Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

На территории Великобритании происходит не менее 300 землетрясений в год, но всего 11 человек погибло по этой причине.

Еще   [X]

 0 

Молчание посвященных. Эффект бумеранга (сборник) (Звягинцев Александр)

«Молчание посвященных» и «Эффект бумеранга» завершают серию остросюжетных романов о майоре спецназа Сарматове по прозвищу Сармат.

Год издания: 2011

Цена: 109.09 руб.



С книгой «Молчание посвященных. Эффект бумеранга (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Молчание посвященных. Эффект бумеранга (сборник)»

Молчание посвященных. Эффект бумеранга (сборник)

   «Молчание посвященных» и «Эффект бумеранга» завершают серию остросюжетных романов о майоре спецназа Сарматове по прозвищу Сармат.
   Рушится советская империя, но ее секреты вечны – о них знает и помнит Сармат. Помнит, но молчит… Беспамятство Сармата – недолгое, но многозначительное затишье перед грозой. Временное безмолвие стихии никого не обманывает – будь то спецслужбы государств или сектанты всех мастей на Ближнем Востоке и в Азии. Покой древнего монастыря, прибежища Сармата, вскоре будет разрушен не только звоном самурайских мечей.
   Романы цикла «Сармат» удостоены многих литературных премий, а одноименная киноэпопея заслужила высшую российскую кинонаграду «Золотой Орёл».


Александр Звягинцев Молчание посвященных. Эффект бумеранга (сборник)

   © А. Звягинцев, 2010
   © ЗАО «ОЛМА Медиа Групп», 2011

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

* * *

Молчание посвященных

Пакистан. Пешавар
21 февраля 1990 года

   Ранние утренние сумерки сползали с фиолетового неба, постепенно освобождая из ночного плена заснеженные вершины гор и затянутые перламутрово-сизым туманом каменистые каньоны и зеленые долины. И вот уже первый розовый отблеск занимающейся зари коснулся островерхих каменных исполинов. Самый высокий из них поначалу робко зарделся, а через несколько минут внезапно полыхнул, как алмаз, всеми своими ледяными гранями и запылал долгожданным маяком надежды.
   Князь тьмы отступал.
   Рассветный зефир, вдоволь наигравшись с туманом, стремительно ворвался в цветущий на склоне долины сад. Принеся с собой свежесть высокогорных ледников и весенний аромат соцветий, он, заглушив монотонный треск цикад, смело впорхнул сквозь открытое зарешеченное окно в крохотную каморку на втором этаже просторного дома. Обдав знобким холодком спящего на узкой металлической кровати бритоголового мужчину, заставил его протяжно застонать и шевельнуться. По обнаженному, покрытому рваными шрамами телу человека пробежала крупная дрожь, воспаленные веки стали медленно приоткрываться. Потрескавшимися губами он жадно втянул в себя свежий воздух и тут же зашелся в удушающем кашле. Когда через несколько минут приступ прекратился, его мутные, наполненные нечеловеческой болью глаза стали постепенно приобретать осмысленное выражение.
   Несмотря на адскую боль в голове, страдалец уловил едва различимые голоса и далекий лай собак. В его глазах мелькнула неосознанная тревога. Он напрягся и, преодолевая почти парализующую слабость, спустил с кровати худые, высохшие ноги, попытался встать. Однако сделать это удалось только после нескольких попыток.
   Опираясь на спинку стула, мужчина подтянул непослушное тело к железной решетке окна, и его удивленному взору открылись стены добротной каменной кладки с колючей проволокой поверху, охватывающие по периметру большой двор. За ними угадывалось восточное селение – с домами, спрятанными за высокими дувалами, с мечетью и шпилем минарета, над которыми нависали размытые молочным туманом пики заснеженных гор.
   Вдыхая ароматы цветущих фруктовых деревьев, мужчина с жадностью взирал на открывшийся перед ним мир. Сквозь умиротворенный покой окутанного рассветной мглой сада он расслышал плеск воды, а потом и разглядел за деревьями выложенный диким камнем бассейн с фонтаном, вокруг которого, нахохлившись, дремали грациозные павлины. В глубине сада угадывалась ажурная, в мавританском стиле беседка.
   Где-то совсем близко снова послышались голоса. Человек напрягся и, выглянув из окна, посмотрел вниз. Прямо под ним сидели на корточках двое вооруженных мужчин в тюрбанах – один грузный, с пышной седой бородой, другой совсем юный, почти подросток, и вели неторопливый разговор на гортанном наречии.
   – Больше года колода колодой, хоть бы Аллах забрал его, – провел ладонями по седой бороде грузный. – Но, видно, у Аллаха и без него забот хватает…
   – Керим-ага, от кого мы охраняем русского гяура? – опасливо оглянувшись по сторонам, спросил юноша.
   – С чего ты взял, что гяур – русский? – рассердился седобородый.
   – Хазареец Рахимджат на прошлой неделе слышал, как гяур выкрикивал в бреду грязные русские слова. Рахимджат говорит, что такие слова доносились из окопов шурави под Хостом.
   – Тс-с-с!.. Без языков останетесь ты и твой хазареец!
   – А я так думаю, уважаемый Керим-ага, – не унимался юноша, – если наш хозяин прячет гяура от чужих глаз и заставляет охранять его днем и ночью, как не охраняют даже гарем падишаха, значит, нечестивый гяур, да укоротит Аллах его дни, стоит того…
   – Аллах ему судья, а не мы с тобой, глупец!
   – Керим-ага, Саид хотел лишь сказать, что наш хозяин Айюб-хан и его братец Али-хан очень любят зеленые американские доллары…
   – Все их любят, да не всем они к рукам липнут… Но к чему ты клонишь?
   – К тому, что эти шакалы хотят вылечить гяура и получить за него с шурави большой выкуп.
   – Молчи, молчи, ишак!.. – Керим-ага зажал рот молодому стражнику и бросил испуганный взгляд на раскрытое окно второго этажа, где, как ему показалось, мелькнула тень. – Молчи, если не хочешь заживо сгнить у них в зиндане!
   Молодой стражник провел ладонями по лицу и простер к небу руки:
   – О Аллах Всемогущий, защити глупого маленького Саида от гнева злых шакалов Айюб-хана и Али-хана!..
   Из-за стены, с высоты минарета, донесся пронзительный крик муэдзина. Заполошно захлопав пестрыми крыльями, потревоженные павлины скрипуче заголосили ему в ответ. Охранники быстро расстелили коврики и, опустившись на колени, лицами к разгорающейся полосе зари, приступили к утреннему намазу.
   Хотя пленник не знал языка, на котором разговаривали охранники, он почему-то не сомневался, что разговор шел о нем. Он еще раз с удивлением оглядел комнату, в которой, кроме кровати, стула, умывальника и трюмо, больше ничего не было.
   Где это я? – преодолевая головную боль, подумал он. Что это за комната?.. Пахнет карболкой и лекарствами, как в… Попытался вспомнить, где так пахнет, но вспомнить почему-то не смог. Случайно взгляд его упал на трюмо, и он в испуге отшатнулся: на него смотрел незнакомый ему человек с бледным, перепаханным шрамами лицом, обрамленным жесткой полуседой щетиной, с запавшими мутными глазами. Ну и рожа! С таким типом надо быть осторожнее…
   Мужчина поднял руку – и Тот тоже поднял руку. Он прикрыл лицо ладонью, продолжая сквозь пальцы следить за Тем, но и Тот, прикрывая ладонью лицо, настороженно следил сквозь пальцы за ним.
   Зеркало!.. И эта омерзительная страхолюдина – я! – преодолевая нарастающий шум в ушах, попытался рассуждать он. – Но почему я не узнал своего лица?.. Если тот тип – я, то у меня должно быть имя, но почему я не помню его?.. Что это за комната и зачем на окне решетка?.. А те вооруженные люди под окном, кто они – друзья или враги?..
   Держась за стену, он добрался до двери и осторожно приоткрыл ее. В тесном холле под настольной лампой горбился над книгой человек в белом халате, с растрепанным тюрбаном на голове. Услышав скрип двери, он вскочил, будто укушенный змеей, и выхватил пистолет, но, увидев бессильно привалившегося к дверному косяку мужчину, издал удивленный вопль.
   – О Аллах, что видят мои глаза?! – затараторил он на фарси. – Невероятно!.. О Аллах Всемогущий!.. Чудо!.. Чудо из чудес!..
   – Не понимаю твоего языка, – по-русски прохрипел мужчина, сползая по дверному косяку на пол. Человек в белом халате бережно подхватил его и довел до кровати.
   – Кто ты? – Отдышавшись, он напряженно всмотрелся в черные, как ночь, глаза.
   – Я лечащий врач сахиба, доктор Юсуф. – Ответ прозвучал по-русски, но с заметным акцентом. – Почти полтора года я провожу дни и ночи у твоей постели. Недостойный Юсуф всегда верил, что Всемогущий Аллах будет милостив к сахибу и продолжит его жизнь в подлунном мире.
   – Где я нахожусь?
   – В больнице, сахиб… В частной клинике доктора Айюб-хана, в Пешаваре.
   – Что такое Пешавар?
   – Милостью Аллаха, город в Исламской Республике Пакистан, – ответил доктор Юсуф и бросил на больного встревоженный взгляд.
   – Какое сегодня число? – спросил тот.
   – Двадцать первое февраля.
   – А год?
   – Тысяча девятьсот девяностый, – с нарастающей тревогой ответил врач. – Полтора года ты был между жизнью земной и жизнью вечной, но теперь сахиб будет жить, да продлит Аллах его дни и не оставит без своей защиты.
   – Кто такой Аллах?
   У доктора Юсуфа от удивления округлились глаза:
   – Э… э… э… Бог… Создатель всего сущего на земле.
   – А кто я? Как меня зовут?
   – Э… э… э… Разве ты не помнишь, кто ты?
   – Не помню… Как я попал в эту клинику?
   – Сахиба привез Али-хан, да не оставит Аллах его без своего благословения.
   – Кто этот Али-хан?..
   – Али-хан, он… он очень большой набоб – начальник, по-русски. Сахиб находится под его покровительством.
   – Откуда он привез меня?
   – Откуда? – в замешательстве переспросил Юсуф. – Э… о, сахиб, я слишком маленький человек в клинике знаменитого профессора Айюб-хана, родного брата Али-хана, знать об этом мне не положено.
   – Я ничего не понял из сказанного тобой, – прохрипел мужчина. – У меня болит голова…
   Доктор Юсуф опрометью бросился в коридор и через минуту вернулся со шприцем, наполненным какой-то жидкостью. После укола больному стало легче – пришел в относительную норму пульс, с лица спала смертельная бледность.
   – Спать!.. Спать!.. Спать!.. – глядя ему прямо в глаза, скомандовал врач.
   Мужчина послушно закрыл глаза и сразу же провалился в засасывающую, как омут, черную бездну…
* * *
   Распадаясь на части и наслаиваясь друг на друга, в его памяти возникли фрагменты каких-то событий. Лица действующих в них людей он хорошо знал, он даже вспомнил обрывки некоторых разговоров, но никак не мог понять смысл их поступков и вспомнить их имена. Неожиданно бездна загромыхала взрывами, пулеметными и автоматными очередями. Откуда-то возник восточный дом, он запылал и взлетел на воздух. Затем из мрака выплыли горящие глаза шакалов и их леденящий душу вой. Желтые глаза зверей сменили крутые пики заснеженных гор и нестерпимо яркое, раскачивающееся, как маятник, солнце, из объятий которого неожиданно вырвался грохочущий черный вертолет и, спикировав, как коршун на добычу, выпустил огненно-дымные стрелы. Пронзив его, они тут же превратились в тысячи прыгающих огненных шаров, сжигающих его плоть…
   От острой боли мужчина рванулся и закричал, но какие-то люди навалились на него и привязали ремнями к кровати его руки и ноги. На борьбу с ними он истратил остатки сил, и, стоило ему закрыть глаза, как опять вплотную подступила ревущая и взрывающаяся бездна. Через некоторое время она замерцала мириадами ярких звезд. Самая яркая из них вдруг сорвалась со своей орбиты и устремилась к нему. Приблизившись вплотную, она окуталась мерцающим пламенем, из которого шагнула красивая молодая женщина с длинными белокурыми волосами…
   – Что бы ни случилось с нами, помни, Сармат, – мы с тобой одной крови! Одной!.. Помни… помни… – шептали губы женщины, и тихим скорбным светом светились ее синие, как северное небо, заплаканные глаза.
   Кто это? – попытался вспомнить мужчина, но, как ни старался, не смог.
   Скоро лицо женщины поглотило мерцающее пламя, а ненасытная черная бездна окрасилась в кроваво-красный цвет, превратившись в кратер вулкана. Он быстро наполнялся клокочущей раскаленной магмой, которая обдала мужчину нестерпимым жаром.
   Страдалец не слышал ни причитаний доктора Юсуфа, суетящегося со шприцем у его постели, ни разговора склонившихся над ним двух похожих друг на друга людей, удивительно похожих, несмотря на то что на одном из них был белый медицинский халат, а на другом – мундир офицера пакистанской армии.
   – Говорил же я тебе, дорогой брат Айюб, что эти русские собаки фантастически выносливы и живучи, – с превосходством старшего произнес офицер. – Мне рассказывали, что они в их ледяной Сибири, выпив целую бутылку водки, могут без последствий для здоровья провести ночь в сугробе.
   – Вынужден это признать, брат Али-хан. Я совершенно не рассчитывал, что гяур когда-нибудь выйдет из комы, но, как видишь, Аллах почему-то простер свою безграничную милость и на него.
   – Я сегодня же сообщу об этом полковнику Метлоу, – радостно потер ладони Али-хан. – Хотя, признаться, мне непонятно горячее участие ЦРУ в судьбе этого русского.
   – Янки – прагматики… Они не станут вкладывать деньги в курицу, от которой не рассчитывают получить золотые яйца.
   – Ты хочешь сказать, что если он выздоровеет, то принесет им гораздо больше долларов, чем они потратили на его лечение?
   – Вот именно…
   – Хм-м… В таком случае стоит сообщить Метлоу новую цену за пребывание гяура в нашей клинике, – отозвался Али-хан и самодовольно хохотнул. – Я назову такую цену в его зеленых долларах, что он лопнет от злости!
   – Не забудь включить в нее компенсацию за риск, которому мы подвергались из-за его русского целых полтора года, – заволновался Айюб-хан, и на его лоснящихся смуглых щеках заиграл густой румянец.
   – Не забуду! – Али-хан снова хохотнул.
   Когда братья выходили из комнаты, доктор Юсуф бросил им вслед презрительный взгляд и тут же спрятал его за густыми черными ресницами.

Пешавар
5 марта 1990 года

   – Терьяк… Еще его называют гашишем, или чаре, – оглянувшись по сторонам, пояснил охранник. – Это снадобье шайтана на некоторое время дает блаженство душе и отдых телу… Похоже, гяур, ты сейчас нуждаешься как раз в этом…
   Щепотку бурого вещества Керим-ага сунул себе под язык и, закатив глаза, с наслаждением зацокал языком. Мужчина последовал его примеру, но его едва не стошнило.
   – Какая гадость! – он с отвращением плюнул.
   – Гяур не знает вкуса терьяка. А вчера я дал ему кусочек шербета, но он и его выплюнул. – Саид презрительно засмеялся. – Неужели в его нечестивой стране люди не знают вкуса терьяка и шербета?
   – Привратник Муса сказал мне по секрету, что гяур совсем потерял память, – вздохнул Керим-ага. – Он не помнит своего имени и даже имени своего бога. Я много думал, но так и не додумался, зачем Аллаху сохранять гяуру жизнь, если эта жизнь – без памяти. Человек без памяти – лишь оболочка человека. Любой может его пнуть ногой, как последнюю собаку.
   – Может, Аллах взял память гяура потому, что в его жизни было что-то такое, о чем ему лучше не помнить, – предположил Саид.
   – Смертным непостижимы поступки Творца. – Бросив сочувственный взгляд на изуродованного человека в окне, Керим-ага снова вздохнул.
   – Говорят, что память иногда возвращается к таким людям…
   – На все воля Аллаха! – провел ладонями по бороде Керим-ага. – Захочет Всемогущий, и нищего дервиша сделает падишахом, а падишаха в единый миг превратит в презренного погонщика верблюдов…
   Увидев у подъезда клиники два джипа, он неодобрительно качнул тюрбаном. Из одной машины показались американские морские пехотинцы, из другой вышли крепкий широкоплечий европеец в элегантном светлом костюме и пакистанский офицер.
   – Американец с Али-ханом опять прикатили! – проворчал Керим-ага. – Вах, вах, вах, опять будут мучить несчастного гяура и будить его уснувшую память!
* * *
   – Эй, русский! – склонился над лежащим мужчиной европеец. – Ты помнишь меня, русский? – Тот наморщил от напряжения лоб и отрицательно покачал головой. – Не помнит! – с сожалением констатировал по-английски европеец и повернулся к Айюб-хану. – Док Айюб, есть хоть малая надежда, что память все же вернется к этому человеку?
   – Сильнейшая контузия, сэр, задета центральная нервная система, – ответил тот. – Из памяти вычеркнуто все, что было с ним до момента травмы. Мы называем это ретроградной амнезией. Такие больные помнят лишь то, что случилось с ними после травмы, и могут ориентироваться только в настоящем. Иногда они еще помнят навыки своей профессии, а также родной язык и языки, которыми владели до контузии. Порой в их памяти всплывают разрозненные фрагменты прошлого, но составить из них целостную картину прежней жизни они не в силах. А вследствие этого не могут выстроить адекватного поведения в окружающем их мире и начинают стремительно деградировать. Боюсь, сэр, что вы напрасно потратились на его лечение.
   – Док, разве я просил вас считать мои деньги? – резко прервал европеец Айюб-хана. – Я хочу услышать – есть ли у больного надежда?
   – Дело в том, сэр, что при краткосрочной и долгосрочной памяти в человеческом мозге происходят разные процессы. – Врач явно смутился от его тона. – Так вот, процессы и связи, обеспечивающие долгосрочную память, у пациента полностью нарушены. Но все в руках Аллаха, сэр…
   – Не понимаю, Метлоу, вашего интереса к этому русскому офицеру, – подал голос Али-хан.
   – Приберегите красноречие, Али-хан, оно вам скоро пригодится! – Метлоу бесцеремонно повернулся к нему спиной и снова обратился к Айюб-хану: – Вы все еще не ответили на мой вопрос, док.
   – Определенно сказать, восстановятся ли у нашего пациента нарушенные при травме мозга связи, я, увы, не могу, – развел руками тот.
   – А кто может сказать определенно?
   – Думаю – никто.
   Внезапно больной дотронулся до руки европейца.
   – Мне знакомо ваше лицо, но я не могу вспомнить, кто вы, – морща лоб, произнес он по-английски. – Еще я никак не могу вспомнить, кто – я. Может быть, вы это знаете?..
   – Видите, Метлоу, он помнит английский, но совершенно не помнит, кто он, – вставил Али-хан. – Все за то, что возиться с ним дальше не имеет смысла…
   Европеец смерил его ледяным взглядом и повернулся к больному:
   – Имя Джордж Айвен Метлоу вам ничего не говорит? Метлоу. Слышите, Метлоу?.. Это меня зовут Джордж Метлоу… Помните меня?..
   – Не помню…
   Метлоу властным жестом показал братьям на дверь:
   – Прошу прощения, господа, у меня конфиденциальные вопросы к больному. – Когда те вышли, он плотно закрыл дверь, пустил из крана умывальника шумную струю воды и спросил, перейдя на русский: – А имя Алан, Алан Хаутов тебе знакомо?
   – Не знакомо, – тоже по-русски ответил больной.
   – А Ваня Бурлак?.. Сашка Силин?..
   – Не помню…
   – А капитана Савелова помнишь?
   – Савелова? – больной наморщил лоб и бессильно откинулся на подушку. – Нет… Не помню такого капитана…
   – А Сармата, майора Игоря Сарматова, помнишь?
   – Кто это?
   – Ты!.. Ты русский майор Сарматов!
   – Что такое – русский?
   – Национальность. Майор Игорь Сарматов, русский по национальности. Это ты.
   – Я не понимаю твоих слов!
   – Ну, Сармат, вспомни! Ну же, вспомни свою Россию! Вспомни синее небо, белоствольные березы! Тихий Дон свой вспомни!
   Но Сарматов, как ни пытался, вспомнить ничего не смог. Слабым от неимоверного напряжения голосом он прошептал:
   – Я ничего не могу вспомнить. Даже того, как я сюда попал.
   – Твоя страна Россия послала тебя воевать в другую страну.
   – Воевать?.. Зачем?..
   – Сложно объяснить… Но та война уже закончилась, и русские войска ушли в свою страну.
   – Кишлак… Разрушенный кишлак помню… Стреляет что-то черное с неба – помню… Люди на тропе, падают – помню… Какую-то грязную пещеру – помню…
   – А людей в пещере? – вскинулся Метлоу. – Пленного американского полковника помнишь?..
   – Не помню! – прошептал Сарматов и, роняя со стоном отрывистые слова, сжал голову руками: – Какие-то обрывки… Очень яркое качающееся солнце… Огненный шар на струях воды помню… Белобородого старика… Еще одного старика. Но он в крови?.. Почему он в крови?.. Ответь же мне!
   – Вспоминай, вспоминай сам, Игорь! – тряс его за плечи Метлоу. – Что тебе сказал белобородый старик? Ну, ну, вспоминай?
   – Да, да, белобородый старик что-то такое сказал… Что-то очень важное. Не могу вспомнить, что… Шакалов в темноте помню… Шакальи глаза… Женщину с белыми волосами и синими глазами помню, но не помню, кто она, – с отчаянием прошептал Сарматов и бессильно упал на подушку.
   Метлоу с состраданием провел ладонью по его отрастающим волосам, скрывающим следы страшных ран на голове.
   – Оставьте меня, – прохрипел тот по-английски сквозь стиснутые зубы. – Пожалуйста, оставьте…
   Не скрывая огорчения, Метлоу прошел в кабинет Айюб-хана, где, кроме самого доктора, находился и Али-хан.
   – Док Айюб, есть ли смысл пациенту продолжать лечение в вашей клинике? – спросил он от порога. – Прошу ответить прямо.
   – Мне жаль потраченных вами денег, Метлоу, но русский майор безнадежен, – ответил за брата Али-хан. – Разумеется, мы можем оставить его при клинике. Он будет выполнять какую-нибудь черную работу по хозяйству и тем самым отрабатывать свою миску чечевичной похлебки. Кстати, нашим собакам она очень нравится. – Он засмеялся. – Представь себе, полковник, они даже грызутся из-за нее.
   – Это все, что вы можете ему предложить? – смерил его гневным взглядом Метлоу.
   – Сочувствую, сэр, тем более что его дальнейшее лечение будет обходиться вам гораздо дороже, чем прежде. Кроме того, есть необходимость обговорить с вами другие проблемы…
   – Яснее, пожалуйста, – поднял на него глаза Метлоу.
   – Риск, которому мы с братом подвергались, скрывая русского офицера в нашей клинике, также должен быть вознагражден.
   – Во сколько вы его оцениваете?
   – Э-э-э… По крайней мере, сумма, разумеется, в долларах, должна быть не меньше той, которую мы от вас получили за прошедшие полтора года…
   – Не меньше? – переспросил Метлоу и усмехнулся. – Это я могу понять, а вот радости по поводу того, что мой подопечный безнадежен, не понимаю.
   – В Коране сказано: «Если Аллах хочет наказать грешника больнее, то отнимает у него память». – Тонкие губы Али-хана растянулись в злой улыбке. – Я не люблю русских, коллега.
   – А вот в Библии сказано: «Если Бог хочет наказать грешника, то отнимает у него разум», – оборвал его Метлоу. – Разве пакистанской разведке неизвестно, что я тоже русский?
   – О, полковник! – поплыли маслом глаза Али-хана. – Вы – другое дело, вы родились в Штатах, а я о русских из России – о красных русских.
   – О красных русских мы поговорим позже, а сейчас я хочу услышать наконец от доктора Айюб-хана, есть ли у пациента хоть ничтожный шанс обрести память?
   – Сожалею, сожалею, господин Метлоу, что не оправдал вашего доверия, – склонился в подобострастном поклоне Айюб-хан. – Однако уверяю в полном моем почтении к вам и к вашей великой стране…
   – Отвечайте прямо, черт подери вашу восточную церемонность!
   – Я всего лишь провинциальный врач, – смешался от резкого тона Метлоу Айюб-хан. – Но уверяю вас, что современная медицина в данном случае бессильна…
   – В одном английском журнале я как-то прочитал, что японский профессор Осира добивается поразительных результатов с подобными пациентами. Вы не слышали о нем? – внимательно посмотрел на него Метлоу.
   – Профессор Осира? – переспросил Айюб-хан. – Никогда не слышал о таком. Каковы же его методы?
   – Психические и гипнотические воздействия на мозг больного и тайные восточные знахарства, не признаваемые европейской медициной.
   – Восток всегда кишел шарлатанами, – отмахнулся пухлой ладошкой Айюб-хан. – Кстати, этот ваш Осира, он практикует в Японии?
   – Советую и вам, док, стать его пациентом, – не удержался от саркастической усмешки полковник. – Как же можно было забыть, что пять лет назад вы два месяца стажировались у профессора Осиры в Гонконге? А ведь, по моим сведениям, он щедро делился с вами тайнами целителей Юго-Восточной Азии, не так ли?
   – О-о, сэр!.. – Смуглое лицо Айюб-хана пошло красными пятнами. – Вот вы о ком!.. О том сумасшедшем… Я, признаться, думал, что старого самурая давно нет в живых.
   Метлоу смерил его насмешливым взглядом и повернулся к Али-хану:
   – Итак, коллега, не мог бы ваш забывчивый родственник совершить еще одно путешествие в Гонконг с интересующим меня пациентом? Разумеется, за хороший гонорар в долларах.
   – Мы с братом обсудим эту проблему, – важно ответил Али-хан, пренебрегая протестующими знаками побледневшего Айюб-хана.
   – Господин полковник! – панически выкрикнул тот. – У меня большая семья… На мне клиника… Больные… Ко всему прочему, я собираюсь баллотироваться в парламент нашей страны…
   – Вы серьезно? – повернулся к нему американец.
   – Вы должны меня понять! – умоляюще протянул к нему ладошки Айюб-хан. – Если моим соперникам по выборам станет известно, что я тайно связан с русским офицером, то я пропал…
   – Согласно нашей договоренности, коллега, то, что пациент русский офицер, не должен был знать никто, – обратился полковник к Али-хану. – Откуда вашему родственнику известно, что он русский?
   – Об этом доложил доктор Юсуф, – совершенно не смутился тот. – Он уже полтора года лечащий врач пациента. Можно сказать, дни и ночи проводит у его постели. А тот в бреду не раз кричал и матерился по-русски, извините, как грязная свинья.
   – Понятно, – кивнул Метлоу. – Давайте начистоту: кто еще, кроме вас двоих и вашего Юсуфа, знает, что пациент – русский?
   – Пуштуны-охранники знают, – пролепетал Айюб-хан. – Они тоже слышали его крики… Но, сэр, я готов поклясться на Коране, что они будут молчать как рыбы.
   – Ой ли?..
   – Зиндан на Востоке – не ваша американская тюрьма с телевизором и душем, – усмехнулся Али-хан. – Хвала Аллаху, дорогой полковник, в нашей стране пока не привились лживые химеры вашей демократии типа прав человека, неприкосновенности личности, свободы слова и прочей чепухи… Болтливые у меня в зиндане расстаются с языками раньше, чем надумают произнести лишнее слово…
   О казематах пакистанской контрразведки полковник Метлоу имел полную и достоверную информацию, а дискутировать с самодовольным индюком Али-ханом о демократии не имело никакого смысла. Он снова обратился к Айюб-хану:
   – Если не вы, док Айюб, то кто еще из врачей вашей клиники мог бы сопровождать больного в Гонконг, разумеется, на условиях неразглашения сведений о нем?
   – В сложившейся ситуации только доктор Юсуф, – поспешил тот с ответом. – Судите сами: если доктор Юсуф молчал до сих пор, что наш тайный пациент – русский офицер, он будет молчать и дальше… Потом, как мне показалось, Юсуф симпатизирует русскому.
   – Откуда ваш Юсуф знает русский язык?
   – Тараки послал его учиться в Советский Союз. Он получил диплом врача в Москве, в институте для иностранцев. Могу свидетельствовать, что там неплохо учат некоторым медицинским специальностям, мистер Метлоу.
   – О'кей! – подумав, кивнул полковник и обратился к Али-хану: – Мне нужна подробная информация о доке Юсуфе. Выкладывайте-ка, коллега, всю его подноготную.
   – Юсуф из Мазари-Шарифа, это провинция на самом севере Афганистана, – неохотно начал Али-хан.
   – Где и какая провинция в Афганистане, я знаю, – оборвал его американец. – Таджик он или узбек?
   – Родился Юсуф в высокогорном кишлаке на границе с Советским Союзом, в таджикской семье. Шестой ребенок… Дед Юсуфа в тридцатые годы был известным на Памире и в Ферганской долине курбаши. Его расстреляли большевики…
   – После защиты диплома в России Юсуф еще три года стажировался в Турции, – добавил Айюб-хан. – При Кармале, сразу, как только Юсуф возвратился из Турции в Афганистан, он был призван в нечестивую правительственную армию.
   – Служил военврачом в главном госпитале афганской ХАД, – с непонятной усмешкой дополнил Али-хан.
   – Как Юсуф оказался у вас?
   – В восемьдесят шестом он попал в плен к одному из пуштунских полевых командиров, – небрежно бросил Али-хан. – Но, сэр, не много ли мы уделяем внимания этому ничтожному голодранцу Юсуфу? Он и без того сделает все, что мы ему прикажем.
   – У вас плохо с ушами, коллега? – повысил голос Метлоу. – Я просил выложить о нем все.
   Али-хан побагровел и демонстративно отвернулся к окну.
   – Сэр, кровожадные пуштуны хотели Юсуфа расстрелять, но у моего брата доброе сердце – он выкупил у моджахедов его жизнь за большие деньги и тайными тропами переправил сюда, – поспешил разрядить ситуацию Айюб-хан. – В моей клинике доктор Юсуф проявил себя как талантливый нейрохирург, специализирующийся на черепно-мозговых травмах.
   – Какой политической партии или движению он сочувствует?
   – Доктор Юсуф, как истинно правоверный мусульманин, не интересуется политикой. Облегчая участь больных, дни и ночи он проводит в клинике или молится в соседней мечети.
   – Так набожен?
   – Как все горные таджики… Ни один намаз не пропустит, может часами распевать суры из Корана.
   – Док Айюб, рекомендуя Юсуфа для поездки в Гонконг, вы теряете талантливого врача, я правильно понимаю?
   – Да, это для нас большая потеря, – горестно всплеснул руками Айюб-хан.
   – Но при определенной компенсации проблема вполне разрешима, – вновь взял на себя инициативу Али-хан. – Думаю, это не сильно обременит бюджет Лэнгли, полковник.
   – О'кей! – кивнул Метлоу. – Разумеется, вы вправе рассчитывать на компенсацию, но тогда я должен буду указать в финансовом отчете, что деньги американских налогоплательщиков потрачены на выкуп… раба.
   – Отдаете себе отчет, полковник? – вспыхнул Али-хан. – Как прикажете понимать ваши слова?
   – Именно – раба! – повысил голос Метлоу. – Или, господа, вы будете отрицать статус доктора Юсуфа в вашей клинике?
   – Не забывайтесь! – взорвался Али-хан. – На Востоке свои обычаи, и не американцам отменять их.
   – Остыньте и оцените ситуацию, – смерил его насмешливым взглядом Метлоу. – Талантливый врач-нейрохирург выкуплен у афганских моджахедов из плена резидентом пакистанской разведки и передан в рабство своему брату – владельцу частной клиники, который, к тому же, баллотируется в парламент страны. Это ли не находка для журналистов? Я уж не говорю о соперниках дока Айюба на парламентских выборах. – На побледневшем лице Айюб-хана выступили капли холодного пота. – Кстати, замять такой скандал, даже за очень крупную взятку, руководству пакистанской разведки вряд ли удастся, – в упор посмотрел на Али-хана Метлоу.
   Тот ответил ему взглядом, полным бессильной ярости.
   – На жаргоне нью-йоркских клоак это, кажется, называется cheat, или, попросту говоря, надуть партнера по сделке, кинуть, – прошипел он. – Так с союзниками не поступают! Не докладывая полтора года моему руководству о русском офицере, разве я не оказал услугу вам лично?
   – Кто кого кинул, мы выясним позже, – поднялся Метлоу. – О'кей, док Айюб!.. Готовьте пациента к путешествию в Гонконг и не забудьте дать доку Юсуфу рекомендательное письмо к профессору Осире.
   – Непременно, непременно! – воскликнул Айюб-хан. – Но, сэр, могу ли я быть уверенным, что конфиденциальная информация о докторе Юсуфе не попадет к моим соперникам и на страницы газет?
   – Не обещаю, – отрезал Метлоу и показал на Али-хана. – Все будет зависеть от умения вашего братца не делать резких движений.
   Братья недоуменно переглянулись.
   – Что вы имеете в виду? – пролепетал Айюб-хан.
   – Только то, что он – законченный мерзавец.
   – Не делайте из меня врага, полковник! – взорвался Али-хан. – Сожалею, что вы втравили меня в грязное дело с русским гяуром!
   Смерив его презрительным взглядом и небрежно кивнув Айюб-хану, Метлоу стремительно покинул кабинет.
   Братья вновь переглянулись.
   – Говорил я тебе, что ни одному янки нельзя верить! – воскликнул потрясенный Айюб-хан. – Полтора года дрожать от страха – и такой результат!
   – Какая муха его укусила? – пробормотал обескураженный Али-хан. – Ты пока сообщи Юсуфу о поездке в Гонконг, а я, несмотря на нанесенное мне оскорбление, попробую вызвать глупого янки на откровенность, – добавил он и, забыв о своей солидности, опрометью бросился вслед за Метлоу.
* * *
   Башни древней мечети Махабат-хана неприступно возвышаются над пыльными и узкими улочками старого города. Просторную площадь перед входом в мечеть занимает восточный базар. Здесь можно купить все: от верблюда до грациозного арабского скакуна, от ржавого трактора марки «Беларусь» до сверкающего свежим лаком «Мерседеса», от обожаемого Востоком «калашникова» до американской зенитной ракеты «стингер».
   По обочинам площади, за грязным арыком, оборванные и изможденные люди предлагают кустарные поделки, домашнюю снедь, зелень и какое-то тряпье, но мало-мальски состоятельных покупателей вокруг их жалких лотков почти не наблюдается, и продавцы с восточной отрешенностью лениво перебрасываются в нарды или, после очередной дозы гашиша, дремлют на корточках в тени деревьев.
   Едва Метлоу вырулил на примыкающую к базару улочку, как его джип оказался в плотном окружении юных оборванцев, тянущих худые, грязные руки за подаянием.
   – Прочь, свинячье племя! – замахнулся на них Али-хан. – Дети афганских беженцев! – раздраженно пояснил он. – Русские ушли, но из-за грызни между моджахедами мы по-прежнему вынуждены терпеть этих голодранцев в нашей благословенной стране!
   – Хватит болтать! – повысил голос Метлоу. – Напомню вам восточную мудрость: «Из щенков шакалов вырастают шакалы, а из детей обиженных народов отважные мамлюки».
   – Увы, мистер Метлоу, – скрывая за улыбкой ярость, возвел руки к небу Али-хан. – Отважные мамлюки – это всего лишь блистательное прошлое Востока, и не более того…
   – Вот как! – насмешливо отозвался американец. – А скажите-ка мне по секрету, коллега, когда натасканные вами афганские талибы-мамлюки установят угодный вам режим в ущельях Гиндукуша, в какую следующую страну вы направите их умирать под зелеными знаменами ислама?
   – Аллах акбар! На все его воля! – усмехнулся Али-хан. – Но не на американские ли доллары вскормлены в Афганистане полчища мамлюков, и разве не ваши инструкторы который год натаскивают их?
   – Недоумков и у нас хватает. Но я не получил ответа на свой вопрос.
   – Интересуетесь, не пошлем ли мы афганских мамлюков в Россию? – бросил на него косой взгляд Али-хан. – Иншалла!.. Все, все в руках Аллаха, а смертным не дано знать его помыслы. Кстати, полковник, я же не спрашиваю, куда вы пошлете умирать под вашим полосатым флагом русского пехотного майора, если он когда-нибудь выздоровеет.
   – Коллега, мы в ЦРУ не любим, когда суют нос в наши дела, – оборвал его Метлоу и, помолчав, добавил: – Но раз уж вам не терпится поговорить о русских – поговорим о них.
   Али-хан пожал плечами.
   – Что о них говорить… Аллаху было угодно, чтобы они ушли из Афганистана, – они ушли. Уползли в свои северные леса, как побитые собаки.
   – Неужели вы не догадываетесь о сути нашего разговора?
   – Нет. А в чем дело?
   – В том, коллега, что в мае и июне позапрошлого года наши спутники почти каждый день фиксировали интенсивные радиообмены между ставкой Хекматиара и Лубянкой.
   – Я всегда подозревал, что Хекматиар за моей спиной ведет тайные переговоры с русскими, – равнодушно отозвался Али-хан. – Шакалы ничем не лучше гиеновых собак, мистер Метлоу…
   – Радиообмен шел на неизвестной нам аппаратуре моментального сброса огромного количества закодированной информации, – бросив на собеседника взгляд, продолжил Метлоу. – Наши парни в Лэнгли с год ломали мозги, расшифровывая беседы парней из КГБ с неким Каракуртом.
   – Расшифровали?
   – Признаться, было нелегко, но дело стоило потраченных на это долларов.
   – Каракурт – псевдоним русского агента?
   – И агентурная кличка, и его позывные.
   – О чем они беседовали?
   – Помимо прочего, о грызне полевых командиров моджахедов, о дислокации и численности их отрядов, о маршрутах караванов с нашими «стингерами», которые потом в пух и прах разносила русская авиация.
   – Я помню это, – усмехнулся Али-хан. – Деньги американских налогоплательщиков летели тогда как в бездонную яму.
   – Но самое интересное, коллега, – покосился на него Метлоу, – содержится в майских расшифровках восемьдесят восьмого года. Например, второго мая Каракурт сообщил Лубянке место и день сбора афганского коалиционного правительства. Того самого правительства, которое она ликвидировала до последнего министра девятого мая, ровно за день до его официального появления на политической сцене.
   – А полковника ЦРУ Джорджа Метлоу, с таким трудом сколотившего это правительство, крутые парни из КГБ уволокли с собой на цепи, как шелудивого пса, – засмеялся Али-хан. – Примите, сэр, долг за «мерзавца»… – На лице Метлоу заиграли желваки. – Кошмарный провал вашей разведки, полковник, – продолжал веселиться Али-хан. – Но, хвала Аллаху, лично для вас, сэр, все тогда закончилось о'кей. И, как помните, не без моего участия.
   – Не без вашего… Но продолжим о русских…
   – Послушайте, мистер Метлоу, – бросил на американца косой взгляд Али-хан, – русские уползли к себе, так не пора ли всю информацию, связанную с ними, сдать в архив?
   – И информацию о русском пехотном майоре, который помог шелудивому псу из ЦРУ вырваться из лап КГБ, тоже?..
   – Иншалла!.. Не обижайтесь на мою шутку, Метлоу, но так будет лучше для всех…
   – Лубянка приказала Каракурту немедленно ликвидировать того пехотного майора, но тот не выполнил приказ, – с трудом сдерживая гнев, продолжил Метлоу. – Что вы думаете об этом, коллега?
   – Боялся разоблачения или что-то помешало, – равнодушно пожал плечами Али-хан.
   – Или Каракурту за жизнь пехотного майора кто-то заплатил больше?
   – Кто, в конце концов, этот сын шакала? – вскинул руки к небу Али-хан. – Скажите, я тут же вылечу к Хекматиару и сам выпотрошу из предателя всю информацию.
   – Не торопитесь, коллега, – остудил его Метлоу. – Он, по моим сведениям, находится сейчас рядом, в вашем паршивом пыльном городишке.
   На виске Али-хана тревожно запульсировала вена.
   – Имя сукиного сына? – Он так и впился взглядом в американца.
   – Имя сукиного сына – Али-хан. Помнится, такое имя дали вам родители.
   – Шутите, сэр, или у меня в самом деле проблема с ушами? – выжал из себя смешок Али-хан.
   – Вы не ослышались, – жестко подтвердил Метлоу. – Агент КГБ Каракурт и Али-хан, резидент пакистанской разведки и советник Хекматиара, – одно и то же лицо. Уразумели, почему полчаса назад я назвал вас мерзавцем?
   – Остановите машину, – потребовал Али-хан.
   Метлоу подогнал машину к берегу реки Бара. Неподалеку остановился открытый джип.
   Али-хан сделал несколько шагов к береговой кромке и повернул к американцу искаженное злобой лицо.
   – Шизофренический бред! Провокация ЦРУ! – выкрикнул он. – Для такого обвинения требуются доказательства!
   – Плохо держите удар, Каракурт, – усмехнулся Метлоу. – А доказательства – извольте: единственным человеком, знавшим, что русский майор – именно пехотный майор, были тогда вы и никто другой.
   Али-хан скривил побелевшие губы, и рука его непроизвольно потянулась к карману.
   – Оглянитесь, Каракурт. – Метлоу кивнул на джип с морскими пехотинцами, прильнувшими к оптическим прицелам. – Еще одно движение – и мои парни всадят в вашу задницу хороший заряд свинца.
   – Непростительная ошибка, что я тогда не пристрелил вас и вашего «пехотного майора»! – отдернув руку от кармана, прошипел тот.
   – Разумеется, у Каракурта была возможность пристрелить меня и того майора, – бесцеремонно хлопнул его по плечу американец. – Однако за спасение жизни полковника ЦРУ он тогда бы не получил солидного вознаграждения и внеочередного звания. Но главное – он никогда бы не вошел в «круг избранных» вашей разведки. Или я ошибаюсь, Каракурт?
   – На все воля Аллаха…
   – Так вы все еще хотите получить с меня солидную компенсацию за риск? Или оспорить, что вы редкостный мерзавец?
   – Проклятые янки, суете нос в дела, которые вас не касаются! – прошипел Али-хан. – В радиоигре с русскими из ставки Хекматиара я выполнял приказы своего правительства. У моей страны есть собственные национальные интересы, и они не всегда совпадают с вашими!
   – Что ж, Каракурт, значит, вашему правительству придется объяснить моему госдепу, в чем ваши национальные интересы в Афганистане совпадали с национальными интересами русских…
   – Полковник, никто вас в Карачи не услышит… – глотая, как рыба, раскаленный воздух, прохрипел Али-хан. – Зато там сразу услышат, что ЦРУ скрывает на территории Пакистана майора КГБ…
   Метлоу хорошо понимал, что в словах Али-хана есть доля правды, поэтому решил сменить тактику.
   – Интересно, Каракурт, услышат ли в Карачи, что некоторые пакистанские ядерные секреты выданы вами Лубянке?
   – Как вы докажете это? – впился тот в Метлоу затравленным взглядом.
   – О, наивный Каракурт! – не удержался от иронии американец. – Этого мне не придется доказывать… В связи со скоропостижной смертью подозреваемого от инфаркта или в автокатастрофе. Чему у вас в ИСИ отдается предпочтение, а?..
   – О, мои несчастные дети! – сжав голову руками, простонал Али-хан. – Ваш бедный отец должен застрелиться!
   – Мне вас не будет жаль, – бросил Метлоу. – Не будет, Каракурт, несмотря на то, что вы теперь относитесь к «кругу избранных» вашей разведки. Признаться, Лэнгли было нелегко ввести вас в этот круг.
   – О Аллах, такой удар и быка собьет с ног!.. Так это с вашей подачи? – дошло до опешившего Али-хана.
   – Вы бы предпочли – с подачи Лубянки?
   Бледный Али-хан, тяжело дыша, смотрел на Метлоу в полном смятении. Тот протянул ему таблетку со словами:
   – Проглотите, Каракурт, а то вас и впрямь инфаркт хватит.
   Али-хан со злостью взял таблетку из его руки и прохрипел:
   – Вы блефуете, Метлоу, что ввели меня в «круг»!
   – Обычный ход разведок при вербовке, – пожал плечами тот.
   – Что хочет от меня ЦРУ?
   – Несмотря на мое жгучее желание утопить Каракурта в сортире, ЦРУ хочет, чтобы он, в ваших «национальных интересах», продолжал работать на русских, разумеется, под нашим контролем. – Али-хан бросил на Метлоу ошалелый взгляд. – Не прикидывайтесь идиотом, Каракурт! Работа на русских даст нам возможность постоянно держать вас, как шелудивого пса, в строгом ошейнике и на коротком поводке. Но это для нас не главное…
   – Что, наконец, вам от меня нужно? – почти простонал Али-хан.
   – Глупый вопрос для профессионала, – жестко сказал Метлоу. – Разумеется, информация о ваших национальных интересах. Особенно в части их несовпадения с нашими интересами…
   – Конкретнее, полковник?
   – Ваши игры с китайцами, например. Но в первую очередь нас интересует то же, что и русских, – информация о ваших успехах в создании ядерного оружия. А также точная и полная информация об иностранных фирмах, задействованных в вашем ядерном проекте.
   – Для этого надо вращаться в правительственных сферах, а я лишь…
   – А вы лишь сын разорившегося пенджабского набоба, с детства познавший запах и вкус нищеты. У меня могло бы вызвать сочувствие то, как вы всеми способами оберегаете от нее своих детей, но способы уж очень сомнительны. Продажа всех и вся… перепродажа наркоты и нашего оружия… и даже, как выяснилось, продажа людей в рабство. Напомнить, сколько вы содрали с родного брата за дока Юсуфа?
   – У ЦРУ что, досье на меня? – искренне удивился Али-хан. – С каких пор?
   – С тех пор, как русские накрыли вас с наркотой на их памирской границе. Но, признаться, тогда мы не придали этому факту особого значения, да и неопровержимых доказательств ваших контактов с русскими не было. Вначале досье было заведено по департаменту борьбы с наркомафией, это потом уж открылись и другие ваши пакости…
   – В Афганистане многие мои коллеги грели руки на наркотиках, – раздраженно отмахнулся Али-хан. – Стояла задача дестабилизации политической ситуации в мусульманских республиках Советов…
   – Согласен: наркотой в Афганистане зарабатывали многие офицеры пакистанской разведки. Но немногие согласились работать на КГБ, – грубо оборвал его Метлоу. – У вонючего паука Каракурта есть лишь два выхода: или он, сохраняя свою жизнь, работает на нас, или…
   – Или?..
   – Не позднее чем завтра пакистанский премьер-министр получит от нашего госдепа ноту протеста, и на его стол ляжет досье со всеми вашими пакостями. А о зиндане вашей контрразведки вы знаете не понаслышке…
   – Вы не даете мне времени подумать, полковник, – обескураженно пробормотал Али-хан.
   – Не рассчитывайте на мою сентиментальность, Каракурт.
   – Понимаю, у меня нет выхода, но есть маленькое условие…
   – Не вам, в полном дерьме, ставить условия.
   – Отдайте мне вашего «пехотного майора».
   – Вонючий паук хочет за него содрать с русских кругленькую сумму, – повысил голос американец. – Ну и мразь этот Каракурт!
   Поняв, что русского майора ему не заполучить, Али-хан решил больше не испытывать судьбу и подавленно проговорил:
   – Лубянка, по крайней мере, мне неплохо платила…
   – Вам ли не знать, что стоящую информацию все разведки неплохо оплачивают.
   – Ответьте, Метлоу, кто будет знать о…
   – О том, что вы работаете на нас?
   – Да, я это имел в виду.
   – Мой шеф в Лэнгли и я.
   – Какие гарантии, что…
   – Что расшифровки радиосеансов Каракурта с Лубянкой не лягут на стол шефа ИСИ? Единственные гарантии – инициативная работа Каракурта на нас и его паучий инстинкт самосохранения.
   – Иншалла!.. Значит, такова воля Аллаха! – вздохнул Али-хан и покосился на американца. – Вы сообщите Хекматиару об агенте КГБ в его ставке?
   – Будет лучше, если ему сообщит об этом сам Али-хан и лично найдет Каракурта в его близком окружении, – не удержался от саркастической усмешки тот и добавил: – Причем ссылка на информацию, полученную от ЦРУ, необязательна…
   – Спасибо! – прижал руку к сердцу Али-хан. – Вас будет интересовать тот, кто… кто…
   – Кто в ставке Хекматиара окажется Каракуртом? – подсказал Метлоу. – Нет. «Умножая познания, мы умножаем скорбь».
   – О Аллах Всемогущий! – провел ладонями по лицу Али-хан. – Вы выиграли и эту партию, полковник.
   – Да, Али-хан. А проигравший, как известно, платит…
   Али-хан вопросительно посмотрел на него.
   – Твоя ИСИ обожает совать нос в наши операции, из-за чего у нас порой возникают проблемы.
   – Какие на этот раз?
   – Для начала: паспорт, водительские права, визы на имя подданного британской короны, уроженца Пакистана, предположим, Джона Ли Карпентера, законного отпрыска английского колониального чиновника или офицера. Кроме того, все необходимые документы рабу Юсуфу, включая и диплом врача.
   Али-хан кивнул и потер друг о друга кончики пухлых пальцев.
   – «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и вместе им не сойтись!» – процитировал Метлоу Киплинга и, не скрывая брезгливости, протянул ему конверт с деньгами. – Признаться, я еще не встречал такой патологической алчности, как у вас, коллега!
   – Зато документы будут вне подозрений, – не смутился тот.
   – О'кей! В интересах Каракурта – чтобы документы были вне подозрений. И не забудьте оплатить Юсуфу все пять лет рабства, плюс командировочные и представительские расходы на год вперед.
   – Но, сэр, это грабеж! – По лицу Али-хана пошли красные пятна. – Я выложил большие деньги за его выкуп из плена.
   – Из вашего досье следует, что за Юсуфа не было выложено ни цента, – остудил его Метлоу. – И еще: Каракурт впредь должен быть целомудреннее жены самого Цезаря. Только при этом условии он может рассчитывать на доходное место в правительственных сферах своей страны…
   В глазах Али-хана полыхнули алчные огоньки.
   – На все воля Аллаха! – Он торопливо провел ладонями по лицу и вкрадчиво добавил: – В восемьдесят восьмом году я тоже сделал вам одолжение, полковник…
   – Помню… За десять тысяч баксов.
   – Я не о том… На приказ Лубянки ликвидировать пехотного майора Каракурт тогда сообщил, что тот умер от ран, не приходя в сознание.
   – В КГБ работают не идиоты. Они перепроверили это сообщение.
   – Шутите?..
   – В октябре прошлого года наш резидент в Москве установил, что следствие по делу об измене этого майора Родине советской военной юстицией всего лишь приостановлено, за отсутствием достоверной информации о местонахождении лица.
   – Вах, вах, вах! – закатил глаза Али-хан. – Теперь мне понятно участие американского полковника в судьбе русского майора.
   – Пришло время и Каракурту принять участие в его судьбе, если, конечно, он не хочет, чтобы его собственной судьбой занялась служба внутренней безопасности ИСИ.
   – Иншалла!.. – воздел руки к небу Али-хан. – Не беспокойтесь, сэр… Если Аллаху угодно, чтобы Али-хан служил Америке, он будет служить Америке. Вы будете довольны сотрудничеством со мной в деле продвижения на мусульманский Восток американских идеалов свободы и демократии.
   – Иначе и быть не может, в противном случае я просто утоплю вас в сортире, – включая двигатель, пробормотал Метлоу.
   – Какой смысл, полковник? – зло засмеялся Али-хан. – Жизнь и так зловонная выгребная яма. Ваши соплеменники в России однажды отважились откачать ее содержимое. И что? Перекачали в преисподнюю не один миллион жизней, а теперь их социализм дышит на ладан и смердит так же, как ваша хваленая американская демократия.
   – Каракурт – философ? Это занятно! – усмехнулся Метлоу. – Почему же он согласился работать на Россию?
   – Шакалы ничем не хуже гиеновых собак, мистер Метлоу, – ответил Али-хан и чему-то усмехнулся.

Пешавар – Гонконг
22 марта 1990 года

   – Так мы и не узнали, Керим-ага, кем был наш гяур! – с сожалением протянул Саид. – И, видно, никогда уже не узнаем, вернет ли Аллах ему память или навсегда оставит его человеком без прошлого.
   – Аллах акбар! – провел ладонями по бороде степенный Керим-ага. – Конечно, нам нет дела до несчастного гяура, но хотя бы порадуемся, юноша, за доктора Юсуфа, которого Аллах Всемогущий вырвал из рук нечестивых Айюб-хана и его братца Али-хана!
   – Да, да, Керим-ага, – качнул тюрбаном Саид, – порадуемся. Ведь доктор Юсуф вылечил глаза моего отца от трахомы и даже не взял за это барана.
   – Да не обойдет его Аллах своей милостью! – опять провел ладонями по седой бороде Керим-ага.
* * *
   Навстречу микроавтобусу бежали узкие улочки Пешавара с их глухими глинобитными дувалами, как и тысячу лет назад скрывающими от чужих глаз гаремы и повседневные тайны правоверных мусульман. На противоположной стороне мутной Бары огромной каменной глыбой над городом нависала древняя крепость Бала-Хиссар, повидавшая под своими стенами многих завоевателей: от персидского Дария, Александра Македонского, орд монголов и хромоногого Тимура до колониальных полков английской короны.
   Из-за поворота выплыла пыльная площадь перед мечетью Махабат-хана. К сверкающей свежей краской «Тойоте» потянулись за подаянием руки изможденных босоногих детей, но бдительные полицейские быстро отогнали их дубинками.
   – О, мои несчастные соплеменники! – воскликнул доктор Юсуф. – Когда же Аллах Всемогущий обратит на вас свой взор и вы снова вернетесь к родным очагам!
   – А где их очаги? – спросил Сарматов.
   – В прекрасной стране, которую их предки называли «страной, где обитают феи»! – ответил Юсуф, и в его черных глазах сверкнули слезы. – Но в той стране, которую теперь зовут Афганистаном, более десяти лет все живое пожирает война.
   – Говоришь, Афганистаном зовут ту страну? – морща лоб, переспросил Сарматов и огорченно вздохнул. – Нет, Юсуф, не помню я страны с таким названием.
   – Я верю, ты когда-нибудь вспомнишь. – Юсуф сжал его руку и жарко зашептал на ухо: – К закату солнца мы будем в Исламабаде, затем несколько часов полета – и мы больше не рабы, сахиб. О Аллах, не дай сердцу глупого Юсуфа разорваться от счастья!
   – Что такое раб?
   – Это… э… э… человек, помещенный в клетку.
   – Я не был в клетке…
   – Разве твоя комната в клинике Айюб-хана не была клеткой, сахиб? Разве ты в ней не чувствовал себя птицей с перебитыми крыльями?
   Сарматов недоуменно пожал плечами:
   – Не понимаю, дорогой Юсуф, о чем ты…
   – Придет время, и сахиб все поймет, – загадочно улыбнулся тот.
* * *
   Поколесив по пыльным улочкам Пешавара, «Тойота» свернула на пустынное загородное шоссе, на котором ее поджидал в открытом армейском джипе Метлоу. Когда Сарматов и Юсуф по его приглашению перебрались в джип, здоровенный негр в форме морского пехотинца армии США погнал машину к селению, прилепившемуся к горному отрогу. Там над низкими глинобитными домами возвышалась мечеть с величественным минаретом.
   – Сэр! – заволновался Юсуф. – Куда мы едем?.. Разве сахиб и Юсуф не летят в Гонконг?..
   – Мы заедем в мечеть к моему другу мулле Нагматулле и там все решим, – неопределенно ответил Метлоу.
   – Что такое мечеть? – спросил Сарматов.
   – Дом Аллаха, в котором нельзя лгать, – кинув взгляд на Юсуфа, пояснил Метлоу.
   – Лгать нельзя нигде! – еще больше заволновался Юсуф…
   Седобородый мулла Нагматулла, ступая по ковру босыми ногами, вынес из бокового придела мечети испещренный затейливой арабской вязью старинный Коран и положил его на низкий столик перед опустившимся на колени Юсуфом.
   Кивнув стоящему в стороне американцу, мулла простер над головой Юсуфа руки.
   – Аллах акбар! – нараспев произнес он.
   – Аллах акбар! – откликнулся Юсуф.
   – Раскрываю тебе великую тайну, Юсуф, сын Рахмона, – торжественно сообщил старый мулла. – Этот Коран во времена завоевателя народов Тимура был привезен из Мекки, священного города пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует.
   – Да благословит его Аллах и приветствует! – вторил ему Юсуф в величайшем волнении.
   – Готов ли ты, Юсуф, как истинно правоверный мусульманин, поклясться на этой священной книге, что не оставишь в беде поручаемого тебе жаждущего исцеления человека?
   – Да, да, я готов! – затряс головой тот.
   – Что станешь его поводырем на суетном и нечестивом людском торжище до той поры, пока болезнь не покинет его тело и мозг?
   – Буду его поводырем…
   – Что не предашь этого человека и не воспользуешься его беспомощностью ему во зло, не воспользуешься его деньгами в своих корыстных целях?
   – Не предам и не воспользуюсь его деньгами.
   – Если Аллаху будет угодно прекратить земной путь его, то ты, Юсуф, как правоверный мусульманин, предашь ли земле его прах?
   – Предам земле прах.
   – Готов ли ты поклясться в этом на священной книге мусульман?
   – Все сказанное тобой, уважаемый Нагматулла, почту за честь исполнить и готов подтвердить это клятвой на священном Коране из Мекки…
   – Не спеши с ответом, Юсуф, сын Рахмона, – суровым взглядом смерил Юсуфа мулла. – Неторопливость в принятии ответственных решений свидетельствует о глубине и чистоте помыслов правоверного мусульманина. Помни заветы Востока: «Не спеши подниматься на вершину, пока не оценишь ее крутизну» и «Не торопись утолить жажду из священного источника, сначала очисть от скверны душу». Подумай, Юсуф, сын Рахмона, о тяжести груза, который ты возложишь на свои плечи.
   Юсуф перевел взгляд на Метлоу и под его пристальным взглядом решительно положил ладонь на Коран.
   – Аллах акбар! – торжественно произнес он. – На священном Коране, привезенном из Мекки во времена Тимура, именем пророка Мухаммеда, да благословит его Аллах и приветствует, все сказанное тобой, почтенный мулла Нагматулла, я, Юсуф, сын Рахмона, клянусь исполнить, как подобает истинно правоверному мусульманину, – громко, нараспев произнес он. – И если я нарушу клятву, данную на этой священной книге, пусть меня испепелит гнев Аллаха, пусть ляжет проклятье и позор на весь мой род.
   – Аллах акбар! – помедлив несколько секунд, произнес мулла и, бережно взяв Коран, направился к боковому приделу мечети.
   – Уважаемый Нагматулла, – остановил его Метлоу, – Юсуф – врач, а у людей этой профессии зачастую сложные отношения с религией. Но теперь у меня, пожалуй, не осталось сомнений в искренности его веры и намерений.
   – Будем надеяться, что Аллах Всемогущий не оставит твоего друга без своей защиты и покровительства, – уклончиво ответил мулла.
   На обратном пути джип долго кружил по городу. Сжавшись в комок на заднем сиденье, Юсуф сосредоточенно молчал. Когда автомобиль подъезжал к базарной площади, с мечети Махабат-хана донесся усиленный динамиками голос муэдзина, призывающего правоверных к очередному намазу. Юсуф, опомнившийся от своих дум, достал из саквояжа коврик и попросил водителя остановиться. Тот по кивку Метлоу выполнил его просьбу. Юсуф бросил в придорожную пыль коврик и, сев лицом к Востоку, погрузился в молитву.
   Расстилающаяся внизу базарная площадь была сплошь покрыта стоящими на коленях бедно одетыми людьми. Согбенные спины, спины, спины…
   – Фу-у, дикари! – выплюнув жвачку, фыркнул водитель. – Верят, что до их Аллаха молитвы доходят лучше, чем до христианского Бога.
   – Бог един, – оборвал его Метлоу. – А что до дикарей, высокомерный сын Алабамы, то их культура на несколько тысячелетий старше твоей, американской.
   – Оно и видно! – ухмыльнулся водитель. – По мне пляшущие масаи из африканских саванн или эскимосы Гренландии лучше, чем эти мусульманские святоши. Никогда не поймешь, что у них под чердаком. Улыбаются, сволочи, в лицо, а за пазухой всегда кривой кинжал держат.
   Метлоу дождался конца намаза и, когда Юсуф убрал в саквояж коврик, протянул ему кипу бумаг.
   – Документы, док! – сказал он. – Паспорта: на тебя и на Джона Ли Карпентера – англичанина, сына офицера английских колониальных войск, родившегося в Пакистане… Вот чек на сто пятьдесят тысяч американских долларов, счет – в китайском банке «Белый лотос» в Гонконге… Живите скромно, так как неизвестно, каковы будут расходы на лечение Джона…
   – Понимаю, сэр! – с готовностью откликнулся Юсуф. – Я буду искать работу.
   – Не сомневаюсь. – Метлоу протянул ему визитку с золотым тиснением: – Мои телефоны в Пешаваре и Оклахоме. Ставь меня в известность о состоянии больного, чтобы я мог вовремя прийти вам на помощь… Остальное, док, будем решать по результатам лечения… И еще: не советую тебе возвращаться назад в рабство к Айюб-хану. Мир огромен и прекрасен: найдется в нем место для тебя и для Джона, а он стоящий парень, поверь мне, док!..
   – Юсуф верит, сэр! – прижал руку к груди Юсуф. – Спасибо, сэр, за свободу и крылья!..
   – Крылья?..
   – Те, что жизнь мне сломала и которые, милостью Аллаха, теперь непременно срастутся, сэр!..
   Впереди показалась стоящая у дороги серебристая «Тойота» с красным крестом на двери.
   – Удачи, док! – хлопнул Юсуфа по плечу Метлоу, когда джип остановился рядом с ней.
   Юсуф торопливой ящерицей, будто боясь, что его остановят, выскользнул из автомобиля и, прижав ладони к груди, поклонился американцу.
   – Да не оставит тебя Аллах без своей милости и защиты, великодушный мистер Метлоу!
   Сарматова Метлоу задержал в джипе.
   – Запомни, Сармат, тебя зовут теперь Джон Ли Карпентер.
   – Запомнил, – без особого энтузиазма кивнул тот. – Джон так Джон… Какая мне разница, я же совсем не помню человека по имени Сармат.
   – О том, что ты Сармат, никто не должен знать.
   – Значит, никто не будет знать.
   – Запомни главное: ты англичанин, родившийся в Пакистане. Твой отец – офицер английской колониальной армии, погиб в джунглях, охотясь на бенгальских тигров.
   – Бенгальские тигры?
   – Это такие полосатые дикие кошки. Большие и очень красивые. Когда их настигают пули охотников, они уползают в джунгли и там в полном одиночестве молча умирают. Смертным криком кричат лишь их глаза, Джон.
   – Обещаю: когда мне будет плохо, я не буду кричать.
   – Да хранит тебя наш казачий заступник Георгий Победоносец! – вырвалось у Метлоу.
   – Попроси его вернуть мне память.
   – Непременно попрошу и верю, что он поможет тебе. А теперь в добрый путь, старина!
   Сжав в последний раз вялую, безжизненную руку Сарматова, полковник дождался, когда тот вышел из машины, и решительно захлопнул дверцу.
   Странные все же кульбиты выделывает жизнь, глядя вслед «Тойоте», подумал он. Не так давно с майором КГБ Сарматовым мы были смертельными врагами, а сегодня я, полковник ЦРУ Соединенных Штатов, молю бога о его спасении. Старею, видно, теряю осторожность и беспощадность волка, которых требует моя профессия. А может, это моя русская кровь проделывает со мной такую непонятную штуку?.. Но как бы там ни было, мне хочется, чтобы этому парню повезло в Гонконге. Так ли уж важно, в чьих окопах он будет потом. Да и проклятая «холодная война», слава богу, кажется, заканчивается.
   Летит под колеса дорога. Будто жалуясь на что-то, водитель гнусавым голосом тянет восточную песню, покачивая пестрым тюрбаном в такт однообразной тягучей мелодии. По обе стороны шоссе проплывают редкие селения с непременными узкими улочками, со скрытыми за дувалами двориками и устремленными ввысь острыми стрелами минаретов. С грохотом проносятся мимо встречные, исписанные арабской вязью грузовики, мелькают легковые «Форды» и «Тойоты». С презрительным безразличием ко всему шествуют тяжело груженные верблюды, семенят ушастые ослики.
   Кидая частые взгляды на бледное лицо дремлющего Сарматова, доктор Юсуф озабоченно хмурит сросшиеся на переносице брови. Проверяет пульс на его безвольной руке, цокает языком и горестно качает головой.
   Летит под колеса дорога.
   А высоко-высоко, в выбеленном солнцем азиатском поднебесье, черными крестами кружат грифы…
   На закате «Тойота» подкатила к автостоянке перед современным зданием аэропорта Исламабада. Сидящий в «Мерседесе» с затененными окнами Али-хан, увидев машину, что-то крикнул троим мужчинам в европейских костюмах, прохаживающимся неподалеку.
   И те, когда доктор Юсуф и Сарматов сквозь толпу пассажиров направились к стеклянной коробке аэровокзала, последовали за ними на некотором расстоянии. Встречные удивленно оглядывались на высоченного европейца с изуродованным шрамами лицом и маленького азиата, бережно поддерживающего его под локоть.
   Внезапно с закатного неба обрушился грохот и из-за стеклянной коробки вырвались два истребителя «Ф-16».
   – Мордой в землю, славяне! – по-русски заорал высокий европеец и, сбив с ног, вжал азиата лицом в асфальт.
   От его крика пассажиры шарахнулись в стороны. К распростертым на асфальте бросились несколько полицейских, но на пути у них встали трое мужчин в европейских костюмах. Они показали полицейским какие-то документы. Те с недовольным видом повернули назад.
   – Тебе хочется попасть в пакистанскую тюрьму? – шипел на Сарматова Юсуф, увлекая его в здание аэровокзала. – Скорее, скорее с глаз нечестивых фараонов!
   Скорее тот не мог. Часто дыша, как выброшенная на берег рыба, он еле передвигал непослушные ноги.
   Офицер-пограничник внимательно перелистал их паспорта. Видимо, его что-то смущало в Сарматове, и он долго вглядывался в его заросшее бородой лицо. Но не найдя, к чему придраться, офицер нехотя поставил в паспорте штамп пограничного контроля:
   – Приятного полета, мистер Карпентер! Приятного полета, господин… э… э… Рахмон ибн Юсуф!
   – Юсуф ибн Рахмон, – поправил его тот.
   – Очень хорошо, что вы помните свое имя, – ухмыльнулся офицер.
   Через полчаса «Боинг-747» оторвался от взлетной полосы и круто ушел в тревожные всполохи закатного неба.
   Один из троих мужчин, не дожидаясь, когда самолет скроется за красными закатными облаками, поднес к губам портативную рацию.
   – Все прошло без осложнений, брат. Наши друзья уже в небе.
   – Благодарю, брат! – откликнулся из «Мерседеса» Али-хан. – Когда мне снова понадобится ваша помощь, я найду вас, а пока живите в своих семьях и строго исполняйте предписания Корана.
   – Располагайте нами в любое время, брат, – донеслось из рации. – Да свершится то, что должно свершиться!..
   – Да свершится то, что должно свершиться! – откликнулся Али-хан и набрал номер на телефоне мобильной связи. – Караван с гуманитарным грузом ушел безопасной тропой, сэр, – почтительно произнес он по-английски. – Груз и сопровождающие его документы, хвала Всемогущему Аллаху, в полном порядке. Примите уверения в моем искреннем почтении… Всегда к вашим услугам, сэр!
* * *
   Все время полета от Исламабада до Гонконга Сарматов спал. Перед посадкой Юсуф растолкал его и, не скрывая радости, кивнул на иллюминатор.
   – Гонконг. Островок нечестивой британской короны в безбрежном китайском море. Мы наконец на свободе! – Сарматов принял это сообщение с полным равнодушием, а Юсуф напористо продолжал шептать ему на ухо: – Запомни, русских одинаково не любят в Европе и в Азии. Ты – англичанин. Понял?.. Иначе нам не избежать большой беды.
   – Я все понял, Юсуф, но какая беда нам может угрожать, если мы никому не сделали ничего плохого?
   – Ты же знаешь, что мы с тобой не те, за кого себя выдаем, а глаза и уши есть и у стен. Об этом никогда не забывай, Джон.
   Сарматов в ответ только пожал плечами.
   Гонконгский рассвет встретил их тяжелой влажной жарой. Одежда моментально стала мокрой, а по лицам заструился ручьями пот.
   Через несколько минут Сарматову показалось, будто его голову стиснули сыромятными ремнями. Он, вероятно, грохнулся бы на мокрый бетон, если бы Юсуф вовремя не подхватил его. У таможенной стойки офицер-китаец с будто приклеенной к лицу улыбкой перелистал их документы, хотел было что-то спросить у Сарматова, но, увидев его состояние, проштамповал без единого слова паспорта и показал рукой на выход.
   Через кишащий людской муравейник Юсуф и Сарматов кое-как добрались до выхода из здания аэропорта. В припаркованной поодаль машине, увидев их, напряглись четверо арабов.
   – Он? – спросил средних лет араб в бурнусе с надвинутым на глаза капюшоном.
   – Да, это брат Юсуф, – оскалив в хищной улыбке крепкие зубы, ответил его молодой сосед.
   – Хвала божественной Кали – наконец-то тигр вырвался из капкана! – засмеялся араб в бурнусе и распахнул дверцу машины.
   – Не торопись, брат Иса! – остановил его пожилой араб и показал на двух китайцев. – Пусть меня покарает Черная Кали, но у них на хвосте легавые из Королевской полиции!
   – Прикажи, брат, и мы без труда переселим косоглазых в ад, – сверкнул глазами тот. – Да свершится то, что должно свершиться!..
   – При первых каплях дождя лучше укрыться в пещере, брат Иса, чтобы выйти из нее сухим, когда дождь пройдет, – охладил его пыл араб в бурнусе. – Разумно ли из-за одного тигра наводить охотников на всю стаю?
   Юсуф крутил во все стороны головой, но, убедившись, что их никто не встречает, замахал руками. Разбрызгивая лужи, подкатила машина с надписью «такси». Он втиснул Сарматова на заднее сиденье и сказал водителю-китайцу по-английски:
   – В какой-нибудь недорогой отель.
   Тот покосился на двух китайцев, которые с невозмутимыми физиономиями направлялись к припаркованной неподалеку машине, и бесстрастно кивнул.
   В зеркале заднего обзора, сменяя друг друга, постоянно маячили две машины – одна с двумя китайцами, вторая с четырьмя арабами. На одном из поворотов машина с арабами попыталась прижать такси к обочине, но водитель, резко затормозив, избежал ловушки и тут же кому-то сообщил по рации о преследователях. Когда через несколько минут на трассе показалась полицейская машина, автомобиль с арабами свернул в ближайший переулок. Вторая машина, с китайцами, как привязанная следовала за такси, что явно выводило Юсуфа из себя.
   Через час блуждания по рассветным улицам такси затормозило перед двухэтажным домом в викторианском стиле. Метрах в пятидесяти от него остановилась и машина с китайцами.
   – Отель «Приют флибустьера», – сказал водитель и, получив плату, помог Юсуфу довести еле живого Сарматова до подъезда.
   В крошечном номере отеля Игорь сразу погрузился в глубокий и черный, как ночь, и засасывающий, как омут, сон. И на него снова навалились бессвязные обрывки каких-то воспоминаний: взрывы в горящих джунглях, нестерпимо яркое солнце, качающиеся горы, извергающие огонь вертолеты. Наконец все это опять заслонило красивое лицо молодой женщины с распущенными по плечам белокурыми волосами и глазами, полными слез.
   – Что бы ни случилось, Сармат, помни – мы с тобой одной крови. Помни об этом, помни! – шептали ее губы.
   Юсуф внимательно вслушивался в бессвязную речь своего подопечного, и, когда бред и судорожные метания больного усилились, он достал из саквояжа шприц и сделал ему инъекцию в набухшую на руке вену. Скоро его дыхание стало глубоким и ровным. Бред отступил.

Гонконг
26 марта 1990 года

   Несколько дней после приезда в Гонконг Сарматов провел в постели из-за чудовищных болей в затылке и слабости, сковывающей все тело. Находясь в полуобморочном состоянии, он не замечал ни частых исчезновений из номера Юсуфа, ни того, что у вернувшегося откуда-то доктора по нескольку раз на дню подозрительно менялось настроение – от состояния беспросветного уныния до бурной радости. Однако через неделю Сарматову стало несколько легче. Он уже мог самостоятельно передвигаться по номеру и даже пытался делать по утрам гимнастику. Еще через неделю он настолько окреп, что настоял на прогулке по городу.
   В холле отеля «Приют флибустьера», принимая ключи от номера, пожилая китаянка-портье настойчиво рекомендовала им быть на улицах города внимательными, не вступать в разговоры с незнакомыми людьми, особенно с арабами и фараонами.
   – Чем вам так не нравятся арабы? – завелся Юсуф.
   – Нравятся, господин, – потупилась китаянка. – Но, к сожалению, среди них часто встречаются отпетые мошенники.
   – Старая карга! – проворчал Юсуф. – Впрочем, она не так уж и не права…
   Как только постояльцы скрылись за дверью, китаянка торопливо набрала телефонный номер:
   – Мистер Корвилл, интересующие вас англичанин и магометанин только что покинули отель. Кажется, они хотят совершить прогулку в сторону порта.
   Они действительно направились в сторону порта. Сразу же у порога отеля их подхватила разноязыкая уличная толпа Гонконга, по-китайски Сянгана, этого полуевропейского, полуазиатского города на берегу теплого Южно-Китайского моря, бывшего на протяжении нескольких веков прибежищем пиратов, авантюристов и прочего разномастного сброда из Старого и Нового Света.
   Суперсовременные небоскребы-космополиты из стекла и бетона, облепленные рекламой крупнейших мировых фирм и банков, причудливо соседствуют здесь с готическими соборами. Изысканные здания позднего французского барокко красуются рядом с массивными домами-крепостями колониальной викторианской эпохи. Легкие дворцы мавританского типа конкурируют с вычурными особняками в стиле модерн. В эту архитектурную эклектику Европы, будто драгоценные жемчужины, вкраплены загадочные строения в стиле традиционной китайской архитектуры. И все это каким-то чудом гармонично уживается в едином пространстве удивительного города.
   По его залитым жарким солнцем улицам и тенистым переулкам торжественно текут потоки шикарных автомобилей, среди которых – усердно крутящие педали велосипедов китайцы в белоснежных рубашках. Как и сто лет назад, бронзовые от загара рикши катят свои коляски, на которых восседают вальяжные господа, в основном – пожилые европейцы. Все это кипящее движение мастерски управляется английскими и китайскими полицейскими (в своей важной невозмутимости и в самом деле похожими на фараонов, как их назвала китаянка-портье из отеля «Приют флибустьера»).
   Доктор Юсуф между тем настойчиво тянул оглушенного уличным столпотворением Сарматова за собой. Оба даже не приметили двух китайцев в кепках-бейсболках, маячивших за их спинами. Впрочем, выделить из толпы этих ничем не примечательных парней было невозможно, к тому же и Юсуфу, и Сарматову все китайцы пока казались на одно лицо.
   Скоро они вышли к набережной, с которой открывалась изумительная панорама порта с белоснежными океанскими лайнерами на рейде и островками в проливе, будто слегка размытыми голубой дымкой.
   – Джон, ты до этого видел море? – спросил Юсуф.
   – Если я не удивился, значит, уже видел, – рассудительно ответил тот. – Попробую вспомнить, когда и где я его мог видеть.
   Но попытка что-либо вспомнить и теперь ничего ему не дала, кроме очередного приступа мучительной головной боли.
   Полюбовавшись на океанские корабли и надышавшись свежим бризом, Юсуф потянул Сарматова в узкий проход между рекламными щитами, за которыми им открылось заполненное сизым дымом, гомонящее на всех наречиях торжище рынка. У прилавков с грудами диковинных даров моря, у лавчонок с ювелирными украшениями, с поделками из слоновой кости и предметами буддийского культа и бог еще знает с чем толклись увешанные фотоаппаратами и видеокамерами туристы – европейцы, китайцы, японцы, индийцы, малайцы, негры… Толстые китаянки тут же варили на очагах янтарный рис, фасоль, кукурузу, в закопченных котлах жарились креветки, лангусты и какая-то коричневая масса из червей и экзотических насекомых.
   Стоило им остановиться у одного из котлов, как продавец-китаец сунул в руку Сарматова пакет с необыкновенным кушаньем и тот без долгих раздумий принялся с аппетитом его поглощать.
   – Попробуй, док, вкусно! – поймав испуганный взгляд Юсуфа, сказал Сарматов, протягивая ему пакет.
   Но тот, зажав ладонью рот, опрометью бросился за лавчонку…
   Через некоторое время он вернулся, расплатился и решительно потянул Сарматова прочь с рынка в сторону тесно прижавшихся друг к другу павильонов в китайском стиле. Далеко они не ушли, у первого же павильончика на Сарматове буквально повисли две сильно накрашенные, вызывающе ярко одетые китаянки.
   – Что им надо, док? – растерялся Игорь.
   Юсуф разразился бранью и стал пинками гнать жриц любви прочь. Обиженные девицы с пронзительным визгом бросились к павильону, из двери которого тут же выскочили несколько молодых китайцев. Выкрикивая угрозы, они попытались сбить Юсуфа с ног, но доктор с поразительным для его щуплого телосложения мастерством отразил все их удары. Получив отпор, рассвирепевшие не на шутку молодчики бросились к сильно озадаченному таким оборотом Сарматову. Откуда-то сбоку выскочила еще одна группа галдящих китайцев, вооруженных бамбуковыми палками и велосипедными цепями. Часть из них окружила Юсуфа, другие взяли в плотное кольцо Сарматова. Тот явно не понимал, что хотят от них эти маленькие свирепые люди.
   Из-за рекламного щита на противоположной стороне улицы за происходящим с интересом наблюдали двое китайцев в бейсболках.
   – Может, вмешаемся? – предложил один из них. – Как бы парни из триады не изуродовали наших подопечных.
   – Зачем? – усмехнулся другой. – Нам с тобой платят за службу в полиции, а эти парни зарабатывают на жизнь, охраняя проституток.
   Юсуф между тем сражался, как лев. От его молниеносных выпадов два китайца уже корчились на асфальте. Но силы были неравны, в конце концов одному из китайцев удалось нанести удар увесистой бамбуковой палкой по тюрбану Юсуфа, и тот как подкошенный рухнул на асфальт.
   При виде поверженного Юсуфа в душе Сарматова словно сжатая пружина распрямилась. На его теле моментально взбугрились мышцы, брови сошлись в одну гневную линию. В несколько прыжков он оказался в гуще китайцев. Трое из них сразу легли снопами на асфальт. Один, пролетев по воздуху несколько метров, ткнулся головой в фонарный столб. Остальные, увидев обезображенное шрамами яростное лицо рослого европейца, в страхе попятились назад. Однако их главарь признавать поражения не захотел и выхватил нож. Его лезвие просвистело у самого уха уклонившегося Сарматова и вонзилось в предплечье одного из китайцев. Сарматов настиг главаря и, подняв его над головой, с яростью бросил на асфальт. Ошеломленные чудовищной силой европейца, китайцы в панике ретировались, оставив лежать на земле поверженного вожака.
   – Бьюсь об заклад, что этот английский дылда об искусстве рукопашного боя знает не понаслышке, – изумился такому обороту дела один из китайцев в бейсболке. – Не хотел бы я оказаться против него на татами…
   – Я тоже, – протянул второй. – Но не думаю, что триада просто так смирится со своим позорным поражением.
   – Посмотрим…
   Оставшись один на поле брани, Сарматов подошел к стонущему Юсуфу и, вытерев на его лице кровь, спросил:
   – Док, что мы сделали плохого этим маленьким злым людям?
   – Мы отвергли их продажных блудниц. Те китайские женщины – источник скверны и разврата! – прохрипел тот. – Как же я не заметил красных фонарей у дверей их домов, как не заметил?.. Мы должны обходить стороной все дома с красными фонарями. Запомни это!
   Сарматов помог Юсуфу подняться на ноги. Они продолжили путь, но не успели пройти и десяти метров, как раздался нарастающий вой сирен. Три полицейских джипа на полной скорости вывернули из переулка и остановились рядом с ними.
   – Кто эти люди? – встревожился Сарматов, когда из джипов, как горох, посыпались перетянутые белыми портупеями китайцы.
   – Фараоны, – лязгая зубами, ответил Юсуф. – Они сейчас заберут нас в тюрьму.
   – Что такое «в тюрьму»?
   – Это… э… э… такая железная клетка.
   – Я не хочу в клетку…
   – Мы обязаны им подчиниться, иначе нас просто пристрелят.
   Полицейские, не мешкая, защелкнули на руках Сарматова и Юсуфа металлические браслеты и грубо затолкали их в джипы.
   – Все ясно, здесь парни из триады давно снюхались с полицией, – глядя вслед джипам, зло протянул китаец в бейсболке. – Я думаю, нашему шефу будет интересно узнать про это…
   – Тебе-то какое дело, кто с кем снюхался! – раздраженно оборвал его напарник. – Нам было приказано установить контакты клиентов, а дела триады нас не касаются.
   – Так не пойдет, сержант Сюй, – взялся за рацию первый китаец. – Ты, видно, забыл, что шеф приказал немедленно и напрямую докладывать ему о всех подозрительных контактах клиентов. Кроме того, сержант Сюй, я хочу содержать свою семью на сянганские доллары, честно заработанные в королевской полиции.
* * *
   В полиции офицер-китаец внес фамилии Юсуфа и Сарматова в компьютер и торжественно, будто о монаршей милости, объявил по-английски:
   – Гражданин Пакистана Юсуф ибн Рахмон за дебош в общественном месте подлежит штрафу в пять тысяч английских фунтов.
   – Разве в Гонконге наказание определяют полицейские, а не судьи? – вырвалось у Юсуфа.
   – Гони деньги, мусульманская собака, и не гавкай, иначе никогда не увидишь своего грязного Пакистана! – прошипел офицер.
   – В-в-вы н-н-не с-с-сме-ете! – побледнел Юсуф. – Я б-бежал из-з-з р-р-раб-бс-ства в с-с-свободную с-стр-рану!.. Я т-требую ад-д-двоката!..
   – Это ваши проблемы, мистер Юсуф ибн Рахмон! – ощерился офицер и повернулся к Сарматову: – Мистер Джон Ли Карпентер, подданный ее величества королевы Англии, за дебош в общественном месте и причинение тяжких телесных повреждений пяти полицейским при исполнении ими служебных обязанностей подлежит штрафу в пять тысяч английских фунтов и заключению в тюрьму сроком на полгода. Благодарите судьбу, мистер Карпентер, если бы вы не были подданным ее величества королевы Англии, наказание могло быть более суровым.
   – Кто такая королева Англии? – спросил Сарматов. Офицер поднял брови и покрутил пальцем у виска. – Почему вы не хотите мне ответить? – гневно шагнул к нему Сарматов.
   Тот в страхе попятился, а заполнившие комнату полицейские с остервенением обрушили на Сарматова и Юсуфа резиновые дубинки.
   – Вы не смеете этого делать, кяфыры! – вырываясь из рук полицейских, отчаянно орал Юсуф. – Мистер Карпентер болен!.. Я буду жаловаться английскому губернатору!..
   – Жалуйся, бешеный пакистанский пес! – ощерился офицер и ударил его в пах носком ботинка.
   Юсуф как подкошенный рухнул на пол. И опять будто пружина сорвалась внутри Сарматова. Зарычав, словно разъяренный зверь, он разорвал наручники и бросился к закатившему глаза Юсуфу. Офицер выхватил пистолет, но Сарматов ногой выбил оружие из его руки и в несколько секунд разметал повисших на нем полицейских.
   – Что за шум? – гаркнул стремительно появившийся в распахнутой двери рослый офицер-англичанин с орденской колодкой на щегольском мундире. Увидев разбросанных по углам комнаты стонущих китайцев, он присвистнул и бросил появившемуся за его плечами здоровенному рыжему детине: – Сержант Бейли, кажется, мы появились как раз вовремя.
   Тот положил тяжелую, в рыжих веснушках лапищу на плечо Сарматова.
   – Неплохо ты их отделал, парень. Совсем, можно сказать, неплохо, но, думаю, это удовольствие тебе обойдется года в три тюряги!..
   – Что такое тюряга, кто-нибудь мне ответит наконец? – сбросил его руку Сарматов. – Почему мне все время ею угрожают?
   – Ха-ха-ха!.. У тебя все дома, парень?..
   – Сахиб, у мистера Карпентера в самом деле не все дома! – отдышавшись, произнес Юсуф.
   – Что вы натворили? – строго спросил офицер-англичанин. – Надеюсь, не ограбили какой-нибудь гонконгский банк?
   – Клянусь, мы не сделали ничего плохого, сахиб! – вскинул руки Юсуф. – Мы не захотели иметь дела с блудницами из домов с красными фонарями, только и всего.
   – Будьте любезны рассказать о себе подробнее.
   – Я доктор Юсуф, гражданин Афганистана. Меня захватили в плен и сделали в Пакистане рабом, сахиб. Клянусь Аллахом Всевидящим и Милосердным, я бежал из рабства!
   – Почему в Гонконг?
   – Я должен помочь мистеру Карпентеру определиться на лечение к практикующему здесь профессору Осире.
   – Так ты англичанин, парень? – спросил рыжий сержант Сарматова. – Откуда родом?..
   – Меня зовут Джон Карпентер. Я англичанин, родившийся в Пакистане. Мой отец был офицером английской колониальной армии. Он погиб, охотясь на бенгальских тигров, – заученно ответил Сарматов.
   – Мой отец тоже был офицером английской колониальной армии! Его звали Эдуард Корвилл, а я, стало быть, Ричард Корвилл, комиссар королевской полиции Гонконга. – Дружески хлопнув его по плечу, офицер поинтересовался: – Кстати, а что за проблемы с вашим чердаком?..
   – Мистер Карпентер воевал с русскими в Афганистане и получил контузию головы во время налета их авиации, – коверкая от волнения английские слова, торопливо пояснил Юсуф. – Он полностью потерял память и не может отвечать за свои поступки, да продлит Аллах его дни, уважаемый сахиб!
   – Так вы прилетели в Гонконг, чтобы мистер Карпентер, воевавший с комми в Афганистане, смог пройти курс лечения у известного профессора Осиры, я правильно понял твой дрянной английский? – переспросил комиссар.
   – Больше мистеру Карпентеру не на кого надеяться, сахиб. Тяжелая форма ретроградной амнезии…
   Полицейские-китайцы со страхом и любопытством уставились на Сарматова.
   – Ты сказал про это косоглазым? – кивнул на них Бейли.
   – Сказал. Кроме того, в отобранных у нас документах есть история болезни мистера Карпентера. – Юсуф с трудом сглотнул комок в горле. – Но прочитав ее, нечестивые кяфыры почему-то долго смеялись, а потом стали бить мистера Карпентера дубинками по голове.
   Полицейский комиссар смерил съежившегося офицера-китайца тяжелым взглядом и кивнул рыжему сержанту. Тот всей своей огромной тушей наклонился над офицером и прорычал, наливаясь яростью:
   – Значит, ты, расфуфыренная обезьяна, приказал своим косоглазым ублюдкам избить больного англичанина, или я что-то не так понял? Ну, давай, Чен, вынимай язык из задницы!
   – Но, мистер Бейли, они приставали к китаянкам. – Чен ткнул пальцем в Сарматова. – А этот горилла переломал ребра вступившимся за их честь пятерым юношам-китайцам!
   – Где это произошло? – рыжий Бейли повернулся к Юсуфу.
   – Там, где у каждого дома висят красные фонари, – пролепетал тот.
   – Ха-ха-ха! – вдруг зашелся в хохоте комиссар Корвилл. – Это для меня что-то новое, мистер Чен.
   – Что вы имеете в виду, сэр?
   – Защиту чести гонконгских проституток…
   – Для полиции не имеет значения род занятий подданных ее королевского…
   – Сукин сын! – взорвался Корвилл. – Я лично позабочусь, чтобы ты сам сменил род занятий!
   – Я действовал по инструкции…
   – Да хоть бы мистер Карпентер переломал ребра всем проституткам Гонконга и их сутенерам из триады, ты, косоглазая обезьяна, пальцем не можешь дотронуться до подданных ее величества! – прорычал рыжий Бейли и вжал офицера в кресло. – Запомни, ублюдок, через семь лет, когда мы уйдем отсюда, будут ваши порядки, а пока они наши – колониальные…
   – Я подам жалобу в Управление королевской колониальной полиции на ваши действия! – взвизгнул китаец.
   – Сидеть, коли обделался, мерзавец! – рявкнул сержант, когда возмущенный Чен попытался освободиться от его лапищи.
   – А ну-ка и вы, господа, потрудитесь объяснить, как все произошло? – официальным тоном обратился комиссар Корвилл к струхнувшим полицейским.
   Но те лишь таращили глаза, демонстрируя, что не понимают вопроса. Бейли снова обратился к Юсуфу:
   – Придется тебе, парень, объяснить, что к чему.
   – У дома с красным фонарем к нам привязались две нечестивые китайские женщины, – заторопился Юсуф. – Согласно закону моей религии я отказался от их услуг, но из дома выбежали злые молодые люди и стали драться… Потом приехали эти кяфыры и…
   – Вас вызвали сутенеры из бардака, не так ли? – Рыжий Бейли грозно завис над молодым китайцем-полицейским. – Ты тоже намерен держать язык в заднице, маленький Чжан?
   – Нет, сэр, – смешался тот под его грозным взглядом.
   – Сколько они вам заплатили?
   – Они платят господину Чену в конце каждой недели, – пролепетал Чжан и по-собачьи заглянул рыжему Бейли в глаза. – Пожалуйста, сэр, не увольняйте меня со службы. На моих руках два младших брата. Они не смогут закончить колледж, если у меня не будет работы, мистер Бейли!
   – Пожалуй, из этого гадюшника я тебя заберу в свою группу, Чжан, ты всегда казался мне толковым малым.
   – Вы очень добры, сэр! – Раскосые глаза молодого полицейского сверкнули радостью.
   – Мистер Чен, вам что, неизвестно, что королевская полиция не находится на содержании у китайской триады, контролирующей бордели Гонконга? – поинтересовался Корвилл у красного как рак офицера.
   – Известно, сэр, – ответил тот.
   – Сомневаюсь, мистер Чен. Я не только вынужден поставить вопрос о вашем соответствии занимаемой должности, но и непременно начну служебное расследование о ваших связях с преступным сообществом Гонконга.
   – Как вы это докажете? – озлобился Чен.
   – Легкомысленное заявление, – усмехнулся Корвилл. – Вы совершили слишком серьезные проступки, мистер Чен, чтобы они остались без последствий.
   – Что такое проступки? – спросил Сарматов.
   – Это когда косоглазые и черномазые много себе позволяют, – вполголоса проворчал рыжий Бейли.
   – Кстати, вы до сих пор не принесли извинения и не вернули им документы, – напомнил Чену комиссар Корвилл. – А заодно, мистер Чен, сейчас же, при мне, уберите из компьютера их данные как полученные незаконным путем.
   – Разрешите это сделать мне? – вызвался маленький Чжан и, получив разрешение Корвилла, стер с монитора данные на Юсуфа и Сарматова, за что удостоился презрительного взгляда Чена.
   – Уважаемые господа, произошло досадное недоразумение. – Через силу улыбаясь, Чен протянул Юсуфу документы. – От имени королевской полиции Гонконга приношу вам извинения. Вы свободны, господа!
   – О Всемогущий Аллах, ты услышал просьбу своего недостойного раба! – воскликнул Юсуф и припал губами к веснушчатой руке смутившегося Бейли.
   – Слышал, ты свободен, парень! – подтолкнул тот Сарматова к выходу. – Да помогут тебе господь и старый японец Осира навести порядок на своем чердаке!
   – Я надеюсь на них, сэр.
   – У меня есть приятель Майкл Харви, американец, больше известный под прозвищем Крутой Крек, – задумчиво произнес комиссар Корвилл. – Так вот, под Данангом осколок вьетконговской мины здорово разворотил ему голову и вчистую отшиб память… Семь лет старина Майк был полным идиотом, но старый японец Осира снова сделал из него Крутого Крека…
   – Сэр, вы хотите сказать, что память вернулась к вашему другу? – вскинулся Юсуф.
   – И память ожила, и то, что между ног болтается! – захохотал рыжий Бейли. – С тех пор старина Майк, не пожелавший покинуть Гонконг, трахает смазливых китаянок по сотне в месяц.
   – Что такое трахает?
   – Да ты, смотрю, совсем плох, парень! – согнал с лица улыбку сержант Бейли.
   – В знак братства тех, кто нюхал порох в боях с коммунистами, я как-нибудь навещу вас, Джон, – пожимая руку Сарматова, сказал на прощание комиссар Корвилл и склонился к его уху: – К тому же меня просили по возможности помогать вам с проблемами…
   – Кто просил?
   – Наш общий друг Джордж Метлоу.
   – Вы знакомы с Джорджем? – обрадовался Сарматов.
   – Еще со времен войны с Вьетконгом. Джордж был командиром роты болотных командос и, уверяю тебя, хорошим парнем. Ну а у меня там тоже были кое-какие дела… Однако сегодня вам здорово повезло, что мы успели вовремя.
   – Но как вы узнали, что мы попали в лапы к кяфырам? – удивился Юсуф.
   – Моя профессия, доктор Юсуф, своевременно узнавать обо всем, – усмехнулся Корвилл и повернулся к Сарматову: – Кстати, Джон, по просьбе Метлоу я уже связался с профессором Осирой. Он готов познакомиться с вами уже сегодня.
   У доктора Юсуфа от удивления открылся рот.
   – Старик Осира практикует за городом, в синтоистском монастыре, – подал голос сержант Бейли. – Чтобы вы снова не влипли в какую-нибудь историю, парни, рыжий Бейли – надеюсь, вы не против – прямо сейчас подбросит вас туда…
   Покружив по крутым пригородным автострадам, полицейский «Форд» остановился перед металлическим забором, за которым среди цветущего сада проглядывали несколько строений в старом японском стиле, окруженных резными деревянными колоудтоннами, поддерживающими вздернутые углы темных черепичных крыш. От созерцания монастыря, будто сошедшего с картины средневекового японского художника, Сарматова оторвал рокочущий бас:
   – Мистер Карпентер, сержант Патрик Бейли, по прозвищу Бешеный Патрик, будет рад когда-нибудь увидеть тебя в полном здравии. А если у тебя возникнут проблемы, спроси обо мне или о мистере Корвилле в любом китайском борделе или портовом притоне, и там всегда подскажут, где нас найти.
   – Что такое притон?
   – Это то место, где тусуются наркоманы, карточные шулера, проститутки, гомики, убийцы, воры и прочая пакость, мистер Карпентер.
   – Я не помню, что означают эти слова, но, наверное, что-то очень нехорошее…
   – Упаси тебя бог, парень, вляпаться в такую компанию, как когда-то вляпался в это дерьмо друг комиссара Корвилла по прозвищу Крутой Крек!.. – сжав веснушчатой лапой руку Сарматова, пробасил полицейский.
* * *
   По лицу седого старика-японца, сидящего на циновке, блуждала загадочная, доброжелательная улыбка. Временами он бросал на сидящих напротив Сарматова и Юсуфа цепкие взгляды и тут же отводил раскосые глаза в сторону. Сарматов участия в разговоре не принимал. Он внимательно изучал такономе – нишу с икебаной, имеющуюся в каждом японском доме, и какомоно – картину с традиционным японским пейзажем.
   Выслушав от Юсуфа историю злоключений Сарматова, старик вздохнул и отвернулся к окну, за которым опадали с отцветающей сакуры нежно-розовые лепестки.
   – «Печальный, печальный мир! Даже когда расцветают вишни… Даже тогда…» – с грустью процитировал он средневекового японского поэта и, выдержав долгую паузу, добавил: – За долгие годы жизни бродячий самурай Осира сделал лишь один правильный вывод: нам не дано изменить мир, но мы можем ценой жертвенного служения долгу изменить себя, и тогда, возможно, в мире будет меньше горя и слез.
   – Истинно так, – поспешил согласиться Юсуф.
   – Нет сомнений, уважаемый коллега, – повернулся старик к нему, – ваш друг обладает очень сильным характером и твердой волей. Его лицо напоминает мне маску… Маску мицухире – японского героя-воина. В его жизни, вероятно, были страдания и проблемы при исполнении долга, но я вижу, что они не ожесточили его душу. Смирение, с каким он переносит выпавшие на его долю испытания, вызывает у старого Осиры восхищение, ведь смирение и покорность судьбе – отличительная черта моих соплеменников, коллега. Я рад убедиться, что эти качества свойственны и лучшим представителям других народов.
   – Уважаемый сенсей, да продлит Аллах ваши дни, у моего друга есть надежда, что память когда-нибудь вернется к нему?
   – Старый Осира не может пока ответить положительно на этот вопрос. Сознание пациента все еще полностью разъято с его подсознательной основой.
   – Значит, ответ сенсея – отрицательный?
   – Старый Осира не может дать и отрицательного ответа. – Бросив на Юсуфа короткий взгляд, японец скупо улыбнулся.
   Не по-стариковски легко поднявшись с циновки, он кивком головы пригласил Юсуфа следовать за ним в ухоженный японский дворик. Углубившись в созерцание такономе, Сарматов не заметил их ухода и остался сидеть на циновке.
   – «Печальный, печальный мир! Даже когда расцветают вишни… Даже тогда…» – глядя на деревце сакуры, повторил во дворике Осира-сан. – Ваш друг лишен памяти и вследствие этого – национальности, образования, тепла близких людей. Но главное, он лишен собственного «я». Он чистый лист бумаги, на котором теперь любой может написать иероглифы добра и, увы, иероглифы зла…
   – Мне нечего возразить, – отозвался Юсуф. – Я лишь осмеливаюсь просить уважаемого сенсея начертать хотя бы несколько иероглифов добра на белом листе души несчастного, чтобы в последующей его жизни было меньше иероглифов зла…
   – Вы угадываете извилистый путь моих мыслей! – улыбнулся Осира. – Однако осознать свое «я» он должен сам. Я могу лишь направить его по верному пути и предостеречь от соблазнов и ошибок, но только в том случае, если больной полностью доверится мне…
   – Что вы имеете в виду, уважаемый Осира-сан?
   – В моей клинике я помогаю пациентам постигать сущность бытия и избавляться от психических недугов при помощи древнего искусства японцев дзен в традициях школы Риндзай по методике коанов. Тренировки по этой системе и по методике дзадзен способствуют самососредоточению, наблюдательности, бдительности путем выключения рационального сознания. В процессе медитации и интенсивных тренировок больной может воссоединить свое сознание с подсознательной основой, но при условии полного доверия к своему учителю.
   – Осмелюсь спросить, профессор, что такое методика коанов?
   – Коаны – это задачи, решая которые в процессе медитации человек переходит к другому виду мышления, дающему возможность познавать тайны бытия и по-новому видеть события своей жизни. Решение коана сопровождается вспышками психической энергии в виде импульсов, высветляющих память, и приливами сверхчувствительности, которые можно назвать озарением. Японцы называют это состояние сатори. При сатори к человеку приходит понимание подлинной сути вещей и событий, а через это – осознание своего «я» в окружающем его мире. В процессе достижения сатори излечиваются многие хронические недуги и нарушения в центральной нервной системе, что ведет к общему улучшению памяти.
   – Сколько времени займет такое лечение, уважаемый профессор? – скрывая тревогу, спросил Юсуф.
   – На овладение искусством дзен европейцу требуются многие годы, а иногда и вся жизнь. Тренировки пациента проходят под руководством учителя и опытных наставников по борьбе карате, по стрельбе из лука кюдо, по фехтованию кендо и многому другому, – пояснил тот и, кинув на Юсуфа взгляд, усмехнулся. – Насколько я понимаю, коллегу интересует плата за лечение его друга?..
   – Вы читаете мои мысли, уважаемый Осира-сан, – смутился Юсуф. – Мы располагаем некоторой суммой, но хватит ли ее на долгие годы пребывания мистера Карпентера в вашем монастыре?..
   – К несчастью, финансовое положение моей клиники оставляет желать лучшего. Но давайте договоримся, что эту тему мы с вами обсудим через год, когда будут видны первые результаты лечения, – прервал Юсуфа старик и внимательно посмотрел в его черные глаза. – Однако есть более деликатный вопрос, коллега…
   – Недостойный Юсуф весь внимание, уважаемый профессор!
   – По неписаным правилам человек добровольно посвящает себя искусству дзен, но ваш друг недееспособен, и нам придется решать за него. Старый Осира спрашивает себя: имеет ли он на это право?..
   – Да сделает Аллах счастливым каждый ваш день, Осира-сан! – с жаром воскликнул Юсуф. – Но если мы оставим его один на один с жестоким миром, зло может заполнить одними черными иероглифами белый лист его души!
   – Почему вы принимаете такое участие в судьбе этого человека? – внимательно посмотрел на него старик.
   – Я поклялся на древнем Коране, привезенном из Мекки, что не оставлю этого человека до часа его выздоровления или… или смерти! – несколько смутившись от его взгляда, ответил тот. – Юсуф не может нарушить клятвы, уважаемый Осира-сан.
   – Поистине: «Бог живет в честном сердце», – улыбнулся старый японец. – Лечение вашего друга будет происходить в филиале моей клиники – уединенном монастыре «Перелетных диких гусей». Это недалеко от города, на берегу моря. Там ваш друг под присмотром наставников – монахов, в совершенстве владеющих методикой дзен-тренировок, – обретет покой и душевное равновесие.
   – Да продлит ваши дни Аллах! – вскинул руки Юсуф. – Я могу изредка навещать моего друга?
   – Старый Осира просит коллегу об этом, – поклонился старик и, подумав, добавил: – В монастыре по ускоренной методике овладевают искусством дзен богатые европейские и американские бездельники… Коллега может оказывать им медицинскую помощь по европейским стандартам.
   – О Аллах Всемогущий! – закатил глаза к небу Юсуф. – Значит, я смогу увидеть на практике то, о чем еще студентом читал у Юнга и Фромма!
   Скупая улыбка тронула губы старика.
   – Карл Юнг и Эрих Фромм большие путаники, но они кое-что сделали для сближения восточной и европейской медицины.
* * *
   Когда Осира и Юсуф вернулись в дом, они застали Сарматова в той же расслабленной позе созерцающим такономе.
   – Мне кажется, что я был там! – показал он на картину с изображением дерева, вцепившегося корнями в нависающую над рекой скалу. – Но никак не могу вспомнить, где это и когда я там был…
   – Значит, этот пейзаж живет в твоей отзывчивой на красоту душе. Но душа твоя больна, потому ты и не можешь вспомнить, откуда он тебе знаком, – садясь напротив него на татами, мягко сказал Осира. – Согласен ли ты поехать в монастырь «Перелетных диких гусей», чтобы лечить там свою душу?
   – Чтобы вылечиться, я согласен ехать куда угодно.
   – Согласен ли ты, чтобы на трудном пути выздоровления у тебя был сенсей?
   – Сенсей, кажется, это – учитель? – наморщил лоб Сарматов.
   – Скорее, поводырь для тела и души воина. Согласен ли ты, Джон Ли Карпентер, чтобы твоим сенсеем стал старый японский самурай Осира, сидящий сейчас перед тобой?
   – Согласен. Я буду во всем подчиняться требованиям моего сенсея.
   – Чтобы скрасить твое одиночество в монастыре, магометанин Юсуф будет часто навещать тебя.
   – Аригато дзондзимас, сенсей! – вытянув вперед руки и касаясь лбом циновки, благодарно воскликнул Сарматов.
   – Что он сказал? – с удивлением спросил Юсуф.
   – Он поблагодарил меня на старом японском языке! – ответил не менее удивленный Осира и пристально посмотрел на Сарматова. – Откуда ты знаешь эти слова?
   – Не помню, сенсей.
   – Странно! – задумчиво протянул старик. – Похоже, на листе его жизни кем-то уже написаны несколько красивых иероглифов дзен, древнего искусства самураев… Защищайся! – легко поднявшись с татами, вдруг отрывисто крикнул он и сделал выпад ногой в стоящего на коленях Сарматова.
   Тот уклонился и, вскочив на ноги, встал в позу защиты. Последовал новый стремительный выпад старого самурая, и снова Сарматов ловко ушел в сторону. Следующая атака старика сопровождалась характерным для карате криком на выдохе. Сарматов и на сей раз удачно нейтрализовал ее, и сам с таким же криком неожиданно перешел в наступление, от которого не ожидавшему такого отпора японцу пришлось бы плохо, не перейди он к глухой обороне.
   – Глаза не обманули Осиру, разглядевшего маску героя-воина мицухире на лице вашего друга, коллега! – удовлетворенно сказал японец, возвращаясь на циновку. – Когда-то он постигал искусство дзен по правилам школы Риндзай и достиг невероятных для европейца высот… Душа забыла о том, но его мышцы и тело все помнят. Старый самурай Осира не может гарантировать ему возврат памяти, но он может помочь его душе снова вернуться на путь воина – бусидо!
   – Разве может быть воин без памяти?
   – Память для воина – обоюдоострый самурайский меч, – задумчиво сказал старик. – Память о прожитой жизни может укрепить его дух в сражении, но может и смутить его, сделать нетвердой руку… Для лейтенанта Императорской армии Осиры такое когда-то закончилось шестью годами русского плена…
   – Осира-сан хочет сказать, что воину не нужна память? – недоверчиво переспросил Юсуф.
   – Я хочу сказать, что в бою память надо прятать как можно глубже, – склонил седую голову Осира. – В сорок пятом году на Сахалине на мою пулеметную роту обрушились русские парашютисты. В конце боя я не ко времени вспомнил, как в родном Нагасаки меня провожала на войну жена с двумя моими сыновьями на руках. Моя рука дрогнула от воспоминаний о близких и не успела выхватить самурайский меч, чтобы сделать харакири…
   – Стали ли сыновья утешением вашей жизни? – осмелился спросить Юсуф.
   – В Нагасаки по ним каждый день звонит колокол, – тихо ответил Осира и отвернулся, чтобы скрыть увлажнившиеся глаза. Вспоминая унесенную американским ядерным смерчем семью и свой горький плен на ледяных сибирских просторах, старик надолго замолчал. – Кто помогает больному, тот долго живет! – наконец решительно произнес он. – Оставляйте его на мое попечительство, коллега, и возвращайтесь к своим делам.
   – О Аллах Всемогущий! – воскликнул Юсуф, скрывая за глубоким поклоном блеск слез на глазах. – Благодарю, благодарю вас, Осира-сан! Недостойный Юсуф запомнит все, что услышал от вас!..
   Проводив его до резных ворот монастыря, старый Осира пристально посмотрел в его черные глаза и сказал:
   – Запомните, у всех народов жизнь воина – дорога, у которой есть начало и нет конца, но это только в том случае, если воин, ступая по ней, никогда не расставался с честью, не ведал грехов корысти и предательства.
   Юсуф в знак согласия затряс тюрбаном.
   – В моем родном памирском кишлаке я часто слышал об этом от седобородых аксакалов, – сказал он. – Благодарю, благодарю, уважаемый профессор, за ваше желание исцелить моего друга!
   Он даже преклонил колени, чтобы поцеловать у старика руку.
   – Моя машина направляется сейчас в Сянган, – остановил его Осира. – Монах-водитель может завезти вас в отель, коллега.
   – О нет! – с жаром воскликнул Юсуф. – Я пешком… Хочу вдоволь вдохнуть воздух свободы.
   Осира долго провожал взглядом уходящую за изгиб дороги щуплую фигурку. Что-то в восторженном магометанине встревожило старого самурая, но он никак не мог понять, что… «Может, то, что за черными как ночь глазами магометанина я совершенно не рассмотрел его душу? – спросил он себя. – Ответ на мою тревогу даст время. Однако надо попросить старшего монаха Ямаситу внимательно присмотреться к нему».
* * *
   В километре от монастыря дорогу беззаботно шагающему Юсуфу перегородила легковая машина с затененными стеклами. Из нее шумной толпой вывалились несколько арабов и с раскрытыми объятиями бросились к доктору.
   – Удалось ли, уважаемый брат Юсуф, пристроить гяура к старому японцу? – когда стих радостный гул взаимных приветствий, спросил его араб в пестром бедуинском бурнусе.
   – Вполне, брат Махмуд! – воскликнул тот. – Оказалось, что какой-то полицейский комиссар по фамилии Корвилл заранее договорился со старым самураем о лечении моего русского гяура.
   – Значит, это люди комиссара сорвали нашу встречу в аэропорту, когда вы с гяуром прилетели из Исламабада? – вмиг сошла улыбка со смуглого лица Махмуда. – Плохой знак, брат Юсуф!.. Люди триады стараются держаться подальше от Корвилла и его помощника рыжего Бейли.
   – Неужели фараоны засекли нас в аэропорту? – не на шутку встревожился молодой араб, скрывающий глаза за темными стеклами модных очков.
   – Ха-ха-ха!.. У страха глаза велики! – смеясь, ответил Юсуф. – Не стоит волноваться, братья. Комиссар Корвилл и покровитель потерявшего память гяура в Пешаваре полковник ЦРУ Метлоу оказались сослуживцами по вьетнамской войне. Вот Метлоу и попросил Корвилла встретить нас в аэропорту.
   – Азиатский тигр, – обратился к Юсуфу пожилой араб, – мы не знаем, что думать, ты две недели избегал встречи с нами.
   – Метлоу не пронюхал о моем статусе в клинике Айюб-хана. – Юсуф опять засмеялся. – Но он мог попросить Корвилла сесть мне на хвост. Чтобы не засветить братьев перед его фараонами, я не стал сразу выходить с вами на связь. Однако времени даром я не терял – за эти две недели успел оформить лицензию на частную медицинскую практику и теперь могу даже пользовать богатых клиентов клиники сумасшедшего Осиры, предпочитающих сочетать его шарлатанство с достижениями европейской медицины.
   – За русского гяура теперь в ответе японец Осира, а не ты… Не так ли, Азиатский тигр? – спросил его араб в бурнусе.
   – Так, – насторожился тот, – но почему это интересует тебя, брат Махмуд?
   – Чтобы гяур не достался ЦРУ, он должен исчезнуть, – провел рукой по горлу араб в бурнусе. – Наш дорогой брат Али-хан настаивает на этом.
   – Али-хан настаивает! – В черных глазах Юсуфа полыхнула ярость. – Запомните все: гяур принадлежит мне, а не ЦРУ и Али-хану с его грязной пакистанской разведкой.
   – Разве гяур не был его товаром? – закипел араб в черных очках. – У нас принято уважать собственность братьев.
   – Гяур – мой! – крикнул Юсуф и, молниеносным движением выхватив из-за пояса араба в бурнусе кривой кинжал, прижал лезвие к его горлу. – Не для того я полтора года вырывал его из когтей смерти, чтобы отдать на растерзание Али-хану!
   – Опомнись, Азиатский тигр! – выпучил от страха глаза араб. – Али-хан наш брат…
   – Брат?! Брат?! – заклокотал Юсуф. – Жирная свинья втерлась к вам в доверие, чтобы его поганая ИСИ направляла разящие лезвия ваших кинжалов в нужную ей сторону. Глупцы, неужели вы этого не понимаете?
   – Мы примем мнение Азиатского тигра к сведению, – отстраняя кинжал от своего горла, сухо сказал Махмуд. – Но как объяснить остальным братьям, зачем тебе гяур?
   – Разве нам не нужны воины, брат Махмуд?
   – Какой воин из человека без памяти? – удивился араб в темных очках.
   – Старый самурай Осира уверяет, что люди, не помнящие прошлого, самые лучшие воины, – выкрикнул Юсуф. – Разве нам не пригодятся биороботы, не знающие страха и пощады к нашим врагам?
   – Брат Юсуф, проведи нас по лабиринту твоих мыслей, – вежливо обратился к Юсуфу пожилой араб, еще не принимавший участия в разговоре.
   – Рано, брат Энвер, – качнул тюрбаном Юсуф. – Пусть пока гяур постигает у старого Осиры самурайские науки, они ему очень пригодятся для исполнения наших планов.
   – А если японский профессор сумеет вернуть ему память? – засомневался пожилой араб.
   – Брат Энвер, – с раздражением бросил ему Юсуф, – ты забыл, что я – врач. Амнезию такой тяжести вылечить еще никому не удавалось.
   – Да свершится то, что должно свершиться! – вслед за пожилым арабом в один голос повторили остальные его соплеменники и вместе с ними Юсуф.

Москва
Июнь 1990 года

   – Товарищ генерал-лейтенант, старший лейтенант Шальнов по вашему приказанию прибыл! – доложил офицер генералу Толмачеву.
   – Садись! – кивнул тот на стул. – Значит, выздоровел?
   – Так точно, товарищ генерал-лейтенант.
   – Но, говоришь, погоны старшего лейтенанта на плечи давят?
   – Так точно, давят.
   – Давай, старлей, начистоту – чем вызван твой рапорт о переводе в резерв?
   – Личными мотивами, товарищ генерал-лейтенант.
   – Поясни.
   – Зачем, товарищ генерал-лейтенант? Изменить уже ничего нельзя.
   – О чем ты, старлей?
   – О наказании невиновных и награждении непричастных, товарищ генерал-лейтенант.
   – Вот ты о чем! – вскинул брови генерал. – Считаешь, что, наградив подполковника Савелова Золотой Звездой Героя, правительство неправильно оценило его вклад в выполнение задания особой государственной важности?
   – Я не даю оценок действиям начальства, товарищ генерал-лейтенант, и не имею ничего против награждения кап… виноват, подполковника Савелова.
   – Тогда в чем дело, черт возьми?
   – Не могу согласиться с уголовным делом, возбужденным по факту измены Родине майором Сарматовым. Мои показания полностью игнорируются военной прокуратурой.
   – Все шагают не в ногу, а старлей Шальнов – в ногу! – крутанул желваками генерал. – Что молчишь?..
   – Майор Сарматов учил нас, что генеральские кабинеты не предназначены для дискуссий.
   – Хочешь уйти в отставку без дискуссий?
   – Так точно!
   – А ты в курсе, что майору Сарматову не нужны ничьи показания? В живых твой майор больше не значится!
   – Я еще значусь, товарищ генерал-лейтенант! И знаю, что в уголовном деле моего командира, светлой памяти майора Сарматова, все – неправда.
   – Ишь ты! А гибель твоих товарищей по группе тоже неправда?
   – Недавно я прочитал у одного писателя: есть медные пятаки многих правд, и есть чистое золото одной правды…
   – Философ, понимаешь, а не старший лейтенант! А знаешь ли, философ, сколько дерьма надо перелопатить, чтоб добраться до твоего чистого золота? Что не только вымажешься в нем, но и вдоволь наглотаешься, пока доберешься. Знаешь, а?..
   – «Успокойся, смертный, и не требуй правды той, что не нужна тебе!» – выдавил кривую улыбку Шальнов. – Следую этому совету, товарищ генерал-лейтенант. Прошу подписать мой рапорт.
   – Ему про Фому, а он про Ерему! – усмехнулся генерал. – А скажи-ка, сокол ясный, на гражданке в милицию пойдешь служить или в ресторанные вышибалы?
   – Отец у меня – мастером на заводе, учеником автослесаря к нему пойду.
   Генерал побарабанил пальцами по столу, потом достал из ящика папку.
   – Подполковник Савелов в приемной, товарищ генерал, – сообщил по внутренней связи адъютант. – Он только что из Берлина и просит срочно принять его по важному делу.
   – Зови, – пробасил генерал и протянул папку Шальнову. – Заполни в приемной, правдоискатель хренов.
   – Что заполнить, товарищ генерал?
   – Анкету установленного образца. Нарисуй там подробную автобиографию и все такое… Но о тех афганских гастролях ни-ни, упаси бог!.. Не пришло еще время, понимаешь.
   – Для увольнения в резерв анкеты не требуется.
   – А для направления на учебу в Академию КГБ СССР требуется.
   – Но, товарищ генерал…
   – «Но» отставить, а про «чистое золото правды» как-нибудь на досуге еще потолкуем, философ.
   – Но я…
   – Готовиться к приемным экзаменам шагом марш!
   – Есть готовиться к приемным экзаменам! – отчеканил Шальнов и, развернувшись, едва не наткнулся на вошедшего в кабинет подполковника Савелова.
   – С возвращением в строй, Андрей! – протянул тот ему руку. – Не представляешь, как я рад тебя видеть в полном здравии…
   Было видно, что Савелов действительно рад их нечаянной встрече. Но Шальнов, будто не заметив его протянутой руки, холодно отчеканил:
   – Здравия желаю, товарищ подполковник! – и быстрым шагом вышел из генеральского кабинета.
   – Зачем так, Андрей?! – крикнул ему в спину вспыхнувший Савелов, но Шальнов уже скрылся за дверью.
   – Не бери в голову, Вадим, на каждый чих не накрестишься, – показал на стул генерал. – Какой-то мудозвон из военной прокуратуры познакомил его с некоторыми деталями по уголовному делу Сарматова. А порода-то казачья, вот и пошел вразнос сокол ясный. Рапорт об отставке, понимаешь ли, подал в знак протеста. Я этот его «протест» под сукно, а ему направление на учебу в Академию КГБ. Пусть в стольном граде двойню свою тетешкает да на наших глазах ума-разума набирается.
   – С умом у него все в порядке, – хмуро заметил Савелов и, чтобы сменить тему неприятного разговора, протянул пачку фотографий. – Вот полюбуйтесь, Сергей Иванович…
   Водрузив на нос очки, генерал принялся с интересом рассматривать снимки средневекового замка. Его увитые плющом и диким виноградом древние стены и башни угрюмо возвышались над уходящими к горизонту лесистыми холмами и долиной, которую прорезали извилистая лента реки и прямой, как штык, автобан, пронзивший небольшое селение с аккуратными немецкими домами и средневековой, в готическом стиле, кирхой.
   – Цитадель! – хмыкнул Толмачев, отложив фотографии. – Во сколько она нам влетела?
   – В пару миллионов дойчмарок. Турки работали день и ночь. Внешний вид привели в порядок в соответствии с немецкими требованиями. Министерство культуры Германии дало высокую оценку наружным реставрационным работам на памятнике немецкой культуры и истории.
   – Немчура-а!.. Умеют рыбку съесть и не уколоться. Купите, мол, за одну марку, отреставрируйте за пару миллионов, а потом налоги да бешеные деньги за аренду земли платите. А про то, что земля их немецкая нашей русской кровью пропитана, про то молчок… Нам бы научиться такими хитрожопыми быть!
   – Не научимся, – с улыбкой покачал головой Савелов. – Немцам, говорят, мозги бог на аптекарских весах отвешивает, а нам пригоршней, без весу, в башку бросает…
   Генерал усмехнулся и положил руку на трубку телефона правительственной связи, но прежде чем снять ее, спросил с опаской:
   – Наследники баронов фон Фриц сию цитадель назад не потребуют?
   – «Проверено – мин нет», – успокоил его подполковник. – Наследники баронского гнезда погибли в Дрездене в сорок пятом под американскими авиабомбами. Оставался, правда, один, но… о нем в свое время позаботились люди из штази.
   Генерал хмыкнул и набрал номер на телефонном диске:
   – Алло!.. Это я, Павел… Не узнал брата родного?.. О-о-о, значит, богатым буду… Мне тут репродукции с картин старых немецких мастеров принесли, нет желания полюбоваться?.. Дело, говоришь, ко мне есть?.. На дачу?.. Добро, через два часа буду.
   – Со мной поедешь, Вадим, – положив трубку, сказал генерал. – Сам «баронское гнездо» ему покажешь и объяснишь, что к чему, если вопросы возникнут…
   Навстречу генеральской «Волге» в завесе дождя унылой чередой плыли подмосковные деревни с отцветающей сиренью, поля с ударившими в рост зеленями и задумчивые березовые перелески.
   Генерал с переднего сиденья искоса посматривал в боковое зеркало, в котором отражалось хмурое лицо сидящего сзади Савелова.
   Переживает… Умыл, умыл его старлей, подумал генерал, вспомнив, как Шальнов «не заметил» протянутой руки новоиспеченного подполковника. А что переживать-то? Золотую Звезду и подполковничьи погоны Савелов на паркетах не выпрашивал, принял то, что на него упало. На что уж майор Сарматов на дух его не переносил, однако в посмертном донесении из того проклятого афганского рейда собственноручно подтвердил, что капитан Савелов в бою труса не праздновал. Но не прост сынок академика, ой не прост… Сам-то академик большой говорун, половину Африки и Латинской Америки уговорил в социализм уверовать, зато сынок – молчун. А за его молчанием пойми, то ли он всех вокруг за быдло держит, то ли в своей интеллигентской душе совковой лопатой копается…
   – Вадим, ты сам-то что думаешь об уголовном деле покойного Сарматова? – повернулся генерал к хмурому Савелову.
   – Чушь собачья! – нехотя отозвался тот. – Из Сарматова изменник Родины, как из меня эфиопская принцесса. Но понять несложно, кому и зачем это «дело» понадобилось.
   – Полегче, полегче, подполковник! – громыхнул генерал. – Группа-то ваша накрылась…
   – На мертвых во все времена списывали грехи живых, – будто не услышав генеральского грома, продолжал Савелов. – Мертвые сраму не имут… А о близких, о детях их подумать у нас, как водится, всегда забывали. Расти, мол, юная поросль, не ведая, что все твои настоящие и будущие анкеты давно проштампованы черным клеймом за дела матерей и отцов, якобы изменников, шпионов и врагов народа.
   Чтобы скрыть горькую усмешку, Савелов отвернулся к окну, по которому шариками серебристой ртути стекали дождевые капли.
   «Эк его несет! – подумал генерал. – Как-нибудь на досуге вправлю ему мозги». Но в душе он вынужден был признать, что не так уж и не прав сынок академика. Сколько их, «детей врагов народа», проштампованных черным клеймом его Конторы, несмотря на образованные светлые головы, не поднялось выше прораба на стройке или эмэнэса в научном институте. Скольким номенклатурным чинушам эти проштампованные эмэнэсики сотворили кандидатских и докторских диссертаций – не сосчитать. Взять хотя бы тестя Савелова, атоммашевского Николая Степановича Пылаева. Пронырливый пермяк вряд ли отличит атомную бомбу от коровьей лепехи, а поди ж ты, доктором физических наук заделался и, говорят, теперь в академики метит. Проштампованных эмэнэсов на век пермяка хватит – любую научную тему по его заказу раскрутят, а когда на того ордена и премии посыпятся, эмэнэсы, памятуя о злой судьбе родителей, будут молчать в тряпочку и даже аплодировать.
   – Лето в этом году опять гнилое, – отгоняя дурные мысли, вздохнул генерал. – Весь хлеб на корню пропадет.
   – Так уж испокон, Сергей Иванович, – хмуро отозвался Савелов. – То понос у нас, то золотуха…
   Генерал хотел было грубо осадить его, но сдержался и даже подстроился под его тон:
   – Это точно, Вадим, то пьем, не зная меры, то с похмелья голову суем в прорубь. Такая она, Русь наша святая, да другой у нас нет.
   Савелов лишь криво усмехнулся в ответ.
* * *
   Дача Павла Ивановича Толмачева в номенклатурном дачном поселке стояла подальше от любопытных глаз, в лесу. Была она окружена высоким бетонным забором с колючей проволокой поверху и стеной из высоченных голубых елей.
   Молчаливый офицер охраны, проверив документы, провел гостей на веранду, заставленную плетеной дачной мебелью и кадками с экзотическими растениями. Там их встретил сам хозяин.
   Савелова поразила абсолютная непохожесть братьев. Если его шеф, Сергей Иванович Толмачев, кряжист, как дуб, с широкими татарскими скулами и темно-синими глазами, скрытыми под кустистыми бровями, то Павел Иванович Толмачев был высок и поджар, на мощной шее борца надменно покоилась крупная голова с коротким ежиком седых волос. Правильной формы нос, резко очерченные губы и волевой подбородок дополняли портрет старшего Толмачева. Похож на древнего римлянина, подумал Савелов. Но особенно его поразили лишенные ресниц немигающие стальные глаза небожителя. Казалось, их взгляд насквозь пронизывает все, на чем останавливается: и предметы, и людей. От этих глаз Савелову стало как-то не по себе.
   Между тем Павел Иванович властным движением подбородка отослал офицера охраны и широким жестом пригласил гостей к столу. Несмотря на то, что он радушно улыбался, стальные глаза его оставались холодными и непроницаемыми.
   – Говорят, в Германии ты славно потрудился, подполковник? – кинул он короткий взгляд на Савелова.
   – Судить вам, Павел Иванович, – сдержанно ответил тот и протянул ему пакет с фотографиями. – Ознакомьтесь, пожалуйста.
   Павел Иванович взглянул на фотографии и, не выказав своего отношения к немецкому замку, спросил:
   – Сколько понадобится времени на начинку этой горы камней самыми современными средствами коммуникаций?
   – Полгода, – ответил Савелов. – Я консультировался с инженерами и строителями.
   – Нет у меня полгода! – Павел Иванович в упор посмотрел на брата. – Три месяца, Сергей, самое большее.
   – Ты думаешь? – встревоженно вскинул брови тот и покосился на Савелова.
   – Времени думать и гадать больше нет, брат, – усмехнулся Павел Иванович. – С отменой статьи шестой Конституции все покатилось к чертовой матери. Возможно развитие событий по румынскому варианту.
   – Как вспомню трупы Чаушесок на снегу, мороз по коже! – зябко передернул плечами генерал. – Но у нас, слава богу, событий по румынскому варианту не предвидится.
   – Ой ли?! – скривил губы Павел Иванович. – Но, как говорится, нет худа без добра! Трупы четы Чаушеску многих наших гробокопателей отрезвили и заставили форсировать эвакуацию…
   – Эвакуация – упорядоченное отступление из зоны боевых действий…
   – Упорядоченное отступление быстро перерастает в паническое бегство, – перебил генерала Павел Иванович. – Будто ты в своей «Конторе» не знаешь, какие деньги в последнее время потекли рекой из России на закодированные именные счета в английские и швейцарские банки?
   – Опять ты о своем! – скривился, как от зубной боли, генерал и бросил выразительный взгляд на Савелова.
   – Разрешите подождать в машине, товарищ генерал-лейтенант? – поднялся тот.
   – Сиди, подполковник! – вперил в него взгляд Павел Иванович. – Сиди и мотай на ус… Я всегда считал, что в мерзкую харю реальности надо смотреть прямо. А при том, что грядет, ничего другого вам, чекистам, и не остается.
   – Да что уж такого грядет-то?! – вскинул руки к потолку уязвленный генерал. – Бобик сдохнет, или небо, что ли, обрушится?
   – Обрушится очередное пришествие Хама, – жестко ответил ему Павел Иванович. – Вселенский Хам скоро подпишет смертный приговор Империи по имени Союз Советских Социалистических Республик. Запомни, брат: приговор будет окончательный и обжалованию у богини истории Клио не подлежащий.
   – Почто шаманишь, брат?! – громыхнул генерал.
   – Все уже свершилось, Сергей, – тихо уронил Павел Иванович, и стальные его глаза будто лютая поземка замела. – Пусть так… Пусть через национальный позор и новый наш разор, но заканчивается наконец эпоха великого самообмана, – выдохнул он жестяными губами.
   От его слов у Савелова огнем полыхнуло под лопатками. Воцарилась гробовая тишина.
   – О каком деле ты по телефону толковал, брат? – первым нарушил тягостное молчание генерал. – Опять свербит втянуть меня в какое-нибудь дерьмо?
   – Свербит… Есть дело, которое может принести народу примерно пять миллиардов в твердой валюте.
   – Ты серьезно?..
   – Вполне. Посол одной из ближневосточных нефтедобывающих стран на днях, на приеме в Кремле, завел со мной крайне любопытный разговор. Его страна готова платить за современное оружие и за срочность его поставки любые деньги, не торгуясь и сразу.
   – Пусть посол обратится к Хозяину и решит вопрос, – пожал плечами генерал.
   – Хозяин без консультаций с заморскими «партнерами», сколько бы мы ему ни пели в уши о наших национальных интересах, этот вопрос решать не станет. А что ему насоветуют заморские гости, мечтающие об уничтожении этой страны и ее лидеров, угадать несложно.
   – А как я могу решить?
   – Кое-что из того, что требуется послу, слышал я, законсервировано у вас на резервных складах.
   – То – «НЗ». Я к нему отношения не имею.
   – Так что там затырено на черный день? – не сдавался Павел Иванович. – Скажи брату по секрету!
   – Мелочовка… На случай внутренних волнений…
   – И все же?..
   – Ну-у, стрелковое вооружение, гранатометы, амуниция…
   – А артиллерийские установки залпового огня, зенитные комплексы на случай «внутренних волнений» у вас там случайно не завалялись?..
   Генерал покосился на дверь.
   – Есть, конечно, кое-что… На южных направлениях есть законсервированные танки, – вполголоса сказал он. – Но то давно устаревшая, как говорится, рухлядь. А вот в вотчине Егора Кузьмича, в Сибири, целые танковые армии из машин последнего поколения ржавеют под открытым небом…
   – То, что послу требуется! – оживился Павел Иванович. – Да и убрать это железо из страны на случай реальных, а не гипотетических волнений не грех… Твоя служба отправку ее морем может обеспечить?
   Генерал зябко повел плечами.
   – Что молчишь, или клиент не кажется серьезным?..
   – На клиента мне плевать. Цена его дюже серьезная…
   – Пойми, Сергей, непримиримость того государства, назовем его «Z», к гегемонии Соединенных Штатов, пока готовится наша планомерная эвакуация, нам как подарок господа бога, и долго будет в нашем неясном будущем нам на руку. Или я не прав?..
   Генерал Толмачев прошелся по веранде, потом со злостью грохнул кулаком по столу.
   – Умеешь ты, Пашка, за горло брать, мать твою!
   – Мать у нас, брат, общая! – напомнил тот. – Аппетиты князьков и царьков из братских республик на новоогаревских переговорах растут не по дням, а по часам. Из-за бесхребетности Хозяина теперь их уже не устраивают ранее достигнутые договоренности. Мы не можем остановить последний акт трагедии – распад Империи, но мы можем сделать распад менее болезненным для униженных и оскорбленных русских людей, а для этого нужны большие деньги. Я исхожу из сермяжной правды наших дней…
   – Хм-м! Сегодня один старлей меня просветил, – хмыкнул генерал. – Говорит, мол, есть чистое золото правды, и есть медные пятаки разных правд. Из какого кармана твоя правда, Павел?..
   – От философии твоего старлея в карманах у нищих медных пятаков не прибавится. – В стальных глазах Павла Ивановича сверкнул гнев. – А моя правда, изволь, такова: пользуясь тем, что партийные массы и голодный народ отчуждены от руководства партией и государством, обуржуазившиеся правители в союзе с коррумпированными чиновниками и организованным криминалом хищнически захватывают в частное владение созданную трудом многих поколений экономику страны и ее недра. Как это ни горько, но приходится признать, что казарменный коммунизм русского розлива на данном этапе исторического развития оказался несостоятельным. Вот моя правда, брат.
   – Не поспоришь, – вздохнул генерал. – Но предлагаемая тобой операция требует тщательной подготовки и полнейшей секретности, не то выйдет боком, как с АНТом… Я не представляю, как тут обойтись без санкций заинтересованных лиц в правительстве.
   – Санкции заинтересованных лиц в правительстве – моя забота. Но ты должен понимать, что в случае провала операции этих лиц днем с огнем не сыщешь. И ответ держать придется нам с тобой.
   – Прежде всего – мне! – уточнил генерал. – С должности, как бобика, попрут, а то и в Лефортово закатают. А уж пишущая шваль об меня ноги вытрет…
   – Что вы имеете в виду под провалом операции? – вдруг спросил Савелов.
   – То, что многие чиновники живут по формуле: чем хуже стране – тем лучше для их шкурных интересов. – Стальные глаза Павла Ивановича впились в лицо подполковника. – Если жирный пирог проплывает мимо их рта, сразу начинаются уголовные дела, депутатские запросы и заказные газетные полоскания. А клиенту из страны «Z» засвечиваться к чему?.. И долго ждать он не будет. Купит оружие через «третьи страны» у тех же американцев. Вот это и будет провалом, со всеми вытекающими оргвыводами для генерала Толмачева…
   – Дело даже не в том, что меня попрут, а главное… – начал было генерал, но, кинув опасливый взгляд на Савелова, замолчал.
   – Накроется операция «Тамплиер»? – вперил в него взгляд Павел Иванович. – Риск огромен, согласен.
   – Мои люди выявили сотни объектов собственности СССР за рубежом и уже занялись ее инвентаризацией…
   – Разумеется, в расчете на ее прихватизацию?
   – Чему смеешься? – уловил иронию в вопросе брата генерал. – Приватизация зарубежной собственности нашими людьми, пока до нее не дотянулись орды сановных прохиндеев, это шанс сохранить и эту собственность для государства, и наши профессиональные кадры, полезные для России при любом политическом раскладе. А ты – ха-ха-ха!
   – Риск операции по поставкам бронетехники клиенту можно свести к минимуму, – заметил Савелов.
   – Сладко поешь, подполковник, продолжай, – устремил на него пронизывающий взгляд Павел Иванович.
   – Надо склишировать АНТовскую операцию…
   – То есть?..
   – Создать компанию, которая на законных основаниях получит лицензию на поставки за рубеж сельхозтехники или какой-то другой мирной рухляди… Руководителем компании поставить малоизвестного, но абсолютно преданного офицера из нашего Управления, который заключит договора с клиентом из страны «Z» и организует отправку бронетехники за рубеж морем, под видом комбайнов «Дон» или тракторов «ЧТЗ». В случае провала этот офицер признается, что воспользовался для аферы служебным положением, то есть переложит всю вину на себя.
   – Второй раз наступить на грабли АНТа? – Генерал поморщился. – Я думал, у тебя что-то серьезное…
   – Подожди, Сергей, – остановил его Павел Иванович и опять уперся немигающими глазами в Савелова.
   – Дело АНТа у всех в зубах навязло и практически заглохло, – невозмутимо продолжил тот. – В случае провала эти два дела, наложившись друг на друга, сольются в одно «заглохшее» дело, и все, даже самые борзые журналисты, отмахнутся от него, как от надоевшей осенней мухи…
   – А если в скандале, пусть и косвенно, будут замешаны члены правительства, то пожар раздувать никто не станет, а праведный гнев общественности можно опять направить на коммерсантов, готовых отечество с молотка пустить, что является сущей правдой, – развил мысль Савелова Павел Иванович. – Таков твой расчет, подполковник?
   – Так точно. Генерала Толмачева тогда можно будет обвинить лишь в плохом подборе кадров на периферийные должности, а за это, как известно, погоны не снимают.
   – А как быть с подбором преданного офицера на должность руководителя липовой компании? – криво усмехнулся генерал. – Дураки, добровольно сующие голову под гильотину, ныне перевелись, а приказать тут не прикажешь…
   – Чтобы не привлекать к операции лишних людей, при определенных условиях этим офицером могу быть я, – уронил Савелов.
   – При каких условиях? – оживился Павел Иванович.
   – Жену с сыном заранее переправить за рубеж и обеспечивать их проживание там столько, сколько понадобится. А в случае моей гибели или… тюрьмы определить им содержание для достойной жизни, – ответил Савелов.
   – И все? – удивился Павел Иванович.
   – Все.
   – Почему идешь на это?
   – Как говорят французы: «Когда цель оправдывает средства, не приходится выбирать между гильотиной и Бастилией».
   – Хороший ответ, – оценил Павел Иванович. – Что скажешь, брат?
   – Боюсь я простых решений, – выдавил генерал. – Но если подполковник Савелов для себя все решил, то можно, думаю, приступить к разработке операции… Кстати, дадим ей кодовое название «Рухлядь».
   – Есть приступить к разработке операции под кодовым названием «Рухлядь», – отчеканил Савелов и, чтобы дать пообщаться братьям наедине, попросил: – Разрешите подождать вас в машине, товарищ генерал?
   – Валяй, – кивнул генерал и хмуро посмотрел ему вслед. – Предложение его дельное, и делу он предан, а все же чую я в нем какую-то червоточину, – вздохнул он. – Убей – чую, что какой-то не наш он. Потому и с согласием на твое предложение я ломался. Исполнителей, понимаешь, в башке прокручивал… Эх, был бы жив майор Сарматов!.. Но, как говорится, на безрыбье и рак рыба. Рискнуть можно…
   – Да, есть в этом сынке академика что-то не наше, – согласился Павел Иванович. – Но с другой стороны, как без них, интеллигентов-головастиков, в нашем деле обойтись? Вон как он ситуацию быстро прокачал и результат выдал. Компьютер, да и только…
   – До результата дожить еще надо. – Генерал криво усмехнулся. – И памятника нам с тобой за тот результат не поставят.
   – Что не поставят, так это точно, – кивнул Павел Иванович и, потеплев глазами, спросил: – Как там родительница наша?
   – Смотрит съезды депутатов и голову пеплом посыпает. Проведал бы ее, а то наступит скорбный час – и проститься не успеешь.
   – Что, к тому идет?..
   – Все под богом ходим, – уклонился от прямого ответа генерал. – В родной костромской деревне лежать наша матушка желает, и все тут…
   – А где нам с тобой лежать придется, Сергей? – вырвалось у Павла Ивановича.
   – На все воля божья. Куда-нибудь кривая кляча истории вывезет, – тряхнул сединой генерал. – Хотя на тюремном погосте все же не хотелось бы.
   – Мы с тобой – люди казенные, брат. И присягали мы не шушере партийно-хозяйственной, а нашим русским мужикам и бабам.
   – Было бы не так, не влезал бы я в твои авантюры, – перебил генерал и протянул руку для прощания. – Буду держать тебя в курсе операции. Бывай, брат!
   – Бывай, Сергей. И обеспечь прикрытие подполковнику и… и полный контроль над его действиями.
   – По мере моих возможностей, брат, – от порога бросил генерал. – Полагаешь, что академический сынок может обернуться двустволкой?
   – Береженого бог бережет, – усмехнулся Павел Иванович.
* * *
   И снова стелется под колеса генеральской «Волги» мокрое шоссе и занудливый дождь заливает лобовое стекло. Отделившись от водителя стеклянной перегородкой, генерал Толмачев и подполковник Савелов ведут на заднем сиденье нелегкий разговор.
   – Вадим, ты хоть понимаешь, с чем столкнешься? – хмуро спросил генерал.
   – Поначалу с трудностями по скрытым ночным перегонам эшелонов с танками из Сибири на ближние промежуточные склады, поближе к какому-нибудь портовому городу, например к Новороссийску.
   – Это не трудности! – отмахнулся генерал. – Американские спутники враз засекут перегоны, но мы их оправдаем плановым ремонтом бронетехники и заменой устаревшего вооружения. Но почему ты предлагаешь Новороссийск?
   – Кому придет в голову, что под носом у турок через Босфор и Дарданеллы мы решимся гнать корабли, набитые танками?
   – А ежели придет?.. Ладно, Вадим, – вздохнул генерал, – турки турками, но меня больше беспокоят не они и даже не цэрэушники, а смежники из нашей родной Конторы. Это тебе не турецкие погранцы, на бакшиш не клюнут…
   – Сергей Иванович, – наклонился к нему Савелов, – в Архангельске и Мурманске необходимо имитировать параллельные операции, отвлекающие от основной. Танки там надо перевооружать, подкрашивать, а потом, особо не таясь, грузить на корабли и по Севморпути гнать обратно на Дальний Восток. Исполнители, разумеется, об основной операции не должны догадываться.
   – Подсадные утки? – хмыкнул генерал. – Это мысль, но надо подумать, надо подумать… Когда-то похожий трюк нам удался с переправкой ракет на Кубу. Но и ЦРУ с тех пор, не без нашей помощи, многому научилось…
* * *
   Вся сознательная жизнь генерала Толмачева прошла в противоборстве с ЦРУ и разведками стран НАТО. Это было и его судьбой, и его служебным долгом. Во многих странах планеты, где насмерть схлестывались интересы США и СССР, тайно действовали боевые группы генерала. Они состояли из самых отборных бойцов, говорящих на нескольких языках, умеющих выполнять боевые задания против любого противника и любым оружием, на земле, в воздухе, на воде и под водой, в тропиках, пустынях и арктических льдах. Но главное, его люди в любых условиях умели умирать молча, унося с собой доверенные им тайны.
   Даже высокопоставленные руководители КГБ в деталях не знали методов подготовки таких групп и особенностей проведения ими дерзких, порой граничащих с безумием, операций.
   Людей в эти спецподразделения Толмачев отбирал лично – одного из тысячи безусых лейтенантов во всех родах войск. Предпочтение отдавал выходцам из устойчивых офицерских династий и потомственных казачьих семей, справедливо полагая, что они унаследовали от предков тысячелетний опыт жесточайших войн.
   Фамилии отобранных сразу изымались из всех актов гражданского и военного состояния. Они навсегда переставали существовать для общества, а многие и для своих близких. Их последующая боевая, интеллектуальная и психологическая подготовка занимала пять-шесть лет, что служило залогом минимальных потерь при выполнении ими боевых заданий.
   Быстрее шла подготовка тех групп, чей костяк составляли офицеры, уже успевшие вдохнуть трупный смрад и кислый тротиловый запах в ангольских и мозамбикских джунглях, в никарагуанских москитных болотах, в горах Ливана и пустынях Сирии. Но и их подготовка на засекреченных таежных и пустынных полигонах занимала не менее трех лет, после которых на долю таких групп выпадали самые неблагодарные и рисковые задания государства.
   В прошлом году при выполнении задания особой государственной важности одна из таких групп – группа майора Сарматова – фактически была предана политическим руководством страны и вся, кроме капитана Савелова и старшего лейтенанта Шальнова, погибла в горах Гиндукуша. Это была самая тяжелая потеря за все годы существования тайного департамента генерала Толмачева. Тяжелым камнем лежала эта неудача на душе генерала. По строгой инструкции фамилии и боевые дела погибших при выполнении заданий не расшифровывались и уходили в полное небытие; таковы были правила их жестокой мужской работы во имя интересов государства.
   В последние три года генерал Толмачев не хуже своего брата понял, что развал великой Империи под названием Советский Союз неотвратим, если срочно не принять экстраординарных спасительных мер. Но кремлевские стратеги, провозгласившие «новое мышление», высокомерно отмахивались от предупреждений руководителей Лубянки. В частности, и о том, что доллары ЦРУ, словно зараза, разлагают партийно-хозяйственную верхушку союзных республик, что в них, как на дрожжах, растет пробудившееся националистическое подполье, открыто провозгласившее своей целью выход из Союза, и почти столь же открыто – махровую русофобию.
   Не менее тревожная обстановка, по его мнению, складывалась и в самой России. Тяжкий груз прошлых ошибок и преступлений, бессовестная демагогия, постоянное вранье и неспособность КПСС к самореформированию, полное отсутствие политической воли у руководителей государства предопределяли теперь трагическое развитие событий.
   Заполнившие в последние годы кремлевские и министерские коридоры – под личиной экономических и иных советников – кадровые американские и английские разведчики, несмотря на протесты Лубянки, свободно перемещались по всей стране и даже получили неограниченный доступ к засекреченной оборонной и технологической информации. Уже не таясь, обещаниями о райской жизни «советники» переманивали в Штаты и в Европу ведущих ученых-оборонщиков, аспирантов технических вузов и даже подающих надежды студентов. С подачи «советников» телевидение и средства массовой информации, под прикрытием принятого Съездом народных депутатов закона о свободе слова, буквально культивировали ненависть к армии и к КГБ и в то же время совершенно замалчивали их роль в предотвращении многих событий, грозящих кровавыми последствиями не только нашей стране, но и всему миру. «Ослабленного болезнью льва стремится лягнуть даже облезлый осел», – читая прессу нового Смутного времени, с горечью вспоминал генерал восточную мудрость.
   Понимая, что в поединке с ЦРУ счет теперь не в пользу КГБ, сам генерал Толмачев тем не менее сдаваться на милость «советников» не собирался. Он считал, что, каким бы ни было будущее России и какие бы идеи ни исповедовали ее вожди, выживать ей придется в жестоком мире, который с развалом последней Империи станет еще более безумным и непредсказуемым. Значит, России и впредь будут необходимы профессионалы, ставящие ее безопасность выше личных интересов и даже выше своей жизни.
   И еще. Привыкший за многие годы работать на опережение противника, генерал Толмачев понимал, что на безопасность будущего государства надо начинать работать сейчас, немедленно, пользуясь грызней новой элиты за власть и собственность да неразберихой Смутного времени. Неожиданное предложение брата о тайной поставке оружия во враждебную Америке ближневосточную страну соответствовало собственным планам генерала. Привыкший тщательно обдумывать свои решения, он, хоть и не без колебаний, принял его, полагая, что в случае успеха будет заложен первый камень в здание безопасности будущего государства Российского. Кроме того, операция «Рухлядь» могла стать очередным раундом его личного поединка с ЦРУ. Поединка длиною в почти всю его сознательную жизнь.
* * *
   Когда за окнами машины замелькали дома Кутузовского проспекта, генерал повернулся к молчащему Савелову.
   – Главную линию операции, Вадим, считай, мы с тобой прокачали… Хоть нам и запрещено проводить акции на собственной территории, но без прикрытия ее нашими людьми тут не получится. Особенно на заключительной стадии. Учти это при разработке плана.
   Савелов посмотрел на генерала с удивлением.
   – Но, Сергей Иванович, тогда в случае провала вам будет невозможно доказать свою непричастность к ней.
   – Раз идет такая пьянка, режь последний огурец! – зло усмехнулся генерал. И добавил: – Кроме того, слушай сюда, подполковник Савелов, руководство операцией «Тамплиер» я с тебя не снимаю. По тем же соображениям – чтобы не привлекать лишних людей. Через наших агентов в Германии параллельно форсируй отделку баронского гнезда, и пусть они там не жалеют денег на новейшие средства связи. Думаю, тебе стало понятным из нашего разговора с братом, что операции «Тамплиер» и «Рухлядь» можно считать вытекающими одна из другой?
   – Я понял это, товарищ генерал. Если удастся сохранить голову, приложу все усилия…
   – Думай, крепко думай, подполковник, как ее сохранить.
   – У старлея Бурлакова из группы Сарматова поговорка была: «Рожденный быть повешенным не умрет от перепоя».
   – Нет Сарматова! – резко вскинул голову генерал. – Приказываю вычеркнуть его из памяти.
   – Не требуйте от меня, Сергей Иванович, большего, чем могу, – уронил Савелов и отвернулся к стеклу.
   – Не заматерел ты еще! – покачал головой генерал. – В нашем с тобой поганом деле всех Сарматовых и Бурлаковых помнить – крест на душу брать. К земле тот крест придавит, не разогнешься!
   Савелов лишь вздохнул в ответ.
   Что и говорить, груз, который он на себя добровольно взваливает, не легче сарматовского, покосился на него генерал. Может, сказать ему о странной информации, поступившей из Юго-Восточной Азии, подумал он, но остановил себя: пусть пока спит спокойно…

Москва
29 сентября 1990 года

   Недели две назад дешифровщики положили на стол генерал-лейтенанта Толмачева донесение от пакистанского агента Каракурта, отправленное по передатчику моментального сброса информации. Полтора года молчавший Каракурт вдруг ни с того ни с сего заговорил. Он сообщил, что год находился в служебной командировке и не мог без риска разоблачения выходить на связь. Агент информировал, что повышен по службе в пакистанской разведке ИСИ и отныне имеет доступ к ядерным секретам своего государства. В конце сообщения он доносил, что неким офицером ЦРУ, агентурная кличка Ястреб Востока, ведется активная разработка неизвестного, являющегося, предположительно, бывшим офицером КГБ. В настоящее время этот неизвестный под именем Джон Ли Карпентер находится на излечении в монастыре «Перелетных диких гусей» в пригороде Гонконга.
   Чем болен неизвестный и каковы успехи Ястреба Востока в его вербовке, Каракурт не докладывал. Толмачев знал, что за последние годы до конца не выяснены судьбы лишь трех офицеров, и все они, как назло, из его, генерала Толмачева, Управления – старшего лейтенанта Бурлакова, капитана Хаутова и майора Сарматова. Есть веские основания считать всех троих погибшими в Афганистане.
   Генерал хорошо понимал, что если кто-то из троицы чудом выжил в том афганском аду и попал в разработку к американцам, то это провал. Самый крупный провал за все время работы. Хоть все трое – народ не слабый, но в ЦРУ владеют самыми современными методами развязывания языков. Если так, то уже давно поднялся бы визг о грязных операциях КГБ за рубежом, но ЦРУ молчит, значит, не все там у них ладно.
   Толмачев никогда не доверял своему агенту Каракурту, готовому работать за деньги на любую разведку мира. Мразь продажная, понимает, что мы ему не доверяем, но с какой-то паскудной целью настырно пытается возобновить контакты с нами. С какой целью? – спрашивал он себя.
   Генерал интуитивно чувствовал, что выход агента на связь и его информация о вербовке бывшего офицера КГБ американской разведкой каким-то образом связаны между собой, но каким?.. И наконец, кто из троих офицеров его Управления Ястреб Востока? Ответы на эти вопросы найти было необходимо. Кроме того, сообщение, что Каракурт получил доступ к ядерной программе Пакистана, несмотря на недоверие к самому агенту, все же представляло исключительный интерес.
   В тот же день из Москвы ушли две шифровки: одна резиденту в Пакистане с приказом проверить доступ Каракурта к ядерной программе его государства, другая резиденту в Гонконге с заданием – раздобыть всю возможную информацию о некоем Джоне Ли Карпентере. Помимо этого резиденту поручалось, по возможности, заполучить его фото и отпечатки пальцев.
   Собрать какую-либо информацию о человеке по имени Джон Ли Карпентер, находящемся на лечении в монастыре «Перелетных диких гусей», резиденту не удалось, по причине полной закрытости монастыря от посторонних глаз и ушей и отсутствия сведений о нем в полиции Гонконга. Но, несмотря на это, его люди под видом бизнесменов из Европы, интересующихся методами традиционной восточной медицины, все же проникли в монастырь. Через неделю фотография и отпечатки пальцев фигуранта прибыли с дипломатической почтой в Москву.
   На добротном цветном снимке, на фоне монастырских построек стоял в расслабленной позе мужчина-европеец в желтом монашеском кимоно, с самурайским мечом в руках. Обрамленное короткой бородой с сильной проседью лицо мужчины было изуродовано страшными шрамами.
   – Что дала экспертиза? – вскинул генерал глаза на полковника – начальника криминалистического отдела.
   – Лицо этого монаха так перепахано рубцами, будто он побывал в мясорубке, – ответил тот. – Шрамы на надбровных дугах, переходящие на щеки и виски, не дают нам возможности даже идентифицировать его национальность по разрезу глаз и строению ушных раковин. Но, в любом случае, это не Хаутов и не Бурлаков.
   – Яснее?..
   – Хаутов – ярко выраженный северокавказский тип, с черными как смоль глазами. Старший лейтенант Бурлаков – скуластый, тюркского типа, с выдвинутой вперед нижней челюстью. А этот, который на снимке, можно сказать, ариец, белокурая бестия…
   – Остается майор Сарматов? – Генерал потер ладонью грудь в области сердца.
   – Не могу сказать ничего определенного, – пожал плечами криминалист.
   – А пальчики?
   – Пока не поддаются идентификации, товарищ генерал. Или они у фигуранта специально стравлены, или побывали в огне. Но со временем они все равно восстановятся. Полной уверенности у меня нет, но есть еще довод против того, что это Сарматов, – возраст. Человеку на снимке не менее пятидесяти пяти – пятидесяти семи, а Сарматову под сорок.
   – Думаешь, значит, что наш Федот – не тот? – с некоторым облегчением переспросил генерал.
   Криминалист развел руками.
   После его ухода генерал приказал адъютанту вызвать к нему подполковника Савелова и старшего лейтенанта Шальнова.
   Шальнов явился в полдень.
   – Набираешься ума-разума, старлей? – шутливым тоном спросил генерал.
   – Ум, думаю, дается богом, товарищ генерал-лейтенант, – ответил тот и нахально добавил: – Если его нет, то никакая академия не поможет…
   – Не ершись, не ершись, старлей, а взгляни-ка на этого человека, – осадил его генерал и протянул фото. – Похож этот гомо сапиенс на горячо любимого тобой майора Сарматова?
   Шальнов впился глазами в фотографию, но через минуту разочарованно протянул ее назад:
   – Разыгрываете, товарищ генерал-лейтенант? Ни малейшего сходства!..
   – Разыгрываю, разыгрываю, – добродушно проворчал тот. – Вызвал, чтобы ты доложил про успехи в учебе.
   – Вы хотели сказать – про успехи на колхозном поле?..
   – Ах, да!.. Совсем забыл, что твою академию тоже на уборку картошки гоняют. Что скажешь про нынешний урожай?
   – Плохой, товарищ генерал. Лето гнилое было.
   – Ну, а как твоя двойня?
   – Растет, как положено.
   – Помощь с квартирой или еще с чем таким требуется?
   – Никак нет, товарищ генерал-лейтенант.
   – На нет и суда нет… Больше не задерживаю. Если что – заходи, потолкуем за жизнь, философ.
   – Разрешите идти?
   – Иди, иди, Андрюха два уха.
   Подполковник Савелов явился ближе к вечеру.
   – Вадим, тебе никого не напоминает этот человек? – положил перед ним фотографию генерал.
   – Никого, – пожал плечами тот. – А в чем дело, Сергей Иванович?
   – Один наш зарубежный информатор утверждает, что монах, изображенный на фотографии и проживающий в настоящее время в монастыре «Перелетных диких гусей» в Гонконге, находится в разработке у некоего неизвестного нам офицера ЦРУ по агентурной кличке Ястреб Востока.
   – Не слышал о таком…
   – Не о Ястребе речь. Есть мнение, что вот этот монах не кто иной, как наш майор Сарматов.
   Савелов снова, до рези в глазах, всмотрелся в лицо человека на фотографии.
   – Лапша на уши! – наконец разочарованно выдохнул он. – Во-первых, этот человек – не Сарматов. Во-вторых, в ЦРУ не идиоты – вербовать человека с такой вот… с такой исключительной внешностью!..
   – Логично, – кивнул генерал. – Но почему ты уверен, что он – не Сарматов?
   – Уменьшенную копию Игоря Сарматова я каждый день вижу у себя дома, – усмехнулся Савелов и отвел глаза в сторону.
   – Не понял?..
   – Я имею в виду его сына Платона, – нехотя пояснил он.
   Толмачев поспешил переменить тему:
   – Как развивается операция «Рухлядь»?
   – Последний эшелон с танками без происшествий прибыл из Сибири на нашу ремонтную базу под Саратовом. Приступили к их перекраске и замене устаревшего вооружения и средств связи. Если с флотом будет порядок, недели через три начнем гнать эшелоны с модернизированной «рухлядью» в Новороссийск. Такая же картина в Мурманске и Архангельске. Туда под разными предлогами зачастили западные дипломаты и журналисты. Было бы полезно время от времени для тумана шугать их оттуда или, на худой конец, снабжать дезой.
   – Подумаю, подумаю… А что сообщишь про «баронское гнездо»?
   – Работы по его оснащению средствами связи будут закончены через две недели, и законный владелец может получить ключи от всех башен замка.
   – Кстати, – спохватился генерал перед уходом Савелова, – мне фотографии этого мистера Карпентера размножили…
   – Какого Карпентера?..
   – Так якобы зовут того человека, что я тебе показывал, – пояснил генерал, вкладывая в руку Савелова фотографию. – Я слышал, жена у тебя пластической хирургией вроде бы занимается.
   – Кандидатскую готовит…
   – Вот пусть и прикинет на досуге, как из рожи такой страхолюдины сделать что-нибудь похожее на человеческое лицо. Но кто он и где обретается, знать ей, понимаешь, не положено. То – служебная тайна.
   – Слушаюсь, товарищ генерал! – сухо кивнул Савелов, пряча в кейс фотографию. – Разрешите быть свободным?
   – Будь свободным, – протянул ему руку Толмачев.
   Козырнув, Савелов вышел из кабинета. Он не был в восторге от просьбы генерала показать фотографию Рите, хотя и понимал, что тот прав. В разведке мелочей не бывает, а за каждый твой, даже на первый взгляд незначительный, промах, спровоцированный умным противником, потом расплачиваются жизнями многие люди…
   Злополучную фотографию Савелов как бы невзначай показал Рите после ужина, когда в детской угомонился маленький Тошка.
   – Маргош, тут по твоей хирургическо-пластической части… Можно ли из лица этого Квазимоды сделать что-нибудь такое, чтобы люди от него не шарахались?
   Рита взглянула на фотографию и пожала плечами:
   – Случай интересный, но Алена Делона из него не получится… Присылайте его в нашу клинику, посмотрим, чем ему можно помочь.
   – Не к спеху. Квазимодо обитает пока где-то за бугром, но сие есть тайна великая…
   – Где его так разукрасили?
   – И сия тайна мраком покрыта, – развел руками Савелов. – Кстати, он тебе случайно никого не напоминает?
   – Мне? – удивилась Рита. – А кого он должен мне напоминать?
   – Шучу! – засмеялся Савелов.
   Забугорный информатор, выдавая какого-то изуродованного монаха за Сарматова, вешает нашей Конторе лапшу на уши, размышлял он, лежа в постели рядом с Ритой. Ну, в его-то играх, подполковник Савелов, без тебя разберутся, тебе в своих разобраться бы, в недобром предчувствии подумал он. Еще неизвестно, какие сюрпризы ждут тебя на последней стадии операции «Рухлядь», черт бы ее побрал!..
   Не спала и Рита, вздыхала порой о чем-то своем, неведомом ему.
   – Маргош, а ты готовишься к отъезду в неметчину? – поинтересовался он.
   – Готовлюсь… – неохотно отозвалась жена. – Все хотела поговорить… Мне бы пока обойтись без неметчины, а, Вадим? На носу защита диссертации…
   – Не получится, родная, – вздохнул Савелов и провел ладонью по ее шелковистой коже. – С работой по твоему пластическому профилю наши люди там уже договорились… Клиника известного профессора Хенке. Думаю, договоримся и о защите диссертации…
   – «И да последует жена повсюду за мужем своим и не оставит его в горестях, нищете и болезнях», – пробормотала Рита, отворачиваясь.
   Ты моя, и я тебя никому не отдам, с нежностью думал он. Никому другому, кто посмеет ворваться в нашу с тобой жизнь. Даже Сарматову, если он тогда не погиб… Но он погиб. Не подумай чего, родная, в том нет моей вины. Так распорядилась судьба-индейка. Сам Сарматов звал судьбу кошкой драной, вспомнилось вдруг Савелову.
   – Бока у кошки драные, да зубы с когтями острые, – сказал тот однажды. – С кем-то она пушистым котенком играется, а на кого-то тигром лютым бросается…
* * *
   Рите, делающей вид, что спит, в который раз вспоминался яростный ночной бой на берегах тропической реки, разделяющей два маленьких латиноамериканских государства. В глубине кофейных плантаций на одной стороне реки полыхали постройки, зловещие языки пламени лизали мешки с кофе, с трескучим грохотом рвались мины и гранаты. Черная стена сельвы на противоположном берегу озарялась яркими всполохами, трассирующие пулеметные и автоматные очереди, отражаясь в черной воде, кромсали огненными стрелами землю. Потом в звуки боя вплелись мощные раскаты грома, и скоро кофейные плантации скрылись за проливным тропическим ливнем, который сбил пламя на мешках с кофе и смыл кровь с лиц убитых бойцов. А над ними в скорбном молчании стояли с непокрытыми головами русские солдаты во главе с Сарматовым…
   Она заснула, и ей приснилась дневная сельва и берег полноводной никарагуанской реки. К ней, такой же голой, как и ее подруги, вдруг шагнул из сумеречной сельвы кто-то высокий, в черном резиновом костюме, и, зажав ей рот, прокричал в ухо что-то по-мужицки грубое. С трудом она узнала в нем Сарматова, хотела было ответить грубостью на грубость, но когда увидела перед собой его печальные глаза, то какая-то доселе неведомая ей колдовская сила вдруг закружила ее, будто в водовороте, и увлекла в их бездонную глубину.
   И странно: она совсем не чувствовала стыда за свою наготу. Напротив, ей нравилось, что он смотрит на нее и грубыми солдатскими ладонями касается трепещущего от сладкой истомы тела.
   Потом он оторвал от нее руки, и десятка полтора человек в черных резиновых костюмах, как привидения появившиеся из сельвы, вслед за ним ушли в черную глубину реки, кишащей аллигаторами и прочей опасной тропической нечистью.
   Всю ту ночь, терзаемая нехорошим предчувствием, она с подругами до боли в глазах всматривалась в сельву на противоположном берегу, озаряемую заревом далекого пожара. Подруги не смогли увести ее, даже когда на сельву обрушился стеной тропический ливень.
   А на следующий полдень люди-привидения неожиданно появились из речных водоворотов и вытянули на болотистый берег чье-то безжизненное тело. Она сразу поняла, что беда случилась именно с тем, кто сжимал ее вчера в своих жестких ладонях, и закричала лютым криком, каким кричит в заснеженных русских лесах волчица перед разоренным охотниками, окровавленным логовом, в котором не увидеть ей больше своих щенков-несмышленышей. И проснулась…
   От сдавленного вскрика жены проснулся и Савелов, приподнял от подушки голову, но она успокоила его прикосновением руки, и он снова погрузился в крепкий предутренний сон. Отгоняя тяжелые, удушливые воспоминания, Рита еще с полчаса металась по влажной от слез подушке и, боясь их повторения, накинула халат и направилась в ванную комнату.
   В детстве Рита мечтала стать художником-портретистом или скульптором и даже закончила при одном из московских высших художественных училищ элитную детскую школу, в которой маститые педагоги прочили ей великое богемное будущее. Но ее номенклатурные родители сочли, что вольнодумная и расхристанная богема не место для их и без того не в меру строптивой дочери, и настояли на медицинском образовании. О чем, впрочем, Рита потом ни разу не пожалела.
   На последних курсах медицинского института Рита неожиданно для всех и даже для себя увлеклась пластической хирургией. После защиты диплома она, по протекции отца, получила направление в строго засекреченную медицинскую лабораторию, которая была в исключительном ведении «боевого отряда партии». Немногие люди, которые знали о существовании сей лаборатории, шепотом называли ее между собой «Фабрикой грез», и для этого были все основания.
   Здесь за несколько недель могли превратить крепкую деревенскую бабу в утонченную аристократку и светскую львицу, одарить девчонку с пыльных московских окраин внешностью знаменитой американской кинодивы, чтобы потом, при удобном случае, подложить ее в постель зарубежному дипломату или фирмачу. Светила сей лаборатории успешно «производили» двойников стареющих лидеров и своей родной, и «братских» партий. Кроме того, они умели до такой степени изменять внешность провалившимся за рубежом разведчикам, что тех потом можно было спокойно внедрять в разведслужбы государств, которые годами безуспешно разыскивали их по всему миру.
   Провалов «Фабрика грез» за все свое долгое существование не знала. Имена и биографии ее клиентов были строжайшей государственной тайной. Сотрудникам «Фабрики» категорически запрещалось вступать с ними в личный контакт, а также разглашать медицинский профиль их лаборатории.
   «Обработка» клиента начиналась с его фотографирования и портретных зарисовок, выполняемых профессионалами-рисовальщиками. Затем эти материалы утверждались где-то «в сферах», по ним-то и работали хирурги-пластики «Фабрики грез».
   Так что природный дар Риты к рисованию, полученные ею в художественной школе навыки скульптора пригодились на «Фабрике грез» не меньше, чем медицинское образование. Услуги штатных художников-профессионалов ей не требовались – после ряда удачно проведенных ею операций, отмеченных «в сферах», она работала исключительно по собственным портретным наброскам.
   Выйдя после холодного душа на кухню, Рита несколько минут постояла перед раскрытым окном, вслушиваясь в звуки просыпающегося города и сонное переругивание дворников, вылизывающих до блеска двор их элитного дома. Потом взгляд ее упал на фотографию человека с изуродованной внешностью, оставленную вчера мужем на кухонном столе.
   Интересно, в каких жерновах побывал этот бедолага? – подумала она. Судя по выправке – военный. Может, в танке горел или в самолете. А может, просто пьяный заснул в постели с сигаретой?
   Приготовив кофе, она уселась в кресло-качалку перед раскрытой дверью балкона и попыталась читать газету с речами депутатов на очередном съезде. Трескучая болтовня и апломб скоро надоели, и она стала наблюдать за хлопотами ласточек, то и дело подлетавших к гнезду, прилепившемуся под потолком лоджии. Из гнезда несся отчаянный писк голодных птенцов.
   Однако человек на фотографии снова и снова притягивал ее внимание. Она еще раз вгляделась в снимок. И чем больше всматривалась в изуродованное лицо человека, тем больше ей хотелось увидеть это лицо без ужасающих шрамов, в его природном виде.
   Не в силах бороться с искушением, Рита принесла из кабинета карандаши, краски, рабочий блокнот и, десятым чувством ощущая, что вступает на заминированную полосу, принялась за работу. Подобно реставратору, освобождающему от наслоений чужой краски полотно великого мастера, она штрих за штрихом восстанавливала облик неизвестного мужчины – избавляя его от шрамов и глубоких морщин, возрождая в соответствии с характером мышц лица скулы и надбровные дуги, разрез глаз и губы.
   Когда через час работа была закончена, Рита прислонила полученный портрет к спинке стула и, отойдя на несколько шагов, с трудом подавила вырвавшийся из груди крик. С листа белого ватмана на нее смотрел Игорь Сарматов, но не тот, которого она знала пять лет назад, а другой, со скорбными складками по краям жестких губ и с беспомощным взглядом то ли ребенка, то ли смертельно больного человека. И был он так похож на спящего сейчас в детской комнате сына, что она в суеверном страхе перекрестилась.
   Дуреха! – придя в себя, разозлилась она. С того света не возвращаются, а он тебе, как живой, мерещится в метро, в подземных переходах, в окнах троллейбусов… Вот почему ты его выписала, психопатка несчастная. Чем психовать, лучше повтори рисунок, приказала она себе и, стараясь как можно точнее следовать анатомическому строению лица и головы человека с фотографии, снова лихорадочно погрузилась в работу. Однако, как ни старалась Рита абстрагироваться от воспоминаний, они снова навалились на нее. Снова из потаенных закоулков памяти выплыла их ливневая никарагуанская ночь со страстными объятиями и жаркими поцелуями. И почему-то вспомнился ей на сей раз рассказанный Игорем той грозовой ночью странный эпизод из его станичного детства.
* * *
   Деда его, Платона Григорьевича, однажды по студеному ноябрьскому чернотропу просквозил в степи разбойный улан – ветер. Скрутила старого казака в одночасье поясничная лихоманка, а тут как назло не вернулась к ночи на баз щедрая их кормилица, безрогая пятнистая корова Комолка. Пьяница-пастух, из тамбовских переселенцев, что-то мыкал-икал, но объяснить толком пропажу коровы не мог.
   – Эхма, растуды его, пьянчугу, в качель, сгинет добрая животина! – кряхтел на печи дед. – Чи зеленей объестся, чи таборное цыганье зараз нашу кормилицу обратает, аль, не ровен час, в степу лютую смерть от бирюков примет.
   Не сказав ничего деду, бросился тогда восьмилетний пацаненок Игореша к колхозному конюху Кондрату Евграфычу и, размазывая по мордахе слезы с соплями вперемешку, выпросил у него председательского аргамака Чертушку, с которым на ночных табунных выпасах дружбу сердечную водил, последним сиротским сухарем делился.
   Той ветреной, промозглой ночью обскакал Игореша на Чертушке всю окрестную озимь, прибрежные левады и овраги, но комолая корова как сквозь землю провалилась. Порой ему казалось, что она вон за тем бугром, вон ее силуэт у замета соломы маячит, а то блазнилось, будто порывистый низовой ветер доносит ее мычание из мелового лога, и он гнал Чертушку к тому замету и к тому логу. Но все было напрасно.
   А в полночь-заполночь огляделся он по сторонам с вершины древнего скифского кургана и, не увидев нигде огоньков человечьего жилья, понял, что заблудился в промозглой степной глухомани.
   – Куда ж нам теперь, Чертушка? – в страхе спросил он коня.
   Чертушка лишь виновато покосился лиловым глазом, в котором отражались луна и раздерганные, зловещие облака.
   После долгих бесплодных блужданий по ночной степи бросил Игореша повод на луку седла и залился горькими слезами. Не представлял он, как с дедом теперь выживать будут без комолой кормилицы. Работать в колхозе дед не мог, потому что шел ему уже девятый десяток, да и на колхозные трудодни-палочки как прокормиться?.. Надеяться на обычную для казаков заботу о стариках, вдовах и сиротах теперь не приходилось – почитай половину куреней в станице, взамен сосланных в Сибирь да сгинувших в войну казачьих семей, занимали ныне злыдни-переселенцы с Украины, Рязанщины и Тамбовщины – от них особой помощи не жди! Колхозное начальство само в голодранцах ходит, а к коммунистам на поклон дед не пойдет… По сей день он для них – царский золотопогонник и контра белогвардейская. Давно бы они схарчили его в подвалах НКВД, но из-за авторитета есаула Платона Сарматова власти опасались бунта казачьего. А перед войной сам Сталин стал заигрывать с казаками, даже отдельные воинские части казачьи учредил. Пять сыновей есаула Сарматова призваны были в те части, и все пять головы свои буйные на войне геройски сложили. Младший, отец Игорешки, пройдя всю Вторую германскую от звонка до звонка, сложил голову на чужой, на корейской войне. Подумал пацаненок об отце, которого никогда не видел, и еще сильнее полились из его глаз слезы.
   Между тем, предоставленный самому себе конь вынес его к какому-то жнивью с длинными скирдами соломы.
   – Куда нас занесло, Чертушка? – всхлипнул Игореша.
   А конь в ответ тревожно заржал и закрутился на месте. Из чернеющего за скирдами оврага порыв ветра донес хриплое коровье мычание. Привстав на стременах, вгляделся пацаненок в ту сторону – и захолонула душонка его от липкого страха: между скирдами пластались над жнивьем стремительные тени…
   – Волки! – понял он. – Комолку обкладывают, бирюки проклятущие! Выручай, Чертушка! – заорал Игореша, направляя коня к оврагу.
   Аргамак, словно забыв вековечный лошадиный страх перед серыми хищниками, без понуканий застелился в бешеном намете им наперерез.
   Тем временем волчье семейство прижало в овраге безрогую корову к сплошной стене колючего терновника, и молодые волки в охотничьем азарте разбойными наскоками полосовали ее бока. Отец семейства, матерый подпалый волк, уже готовился к последнему, роковому прыжку, чтобы показать молодняку, как надо одним махом резать коровье горло. Услышав нарастающий конский топот, подпалый отступил от коровы и злобно оскалил клыки для схватки с человеком.
   Он уже спружинил сильное свое тело для прыжка, чтобы пластануть на лету клыками по сонной артерии на конской шее, но, увидев в седле ребенка, всего лишь на секунду помедлил с прыжком, однако ее хватило Чертушке, чтобы на полном скаку крутануться и садануть задними копытами в волчий бок. Подпалый отлетел в терновник и захрипел, выталкивая из разбитой грудины пенистую кровь.
   С рыком метнулась к шее Чертушки мать-волчица, но аргамак взвился в свечку и с такой чудовищной силой опустил копыто в ее хребтину, что та враз хрустнула и переломилась, как сухостойная осина. Пацаненок перелетел через голову коня и повис на кусте терновника рядом с хрипящим подпалым. Бросились было к легкой добыче два молодых поярковых волка, но и им пришлось отведать копыт разъяренного Чертушки. Оставляя на колючках шерсть, молодые поярковые волки с тремя еще не заматеревшими прибылыми волчатами метнулись наверх. Там они, враз лишившиеся обоих родителей, сбились в полукруг и застыли на фоне раздерганных, подсвеченных луной облаков черными пнями-обрубками.
   Поначалу Игореша принял в темноте глаза подпалого волка за сизо-черные терновые плоды, но когда облака открыли луну и овраг озарился зыбким зеленым светом, он, помертвев от страха, будто завороженный, не мог отвести своих глаз от подернутых кровавой мутью глаз издыхающего зверя. Ему показалось вдруг, в этой мути заметались сполохами две церковные свечки, и подпалый, прежде чем испустить дух, хочет сказать ему своим мутным взглядом что-то очень важное, самое важное из того, что он, вожак стаи, постиг за всю свою волчью жизнь. Десятым чувством пацаненок понимал, что надо немедленно отвести глаза от проникающих в самую его душу волчьих глаз, но сил на это почему-то не было. Глаза волка гипнотизировали его и лишали воли к действию. Но вот из пасти подпалого вырвался тяжелый предсмертный стон, и зверь, обнажив клыки, вывалил наружу окровавленный, подрагивающий язык. Полыхнув в последний раз ярким светом, угасли в его глазах мерцающие свечки, а зрачки, устремленные прямо в захолонувшую душу пацаненка, стали покрываться белесым налетом. Рванулся пацаненок, как чумной, от мертвых волчьих глаз и даже не почувствовал, как разодрал наискось левое надбровье об острый терновый шип.
   Стараясь не смотреть в сторону мертвого подпалого, он один конец веревки, догадливо сунутой дедом Кондратом в переметную суму, накинул на коровью шею, другой привязал к луке седла, но вскарабкаться потом на высоченного коня так и не смог. Ноги и руки от пережитого страха стали ватными, кружилась голова, к тому же из разодранного надбровья хлестала кровь, застилая темной пеленой глаза. Содрогаясь от жалости к самому себе, Игореша без сил опустился к конским копытам. Он знал, что если сейчас потеряет сознание, то молодые волки, сторожащие с овражьего угора каждое его движение, враз сведут с ним счеты за своих мертвых родителей.
   – Боженька, спаси и помилуй меня грешного! Спаси и помилуй! Спаси и помилуй! – прижимаясь к нависающей конской голове, взмолился он, вспомнив слова, с которыми в трудную минуту обращалась к богу умершая по весне его бабушка Фекла.
   С верха оврага долетел протяжный вой – это молодые волки, задрав к лунному диску острые морды, завели по родителям поминальную волчью песню. От надсадного воя задрожала осиновым листом комолая корова, и даже по захрапевшему Чертушке волнами побежала знобкая дрожь.
   И тут свершилось чудо… Уняв дрожь, Чертушка ткнулся теплыми мягкими губами в шею пацаненка и, встав перед ним на передние колени, наклонил к земле косматую гриву.
   – С-с-спасибо!.. Ты услышал меня, боженька! – всхлипывал пацаненок, перекатываясь с конской гривы в седло.
   Овраг остался далеко позади, но протяжный, с тоскливыми переливами вой осиротевшей волчьей стаи колотился то совсем рядом, за спиной, то впереди, то звучал из темноты откуда-то сбоку. По следу идут, проклятущие! – понял пацаненок. Не отстанут, пока своего не добьются.
   Перепуганную корову волчий вой подстегивал, как пастух кнутом, она бежала во всю коровью прыть и, если вой раздавался рядом, жалась к Чертушке вздрагивающим боком и путалась у него под копытами.
   Пацаненок время от времени собирался с силами и, привстав на стременах, в надежде увидеть огоньки жилья, до рези в глазах вглядывался в темень. Но вокруг простиралась лишь глухая степь, освещенная тусклым лунным светом. Скоро на лунный диск наползла рваная черная туча, стеной повалил мокрый снег. Косые полосы снежных зарядов в считаные секунды одели в белый саван степь, корову, лошадь и маленького всадника.
   Чтобы не вылететь из седла от порывов ураганного ветра, пришлось Игореше завязать повод на луке седла и вцепиться двумя руками в конскую гриву, полностью вручив свою судьбу Чертушке.
   Почувствовав свободу, конь трепещущими ноздрями втянул в себя воздух и крутанулся на месте, вслушиваясь в завывания ветра. Потом, круто изменив направление движения, уверенно шагнул навстречу борею и постепенно перешел на размашистую рысь. Корова старалась не отставать от него.
   Уткнувшийся в конскую гриву закоченевший пацаненок догадывался, что ему надо полностью довериться умному животному. И еще он понимал, что если сейчас заснет, то свалится с коня и неминуемо погибнет в этой ревущей ураганной ночи.
   А под утро, когда силы совсем уже оставили его и перед глазами поплыли цветные круги, Чертушка вдруг резко осадил на месте и призывно заржал. Из снежной круговерти донеслось еле слышное ответное ржание. Ошалелым мычанием откликнулась на него корова и, оборвав веревку, бросилась в ту сторону. Скоро из занимающихся предрассветных сумерек показались несколько всадников с дымными факелами в руках.
   Позже пацаненок узнал, что это конюх Кондрат Евграфыч, встревоженный его долгим отсутствием, сгуртовал молодых казаков на его поиски.
   При виде всадников цветные круги перед глазами пацаненка закрутились с бешеной скоростью и вдруг рассыпались на множество полыхающих осколков. А потом, в наступившем сразу же беспамятстве, похожем на падение в глубокий черный колодец, опять в упор смотрели на него собравшиеся из этих осколков желтые глаза издыхающего подпалого, и не было у него более сил уклониться от них…
   Подскочившие казаки растерли его снегом, влили в рот какую-то обжигающую жидкость и завернули с головой в мохнатую горскую бурку.
   – Гли-ка, у коровы шкура лоскутьями!.. Не иначе как с бирюками комолая встренулась… – слышались удивленные возгласы спасителей.
   – Казаки, выходит, сарматовский малец отбил безрогую у волков-то, а?!
   – Выходит, отбил… Добрый казак из пацана получится!
   – В сарматовскую, крепкую породу, в сарматовскую! – одобрительно заметил Кондрат Евграфыч и, словно очнувшись, ударил себя по коленям: – Чем я думал, старый пень, когда в ночь искать скотину мальца наладил. Бог дал, обошлось, а зарезали б волки его аль жеребца колхозного – опять бы шкандыбать старому Кондрату по колымскому этапу…
   – Все путем теперича, Кондрат Евграфыч, не причитай дюже! – ощерился калмыцкой стати молодой казак.
   – Дюже не дюже, казаче, а нагайка Платона Григорьевича по моей дубленой шкуре, чую, зараз погуляет.
   Так и вышло. Когда казаки внесли бредящего пацаненка к Платону Григорьевичу в курень, тот выслушал Кондрата Евграфыча и наотмашь полоснул по его горбатой спине нагайкой.
   – Эх, мать твою! – сквозь зубы выругался он. – Коммунячьи тюрьмы, видать, научили тебя, Кондрат, кровь людскую дешевше коровьей ставить?..
   – Ох, научили! – зло ухмыльнулся в прокуренные усы конюх. – Шаг вправо, шаг влево, Платон Григорьевич, и красная юшка зараз хлестанет из лба и из всех твоих остальных дырок… Итит в их партию мать! – люто скрипнул он гнилыми зубами.
   Однако под застолье с самогоном, устроенное Платоном Григорьевичем по случаю спасения внука, конфликт между стариками был полностью исчерпан.
   В тот же день Кондрат Евграфович привез на санях из тернового оврага двух матерых мертвых волков – подпалого с вываленным наружу языком и рыжую с проседью волчицу.
   – Выдублю шкуры, Платон Григорьевич, и кожушок тебе из них сроблю, – пообещал он. – Волчья шерсть страсть как от позвоночного скрыпу помогает.
   – Не кличь беду на мой курень, Кондрат, увози бирюков с база! – решительно потребовал Платон Григорьевич.
   – Тю-ю, старый казачня, неужли волчачьей мести испужался! – удивился Кондрат Евграфович. – Теперича без папки и мамки бирючата зараз к калмыцким кочевьям подадутся…
   – Плохо ты волчью породу знаешь, Кондрат! – оборвал его старый есаул и для острастки хлестнул нагайкой по сапогу. – Увози, не доводи меня до греха! Чем языком молоть, вези с конюшни на мой баз теплого конского навозу, а на ночь глядя накрой Чертушку кошмой и гоняй его до белой пены. Как кошма конским потом пропитается, не мешкая вези ее сюда.
   – Знамо дело, – закивал Кондрат Евграфович, – обложить навозом, опосля завернуть в кошму, конским потом пропитанную, – первое лекарство при лихоманке.
   Всю неделю, пока внук не пришел в сознание, Платон Григорьевич не отходил от его постели. Обкладывал его теплыми лошадиными «яблоками», два раза на дню заворачивал в пропитанную конским потом кошму, вливал сквозь стиснутые зубы горькие степные настои. А когда тот оклемался малость, старик потрогал красную полосу на его рассеченном надбровье и первым делом спросил:
   – Ты это в беспамятстве про какие-то глаза все гуторил, внуче… А ну сказывай, как на духу, что там между тобой и бирюком стряслось?
   – Когда бирюк умирал, он мне все в глаза смотрел, деду, – обкусав коросту на губах, ответил тот.
   – А ты ему? – вскинулся дед.
   – И я ему в глаза смотрел…
   – От-то, беда на долю сиротскую – хуже полыни горькой! – затосковал сразу дед. – Отвести очи-то надо было, да тебе ли, несмышленышу, ведать о том…
   – О чем ты, деду?
   – Истинную правду тебе скажу, Игореха, а ты во все уши слушай. – Платон Григорьевич перекрестился на передний угол. – В старину, когда, значит, на войну казаки шли, то походного атамана себе выбирали. «Любо», стал быть, на майдане ему кричали. Опосля, если воля на то его атаманская была, молодые казаки затравливали в степу матерого бирюка. Пока тот бирюк кончался, атаман в глаза его неотрывно смотрел…
   – Зачем?
   – Стал быть, по древнему казачьему поверью, кончаясь, бирюк душу свою волчью передает тому, кто последний раз в его очи глянет.
   – Брехня то, дедуня!..
   – Брехня не брехня, а тот атаман царю-батюшке победу на конце клинка подносил. Нахрапом в бою он брал, хитростью волчьей да коварством, а первей всего, внуче, тем, что ни к своим братьям-казакам, ни к супротивнику-басурману пощады и жалости он не ведал. Война тому атаману – что мать родна делалась. Худо в том, внуче, что для жизни станишной, мирной он потом совсем пропащий был, хуже каторжанина. Потому по возврату с войны на том же самом майдане, стал быть, казаки зарубали таких атаманов, а потом в мешке в Дон с крутояри бросали.
   – З-з-зачем?.. – округлил глаза пацаненок.
   – Штоб они опосля одной войны на другую войну и всяческие безобразия народ станишный не баламутили, как зимовейские атаманы Стенька Разин да Емелька Пугачев, да еще атаман бахмутский Кондрашка Булавин.
   – З-з-значит, когда я вырасту, у меня душа будет в-в-волчья?! – залился горючими слезами пацаненок. – Тогда мне жить не мож-ж-жно, дедуня!
   – Про душу волчью, може, и впрямь брешут, – провел натруженными пальцами по его рассеченному надбровью дед и тихо добавил: – Все ж наказ мой тебе таков: что в овраге промеж вас с волком сгоношилось, при станишниках языком не мели, а вот про то, что зараз я тебе тут гуторил, как в года войдешь, чаще вспоминай, внуче.
   – З-з-зачем?..
   – Штоб никогда над твоей человечьей душой волчья душа верха взять не смогла, – вздохнул дед и, подойдя к переднему углу, стал истово молиться иконе Святого Георгия.
   – Святой Егорий, казачий заступник, спаси и сохрани внука моего, Игоря Сарматова, на путях-дорогах его земных… – доносился до потрясенного пацаненка сбивчивый шепот старика. – Не дай ему одиноким волком прожить средь людей. Не дай ему быть волком к детям своим и чужим и к жене, богом ему данной… А коли выпадет на долю ему труд кровавый, ратный, не дай, Святой Егорий, сердцу его озлобиться злобой волчьей к врагам его смертным и супротивникам.
   Через месяц Платон Григорьевич достал из сундука траченный молью, выцветший от времени есаульский мундир. Облачившись в него, после некоторого размышления надел он все свои Георгиевские кресты и повез пацаненка в город Тверь, где и постучался в высокие кованые ворота суворовского училища. Генерал – начальник училища – с уважением отнесся к его «егориям» и его есаульскому мундиру. Через два часа пацаненка вывели к Петру Григорьевичу в полной суворовской форме с алыми погонами на плечах. Обратный путь в свою степную станицу старый есаул проделал на подножке товарного вагона по причине полного отсутствия денег на билет. Через месяц простудившийся в дороге Платон Григорьевич умер на руках Кондрата Евграфыча. Так что не довелось больше Игорехе Сарматову свидеться с дедом. Но он, как бы ни ломала его потом судьба, никогда не забывал деда и того дедовского наказа…
* * *
   Рита хорошо помнила горизонтальный шрам над левой бровью Игоря Сарматова, полученный им в детстве в ночном, заросшем терновником овраге. Вот он, этот шрам, на фотографии. Правда, теперь его прерывает свежая глубокая борозда, но он снова пробивается через нее и круто уходит к виску. Не доверяя глазам, она взяла лупу. Да, это был тот шрам, который душными никарагуанскими ночами гладила она своими дрожащими от неутолимого желания пальцами. А вот и начало второго шрама, уходящего под обводом желтого монашеского халата от шеи к ключице. Ей ли не помнить этот шрам?..
   Когда люди в аквалангах вытащили полуживого Сарматова из кишащей аллигаторами тропической реки, она сама сделала скальпелем надрез, чтобы достать застрявший под ключицей осколок, потому что военврач отряда погиб накануне и сделать это больше было некому. И потом она много раз разглаживала и заклеивала пластырем этот затягивающийся шрам.
   Между тем штрих за штрихом ложился на лист бумаги, и будто на проявляющейся фотографии снова появлялось лицо Сарматова… Поделать с этим Рита ничего не могла, как и не могла поверить, что это он, ее похороненный всеми Сармат. Он и никто другой.
   Рисунок был почти готов, осталось лишь усилить растушевкой светотени, когда на кухню вошел проснувшийся Савелов. Как у застигнутой врасплох нашкодившей школьницы, первой ее реакцией было спрятать рисунок за спину, но Вадим, успев бросить взгляд на него, остановил ее руку.
   – Глазам не верю!.. Не может быть, Маргоша!.. – изумленно воскликнул он. – Этот Квазимодо – Сарматов?
   – Ничего не понимаю, Вадим, – растерянно сказала она. – Вероятно, со мной произошло то, что в психиатрии зовется фантомной памятью. Наваждение какое-то, мистика…
   Он поставил рисунок жены рядом с фотографией человека со шрамами и, не найдя между ними ни малейшего сходства, облегченно рассмеялся.
   – Да, дорогая, в Германии тебе действительно стоит показаться психиатру. Без очков видно, что у человека на фотографии нет и малейшего сходства с твоими рисунками. Кстати, наши эксперты тоже не идентифицировали его с Сарматовым, а они народ дотошный… и не склонный к наваждениям.
   – Я ничего не утверждаю, Вадим…
   – Ну и хорошо! Давай пить кофе…
   Больше на эту тему не было сказано ни слова. Они молча выпили кофе, и Савелов отправился на службу.
   В машине, на подъезде к Ясеневу, у него вдруг возникли сомнения в том, что карандашом Риты водила исключительно ее «фантомная память», но усилием воли он подавил их. Хоть она и профессионал, но, если трезво смотреть, выжить в том аду у Сарматова шанса не было. Ни одного, даже малого шанса, подумал он, но сердце сжалось от другой, пронзившей его мысли: господи, она ждет его и будет ждать всю жизнь!.. Тебе, подполковник Савелов, придется смириться с этим, как смиряются люди со стихийными бедствиями или болезнями.
   В полдень его вызвал к себе генерал Толмачев. На вопросительный взгляд генерала Савелов положил на стол фотографию человека со шрамами и покачал головой:
   – Моя жена сделала с этой фотографии несколько карандашных набросков по методике, принятой на ее «Фабрике грез», – все результаты отрицательные, товарищ генерал.
   Тот, как показалось Савелову, удовлетворенно кивнул и убрал фотографию в стол.
   – О нашем эксперименте никому ни-ни…
   – Есть, товарищ генерал.
   – Тебя интересовал флот под «рухлядь» в Новороссийске? – резко поменял начальник тему разговора.
   – Пора определяться с деталями операции.
   – Знаю, знаю. Корабли будут через десять дней. Я уже отдал приказ о командировании туда групп прикрытия. Народ в них все огни и медные трубы прошел. А ты завтра выезжай в Саратов и начинай грузить «рухлядь» на эшелоны.
   – К заключительной стадии операции на отправных документах должны быть визы людей из правительства, – напомнил Савелов.
   – Павел Толмачев человек точный и слов на ветер не бросает, – отрезал генерал. – Визы получены, но не обольщайся, Вадим, – цена им копейка в базарный день. Коли запахнет жареным, «люди из правительства» не то что от своей визы, от матери родной отрекутся.

Россия
Октябрь 1990 года

   – Сорок восемь платформ, Эдди, – прислушиваясь к затихающему за забором шуму вагонных колесных пар, сказал худосочный молодой человек в дождевике, подойдя к раскрытой двери стоящей за кустами белой «Нивы». – Я снял, как он входил в ворота. Клевый снимок для разворота…
   – Мы не знат, Аркашья, откуда есть поезд и что на него будут грузит, – остудил его из машины голос с сильным акцентом.
   – Фома Неверующий!.. Говорю же тебе – танки…
   – Один раз видет, а не сто раз слышат…
   – Рассветет – через дырки в заборе увидишь.
   – Рассветет – я должен быт очен далеко отсюда… Я не имей разрешения на выезд из Москва в Саратов…
   – Тогда остается мой вариант, Эд. – Худосочный почему-то хохотнул. – Отсюда рукой подать, а дождь нам лишь на руку…
   – О'кэй, Аркашья!
   Мазнув фарами ближнего света по белым березовым стволам, «Нива» углубилась в лесополосу и скоро остановилась под раскидистым кустом орешника неподалеку от бетонного забора. Худосочный, укрыв дождевиком висевшие на груди фотоаппараты и видеокамеру, вылез из-за баранки и прислушался к реву танковых двигателей за забором. – Как пить дать, керосинки грузят!.. «Трое суток шагать, трое суток не спать ради нескольких строчек в газете…» – пропел он и показал на щель в заборе: – Мы пацанами вон через ту дыру лазили на их долбаный объект и яблони у них подчистую обтрясали.
   – Аркашья, ти уверен проникат за забор? – с сомнением спросил пассажир – высокий белобрысый мужчина в кожаной куртке с надвинутым на глаза капюшоном. – Часовой пиф-паф, Лубянка международный скандал делает…
   – Не дрейфь, Эд! – снисходительно усмехнулся худосочный. – Даже если они там видюшники поставили, все равно в таком дожде хрен что заметят.
   – О'кэй! – кивнул пассажир и, приготовив фотоаппарат к съемке, вслед за худосочным шагнул к дыре в заборе…
   Струи дождя заливали линзы прожекторов на вышках, высвечивающих площадку с двумя мощными погрузочными кранами «КАТО». Из подземных ангаров в сизом выхлопном дыму один за другим выползали окрашенные в желто-коричневые цвета пустыни приземистые танки и на полном ходу подкатывали к кранам. Такелажники сноровисто цепляли их крюками и давали крановщикам отмашку:
   – Мало-помалу вира!..
   Повисев несколько минут на тросах, танки с лязгом опускались в полувагоны с металлическими бортами, которые бригада плотников тут же наращивала досками-горбылинами. После этой операции промокшие до нитки солдаты-танкисты укрывали вагоны полотнищами мокрого каляного брезента. Громыхнув буферами, состав осаживал назад, и очередные пустые вагоны скрывали за своими бортами все новые и новые грозные приземистые машины…
   – Охота тебе, командир, ночь торчать под дождем! – крикнул в ухо наблюдающему за погрузкой Савелову полный человек в брезентовом плаще, катающийся, как шар, по погрузочной площадке. – Я технику по всей форме сдал, ты по всей форме принял, подписи и печати на месте, так что иди в мой кабинет и придави до утра.
   – Ничего, Иван Митрофанович, к дождям и морозам я привычный, – улыбнулся Савелов. – Чего не интересуешься, куда твоя техника предназначена?
   – А мне зачем?.. Мне чтоб подписи и печати были, а там хоть в Африку ее, хоть в переплавку.
   – Успеть бы загрузить до утра…
   – Чин-чинарем погрузим и соломкой укроем, чтоб не простудились… Ха-ха-ха!.. На запасных путях подержим до вечера, а там забирай ее куда тебе надо. Сколько этих цыплят желтобрюхих мои орелики отсюда к вам в Афган отгрузили, не упомнить!
   – Там она до сих пор по ущельям разбросана…
   Договорить Савелов не успел – со стороны ангаров донесся резкий вой сирены, потом, совсем близко, раздался топот солдатских сапог и отчаянный крик:
   – Стой!.. Стой!.. Стрелять буду!.. – Темноту в стороне забора разорвали стрелы трассирующей автоматной очереди, и скоро появился наряд солдат, толкающих перед собой человека в дождевике, с нахлобученным на глаза капюшоном.
   – В кустах, сука, сидел, тащ полковник. Фотографировал, тащ полковник. По вспышке засекли, – доложил старший наряда, скуластый сержант. – Мы ему «Стой!», а он, мол, не имеете права и слова еще разные… Совки, мол, вы зачуханные, тащ полковник…
   – Двое их было, – добавил второй солдат. – Второй, как козел, через забор сиганул и в лесополосу, а этот в кустах запутался…
   – Обыскать! – рявкнул толстый полковник.
   Из-под дождевика задержанного солдаты извлекли два фотоаппарата со вспышками и любительскую видеокамеру. Полковник, передавая Савелову аппаратуру, наткнулся на его хмурый взгляд.
   – Отродясь в «запретку» никто не проникал! – виновато пробормотал он. – Мне, блин, перед пенсией «несоответствия должности», блин, как раз не хватало…
   Из нагрудного кармана задержанного солдаты вытянули паспорт и журналистское удостоверение. Проглядев документы, Савелов резко спросил:
   – С какой целью вы оказались в запретной зоне?
   – Я фоторепортер Аркадий Колышкин! – с апломбом выкрикнул задержанный. – У меня задание редакции!
   – Какой редакции?
   – В командировочном удостоверении сказано какой!.. Столичной!
   – Мать его, мне для полного счастья полосканья в его сраной газете недоставало! – Полковник чертыхнулся. – Ты уж полегче с ним, – попросил он Савелова, – а то распишет семь верст до небес, не отмоешься…
   – Кто был второй? – шагнул тот к задержанному.
   – Отказываюсь отвечать! Я буду жаловаться на самоуправство! Общественность имеет право знать, куда вы отсюда военную технику гоните. Цензура отменена. Не слыхали: гласность теперь в Совдепии…
   – Хорошо подумал… про гласность и общественность? – приблизившись к нему вплотную, с закипающей злостью спросил Савелов. – Кто был второй, ну-у, говнюк?..
   – Отвечу в милиции! – сорвался на истерику задержанный. – Требую милицию! Милицию!.. Милицию!..
   – Ах, ты милицию захотел?! – Савелов показал на гусеницы разворачивающегося на месте танка. – Сейчас куском мяса станешь, не понял еще, придурок, а для милиции будет составлен акт о том, что фоторепортер Тютькин, выполняя задание редакции, при погрузке военной техники в запретной для гражданских лиц зоне проявил неосторожность, и все такое…
   – Я Колышкин… А что «все такое»?
   – А такое: заказывайте, коллеги, венки от месткома и парткома и про духовой оркестр не забудьте… Кто был второй, отвечай?
   – А этого не видел! – фоторепортер кинул к носу Савелова согнутую в локте руку. – Аркаша Колышкин не какой-нибудь лох, а лауреат международных премий.
   Савелов подмигнул полковнику.
   – Под танк его, орелики! – сообразил старый служака.
   Сержант с солдатом заломили руки отчаянно сопротивляющемуся репортеру и толкнули его к гусеницам, выворачивающим пласты чернозема.
   – Что вы делаете! – заорал он и повернул бледное лицо к Савелову. – Эй, как вас там, вы в своем уме?!
   – Прикажешь с тобой как с торбой писаной носиться? – усмехнулся тот. – Засунь лауреатский апломб в задницу и отвечай, кто с тобой был? – Тут крутанувшиеся в клубах сизого дыма гусеницы танка очень кстати бросили в лицо фоторепортера шмотья жирной грязи. – Говори!
   – Я снимал для агентства «Рейтер»! – глотая слова, заторопился репортер. – Со мной был один американец. Оч-ч-чень хор-роший мужик, их м-м-московский корреспондент.
   Полковник от его слов охнул и схватился за сердце.
   – Имя американца? – заорал Савелов.
   – Эдди Клосс. Его визитка в паспорте.
   Савелов бросил взгляд на визитку и, не сбавляя напора, спросил съежившегося репортера:
   – Давно его знаешь?
   – Пять… Четыре дня.
   – Как познакомились?
   – Главный редактор газеты меня ему порекомендовал. Мне деньги позарез нужны.
   – Где в Саратове остановился американец?
   – Он не получил разрешения на поездку в Саратов. Мы из Москвы на машине и сразу после съемки должны были вернуться.
   – Марка и номер машины?
   – Иномарка. Номер не помню, кажется, дипломатический.
   – Что нужно было американцу на объекте?
   – Хотел убедиться, что танки отсюда идут в переплавку по договору о сокращении обычных вооружений в Европе.
   – Понимаешь, лауреат, что тебе светит статья за измену Родине?
   – Статья за измену? – вытаращился репортер. – Ну-у, вы крутые ребята, нашли лоха!..
   – Лох взят сотрудниками КГБ на месте с поличным в момент совершения преступления, а в его фотобебихах все доказательства этого. Кроме того, лох помог агенту зарубежной разведки проникнуть на оборонный объект повышенной секретности.
   Репортер, покрываясь смертельной бледностью, лихорадочно переводил затравленный взгляд с одного лица на другое.
   – Разыгрываете, да?.. Кто ж знал, что он агент!..
   – Номер машины американца, быстро, придурок! – потерял терпение Савелов.
   – Не помню я.
   – Сейчас вспомнишь…
   По кивку Савелова солдаты снова толкнули репортера к танковым гусеницам.
   – Машина моя, – глотнув едкого солярочного дыма, просипел тот. – Белая «Нива», МТ 68–39! Подарок тестя к свадьбе… Ее конфискуют, да?
   – Как выглядит американец, во что одет?
   – Белобрысый, высокий… Одет в кожаную куртку с капюшоном.
   – Как в запретную зону проникли? – встрял с вопросом полковник.
   – Я из этих мест, с детства все дырки в вашем заборе знаю.
   – Кухарчук, сгною! – покрывая танковый грохот, заорал полковник. – Заткнуть, твою мать, все дырки в заборе!
   – Есть заткнуть, твою мать, дырки в заборе! – кинул руку к фуражке подскочивший прапорщик и с двумя солдатами скрылся за пеленой дождя.
   – Ох, неспроста этот щенок и американец в зону проникли, – предчувствуя неприятности по службе, кряхтел, как от радикулитной боли, полковник. – Навел кто-то, мать-перемать, с их перестройкой и гласностью!
   – Иван Митрофанович, закончите погрузку, эшелон тщательно замаскируйте и под усиленной охраной отгоните на запасную ветку. Держите там на парах до дальнейших указаний из Москвы! – протянул ему руку Савелов.
   – Понял, не дурак. А вы куда в дождь-то?
   – В нее, Первопрестольную!
   – Эх, жалкую! – вырвалось у полковника. – Моя Настась Терентьевна, поди, пельмешки накатала да ушицу сподобила.
   – В другой раз, Иван Митрофанович, – садясь за руль серой «Волги», пообещал Савелов и кивнул на репортера: – Документы и его бебихи я забираю – проверим, что он там нащелкал… Самого, под мою ответственность, спрячь у себя так, чтоб никто о нем недели три не пронюхал. Повторяю, никто.
   – Нешто не понимаю! – козырнул полковник и поднес к губам рацию: – Первый пост, выпусти с территории серую «Волгу».
   – Эхма! – глядя вслед рванувшей с места машине, вздохнул он. – И ночь, и дождь, а службу казенную справляй, не сачкуй! Эй, Фролов, мать-перемать, легче стрелой майнуй, легче – троса порвешь! – вскинулся полковник, увидев закрутившуюся на стропах стальную громадину.
   – А что мне будет, батя? – подал голос репортер. – Я неделю назад женился!..
   – Он женился, говнюк мокрогубый!.. Родину за доллары!.. – сорвался полковник и по-мужицки, ударом в ухо опрокинул его в грязь. – Дырка в заборе!.. Обосрал перед пенсией на все войска! Мать-перемать, ты у меня еще пожалеешь, что на свет родился!.. Прапорщик Чернуха, в подвал второго ангара его, и чтоб о нем глухо было, как в танке!
   – Есть как в танке! – козырнул подскочивший двухметровый прапорщик и, схватив за шкирку, поставил репортера на ноги. – Шире шаг, чмо позорное, а то откоммуниздю так, что твоя голощелка мимо пройдет – не узнает…
   С трудом справляясь с заносами на разбитой грунтовке, Савелов гнал «Волгу» к перемещающимся по горизонту огням трассы. Перед самым шоссе он остановился на обочине и поменял у машины номерной знак. Старый знак забросил в затянутое мазутом озерцо.
   Вспарывая фарами исходящую проливным дождем ночную темень, серая «Волга» на бешеной скорости выскочила на трассу Москва – Саратов и понеслась мимо спящих деревень и небольших городков, обдавая на обгонах веерами грязной воды попутные машины, заставляя шарахаться к обочине встречные грузовики и легковушки.
   Савелов понимал, что американец такой же журналист, как сам он – папа римский. Обычный прием спецслужб всего мира: разведчик-профессионал действует под крышей информационного агентства. Однако для профессионала их агент сработал почему-то очень уж грубо, недоумевал Савелов. Почему?.. По-видимому, в ЦРУ все же заподозрили, что идущая ни шатко ни валко модернизация бронетехники в Архангельске и Мурманске – отвлекающий маневр от основной операции. Про Саратов они пронюхали, по-видимому, слишком поздно, вот и решились действовать внаглую, ковбойским наскоком… Черт нас еще дернул красить танки в цвета пустыни! Савелов скрипнул зубами. Тут не надо быть разведчиком-профи, чтобы понять, куда и кому они предназначены.
   Он хорошо понимал: если американцу удастся добраться до филиала своего агентства в Москве, до американского или какого-либо другого западного посольства, то тщательно подготовленная и далеко зашедшая операция «Рухлядь» провалится с треском, похоронив под собой не только братьев Толмачевых и подполковника Савелова, но и многих других, чьих имен и чинов он, слава богу, не знает и, по-видимому, никогда уже не узнает. А визг, который поднимут на съезде Верховного Совета доморощенные демократы из Межрегиональной группы, представить нетрудно – дело кооператоров из АНТа всем покажется просто детским лепетом.
   Устав от монотонного движения щеток и секущих лобовое стекло дождевых потоков, Савелов нажал на панель магнитофона. Салон заполнился стрекотаньем автоматных очередей, рокочущим грозным басом ДШК, отзвуками дальних снарядных разрывов… Неожиданно в звуки боя вплелись звон стаканов, смех и грубоватые голоса мужского застолья. Потом сквозь них пробились переборы гитарных струн и негромкий, но выразительный голос майора Сарматова:
…За хребтом Гиндукуш обняла нас война,
Свой отмерила каждому срок.
Там, на знойных отрогах и в ущельях без дна,
Пробивалась трава сквозь горячий песок.

   Впереди замаячила в дожде светлая «Нива». У Савелова, как перед боем, застучало в висках. Включив дальний свет фар и увеличив скорость, он попытался прочитать ее забрызганный грязью номер, но, поняв, что это не удастся, решительно пошел на обгон. «Волга» на бешеной скорости настигла «Ниву» и, с размаху ухнувшись в дорожную лужу, обдала ее грязью до самой крыши. Из «Нивы» высунулись рассвирепевшие от такой наглости сыны Кавказа. Размахивая кулаками, они устремились в погоню, но откуда им было знать, что под капотом серийной на вид «Волги» работал двухсотсильный двигатель от «Мерседеса». Поняв, впрочем, тщетность своих усилий, преследователи быстро отстали.
   Летела навстречу дорога, смахивая дождевые потоки и грязь. Ритмично ходили перед глазами Савелова, всматривающегося в черноту ночи, автомобильные щетки. Звучал из магнитофона голос Сарматова:
Пробивалась трава и чиста и горька,
Уносила в Россию солдатские сны.
Пробивалась трава и чиста и горька,
Чтоб пожарищем лечь под колеса войны.

   И вдруг в лобовом стекле, в струях дождя померещилось Савелову лицо самого майора Сарматова. Тот смотрел на него из промозглой черноты печальными и мудрыми глазами, как смотрят старики-ветераны на зеленых лейтенантов, впервые примеряющих к мальчишеским плечам золотые погоны.
   Хлестнувшие по стеклу брызги от колес встречной машины размыли изображение Сарматова, но по-прежнему продолжал звучать из магнитофона его голос:
Военный приказ, офицерская честь
Нас позвали в жестокий бой.
О бесстрашии нашем весть
К вам придет с той полынь-травой…
С той полынь-травой и травой-бедой,
С той печаль-травой.
С травой памяти и забвения.

   Отзвучали последние аккорды гитары. Щетки справились с грязью на лобовом стекле, и вновь за ним померещился Савелову майор Сарматов.
   – Ты был на войне, как у себя дома, Сармат, – боясь, что он исчезнет, заторопился Савелов. – Ты знал, как на ней остаться человеком?
   – Знал от своего деда, казачьего есаула, – ответил из дождевых струй Сарматов. – Если в бою есть хоть малая возможность не убивать – не убивай, – учил меня дед. – И тем неубиением ты спасешь не только чужую жизнь, но и свою человечью душу.
   – А если нет этой малой возможности?
   – Тогда… Тогда не я судья тебе, капитан Савелов.
   – А кто тогда мне судья?
   – Ты сам!
   – Ты вовремя погиб, Сармат… Ты не познал позора безоговорочной капитуляции нашей державы перед Западом. Тебе не пришлось служить мародерам и политическим прохвостам, подло, без боя сдающим ее теперь на погибель заклятым врагам.
   – Вина за то на живых и на мертвых.
   – Мертвые сраму не имут.
   – Имут, Савелов. Живые – перед живыми. Мертвые – перед Историей, а История всегда пишется большой кровью, и всегда так было: виноваты у нее – подло преданные и побежденные.
   – Что нам, преданным и побежденным, до Истории, Сармат!.. Мы каждый день видим ветеранов Второй мировой, копающихся в мусорных баках в поисках куска хлеба, искалеченных солдат-афганцев, под бренчание гитар выпрашивающих милостыню в грязных подземных переходах.
   – Предъявите счет за них тем, кто на их крови и увечьях сделал себе карьеру и баснословные деньги.
   – У таких власть, они раздавят любого, кто осмелится пойти против них… А мне надо еще успеть воспитать сына – твоего сына, Сармат…
   – Суров удел русского воина, Савелов, – самой жизнью, израненным, искалеченным телом, унижающей нищетой оплачивать настоящее и будущее многострадального Отечества, не получая от него ничего взамен. Так было всегда и так есть… Я не о подонках и трусах, капитан, я о тех, кого женщины для сохранения рода и государства нашего еще рожают мужчинами.
   – А надо ли, командир, отдавая наши жизни, сохранять то, что, может, сохранять не следует?.. В конце концов, чем мы с тобой обязаны этому государству?
   – Это каждый решает для себя сам…
   Снова грязный веер воды хлестнул по лобовому стеклу машины и смыл изображение Сарматова.
   Кажется, я схожу с ума от того, что мне предстоит сделать!.. – подумал Савелов. Опять начались галлюцинации… До рези в глазах всматривался он в исходящую проливным дождем темень, но Сарматов из нее больше не появился.
   Жаль, подумал Савелов, мне о многом еще надо было спросить тебя, командир!.. Черт, куда же запропастилась паскудная белая «Нива» с блондинистым американцем! – про себя чертыхнулся он. Хорошо, если янки сейчас кормит клопов в какой-нибудь оставшейся позади захолустной гостинице, а если, путая след, прорывается в Москву неведомыми проселками, то лучшим способом отмыться от дерьма для тебя, новоиспеченный подполковник Савелов, будет пуля в лоб. В этом случае хоть похоронят по-людски…
   Дождь закончился под утро. Стали видны беспредельные степные перекаты со стогами сена и золотистой соломы, ровные квадраты защитных лесополос. С речных пойм, заросших камышом и красноталом, потянулись на дорогу ватными хлопьями туманы. Разрывая их, серая «Волга» продолжала упрямо наматывать на колеса бесконечные русские версты.
   Когда стали слипаться от усталости глаза, Савелов остановил машину на обочине и достал термос. Он приготовился к долгому ожиданию, но едва успел сделать глоток горячего кофе, как сзади из тумана выскочила белая «Нива» и, не сбавляя скорости, пронеслась мимо. Номера Савелов не успел прочитать, но рассмотрел сидящего за рулем – это был белобрысый мужчина в кожаной куртке с капюшоном.
   Янки! – понял он. Где-то в кустах или в стогу сена до рассвета отсиживался. Побоялся мистер-твистер гнать скифской дождливой ночью по жуткому рашенбану!
   Оставив на обочине смазанные следы протекторов, серая «Волга» устремилась в погоню.
   Промелькнули за окном встречные грузовики, доверху наполненные сизыми вилками капусты, потом группа доярок на велосипедах, направляющаяся к утопающей в бурьянах молочной ферме. Как назло, выполз на дорогу трактор «Кировец», тянущий прицеп с силосом, и Савелову, чтобы уклониться от лобового столкновения с ним, пришлось нырнуть в кювет, а потом с трудом выбираться из него по раскисшему чернозему… Но вот через час бешеной гонки впереди наконец снова замаячила белая «Нива». Савелов выжал из своей «Волги» все, что можно было из нее выжать, и скоро уже смог прочитать номерной знак: МТ 68–39.
   «Сам я, конечно, таких пакостных дел не делал, но знаю: главное в них – не наматывать сопли на кулак, не думать о последствиях, а на чистом голубом глазу просечь, в какой момент дело сделать», – вспомнил Савелов совет бывалого капитана Бардака, инструктора из дивизии ОМСДОН, в которой они с Сарматовым начинали тянуть лейтенантскую лямку. Последую твоему совету, Иван Лукич, решил Савелов и, сбавив скорость, пристроился «Ниве» в хвост. Километров через пять показался мост через затянутую молочным туманом довольно широкую реку. По обе стороны моста тянулся невысокий металлический парапет.
   В самый раз, решил Савелов. Трасса пустая, населенных пунктов не просматривается… «Волга» взревела двигателем и пошла на обгон. Когда она поравнялась с «Нивой», Савелов разглядел за ее рулем удивленное лицо заросшего щетиной белобрысого мужчины. Пропуская «Волгу», тот покрутил пальцем у виска и бросил свою машину на крайнюю правую полосу.
   На середине моста «Волга», корпуса на четыре обогнавшая «Ниву», нырнула вправо и резко тормознула. Раздался визг тормозов… В зеркале заднего обзора Савелов видел, как «Ниву» крутануло на мокром асфальте и с размаху швырнуло на ограждение моста. Проломив его, она перевернулась и боком рухнула в реку, взметнув над мостом каскад брызг. Выскочивший из машины Савелов бросился к пролому…
   Место падения «Нивы» обозначилось мутным масляным пятном, шлейфом крови и пузырями воздуха. Можешь поздравить себя, Савелов, без особой радости подумал он. Пуля в лоб пока откладывается… Хотел было уже отойти от пролома, но, к его удивлению, среди пузырей воздуха показалась голова человека. Оглянувшись по сторонам, выплывший из глубины человек, загребая одной рукой, медленно поплыл к склонившимся над рекой прибрежным ивам. Савелов оцепенело наблюдал за ним с моста. Он понял, что ему сейчас надо решиться на самое страшное…
   Сняв с предохранителя пистолет, он прицелился было, но вовремя вспомнил еще один совет бывалого капитана Бардака: «Сам я, конечно, таких пакостных дел отродясь не делал, но знаю, что следов в них в виде пули или ножа оставлять никак нельзя. Руки-то нашему брату для чего дадены?»
   Сбросив оцепенение и больше не раздумывая, как ему поступить, Савелов сбросил на асфальт пальто и прыгнул в реку. Обжигающего холода воды он сразу не почувствовал, но зато вскоре почувствовал на своем горле пальцы пловца.
   Янки – не промах! После такого полета и сразу – за горло, отрывая его сильные пальцы, подумал Савелов. Но нас тоже кой-чему учил бывалый капитан Бардак. Посмотрим, мистер-твистер, кто кого…
   В своих силах он был уверен, так как много лет занимался водным поло. Почувствовав серьезность противника, о нападении американец больше не помышлял. Вынырнув на поверхность, он устремился к берегу. Савелов обогнал его и, набрав полные легкие воздуха, снова нырнул. Когда перед его глазами мелькнули ноги пловца, он вцепился в них мертвой хваткой и увлек их хозяина в роковую глубину. Белобрысый отчаянно вырывался, но Савелов тянул его за собой до тех пор, пока не прижал голову своей жертвы к илистому дну реки.
   Американец еще с десяток секунд отчаянно пытался вырваться из его рук, но скоро сопротивление стало ослабевать. Зажав в скрюченных руках пучки водорослей, он несколько раз дернулся и затих. Савелов вынырнул на поверхность и поплыл к склонившимся над берегом ветлам. Со ствола ближнего дерева огляделся по сторонам, прислушался. С трассы не доносилось ни звука, лишь где-то далеко-далеко в полях стучал с перебоями движок трактора. Из лощин и от реки на окрестные поля ползли клочья сизого тумана.
   С трудом он заставил себя взглянуть на реку: над местом, где упокоился на дне американец, кружились, похожие на золотых рыбок, желтые ивовые листья. И вдруг Савелов вспомнил другую реку – великую северную, по которой на белой льдине, раскинув руки, уплывал в океан застреленный им человек в зэковской одежде.
   Он был похож на черный крест, вспомнилось Савелову. Тогда Сарматов, Алан Хаутов и Ваня Бурлак смотрели на меня, как на прокаженного, будто они не знали, что зэк так и так был приговорен к «вышке». Не мог же я сказать им тогда, что мне, интеллигенту в нескольких поколениях, сыну известного академика, мне, вопреки всем семейным традициям выбравшему военную карьеру, необходимо было понять: для меня ли она. Ведь предназначение офицера – война, значит – убийство… Я тогда не понял, почему для ребят сразу стал изгоем. Лишь теперь, лишив жизни человека в этой реке, название которой мне неведомо, я, кажется, начинаю понимать, как они тогда были правы…
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →