, археолога, путешественника и писателя Н. К. Рериха отыскалось то, что профессионально интересно филологу – попытка определить семантику уникального русского слова подвиг:
   …Непереводимое, многозначительное русское слово «подвиг». Как это ни странно, но ни один европейский язык не имеет слова хотя бы приблизительного значения. Говорят, что на тибетском языке имеется подобное выражение, и возможно, что среди шестидесяти тысяч китайских иероглифов найдётся что-нибудь подобное, но европейские языки не имеют равнозначного этому древнему, характерному русскому выражению. Героизм, возвещаемый трубными звуками, не в состоянии передать бессмертную, всезавершающую мысль, вложенную в русское слово «подвиг». «Героический поступок» – это не совсем то; «доблесть» – его не исчерпывает; «самоотречение» – опять-таки не то; «усовершенствование» – не достигает цели; «достижение» – имеет совсем другое значение, потому что подразумевает некое завершение, между тем как «подвиг» безграничен. Соберите из разных языков ряд слов, обозначающих лучшие идеи продвижения, и ни одно из них не будет эквивалентно сжатому, но точному русскому термину «подвиг». И как прекрасно это слово: оно означает больше, чем движение вперёд, – это «подвиг»! <…> Подвиг создаёт и накопляет добро, делает жизнь лучше, развивает гуманность. Неудивительно, что русский народ создал эту светлую, эту возвышенную концепцию. Человек подвига берёт на себя тяжкую ношу и несёт её добровольно. В этой готовности нет и тени эгоизма, есть только любовь к своему ближнему, ради которого герой сражается на всех тернистых путях [Рерих 1987: 65].
   Семантический анализ слова подвиг продолжил А. Ф. Лосев, связав его с понятием «интеллигентность»:
   Подлинная интеллигентность всегда есть подвиг, всегда есть готовность забывать насущные потребности эгоистического существования: необязательно бой, но ежеминутная готовность к бою и духовная, творческая вооружённость для него. И нет другого слова, которое могло бы более ярко выразить такую сущность интеллигентности, чем слова «подвиг». Интеллигентность – это ежедневное и ежечасное несение подвига, хотя часто только потенциальное [Лосев 1988: 47].
   Так наши записи, заметки, собранные под одной обложкой, начинают дополнять друг друга, продолжать или полемизировать друг с другом.

   Из дневников писателей и учёных, оказавшихся свидетелями крутых изломов истории, рождались книги, которые в равной мере можно считать и художественными произведениями, и научными исследованиями.
   Дневниковые записи «Окаянные дни» И. А. Бунина стали документом трагических лет в истории России. Великий русский писатель одним из первых показал, как приход новой идеологии отражается на языке:
   … Образовался совсем новый, особый язык, <…> сплошь состоящий из высокопарнейших восклицаний вперемешку с самой площадной бранью по адресу грязных остатков издыхающей тирании. Всё это повторяется прежде всего потому, что одна из самых отличительных черт революций – бешеная жажда игры, лицедейства, позы, балагана. В человеке просыпается обезьяна [Бунин 1990: 91].
   Виктор Клемперер, известный немецкий специалист по германистике и сравнительному литературоведению, во времена гитлеризма отслеживавший состояние немецкого языка в Германии, в своей книге-бестселлере «Язык Третьего рейха: из записной книжки филолога», вышедшей в свет сразу же после второй мировой войны, убедительно показывает, как язык Третьего рейха после 1933 г. из языка группы превращается в язык нации, т. е. вторгается во все общественные и частные сферы жизни – политику, юрисдикцию, экономику, искусство, науку, образование, спорт, семью, детские сады и ясли. Этот язык подчиняет себе и армию. Язык Третьего рейха, пишет В. Клемперер, беден, как нищий. Везде и всюду используются одни и те же клише, одни и те же интонации. Предельно организованная тирания следит за тем, чтобы учение национал-социализма не подвергалось искажению нигде, в том числе и в языке. Из-за своей нищеты, делает вывод немецкий учёный, новый язык становится всемогущим.
   Жизнь России и судьба русской литературы отразилась в дневниках К. И. Чуковского (1882–1969) [Чуковский 1991, 1995]. Благодаря литературному мастерству К. И. Чуковского в его дневнике встречаешься как с живыми с Шаляпиным и Репиным, Куприным и Леонидом Андреевым, с Блоком и Гумилёвым, с Горьким, Мережковским, Короленко, с Ахматовой, Маяковским и Зощенко, с Тыняновым, Кони и Тарле, с Кропоткиным и Луначарским. Создаётся эффект личного присутствия при литературных событиях эпохи, ощущаются приметы и противоречия времени. У Чуковского с его дневником интересные, партнёрские отношения, которые нашли своё отражение на страницах дневниковых тетрадей.
   25 февраля 1901. Дневник – громадная сила, – только он сумеет удержать эти глыбы снегу, когда они уже растают, только он оставит нерастаянным этот туман, оставит меня в гимназич. шинели, смущённого, радостного, оскорблённого [Чуковский 1991: 10].
   Во-первых, никогда не садиться за дневник, не имея, что сказать, а во-вторых, вносить сюда все заметки насчёт читаемых книг [Там же: 14].
   Да, господин дневник, многого Вы и не подозреваете. Я уже не тот, который писал сюда до сих пор [Там же: 26].
   Дневники Чуковского полны записей, которые останавливают читателя, заставляют его восхититься или задуматься.
   Книжка Розанова очень талантливая. Чтобы написать такую талантливую книжку, Розанов должен был многого не знать, многого не понимать. Какая бы ценность была в стихах Лукреция, если бы он знал теорию Дарвина? [Там же: 27].
   …Не только душа создаёт язык, но и язык (отчасти) создаёт душу [Там же: 36].
   Поэт Фёдор Сологуб: У меня в одном рассказе написано: «Пролетела каркая ворона». Не думайте, пожалуйста, что это деепричастие. Это прилагательное. – Какой ворон? – каркий. – Какая ворона? – каркая. Есть же слово: палая лошадь [Там же: 258].
   Оказывается, мы только в юбилейных статьях говорим, что поэзия Фета это «одно из высших достижений русской лирики», и что эта лирика – есть счастье, которое может доверху наполнить всего человека, этого почти никто не знает… [Там же: 360].
   Благородством веет от «Дневника старости» выдающегося русского фольклориста XX в. В. Я. Проппа (1895–1970). Этот дневник опубликован в сборнике «Неизвестный В. Я. Пропп» [Пропп 2002].
   Любовь есть данное природой противоядие против нечистой, только животной сексуальности. Поэтому если мужчина полноценен как человек, любимая женщина представляется чистой и святой [Там же: 324].
   Многое из опыта интересного писателя и полувековой жизни отечественной литературы советского периода можно почерпнуть из «Дневника» Юрия Марковича Нагибина (1920–1994). У этой книги две примечательные особенности. Во-первых, автор пожелал увидеть её опубликованной при жизни и сдал рукопись в издательство за несколько дней до смерти. Во-вторых, книга – «полудневник-полумемуары», – по словам автора, отличается «совершенной искренностью и беспощадностью к себе». Справедливости ради стоит отметить беспощадность и по отношению ко многим коллегам по литературному ремеслу, что сделало книгу не только сенсационной, но и во многом скандальной. Книга содержательно богата и написана мастером слова. Некоторое представление о ней могут дать следующие записи.
   В Пушкинских горах чудесно. Гигантские, невиданные мной ели, превосходящие стройностью и ростом мачтовые сосны, ели голые, как сосны, до самых вершин. Аллеи старых лип, дубы, заросшие прудишки, всхолмья древних городищ, тихие озера с заросшими заводями, огромные дали – какая-то совсем особая, чистая Русь. Недаром же слово «кривичи» с детства пробуждало во мне ощущение опрятности, образ белых одежд, кленовых свежих лаптей, лесного мёда и лебедей в синем небе [Нагибин 1996: 168].
   Каждый рассказ Бунина кажется написанным так, словно он единственный, другого не было и не будет. Очень много рассказов Чехова написаны с позиции: а вот еще рассказ, не угодно ли?.. [Там же: 218].
   И осень, и тем более весна всякий раз начинаются как бы впервые. И потому не надо бояться писать о них так, будто до тебя никто о них не писал [Нагибин 1996: 222].
   30 августа 1969 г. На редколлегии как всегда прекрасны были В. Астафьев и Е. Носов, особенно последний [Там же: 265].
   Любопытно: в России тронуть пьянство, значит, убить литературу. Советскую – во всяком случае. Во всей необъятной «Человеческой комедии» Бальзака пьют меньше, чем в одном рассказе Е. Носова [Там же: 559].
   Интересно, как умная, сильная, талантливая – не только в науке (об этом я не могу судить), а в славе – Ольга Фриденберг, гордо заносившаяся перед Пастернаком в молодости (и не только потому, что он был влюблен в нее, а она в него – нет), так сникла перед ним в старости. Не он подавил ее, сам того ничуть не желая, а его расправивший крылья гений. Его аргументы: переводы Шекспира и «Фауста», стихи и проза – оказались сильнее всего, что могла предъявить эта незаурядная, морально более качественная натура. Какая многозначительная победа: да, гений сильнее таланта [Там же: 565].
   «Дневник» снабжён указателем имён, который помогает яснее представить круг знакомых и интересов Нагибина, для которого творчество – «сцеп человека с миром, жизнью, себе подобными» [Там же: 9].

   Мемуарная литература. Богатым источником подчас неожиданной информации традиционно считается мемуарная литература. О многих нюансах филологической работы можно узнать из воспоминаний писателей, поэтов, переводчиков, профессиональных филологов.
   Не только для начинающего исследователя языка, но и для умудрённого опытом литературоведа полезно знакомство с книгой Ф. И. Буслаева «Мои досуги», содержащей воспоминания, статьи и размышления великого русского филолога. Так, Ф. И. Буслаев, вспоминая время, когда обучал Михаила Львовича, сына барона Льва Карловича Боде, отметил особенности своей тогдашней методики:
   Положив в основу наших занятий чтение и рассказ или письменное изложение прочитанного, я соединил вместе уроки истории с изучением языка, слога и литературы, разумеется, придерживаясь для себя некоторой системы в постепенном ознакомлении моего ученика с каждым из этих разнородных предметов и не обременяя его внимания излишними подробностями [Буслаев 2003: 145].
   Буслаев здесь же подчеркнул, что ему, автору методики, было всего двадцать лет. В этой методике ключ к пониманию сути словесности как учебного предмета и как метода научного поиска будущего исследователя.
   Буслаев вспоминает, что во время посещения Варшавы ему повезло встретиться и два часа провести в обществе С. Б. Линде (1771–1847), знаменитого учёного, составившего громадный словарь польского языка. «Этот ласковый старичок» ознакомил молодого россиянина «с методом и приёмами работы над приведением в систему громадного материала, входящего в состав словаря». «Впоследствии я с благодарностью вспоминал о варшавском Линде, когда в пятидесятых годах, следуя его примеру, собирал разнокалиберный материал для своей большой грамматики, изданной в двух частях» [Там же: 271]. Вот что такое два часа в науке, когда встречаются два мотивированных специалиста!
   Автор знаменитой книги «О преподавании отечественного языка» традиционно воспринимается прежде всего как учитель, методист, а потом уже как учёный. Однако мемуары содержат неожиданное признание Буслаева:
   Основательное, вполне научное исследование элементов и форм языка по лингвистическому сравнительному методу представлялось завидною целью намеченного мною пути; но чтобы беспрепятственно вступить на него, надобно было освободиться от тормозов педагогии и дидактики. Обе эти дисциплинарные науки имели для меня только временное, преходящее значение. Они должны были придавать некоторый интерес моему учительству в гимназии, которое было мне и тягостно, и скучно [Там же: 276].
   А. А. Танков, ученик Фёдора Ивановича, в своих воспоминаниях несколько сглаживает конфликт учительского и научного в душевном мире своего наставника и завершает свой очерк так:
   Говорят, что почти предсмертные слова Ф. И. были: школьное обучение пробудило во мне любовь к науке, которая потом навсегда сделалась предметом и целью всей моей жизни. И свою любовь к науке незабвенный наставник влагал в умы и сердца своих учеников словом, делом и примером своей жизни [Там же: 526].
   Чаще всего в мемуарах вспоминающий воздаёт должное тем, у кого он учился. Ф. И. Буслаев на излёте своей жизни пропел гимн великому немцу:
   «…Особенно увлекся я сочинениями Якова Гримма и с пылкой восторженностью молодых сил читал и зачитывался его историческою грамматикою немецких наречий, его немецкою мифологиею, его немецкими юридическими древностями. Этот великий ученый был мне вполне по душе. Для своих неясных, смутных помыслов, для искания ощупью и для загадочных ожиданий я нашел в его произведениях настоящее откровение. Меня никогда не удовлетворяла безжизненная буква: я чуял в ней музыкальный звук, который отдавался в сердце, живописал воображению и вразумлял своею точною, определенною мыслью в ее обособленной, конкретной форме. В своих исследованиях германской старины Гримм постоянно пользуется грамматическим анализом встречающихся ему почти на каждом шагу различных терминов глубокой древности, которые в настоящее время уже потеряли свое первоначальное значение, но оставили по себе и в современном языке производные формы, более или менее уклонившиеся от своего раннего первообраза, столько же по этимологическому составу, как и по смыслу» [Там же: 282–283].
   В мемуарах Фёдор Иванович объяснил исток своих научных достижений:
   …Я наконец открыл себе жизненную, потайную связь между двумя такими противоположными областями моих научных интересов, как история искусства с классическими древностями и грамматика русского языка. В Италии я изучал художественные стили – пластический, живописный, орнаментальный, античный, византийский, романский, готический, ренессанс, рококо, барокко; теперь я уяснял себе отличие литературного стиля от слога: первый отнес к общей группе художественного разряда, а второй подчинил грамматическому анализу, как живописец подчиняет своему стилю техническую разработку рисунка, колорита, светотени и разных подробностей в исполнении. Так, например, постоянные эпитеты, тождесловие, длинное сравнение – я отнес к слогу, которым пользуется эпический стиль Гомера или нашей народной поэзии [Там же: 283].

   Книжная полка
   Буслаев Ф. И. Мои досуги. Воспоминания. Статьи, Размышления. М.: Русская книга, 2003.
   В 2011 г. в свет вышла мемуарная книга «В кругу филологов: воспоминания и портреты» профессора Московского государственного университета Валентина Евгеньевича Хализева, литературоведа, специалиста по творчеству А. П. Чехова и теории драмы. Это воспоминания о филологическом факультете середины и второй половины XX в., об учителях, сокурсниках, коллегах по литературоведческому цеху (Г. Н. Поспелов, И. И. Виноградов, В. В. Кожинов, С. С. Лесневский, В. Н. Турбин, В. Я. Лакшин, С. И. Великовский, А. И. Журавлёва, В. Д. Дувакин и др.). В мемуарах отразилась то, что принято именовать советским литературоведением.

   Сборники литературно-критических и теоретических статей писателей и поэтов. Внимательное знакомство со сборниками статей писателей и поэтов обогащает наше гуманитарное знание. Известно, что широкое распространение получили сборники публикаций выдающихся представителей литературы, объединённые темой «О литературе». Это, например, «Литература, искусство» Л. Н. Толстого [Толстой 1978] или «О литературе» А. П. Чехова [Чехов 1955]. сборник «О литературе» А. А. Блока. Это статьи о народе, интеллигенции и революции, культуре и цивилизации, статьи, речи и очерки, посвященные проблемам русской и мировой литературы и театра [Блок 1989б].
   Перу О. Э. Мандельштама принадлежит книга статей «Слово и культура» [Мандельштам 1987]. Чтение её не раз остановит читателя перед интересным филологическим соображением. Например, о скорости развития языка:
   Скорость развития языка несоизмерима с развитием самой жизни. Всякая попытка механически приспособить язык к потребностям жизни заранее обречена на неудачу. Это насильственное, механическое приспособление, недоверие к языку, который одновременно и скороход, и черепаха [Мандельштам 1987: 60].
   На развитие языка влияет всё: «Жизнь языка открыта всем, каждый говорит, участвует в движении языка, и каждое сказанное слово оставляет на нём свежую борозду» [Там же: 179].
   Поэт формулирует идею словоцентричности русской культуры:
   У нас нет Акрополя. Наша культура до сих пор блуждает и не находит своих стран. Зато каждое слово словаря Даля есть орешек Акрополя, маленький кремль, крылатая крепость номинализма, оснащённая эллинским духом на неутомимую борьбу с бесформенной стихией, небытием, отовсюду угрожающим нашей истории [Там же: 63].
   Вот как выглядит фонетика русской речи в восприятии поэта:
   Множитель корня – согласный звук – показатель его живучести. Слово размножается не гласными, а согласными. Согласные – семя и залог потомства языка. Пониженное языковое сознание – отмиранье чувства согласной. Русский стих насыщен согласными и цокает, и щёлкает, и свистит ими. Настоящая мирская речь. Монашеская речь – литания гласных [Там же: 69].
   По Мандельштаму, только язык обеспечивает единство словесной культуры: «…Критерием единства литературы данного народа, единства условного, может быть признан только язык народа, ибо все остальные признаки сами условны, преходящи и произвольны» [Там же: 57].
   Перу известного русского писателя, эмигрировавшего в США, Сергея Донатовича Довлатова (1941–1990) принадлежит книга критических статей, выступлений, лекций и эссе «Блеск и нищета русской литературы», в которой читатель найдёт немало интересных, парадоксальных утверждений, способных вызвать желание вдуматься, казалось бы, в очевидные, привычные представления о литературе и творческом процессе. Центральной, на наш взгляд, публикацией в сборнике является лекция, прочитанная 19.03.1981 в университете Северной Каролины, тема которой дала название всему сборнику.
   Наше внимание может задержаться на ярких по форме и нетривиальных по содержанию фрагментах филологической прозы писателя.
   …Литература постепенно присваивала себе функции, вовсе для неё нехарактерные. Подобно религии, она несла в себе огромный нравственный заряд и, подобно философии, брала на себя интеллектуальную трактовку окружающего мира. Из явления чисто эстетического, сугубо художественного литература превращалась в учебник жизни, или, если говорить образно, литература из сокровища превращалась в инструкцию по добыче золота [Довлатов 2010: 96].
   …Пока живёт и работает хотя бы один настоящий писатель – литература продолжается [Там же: 108].
   Литературным и человеческим идеалом для Довлатова, по его признанию, является А. П. Чехов.
   На смену этим четырём титанам (Толстому, Достоевскому, Тургеневу и Гоголю. – А. Х.) пришёл Чехов – первый истинный европеец в русской литературе, занимавшийся исключительно художественным творчеством и не запятнавший себя никакими общественно-политическим выходками и фокусами.[5] Чехов первым добился широкого признания на Западе, лучшие американские писатели охотно говорили о том влиянии, которое оказало на них творчество Чехова… [Там же: 101].
   Это признание Довлатова диссонирует с прямо противоположным мнением Ю. М. Нагибина, высказанным в его «Дневнике»:
   Почему-то у всех писавших о Чехове при всех добрых намерениях не получается обаятельного образа. А ведь сколько тратится на это нежнейших, проникновеннейших слов, изящнейших эпитетов, веских доказательств. Ни о ком не писали столь умиленно, как о Чехове, даже о добром, красивом Тургеневе, даже о боге Пушкине. Писали жидкими слезами умиления о густых, тяжелых, как ртуть, слезах Толстого над ним. Писали, какой он тонкий, какой деликатный, образец скромности, щедрости, самоотверженности, терпения, выдержки, такта, и всё равно ничего не получается. Пожалуй, лишь Бунину что-то удалось, хотя и у него Чехов раздражает. И вдруг я понял, что то вина не авторов, а самого Чехова. Он не был по природе своей ни добр, ни мягок, ни щедр, ни кроток, ни даже деликатен (достаточно почитать его жестчайшие письма к жалкому брату). Он искусственно, огромным усилием своей могучей воли, вечным изнурительным надзором за собой делал себя тишайшим, скромнейшим, добрейшим, грациознейшим [Нагибин 1996:241].
   Впрочем, у Довлатова, боготворившего Чехова, есть надёжный союзник в лице К. И. Чуковского, который тоже в своём дневнике объяснялся в любви к Чехову:
   О Чехову говорят как о ненавистнике жизни, пессимисте, брюзге. Клевета. Самый мрачный из его рассказов гармоничен. Его мир изящен, закончен, женственно очарователен. «Гусев» законченнее всего, что писал Толстой. Чехов самый стройный, самый музыкальный изо всех [Чуковский 1991: 30–31].
   Сейчас сяду писать о Чехове. Я Чехова боготворю, таю в нём, исчезаю, и потому не могу писать о нём – или пишу пустяки [Там же: 63].
   Сказанное – аргументы в пользу мнения, что сопоставительное чтение записных книжек, дневников, мемуаров писателей и учёных развивает стереоскопичность зрения гуманитария-исследователя, формирует многоцветную карту интеллектуального пространства, шлифует филологизм мышления.
   Внимательное изучение творческого наследия С. Д. Довлатова приводит к выводу, что это писатель с глубоким филологическим уклоном. Проучившись два с половиной года на факультете журналистики Ленинградского университета, будущий писатель не стал профессиональным филологом, но остался им по призванию и таланту. Тяга к филологическому анализу слова видна на многих страницах им написанного. Некоторые из его литературно-критических текстов посвящены исключительно поискам точного толкования слова. В заметке «Это непереводимое слово – "хамство"» Довлатов сопоставляет синонимы к лексеме хамство – грубость, наглость, нахальство – и обнаруживает семы 'сверху вниз' и 'безнаказанность'. В итоге им предлагается словарная дефиниция: «…Хамство есть не что иное, как грубость, наглость, нахальство, вместе взятые, но при этом – умноженные на безнаказанность» [Довлатов 2010: 187]. В заметке «Трудное слово» разбирается столь популярное в российском обиходе слово халтура: «Загадочное, типично советское, неведомое цивилизованному миру явление, при котором низкое качество является железным условием высокого заработка» [Там же: 167].
   О врождённости филологизма свидетельствует признание писателя:
   …Мысли, идеи и тем более сюжет – это как раз то, что меня интересует в литературе меньше всего. Более всего мне дорого в литературе её внеаналитическая сторона, её звуковая гамма, её аромат, её цветовая и фонетическая структура, в общем, то, что мы обычно называем необъяснимой привлекательностью [Там же: 93].
   Недаром вступительная статья профессора, доктора филологических наук И. Н. Сухих названа им так: «Филолог Довлатов: зачёт по критике». Филология, полагает автор вступительной статьи, не столько профессия, сколько дар, сходный с даром поэтическим, но более редкий. Довлатов был не просто природным филологом, но писателем, который филологию сделал предметом своей литературы [Сухих 2010: 5, 7].
   Сборники статей писателя Ю. М. Нагибина «Размышления о рассказе» [Нагибин 1964], «Литературные раздумья» [Нагибин 1977], «Не чужое ремесло» [Нагибин 1983] – это интересный и поучительный рассказ о литературной жизни и формировании литературного дарования, о творческой лаборатории писателя. Ю. М. Нагибин размышляет о жанре рассказа, о преподавании литературы в школе, о языке литературных произведений. Есть немало советов начинающему собрату по искусству: «…Начало должно быть энергичным, а конец – давать пищу для размышлений» [Нагибин 1983: 7].
   В сборнике статей английского писателя С. Моэма «Искусство слова» мы найдём интересное соображение о сущностных характеристиках слова в художественном тексте: «Слово имеет вес, звук и вид; только помня обо всех этих трёх свойствах, можно написать фразу, приятную и для глаза, и для уха» [Моэм 1989: 351]. Одновременный учёт всех трёх характеристик слова объясняет природу затруднений не только в переводе, но и в автопереводе.
   Сборник известного немецкого писателя XX в. Г. Гессе под пространным названием «Магия книги. Эссе, очерки, фельетоны, рассказы и письма о книгах, чтении, писательском труде, библиофильстве, книгоиздательстве и книготорговле» [Гессе 1990] – повод для продуктивных размышлений. В статье «Язык» автор пишет об аккумулирующей природе слова, о бедности всемирного языка. В эпоху языковой глобализации актуален вывод Г. Гессе:
   …Всемирный язык сограждан отнюдь не таков, каким мечтается он писателю, у них он не первобытная россыпь сокровищ, не бесконечный оркестр, а упрощённый набор телеграфных знаков, экономящий силы, слова и бумагу и не мешающий зарабатывать деньги [Гессе 1990: 67].
   Интересен взгляд профессионального переводчика на художественный текст. В отечественной практике перевода заметное место занимает С. Апт, познакомивший русскоязычных читателей с произведениями выдающихся немецких писателей XX в. Перевод романа Томаса Манна «Иосиф и его братья» Аптом считается классикой. Сборник «С. Апт о себе и других. Другие – о С. Апте: Сб. воспоминаний, статей, интервью» содержит немало полезной информации и мыслей, полезных филологу. Приведём несколько заметок.
   Вообще, ни в коем случае нельзя переводить слова. Переводить нужно, очень точно поняв смысл каждой фразы, целым блоком [Апт 2011: 150].
   Хорошим переводчиком был Любимов. Хорошим переводчиком, при всех ограниченностях, был Маршак. У него по-своему, но получалось. Что еще… Я считаю, что перевод Пастернака «Фауста» местами очень хорош, местами совсем нехорош. Вообще Гёте переводить, по-моему, невозможно. Все русские переводы из Гёте не удаются. Кстати, очень трудно переводить на немецкий язык и Пушкина. Я знаю очень хорошего переводчика на немецкий «Евгения Онегина» Дитера Кайля. По-моему, у него это получилось. Но он говорил: «Евгений Онегин» – это европейский роман, это еще можно перевести. А «Сказки» Пушкина я мечтаю перевести, но понял, что это невозможно. Почему? Потому что тут как раз «sprachliche Landesgotter», о которых я говорил вначале. «У Лукоморья дуб зеленый…» и так далее [Там же: 158].
   Из письма Геннадия Трифонова Е. В. Стариковой: Мой немецкий переводчик – человек еще достаточно молодой и свободно говорящий по-русски – сказал мне, прочитав «Иосифа» в переводе Соломона Константиновича: «В немецком тексте романа все-таки нет этого библейского пространства, этого воздуха Вечности, и роман соткан как бы из немецкой целесообразности, вытесняющей поэзию содержания. А в русском переводе все это есть, и живет, и дышит своей особой жизнью именно русской речи». Зовут этого человечка Андреас Штрофельд, ему 30 лет, он доктор филологии… [Там же].
   Я считаю А. К. (Толстого. – А. Х.) одним из величайших знатоков нашего выразительного по силе и по коварству языка, прямо скажу – не ниже Крылова… [Там же: 46] – эта оценка достаточно оригинальна.
   Есть даже, не знаю, впрочем, сохранилась ли до сих пор, такая дисциплина – методика, но думаю, что никакие методики не сделают человека педагогом, если у него нет суммы качеств, которые достаются только от природы и совершенствуются только прожитым и пережитым. Но живой пример высокого преподавательского мастерства бывает заразителен, может при случае увлечь другого, научить его тому, чему никогда не научат методические пособия [Там же: 17–18].
   Такие высказывания полезно знать авторам многочисленных педагогических опусов, писанных наукообразным, «птичьим» языком.
   Nostoi – так назывались послегомеровские поэмы, описывающие возвращение греков из Трои, плавания из Малой Азии в Грецию; algos – боль. Поэтому понятие «ностальгия» означает тоску по возвращению [Там же: 237].
   В этой этимологии есть нюансы, которые не чувствуются в соответствующих словарях.

   Эпистолярий. Уникальным источником идей и фактов служит эпистолярий – совокупность писем выдающихся филологов, писателей, философов и педагогов, всех, кто профессионально занимается словом.
   Из писем можно узнать то, чего не встретишь в публикациях того или иного автора. К примеру, в романах И. А. Гончарова или в его статьях мы не встретим тех суждений о языке, которые содержатся в его письмах к образованным дамам русского общества, которые были неравнодушны к писательству. Так, в письме к Е. А. Нарышкиной есть пассаж о языке как важнейшем этническом признаке: «Больше всего языком человек принадлежит своей нации» [Гончаров 1977: 15]. В этом письме есть суждения о том, что во второй половине будущего XX в. назовут антропоцентризмом: «Язык – не есть только говор, речь: язык есть образ всего внутреннего человека: его ума, того что называется сердцем, он выразитель воспитания, всех сил умственных и нравственных… Да, язык – есть весь человек в глубоком, до самого дна его природы, смысле» [Там же]. Этому языку учатся не по тетрадкам и книгам, а впитывают от родителей, кормилицы и няньки, от товарищей и подруг. Это язык народа, купцов и мещан, язык ремёсел. И как достойное завершение – обработанный, чистый литературный язык образцовых писателей. «Стало быть, язык, а с ним русскую жизнь, всасывают с молоком матери – учатся и играют в детстве по-русски, зреют, мужают и приносят пользу по-русски. Он то же для человека, что родной воздух!» [Там же]. Эти слова о роли родного языка не раз вспомнятся и прозвучат на лекциях или лягут на страницы филологических или педагогических сочинений.
   В письме к С. А. Толстой И. А. Гончаров говорит о связи языка, национальности и оригинальности творчества писателя: «…К какой бы нации, и полу, и званию автор не принадлежал, но если он будет думать на одном языке, говорить на другом, а писать на третьем – он будет всегда так же бледен, туманен и бесцветен, как его герои. Оригинальность, силу, колорит и проч. может дать писателю только его национальность» [Гончаров 1977б: 16]. Завершается письмо энергичным тезисом: «…Нужно русскому быть русским – а связывает нас со своею нациею больше всего – язык» [Там же: 22].
   Совсем не случайно, что письма, казалось бы, достаточно интимная область общения, составляют полноценную часть литературного, научного, культурного наследия, концентрируются в специальные сборники типа «Переписка с русскими писателями» Л. Н. Толстого [Толстой 1962].
   Немало глубоких мыслей великого писателя было сформулировано в письмах к его корреспондентам, например, мысль о соотношении языка и художественного творчества из письма Толстого к Н. Н. Страхову в 1872 г.:
   …А язык, которым говорит народ и в котором есть звуки для выражения всего, что только может желать сказать поэт, – мне мил. Язык этот, кроме того – и это главное – есть лучший поэтический регулятор [Толстой 1992: 61: 278].
   До сих пор остаётся актуальной, хотя в полной мере и не решённой задачей филологии – отыскивать в тексте – художественном или научном – присутствие самого автора текста:
   Не только в художественных, но в научных философских сочинениях, как бы он ни старался быть объективен – пускай Кант, пускай Спиноза, – мы видим, я вижу душу только, ум, характер человека пишущего [Толстой 1992: 66: 254].
   Обширная переписка А. П. Чехова, представленная двумя томами [Чехов 1984], дала возможность из фрагментов писем, посвященных вопросам литературного труда, составить сборник «А. П. Чехов о литературе» [Чехов 1955].
   Много интересного даст увесистый том писем Ю. М. Лотмана [Лотман 1997]. 732 письма, написанных за полвека и адресованных родным, друзьям, коллегам и ученикам, содержат богатый для филолога материал, ибо принадлежат перу замечательного литературоведа, культуролога, семиолога, историка. В письмах содержатся глубокие научные рассуждения, полемика, описания быта и настроения, отчёты о кафедральных и издательских делах. По сути, переписка – рассказ о судьбе филолога в эпоху тоталитаризма, во времена идеологического прессинга.[6]
   В последнем томе собрания сочинений замечательного русского писателя второй половины XX столетия Евгения Ивановича Носова (1925–2002) представлена его переписка с коллегами по литературному цеху. В письмах не только добрые, нежные слова сердечного расположения к адресатам, не только радость по поводу выхода в свет новых рассказов и повестей, своих и чужих, не только горестные сетования на злоключения в кабинетах руководителей издательств и журналов, не только жалобы по поводу нездоровья и благодарность за добрые слова и скромные гостинцы друзей, в письмах содержатся размышления о радостях и издержках литературного труда, о секретах мастерства, о тех моментах создания текста, которые ведомы тем, кто их создаёт. Вот несколько таких заметок из писем Е. И. Носова В. П. Астафьеву, которые в сумме представляют авторское кредо писателя.
   Творческий инстинкт удерживал Е. И. Носова от сползания в социологизм, столь соблазнительный при описании отрицательных сторон жизни.
   Я все лезу в социологию, что-то пытаюсь доказывать, а это вряд ли нужно. Ведь все эти штуки, пусть даже написанные с жаром души, быстро гаснут и покрываются холодным пеплом. Спустя пять – десять лет их читать уже невозможно [Носов 2005: 101].
   Тогда что же может обеспечить достаточное долгожительство твоих творений? Ответ неожиданный, но он звучал неоднократно.
   Очевидно, надо подумывать о «вечности» творений, об их всегдашней свежести, и в этом смысле лучшее дело, ты прав, – лирический, теплый и душевный, не обязательно сладкий и благополучный рассказ [Носов 2005: 101].
   Мне кажется, что если бы рассказ был выдержан в подобном грустном, сдержанном, элегическом настрое, то он разил бы куда сильней, чем твое злое ехидство [Там же: 105].
   По мнению Е. И. Носова, лиризм, элегичность, сдержанность, теплота и душевность обладают свойством обеспечивать воздейственность прозы на читателя и долговечность её художественного эффекта.
   Требуемые свойства прозы возникают только в результате длительной и тщательной работы над стилем повествования.
   Но вот второе замечание, которое я бы отстаивал. У тебя есть стилевые срывы. Ты начинаешь рассказ широко, плавно, элегически, чистым, хорошим языком размышляющего интеллигента. А в середине есть места, где ты срываешься, – говоришь запальчиво и грубо [Там же: 105].
   Не раз при чтении произведений молодых коллег и в отзывах о прочитанном у Носова возникнет плотницкий образ писательской работы: «сама фраза неошкуренная, из неё коряво торчат ненужные сучки»; или: «Фразу надо ошкурить и хорошенько потесать» [Там же: 170–174]. К этому образу подвигала потрясающая требовательность мастера к своему творчеству:
   Над последним рассказом – «Красное вино победы» – работал все лето – апрель, май, июнь, июль. Вот вчера только отнес на машинку. Собственно, это единственная вещь в этом году. В прошлом году написал тоже всего один рассказ. Продуктивность моя упала до предела, хотя дурака и не валяю, работаю много, пишу по 3–4 варианта одного и того же рассказа – не правлю, а каждый раз пишу заново. Фактически на один рассказ приходится по 5–6 печатных листов [Там же: 117].
   Сюжет – неотъемлемая, казалось бы, принадлежность прозы, и тем не менее Евгений Иванович размышляет о его необходимости и об ограничениях, накладываемых самой сюжетикой:
   Хорошо писать по сюжету. Но я их делать не умею, сюжет – всегда придумка. А жизнь – она без сюжетов. И чем ближе к жизни, тем безыскуснее должна быть вещь. В этом трудность её написания [Там же: 124–125].
   С одной стороны, сомнения в необходимости сюжетов, а с другой – мысль о романе, который с трудом можно представить без сюжета, если это не поток сознания, а реалистическое произведение. Из письма к В. П. Астафьеву:
   Начинаю серьёзно подумывать о романе. Хочу воспроизвести в прозе «Слово о полку Игореве». Но не просто пересказать, а покопаться в этом времени поглубже. Этот князь противоречив и авантюрен, и я вовсе не собираюсь выдавать его за национального героя [Там же: 114–115].
   Писалось это в 1967 г., а в 1977-м завершена была повесть «Усвятские шлемоносцы» с эпиграфом из «Слова о полку Игореве»: «И по Русской земле тогда Редко пахари перекликалися, Но часто граяли враны». Преемственность в великой литературе может принимать самые разные формы.
   В одном из писем Евгений Иванович подбадривает друга-писателя: «Теперь ты уже не принадлежишь самому себе, а прежде всего – святому и великому делу, коим во веки веков было на Руси слово – будь то былина, песня или простое слово правды» [Носов 2005:113]. В этих словах жизненное и писательское кредо Носова.
   Задумывался писатель и о формах национального в художественном творчестве. В письме к коллеге по литературному цеху В. И. Юровских Носов сформулировал своё понимание русскости:
   …Мне меньше понравились твои газетные публикации, которые ты прислал мне вместе с письмом. Понимаешь, в них ты излишне-нарочито уснащаешь свою лексику книжной русскостью. Для того чтобы писать на хорошем русском языке, не обязательно то и дело прибегать к сказоподобию. В этом твоём письме очень чувствуется поделковость, некая стилизация под «хохлому». А надо, чтобы всё было естественно, просто и через это – хорошо, поэтично [Там же: 217–218].
   Из чего складывается то самое русское слово, из которого рождается феномен русской литературы? Ответ содержится в яркой метафоре – оценке мастерства В. И. Юровских:
   Ты владеешь тем редким даром, тем редким ферментов пчелы, которая, казалось бы, из ничего, из невидимой пыльцы нашего неброского разнотравья собирает и творит целебный и непостижимый наукой и разумением мед для человеческой души. У тебя все получается целительно и ароматно, потому что берешь свой взяток не с искусственных газонов, а на просторах отчей стороны [Там же: 224].
   Письмо Носова М. С. Астафьевой-Корякиной – своеобразный мастер-класс, преподанный писательнице. Начало – общая весьма положительная оценка:
   Превосходная книга! Я закрыл ее с уважением и с какой-то возвышенной думой о сокрытой силе русского человека, о невостребованности его доброты, святого долготерпения и тех духовных сокровищ, кои несут свет и благо, где бы этот человек ни жил и чего бы ни касались его руки и душа [Там же: 170].
   Затем детальный – по предложениям и абзацам – разбор текста. Начало разбора – оценка вступления. Каждому пишущему следует помнить и по мере возможности использовать завет Мастера:
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →