Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Человек — единственный представитель животного мира, способный рисовать прямые линии.

Еще   [X]

 0 

Земля обетованная (Моруа Андре)

Андре Моруа, классик французской литературы XX века, автор знаменитых романизированных биографий Дюма, Бальзака, Виктора Гюго и др., считается подлинным мастером психологической прозы.

Впервые на русском языке его роман «Земля обетованная».

Писатель вновь затрагивает ту же тему, что в знаменитых «Письмах к незнакомке» или «Превратностях любви», а именно «науку страсти нежной». Героиню романа – прелестную мечтательницу Клер физическая сторона любви отталкивает и в то же время притягивает. Однако влечение, которое испытывают к ней представители сильного пола, кажется ей вульгарным и едва ли не пошлым. Навешивая на знакомых ярлыки, молодая женщина не понимает, что сосредоточена лишь на собственных чувствах, стихах и дневниковых записях. Беда Клер – в неспособности проникнуть во внутренний мир близких людей, в уверенности, что взаимонепонимание неизбежно. И лишь в экстремальных обстоятельствах ей удается выйти за пределы очерченного круга.

Год издания: 2015

Цена: 149 руб.



С книгой «Земля обетованная» также читают:

Предпросмотр книги «Земля обетованная»

Земля обетованная

   Андре Моруа, классик французской литературы XX века, автор знаменитых романизированных биографий Дюма, Бальзака, Виктора Гюго и др., считается подлинным мастером психологической прозы.
   Впервые на русском языке его роман «Земля обетованная».
   Писатель вновь затрагивает ту же тему, что в знаменитых «Письмах к незнакомке» или «Превратностях любви», а именно «науку страсти нежной». Героиню романа – прелестную мечтательницу Клер физическая сторона любви отталкивает и в то же время притягивает. Однако влечение, которое испытывают к ней представители сильного пола, кажется ей вульгарным и едва ли не пошлым. Навешивая на знакомых ярлыки, молодая женщина не понимает, что сосредоточена лишь на собственных чувствах, стихах и дневниковых записях. Беда Клер – в неспособности проникнуть во внутренний мир близких людей, в уверенности, что взаимонепонимание неизбежно. И лишь в экстремальных обстоятельствах ей удается выйти за пределы очерченного круга.


Андре Моруа Земля обетованная

   Посвящается Симоне
   André Maurois
   TERRE PROMISE
   Copyright © Editions Flammarion, Paris, 2000

   © И. Волевич, перевод, 2015
   © Е. Белавина, перевод стихов, 2015
   © Издание на русском языке. ООО «Издательская Группа „Азбука-Аттикус“», 2015
   Издательство АЗБУКА®
* * *
   Андре Моруа – знаменитый французский писатель, литературовед, однако немногим знатокам литературы известно, что его настоящее имя Эмиль Соломон Вильгельм Эрзог. Вклад Андре Моруа в национальную литературу поистине велик – две сотни книг и более тысячи статей. Моруа создал не только прославившие его романизированные биографии великих людей, но и фантастические новеллы, психологические рассказы, романы, философские эссе, исторические труды, научно-популярные сочинения.
   Андре Моруа утверждал, что «время, проведенное с женщиной, нельзя назвать потерянным». Знакомство с неизвестной русскому читателю прозой позволяет проникнуть в таинственную и хрупкую динамику человеческих чувств, понять, а способны ли в принципе неблагополучные каждая на свой манер супружеские пары обрести если не счастье, то хотя бы иллюзию земли обетованной. А стало быть, время чтения этой книги никак нельзя считать потерянным.

I

   Старая Леонтина, дородная, неотвязчивая и почтительная Леонтина, ждала, стоя у двери. Клер, сидевшая у камина на низком табурете, притворялась, что не слышит. Ей нравилось ощущать на себе горячее дыхание огня, которое обволакивало ее бока, спину, затылок. Она чувствовала себя совсем крошечной между почерневшими бронзовыми подставками для поленьев и втайне надеялась, что ее не увидят и забудут, оставив в этом приятном тепле на всю ночь.
   – Клер!.. Ты что, не слышала Леонтину?
   Вот в этом вопросе уже таилась угроза. Мама подняла голову, оставив на минуту красно-синюю даму на своей вышивке. Теперь необходимо было сказать хоть слово, чтобы выиграть время:
   – Вы знаете, мама, сегодня днем я ходила кормить сахаром лошадей…
   – Сейчас речь не о лошадях! Отправляйся спать!
   Мама опустила глаза и воткнула иголку прямо в сердце красно-синей дамы. Девочка, в платьице с воротничком из ирландского кружева, вздохнула. Ей представилась холодная лестница, ведущая в башню, кровать с влажными простынями. В камине с треском развалилось полено, выбросив вверх сноп искр.
   – Ой, мама, смотрите, какое большое пятно на стене!
   Клер прекрасно знала, что никакое это не пятно, а светлый четырехугольник на обоях, – раньше там висела картина, и девочка смутно понимала, что ее таинственная пропажа каким-то образом связана с мыслью о разорении, об унизительной бедности.
   – Клер! Довольно болтовни!
   На сей раз это был голос полковника. Значит, битва проиграна. Девочка встала, еще на миг протянула к огню обнаженные руки, а затем подставила лоб родителям для дежурного поцелуя.
   – Ну-ка, накинь, а то озябнешь, – сказала Леонтина, прикрывая плечики Клер вязаной пелеринкой.
   Коридоры этого запущенного дома пахли плесенью. Ступеньки лестницы, ведущей в башню, были до того стары, что Клер то и дело оскальзывалась на их стертых краях. Она держалась за руку Леонтины, опираясь другой рукой на отсыревшую стену.
   – Титина, из меня уже все тепло вышло…
   – Ах ты, малышка! Мерзлячка ты моя! Ну что за напасть: от любого сквознячка ты прямо коченеешь!
   Чтобы войти в комнату Клер, нужно было повернуть направо и забраться на полукруглую ступеньку, более высокую, чем остальные. В узеньком дровяном камине слабо тлел умирающий огонь. Красная плюшевая оконная портьера была стянута плетеным шнуром, с шишечкой на конце. Керосиновая лампа, стоявшая на комоде, наполняла комнату едким запахом. Рядом с лампой, на маленьком алтаре, итальянская Мадонна, в голубой с золотом одежде, укачивала Младенца Иисуса. Сабли из дамасской стали и зеленые вышитые штандарты с узором из полумесяцев, развешенные на круговой стене, напоминали, что мужчины рода Форжо, от отца к сыну, сражались в Африке. На четырех гравюрах были изображены: Жанна д’Арк, внимающая своим «голосам», Жанна на коронации, Жанна в Орлеане и Жанна на костре.
   – Умойся, – сказала Леонтина, – и помолись.
   Перед тем как преклонить колени, Клер подошла к огню.
   – Отче наш, сущий на Небесах…
   В этой молитве было одно слово, которое никак ей не давалось.
   – Хлеб наш насушенный дай нам на сей день…
   – Что ты такое болтаешь! – воскликнула Леонтина. – Хлеб наш насущный… Нужно говорить точно так, как Господь нам заповедал!
   – Хлеб наш на-сущ-ный
   – Ну, теперь читай Ave Maria.
   – Радуйся, Мария, благодати полная… Титина, а что это значит: благословен плод чрева Твоего Иисус?
   – Маленьких девочек это не касается. Теперь Credo
   Читая «Верую», Клер всегда представляла себе одни и те же картины: ясли, а рядом бык и вол; солдаты на крестном пути; витраж церкви Сарразака, где Святая Мадонна обретала черты тетушки Каролины Форжо, дарительницы этого витража.
   – Ну а теперь ложись.
   Клер нырнула в свою кроватку, как пловец, ныряющий в холодную воду. Ей заранее было известно, что простыни окажутся сырыми: ведь она видела, как Мари развешивала их на веревках в саду как раз тогда, когда из долины поднимался туман. Стараясь избежать прикосновения влажного полотна, она свернулась калачиком, поджав коленки к подбородку.
   – Ну, вот и умница! – сказала Леонтина. – Спокойной ночи, малышка!
   – Титина, не оставляй меня одну, умоляю тебя! Я боюсь!
   – Боишься – это в шесть-то лет?! И не думай даже, не останусь! Докажи-ка, что ты дочь солдата.
   Этот призыв к самолюбию неизменно оказывал нужное действие на Клер.
   – Ладно, Титина… Но только прежде, чем уйдешь, спой мне песенку. Ты так хорошо поешь, Титина!
   – Песенку… Ну, так уж и быть. Только одну! Ты которую хочешь?
   – «Король Рено»!
   Клер выкрикнула это название, не колеблясь ни секунды. Старая служанка пожала плечами, нежно взглянула в блестящие, устремленные к ней глаза, сжала холодную детскую ручонку и запела:
Король Рено вернулся с войны,
А руки своими кишками полны…

   Клер ощущала одновременно и ужас, и удовольствие… «Кишки»… Какое страшное слово. Она явственно представляла себе бледного короля, которого держат под руки верные соратники; его красные, липкие от крови пальцы и капли крови, падающие в дорожную пыль… Она давно уже знала наизусть всю эту печальную историю – смерть короля Рено, горе его королевы:
Земля, откройся, разверзнись, земля,
Дай отыскать моего короля…
Земля разверзлась, ее приняла,
За королем она следом ушла…
[1]

   Смысл песни девочке был непонятен. Что ей нравилось, так это облако грусти, окутывающее эту скорбную песнь.
   – Еще разочек, Титина!
   – Нет-нет, тебе пора спать!
   С этими словами Леонтина задула лампу, открыла дверь и проворно вышла.
   – Титина! Я тебя умоляю!.. Не уходи! Мне так страшно в темноте!
   Но грузные шаги уже стихали за поворотом башенной лестницы. Девочка дрожала, сжавшись в комочек и стиснув руками коленки. Огонь в камине временами просыпался, и вспыхнувшее пламя освещало стену с четырьмя гравюрами. В такие мгновения Клер успевала разглядеть Жанну д’Арк на костре и завидовала как славе, так и мученичеству святой.
   «Огонь, милый мой огонек! Хоть ты не покидай меня! Они оставили меня совсем одну… Посмотри, как несчастна Клер, как ей холодно… Бедная маленькая Клер!.. Огонь, милый мой огонек!..»
   Но отсветы пламени на стенах быстро бледнели, а треск горящих поленьев звучал так слабо, что Клер приходилось напрягать слух, чтобы уловить его. И вот настала полная тишина. Ни один огонек уже не пробивался сквозь давящий ночной мрак. Борясь с безмолвием, Клер рассказывала себе какую-нибудь историю. Например, она – дочь короля, заключенная в этой башне, где страдает от холода и голода. По полу шныряют крысы, ползают змеи. Но в один прекрасный день она слышит на каменной лестнице чью-то легкую поступь, непохожую на шаги стражников. Это принц. Перед ним, как по волшебству, отворяются двери с массивными запорами. В тот самый миг, когда принц входил, огонь в камине ярко вспыхивал, озаряя темницу, и Клер, согретая этим воображаемым благодатным теплом, засыпала.

II

   По воскресеньям Клер будили колокола, чей радостный медный гомон поднимался из долины, где была деревня. Открывая глаза, она видела перед собой, у постели, стул с разложенным на нем бархатным платьем, которое приготовила ей Леонтина. А под окнами, на гравии парадной аллеи, слышался топот лошадей, их запрягал в коляску старик Ларноди, по будням садовник, по воскресеньям кучер. Когда дочери исполнилось шесть лет, графиня Форжо решила брать ее с собой к обедне с певчими.
   – По-моему, еще слишком рано! – заявил полковник. – Она соскучится и начнет шалить.
   Полковник ошибался, как, впрочем, ошибался почти всегда, стараясь предугадать поступки живых существ. Клер очень понравились церковные ритуалы. Ее честолюбие тешили постоянные места их семьи в первом ряду, скамеечка с красной бархатной обивкой для коленопреклонений, медная дощечка со словами: «ПОЛКОВНИК ГРАФ ФОРЖО». Посмотрев налево, она могла увидеть витраж с изображением Благовещения; другой витраж, справа, представлял сцену бегства в Египет. Как только Клер научилась читать, она узнала, что оба витража пожертвованы семейством Форжо. А ниже, на оконном витраже, был изображен святой Симеон-мученик в виде отрока с длинными волосами: девочке рассказали, что для него когда-то позировал ее родной отец.
   «А как же я? – думала она. – Будет ли когда-нибудь и у меня свой витраж? Так чтобы деревенские ребятишки говорили: „Видите эту святую? Это наша мадемуазель Клер!“»
   Наступило 15 августа, и господин кюре, друг ее родителей, впервые поручил Клер собирать пожертвования; когда она на глазах у всей паствы, одна посреди клироса, преклонила колени перед алтарем, ей почудилось, что она сейчас упадет в обморок от счастья. Желание выделиться из общего ряда было для нее насущной потребностью. Это стремление блеснуть, таившееся в глубине ее души, зашло так далеко, что девочка не могла слушать рассказы о жертвоприношении – например, историю сына Авраамова или дочери Иевфая, – не вообразив при этом, со смесью ужаса и счастья, жертвой саму себя. Выступать центральной фигурой такого действа и страдать – вот что казалось ей и страшным, и восхитительным.
   Но церковь подарила Клер не одни только утехи ее гордыни. Ей чудились божественные тайны в запахе ладана. Ее зачаровывали переливы голосов маленьких певчих. Ах, ну почему бы не принимать в церковный хор девочек?! Она, Клер, исполняла бы свои обязанности с таким усердием, с таким пылким восторгом и вниманием, тогда как грубость мальчишек оскорбляла ее, словно нечестивое вторжение в таинство службы. Она и не любила их, и завидовала им.
   Клер часто грезила, внимая бархатным, мощным голосам органа. Деревне Сарразак повезло: ее органистом был настоящий музыкант, истинно артистическая натура, даром что робкого нрава, – Марсель Гонтран, сын одного из местных землевладельцев; его талант заслуживал лучшего удела. Когда он играл, Клер закрывала глаза и забывала обо всем на свете. Ее возносил в эмпиреи всемогущий теплый поток музыки. Под ее сомкнутыми веками проплывали быстрые облака, мелькали цветные арабески, ритмично двигались сотни маленьких певчих в черных и красных одеяниях.
   Одной из ее любимых забав было выдувание мыльных пузырей, и она умела наслаждаться тем коротким мгновением, когда пузырь безупречной формы, тугой и радужный, вот-вот исчезнет и на него смотришь с восторгом и любовью, тем более жгучими, что гибель его неминуема. Вот и самые прекрасные музыкальные пассажи пробуждали в ее душе тот же боязливый восторг. Она была счастлива именно потому, что знала: через миг это счастье лопнет как мыльный пузырь. Сиреневые, желтые, голубые, красные блики скользили по хрупкому прозрачному шарику, созданному ее воображением. А потом звучал последний аккорд, разбивавший разом и образ, и очарование.
   – Oremus![2] – возглашал кюре.

III

   Каждое воскресенье, выходя из церкви, родители вели Клер на кладбище. Могилы семейства Форжо находились в самом его центре, под охраной шеренги кипарисов, и казались командным пунктом батальонов других усопших. Клер с гордостью читала на плитах: «ГЕНЕРАЛ ГРАФ ФОРЖО, 1768–1845», «СЕНАТОР ГРАФ ФОРЖО, МЭР САРРАЗАКА, 1820–1892». Была здесь еще и детская могилка Патриса Форжо, умершего в возрасте десяти месяцев. Над ней стояла колонна с разбитой верхушкой. Ибо каждый умерший, будь он даже младенцем, имел право на свой памятник. Клер завидовала всем этим усопшим. Ей хотелось умереть молодой, совершив предварительно великие подвиги, дабы остаться блистательным воспоминанием в памяти живых.
   Форжо, некогда французские крестьяне самой отборной породы, с XV века владели фермой близ Лиможа и занимались земледелием. Во времена Революции один из отпрысков этой семьи, Антуан-Артэм Форжо, вступил в армию. Став офицером в 1792 году, а затем, при Наполеоне, полковником и графом, он ушел в отставку в 1815-м, осел в Сарразаке, пристроил к дедовской ферме два дома, а затем купил маленький замок, возвышавшийся на холме, над деревней. Полковник Форжо окультурил обширные ланды и научил всю округу выращивать на них кукурузу. Когда началось завоевание Алжира, он, по просьбе короля, вернулся на военную службу и уже в чине генерала командовал одной из колонн, взявших Константину. В Сарразаке его бюст украшал площадь перед мэрией.
   Его сын Пьер-Антуан Форжо в юности служил офицером в Алжире, а позже, подав в отставку, также осел на родине отцов, стал мэром Сарразака, сенатором от Верхней Вьенны, а в 1890 году в течение нескольких месяцев занимал пост министра сельского хозяйства. Рауль-Антуан Форжо, «сын предыдущего» и отец Клер, поступил в Сен-Сир и на удивление быстро сделал военную карьеру в Африке. Казалось, сама судьба сулила этому красавцу-мужчине с ярко-голубыми глазами, прекрасному всаднику, опытному воину, с его славным именем и личными качествами, высшие командные посты в армии. Однако во времена министра Комба и закона о конгрегациях[3] он внезапно оставил военную службу, притом что был самым молодым полковником Франции.
   Дело полковника Форжо, ныне давно забытое, наделало немало шума во французской прессе. Оно вызвало самые ожесточенные дискуссии в обществе, поставив перед ним вопрос о свободе вероисповедания, который газеты трактовали, в зависимости от политической ориентации, каждая по-своему. Это было время, когда щуплый старичок с седой бородкой, которого карикатуристы правого толка изображали дьяволом во плоти, отказывал религиозным деятелям обоих полов в праве учить молодежь. Если монахи сопротивлялись, их изгоняли из монастырей с помощью жандармов. В Бретани и во многих других провинциях население протестовало и чинило препятствия этим репрессиям. Случилось так, что полковник Форжо, командовавший в Ренне драгунским полком, получил приказ отправиться в одну бретонскую деревню и закрыть школу, где детей учили монахини. Вернувшись домой в сильном волнении, он передал жене разговор, который состоялся у него с непосредственным начальником, генералом Леду. Госпожа Форжо, высокая сухопарая, энергичная дама, не колеблясь, высказала свое мнение:
   – Вы не должны подчиняться, иначе вам грозит бесчестье.
   – Не так-то это просто, – отвечал полковник. – Я ведь солдат и обязан выполнять приказы. Разве я имею право их обсуждать?
   – Вы, прежде всего, христианин, – возразила мадам Форжо, – и не можете ставить человеческие приказы выше Господних.
   Женщины вносят в государственные дела примитивный, почти дикарский пыл, который делает их такими сильными в сердечных делах. В спорах они с презрением отбрасывают аргументы и даже факты. Их епархия – любовь и ненависть, а отнюдь не справедливость. Мадам Форжо ненавидела министра Комба всеми силами души. Дай ей волю, она охотно содрала бы с него кожу, колесовала бы, сожгла живьем.
   – И как только генерал, – возмущенно спросила она, – посмел отдать вам такой приказ?
   Полковник стоял у камина, сгибая и разгибая колени машинальным движением всадника.
   – Генерал, – ответил он, – всего лишь передал мне приказ префекта. Он не скрыл от меня, что сам не одобряет его.
   – Но в таком случае, – торжествующе воскликнула мадам Форжо, – это вовсе не военный приказ, а всего лишь распоряжение гражданских властей!
   – Мобилизация – тоже распоряжение гражданских властей, – сказал полковник.
   Госпожа Форжо была женщиной твердого нрава. Урожденная Анриетта д’Окенвиль, из семьи мелкой нормандской знати, она выросла в бедности, почти в нищете, и к тридцати годам смирилась с тем, что останется старой девой, а потому начала активно работать в Красном Кресте. Откомандированная в Сенегал в качестве старшей сестры военного госпиталя, она ухитрилась на одной из конных прогулок одержать победу над майором Форжо, который и женился на ней в 1895 году. Сожалел ли он о своем поступке? Возможно. Женщины прежде любили его, он и теперь им нравился, так что, когда мадам Форжо устраивала прием для офицерских супружеских пар, ему случалось многозначительно переглянуться с какой-нибудь юной красоткой. Однако госпожа полковница крепко держала в руках и полк, и полковника.
   – Вы должны осознать все последствия моего отказа, – сказал он. – Я пойду под трибунал…
   – Ерунда, вас оправдают.
   – Не уверен. Нынешняя армия – не та, что прежде. И в любом случае, даже если меня оправдают, я буду вынужден подать в отставку.
   – Ну и прекрасно. Мы уедем в Сарразак, и вы займетесь земледелием.
   – Дом в Сарразаке непригоден для житья, и вам это известно. Крыша протекает, а чтобы ее починить и привести в порядок хоть несколько комнат, нужны большие деньги, которых у меня нет.
   – Но ваш брат может одолжить вам…
   – Вряд ли. Шарль богат, но не склонен делиться своим добром. Да и мне неприятно обращаться к нему… Кроме того, Клер скоро исполнится семь лет. Неужели вам хочется запереть ее в деревне?
   – А почему бы и нет? Лучше уж воспитывать девочку в деревне, чем оставить ей в наследство опозоренное имя.
   Полковник вздохнул. Жена требовала от него жертвы, о которой еще вчера он и помыслить не мог. Он любил свою военную профессию, благодаря колониальным войнам быстро продвигался по службе и был уверен, что когда-нибудь добьется командования армейским корпусом. А впоследствии – кто знает – не выпадет ли ему шанс стать одним из вождей Реванша?!
   – Хорошо, я пойду к генералу, – сказал он, застегивая свой доломан, – и попрошу его назначить другого офицера.
   – А если он откажет? – спросила мадам Форжо.
   Зная, что муж всегда держит слово, она хотела заручиться его твердым обещанием. Полковник колебался:
   – Он не сможет мне в этом отказать.
   – Вполне вероятно, но, если все-таки откажет, вы мне обещаете?
   – Обещаю, – в отчаянии ответил полковник.
   Генерал Леду, будучи кандидатом в члены Высшего военного совета, не желал ссориться с правительством, каким бы оно ни было, и настаивал на своем приказе, подслащивая его учтивыми сожалениями. Полковник Форжо отказался выполнять приказ и был предан военному суду. Судьи – такие же военные – не могли его оправдать, провинность была слишком очевидной, да, впрочем, он и сам в ней сознался. Его приговорили к однодневному тюремному заключению, обязав к тому же извиниться и одобрить действия начальства. Однако военный министр генерал Андре, располагавший политическими доносами на полковника Форжо, в которых его обвиняли как клерикала и реакционера, отстранил его от должности, иными словами, уволил из действующей армии, разрешив остаться в резерве с сохранением звания и быть призванным в случае мобилизации. Все офицеры гарнизона пришли на вокзал, чтобы проводить полковника в день его отъезда. Он был в штатском и держал за руку свою шестилетнюю дочь Клер. Что касается графини Форжо, гордившейся этой почетной немилостью, она, с ее ростом, возвышалась над всеми собравшимися и главенствовала на своем последнем приеме.
   К перрону подошел поезд. Он должен был стоять в Ренне десять минут, и офицеры столпились подле вагона. Малышка Клер, на которую никто не обращал внимания, слушала их разговор. Она понимала, что произошло какое-то большое несчастье.
   – Мама, а где Барнабе? – спросила она. – Разве он не поедет с нами?
   – Нет, – резко ответила мадам Форжо. – Барнабе был ординарцем твоего отца, а ему теперь ординарец не положен.
   – Но почему, мама?
   – Я тебе уже двадцать раз объясняла: потому что он больше не командует полком.
   Наконец поезд тяжко запыхтел и тронулся. Клер умолкла, глядя в окно на блестящую группу драгунов, которые щелкали каблуками и отдавали честь ее отцу.

IV

   Возвращаясь в деревню, где вот уже целый век верховодила его семья, полковник Форжо тоже рассчитывал стать мэром и, таким образом, заняться политической деятельностью, в которой мог найти выход своей энергии. Но ему не удалось добиться избрания в муниципальный совет, и он горько сетовал на «скверный дух», воцарившийся в этой глухомани. Он не понимал, что перебежчиками были, в первую очередь, именно члены семейства Форжо, а не провинция Лимузен. Его дед представлял в этих краях передовые слои общества – бонапартистов, затем орлеанистов, то есть противников традиционной монархии. Его отец стал республиканцем, умеренным, но либеральным, и недругом Мак-Магона. А сам полковник, представитель третьего поколения Форжо, был врагом Республики в глазах местных фермеров-радикалов, которые с неудовольствием смотрели на возвращение в их деревню человека, сурово осужденного «папашей Комбом» и его газетами. Что же касается окрестных помещиков, которые некогда избегали знакомства с «этими Форжо» – аристократами наполеоновского разлива, они, напротив, восхищались теперь отважным поведением полковника в деле с конгрегациями и поначалу оказали им теплый прием. Однако вскоре быстро охладели к полковнику, узнав, что он не верит в виновность Дрейфуса.
   – Ну, подумайте, господин полковник, его же дважды осудил трибунал! – говорили ему.
   Узнав об этом отзыве, многие окрестные дворяне заключили: «Горбатого могила исправит!»
   Госпожа Форжо, даром что фанатичная роялистка и антидрейфусарка, попала в немилость к соседям заодно с мужем и выместила на нем свое раздражение. Забыв, что именно она вынудила полковника подать в отставку, она обвиняла его в том, что он обрек ее на жалкое существование в этой глухой провинции.
   Клер плохо понимала, какое положение занимает в этих краях ее семья. В глазах детей арендаторов, которые разговаривали с ней робко и почтительно, она была дочерью владельца замка, олицетворением богатства и могущества; однако по разговорам, которые она слышала вечерами в гостиной, девочка догадывалась, что ее родителей крайне заботит нехватка денег. Она знала, почему исчезают со стен картины – их продавали. И если ей случалось высказать какое-нибудь желание, отец с горечью отвечал:
   – А платить кто будет?
   В непогоду с монументальной крыши замка то и дело срывались старые черепицы, и полковнику это не давало покоя.
   – Титина, а шестьдесят тысяч франков – это много? – спрашивала Клер.
   – А почему тебя это интересует?
   – Потому что вчера вечером папа сказал: «Необходимо достать шестьдесят тысяч франков на черепицу, иначе стропилам конец». Титина, а кто такие «стропила»?
   – Как-нибудь на днях сведу тебя на чердак и покажу.
   Клер была очень одинокой девочкой и потому со жгучим интересом прислушивалась к разговорам родителей. Почти каждый вечер полковник, прочитав газету, сокрушенно комментировал события прошедшего дня:
   – Ну и нелепица!
   Мадам Форжо, склоненная над своей вышивкой, поднимала голову.
   – Какая нелепица, Рауль? – осведомлялась она.
   В этот вечер полковник, по своему обыкновению, вскочил с кресла и, заложив руки за спину, начал кружить по комнате, точно зверь в клетке:
   – Представь себе: этот господин Пелльтан, министр Морского флота, сидя в Бизерте, смеет бросать вызов всему миру от имени Франции! Он утверждает, что Корсика целит прямо в сердце Италии, что Бизерта и Тулон угрожают Мальте и Гибралтару… Нет, вы только послушайте!
   Схватив на ходу газету, он остановился возле лампы и прочел:
   – «Разумеется, я отнюдь не желаю международного конфликта как с Англией, так и с Италией, но, поскольку нам неизвестно, что затевает противная сторона, наш долг – готовиться к священной войне за нашу родину Францию против ее врагов, кем бы они ни были…» А когда председателя совета упрекают в поджигательских речах его министра, знаете, что он отвечает? «Стоит ли придавать значение необдуманным словам, вырвавшимся в подогретой атмосфере застолья…» Черт подери! Если господин Комб так скептически относится к импровизациям господина Пелльтана, зачем же он доверяет ему национальную безопасность? Почему разрешает ему грозить всему миру, да еще в тот момент, когда мы не готовы к войне?!
   Мадам Форжо пожала плечами и не произнесла ни слова. Казалось, она питает к мужу скрытую неприязнь: время от времени она бросала на него пренебрежительный взгляд, который Клер, с виду погруженная в чтение своей книжки с картинками, ловила на лету. Ссоры отца с матерью были для нее предметом постоянных размышлений. В Ренне супруги занимали общую комнату, расположенную прямо над ее спальней, и она часто слышала шум их пререканий. Но в Сарразаке мадам Форжо расположилась одна в так называемой комнате хозяев. А полковник спал на первом этаже, на диване в гостиной, – как он объяснял, «из-за воров». Но никаких воров в округе не было. Однажды, когда Клер и Леонтина пошли в деревню, мясник, ухмыляясь, бросил служанке:
   – Ну, ваш полковник – кавалер хоть куда!
   «Кавалер? Почему кавалер? – раздумывала девочка. – Может, он хотел сказать „кавалерист“?»
   По воскресеньям после кладбища и перед тем, как сесть в коляску, мадам Форжо заходила в кондитерскую Кейрола́ и покупала заварные пирожные с кремом – воскресное лакомство. Этот кондитер, бывший наездник, разделял политические убеждения полковника.
   – Вы не поверите, господин полковник! Новый командир жандармерии – красный!
   – Ну что ж, он стремится сделать карьеру, – желчно говорил полковник. – Только как бы ему не промахнуться: Франция еще воспрянет.
   – Ох, не знаю, господин полковник. Такая ненависть кругом, прямо невероятно… Еще хуже, чем в Революцию.
   По воскресеньям после обеда Клер охотно вернулась бы в деревню, на вечернюю службу; ей хотелось еще раз подышать священным запахом ладана, послушать Magnificat[5] и окунуться в мягкие волны органных мелодий. Но полковник был против:
   – Это невозможно… Лошади слишком устали. Поиграй здесь.
   «Поиграй»… легко сказать! У Клер не было друзей: одни дома закрыли перед ней двери из-за местных вендетт, другие пустовали – многие семьи проводили зиму в Париже или Лиможе. И Клер, пообедав, шла искать приют в кухне, где топившаяся печь давала ровное постоянное тепло. Толстуха Мари, повязав косынку на голову, потрошила курицу или лущила горох. Она всегда находила дело для Клер:
   – А ну-ка натолки мне сахара… А потом взбей белки, да как следует…
   Ах, до чего же приятно было вращать венчик, быстро-быстро, смотреть, как вздувается сладкая воздушная масса, а заодно прислушиваться к дерзкой болтовне служанок. Однако Леонтина, преданная и богобоязненная душа, считала себя ответственной за Клер и уводила ее прежде, чем девушки переходили границы приличия.
   – А что это сказала Мари, а?.. Ну, Титина, что это она сказала про девушку, которую повалил парень? Почему все смеялись, разве это смешно, Титиночка?
   – Ничуть не смешно! Здешние люди прямо как животные!
   Леонтина сама была уроженкой этого края, но ее мать, работавшая горничной у сенатора, строго воспитала ее. Она много читала и даже, получая всего тридцать франков месячного жалованья, подписывалась на «Veillées des Chaumières» («Посиделки в хижинах») – еженедельный иллюстрированный журнал с романтическими и религиозными историями, который после прочтения одалживала чете Ларноди.
   – Надобно оградить персонал от дурных книг, – говорила она.
   Леонтина знала наизусть стихи Луизы Аккерман[6] и Марселины Деборд-Вальмор.[7] По воскресным дням она читала Клер «Дневник Маргариты» – жалостную нравоучительную историю. Маргарита плыла на корабле на остров Бурбон со всей своей семьей; ее младший брат, еще младенец, умирал на борту судна; ее лучшая подруга Мари также скончалась, только позже. Клер готова была слушать эту историю бесконечно.
   – Но что же тебе нравится в этой книге? – недоуменно и насмешливо спрашивала ее мать.
   – Смерть ребеночка и смерть Мари.
   Второй историей, которую Клер без конца просила читать Леонтину, была «Тайна Фруа-Пиньона».[8] Там было письмо юной девушки, которое Клер находила в высшей степени изысканным: «Твоя навсегда, командор… Мари-Тереза Кардаво». Клер могла часами повторять эти слова: «Твоя навсегда, командор…». Она не знала, кто такой командор, и не понимала точного смысла выражения: «Твоя навсегда». Но эти слова звучали, как музыка. Она долго сопротивлялась чтению молитв с перебиранием четок, но стоило ей узнать, что четки называются rosaire, как она сразу пристрастилась к этому занятию. Слово rosaire напоминало о волшебных садах с розами, об аркадах и колоннах, увитых розовыми цветами. Две тетки Клер постриглись в монахини, и ей было известно, что одна из них, сестра Аньес-Анжелика, жила в монастыре «Птицы». Клер так и представляла ее себе живущей в огромном вольере; тогда как вторая тетка, сестра Мари-Жозеф, находилась, по ее убеждению, в постоянной неподвижности, поскольку господин кюре говорил, что она принадлежит к «созерцательному ордену». Любое новое слово пускало корни в воображении девочки, давая обильный урожай образов и догадок.
   Ближе к вечеру она ходила кормить сахаром лошадей и возвращалась домой в тот час, когда из долины поднимались белые нити ночного тумана. С этого момента девочка знала, что воскресенье будет похоже на все прочие дни. За обедом отец опять начнет говорить о черепице, урожае и армии; вечер она проведет у камина, между подставками для дров; мадам Форжо снова займется своей вышивкой, а полковник, заложив руки за спину, будет, как всегда, вышагивать по гостиной, проклиная правительство; потом войдет Леонтина, а дальше – холодная лестница, ведущая в башню, угасание хилого огня на поленьях, ужас ночной тьмы и, наконец, спасительный сон.

V

   – Молчи! Не прекословь! Не спорь!
   Так он отвечал Клер, стоило той задать какой-нибудь вопрос. Как-то вечером девочка призналась, что медлит покидать гостиную, потому что боится темноты, и полковник тут же приказал ей выйти из дому, притом одной, в ночном мраке:
   – Дойдешь до сосновой рощи и принесешь мне ветку в доказательство того, что ты исполнила приказ!
   Обеспокоенная Леонтина надела на малышку пальто, проводила до двери и тихонько спросила:
   – Хочешь, я пойду с тобой?
   Но Клер сердито отказалась. Ночь была безлунная, и парадная аллея перед замком напоминала черный туннель. Девочка медленно продвигалась по ней, протянув вперед руки, чтобы не наткнуться на ветви деревьев, которые мрачной угрожающей тенью смыкались на ее пути. Доносившийся справа шум – плеск воды и бульканье воздушных пузырей – возвещал о близости пруда с его скользкими лягушками. Вдали, на равнине, проходил поезд, и его пыхтение напоминало грозные голоса сказочных чудовищ. Но вот пруд остался позади, значит еловый лес уже недалеко. Клер споткнулась о кочку, поскользнулась, упала, вскрикнула, но тут же нащупала под собой клейкие от смолы сосновые иголки. Встав на ноги, она на ощупь выбрала развесистую ветку, отломила ее и так же медленно побрела назад, к дому. Возвращаться было легче: теперь она ориентировалась на свет из окон замка. Войдя в гостиную, она молча, с вызывающим видом, протянула ветку отцу. С тех пор она перестала бояться темноты.
   В другой раз Клер решила нарезать хлеб на кухне и сильно поранила ножом руку; началось обильное кровотечение. От боли и вида крови она разрыдалась так громко, что это услышал полковник.
   – И не стыдно тебе голосить из-за простого пореза! – сказал он. – Бери пример с солдат, которым на поле боя оторвало снарядом руку или ногу, – они терпеливо ждут, когда их подберут санитары!
   Клер была пристыжена и с этого дня принялась, втайне от взрослых, подвергать себя множеству испытаний, чтобы покончить со своей изнеженностью. Каждое утро за завтраком она прижимала ладошку к горячему кофейнику, стараясь терпеть боль все дольше и дольше. «Не хочу! Не хочу! – твердила она себе. – Не хочу! Не хочу!» Спустя какое-то время она могла безбоязненно брать в руки предметы, одно прикосновение к которым еще полгода назад заставило бы ее завопить от боли.
   – Эта малышка абсолютно бесчувственна! – говорила ее мать.
   Она ошибалась: Клер просто отказывалась чувствовать. Однако ей так и не удалось смириться с другой манией отца – принуждать к постоянной деятельности всех, кто от него зависел. Полковник не выносил вида человека, который средь бела дня спокойно сидел без дела.
   – А ну-ка, вставай! – командовал он дочери. – Иди побегай! Или поиграй в серсо.
   – Я уже пробовала, – отвечала Клер. – На улице слишком холодно.
   – Холодно? Да у тебя просто кровь ледяная!
   – Клер родилась ледышкой! – сетовала мадам Форжо. – И с тех пор никак не может согреться.
   – Черт возьми, да она попросту не упражняется! – сердился полковник. – Ну, можешь ты мне объяснить, что ты делаешь одна там, на лестнице?
   Нет, Клер не могла объяснить, что она рассказывает себе всякие истории, что ее пальцы превращаются в сказочных персонажей, в труппу актеров, где у каждого есть определенное амплуа, почему и приходится без конца сочинять сценарии то для одного, то для другого. Мизинец, например, был ребенком; безымянный палец – матерью этого ребенка; указательный и средний исполняли роли отцов и мужей, а большой палец служил шутом или колдуном. А еще она призывала в свои грезы персонажей с гобеленов, висевших в гостиной. Она наделяла их именами: месье Полидор Карге, баронесса де Вальфлёри, Нелли Лавердюр… Опасного бандита звали Энрико Сакки. Что же касается двух портретов, висевших над лестницей, – первый, кисти Ван Лоо, изображал прабабушку мадам Форжо; второй, кисти Энгра, первую графиню Форжо, с юным, смеющимся, ясным личиком, – девочка обожала их и горько плакала в тот день, когда незнакомый мерзкий человечек после таинственных переговоров с родителями увез картины в своем экипаже. Это похищение и долгий плен добавили несколько печальных эпизодов к саге о двух «дамах с лестницы». Клер никому не поверяла свои выдумки – она боялась насмешек со стороны родителей.
   Атмосфера дома в Сарразаке напоминала те летние дни, когда небо безоблачно и все же воздух насыщен смутной, тяжкой тревогой, предвестием надвигающейся грозы. Клер не понимала скрытых причин разногласий между отцом и матерью, но знала, что они не ладят друг с другом и что ей не суждено, в отличие от других детей, жить в счастливой и жизнерадостной семье.
   Ее сердечная боль и сожаления сделались еще острее с того дня, когда брат отца Шарль Форжо и его дочь Сибилла провели в Сарразаке несколько дней. Тут-то Клер и обнаружила, что родителей и детей могут связывать совсем другие отношения, никак не похожие на те, что она видела в своем доме.
   Дядя Шарль, биржевой маклер, жил в Париже. В отличие от старшего брата, он был богат, и Клер нередко слышала, как ее мать спрашивает у отца:
   – Почему бы не попросить Шарля о помощи?
   – Лучше сдохнуть! – отвечал полковник.
   Но вот в 1905 году, с началом каникул, дядя Шарль написал им, что собирается совершить автомобильную поездку вместе с дочерью и хотел бы заехать в Сарразак. Он был вдовцом, и Сибилла, даром что была всего на год старше Клер, сопровождала отца. Невиданный апломб кузины вызвал у Клер испуг и восхищение. Как только голубой лимузин остановился у крыльца, Сибилла начала распоряжаться выгрузкой своих чемоданов с веселой самоуверенностью молодой женщины. В дорожном костюме из клетчатой шотландки и в пальто под цвет костюма, она выглядела как новенькая кукла, только что из коробки. Дядя Шарль, жизнерадостный великан с белокурой бородкой, гордо расписывал свой рекорд:
   – Четыреста двадцать километров от Парижа до Сарразака всего за двенадцать часов, старина!.. В среднем со скоростью тридцать пять километров в час.
   – Папа гнал как безумный, – сказала Сибилла.
   – А ты помолчи, Сиб! Лучше попроси кузину показать тебе твою комнату. А она хорошенькая, твоя кузина, только, кажется, язык проглотила… Как ее зовут-то? Клер? Ах, ну конечно, так же звали нашу бабушку… Клер, Клара, Клариссима… ну, промолвите хоть словечко, мамзель Клерон!
   Сибилла взяла за руку Клер, вконец сконфуженную этим непривычным вниманием к своей особе, и увела ее в дом.
   – Вот это и есть моя комната? – спросила она. – Какая огромная! А где включается электричество? Что?! Вы до сих пор живете с керосиновыми лампами? Вот это мило! Прямо как в романах «Розовой библиотеки». Вас следовало бы назвать Камиллой или Мадлен… Хотя что я… сама не знаю, почему говорю «вы», – ты ведь моя кузина. Ну, здравствуй, малышка Клер, я рада с тобой познакомиться.
   Клер слушала ее с таким изумлением, словно перед ней была говорящая птица, и даже забывала ответить. Она смотрела, как Сибилла вынимает из чемодана свои платья, туалетный несессер.
   – Знаешь, это мамин; папа хотел, чтобы я им пользовалась. Скажи, у вас переодеваются к ужину?.. Ты мне напоминаешь Франсуазу, она первая ученица в нашем классе… Иногда я приглашаю ее к нам, но папе она не нравится… Он любит только веселых спортивных девочек… И вообще он такой уморительный, мой папа!
   Они спустились в гостиную; Шарль, развалившись в кресле, курил сигару, а полковник, по обыкновению, расхаживал взад-вперед; мадам Фуржо молча вышивала.
   – Нет, – говорил Шарль, – нет, бедный мой Рауль, я тебя отнюдь не одобряю. Может быть, твой поступок и благороден, хотя лично я в этом не уверен, но каков результат? Ты остался без гроша, без всякого занятия и сожалеешь о своем полке. Я не говорю, что наши политики симпатичны, но все же это они правят Францией, они всемогущи, и нужно как-то уживаться с ними… Вот я веду финансовые дела многих министров, и это приносит мне большую пользу. Они ведь прекрасно информированы. И я продаю то, что продают они, покупаю то, что покупают они. У меня есть приятель, его зовут Ванекем, он водит дружбу с Рувье.[9] Так вот, поверь мне, тот много чего знает, а мой приятель, уж конечно, слушает его и мотает на ус.
   Мадам Форжо подняла голову:
   – Я не понимаю вашей снисходительности, Шарль, – ведь эти люди губят страну!
   – Не верьте в подобные бредни, Анриетта! Многие из них такие же патриоты, как мы с вами.
   – Что не мешает им, – сказал полковник, – опустошать Францию своей антирелигиозной политикой. Ты помнишь эту деревню во времена нашего детства, Шарль? В семьях было от шести до десяти детей. А нынче – двое, много трое… В тысяча восемьсот восьмидесятом году население Франции было равно населению Германии. А сейчас в Германии проживают шестьдесят пять миллионов, тогда как во Франции – только сорок… Эти цифры о многом говорят.
   – Ну и чудесно! Давайте делать детишек! Я совсем не против, это превосходное упражнение! – со смехом сказал Шарль. – Вот только мы, Форжо, показываем дурной пример, имея каждый по одной дочери.
   Лицо госпожи Форжо омрачилось.
   – Шарль, вы лучше, чем кто-либо, знаете, что у нас с Раулем, увы, нет средств, чтобы заводить большую семью.
   Обе девочки сели рядышком на диван, и Сибилла обняла за плечи Клер, счастливую, удивленную и неловкую. Они молча слушали разговор взрослых. Клер стыдилась признания матери, одновременно раздумывая, возможно ли регулировать количество детей в семье; Сибилла, куда более осведомленная, хитро посматривала на озадаченную кузину и смеялась. Когда все сели за стол, она покорила полковника расспросами о лошадях и о псовой охоте, а госпожу Форжо – описанием уроков катехизиса, которые посещала в Сен-Филипп-дю-Руль. Затем братья стали обсуждать Русско-японскую войну, удивлявшую в то время все общество.
   – Твоя кавалерия как будто не играет там особой роли, – подтрунивал Шарль.
   – Кавалерия, – горячо возражал полковник, – снова сыграет свою роль лишь в том случае, если будет найдено средство защитить кирасиров от огня противника. У меня возникли кое-какие соображения на сей счет. Но как бы ни обстояли дела с кавалерией или новым оружием, нужна в первую очередь мобильная сила, способная внести хаос в тылу врага. Именно так выигрывают войну.
   Клер любила слушать отца, когда он говорил о сражениях и о солдатах. В его словах звучала энергия, которая восхищала девочку, внушала ей уверенность и в нем, и в себе самой.
   – Что ты намерен делать, Рауль, если начнется новая война?
   – Буду командовать резервным полком.
   После обеда Клер увела Сибиллу в свою комнату, и они долго и весело болтали, пока за ними не пришла Леонтина. Девочки поверили друг другу свои тайны: Сибилла знала, что ее отец часто навещает одну даму, которая поет в театре Опера Комик.
   – Ее зовут мадам Жанен, но мы с подружками величаем ее мадам Фу-ты-ну-ты.
   Клер рассказала кузине историю отставки своего отца, а затем случай с «опрокинутой» девушкой. Они разговаривали без умолку, то и дело заливаясь смехом. Через день, когда Сибилла с отцом уезжали в Биарриц, кузины договорились переписываться и придумали секретный код, которым будут обозначать родителей, мадам Жанен и прочие свои тайны.

VI

   Сибилла стала для нее образцом, которому она решила подражать. Ей хотелось наряжаться, как Сибилла, говорить, как Сибилла, иметь машину, как у Сибиллы. Осознав, что с ее кузиной обращаются как со взрослой, она попыталась добиться тех же привилегий. Мадам Форжо раз в неделю ездила в Лимож, и Клер начала упрашивать мать, чтобы та взяла ее с собой.
   – Мама, я могу поехать с вами?
   – Нет, ты мне будешь мешать. Кто тобой займется, пока я буду у дантиста?
   – Я могу подождать вас в экипаже.
   – Клер, если я сказала нет, значит нет.
   – Мама, но ведь Сибилла…
   – Не спорить! – оборвал ее полковник.
   Этот мелкий эпизод укрепил Клер в убеждении, что она несчастнейшая из детей. Каждый вечер она вспоминала Сибиллу, ту покровительственную, чуточку высокомерную нежность, с которой кузина относилась к ней. И девочка мечтала оказаться в таком мире, где она могла бы в свою очередь опекать и защищать Сибиллу.
   Вернувшись в Париж, Шарль Форжо прислал в Сарразак подарок для племянницы – фонограф, новомодный аппарат, состоявший из стержня, на который следовало осторожно надевать сменный вращающийся цилиндр, покрытый воском; сверху располагалась огромная труба-рупор, из нее-то и шел звук. Клер обращалась как со святыней с восковыми валиками, которые нужно было чрезвычайно аккуратно, с бесконечными предосторожностями, заворачивать в полотно. Стоило родителям уехать, как она запиралась в комнате со своим «прекрасным фоно» и слушала никогда не надоедавшие ей мелодии с двадцати валиков, присланных дядей Шарлем (новых у нее так и не появилось). Таким образом, она познакомилась с операми «Манон», «Таис», «Кармен» и с неземными голосами, певшими обворожительные арии.
   Никто никогда не рассказывал девочке о романтике любви, но природный инстинкт предупреждал ее о чарующей и опасной власти некоторых слов – сердце, трепет, ласка. Она вздыхала вместе с Фаустом: «Здесь так тихо, тихо так, / Все кругом тайной дышит!»;[10] вместе с Вертером: «Восторг! Очарованье! Не грёзы то, не сон! / Но как же хороша! Всю жизнь с такой подругой / я прожил бы легко…»[11] Мужские голоса, пусть даже и бесплотные, все-таки приобщали ее – отвлеченно, исподволь – к языку страсти. В этих ариях слышались отголоски иных, неведомых миров. Клер разыскивала в книгах, в старых путеводителях картинки, изображающие Египет Таис, Испанию Кармен, Венецию «Сказок Гофмана». В эти страны, созданные для счастья, она помещала сказки и драмы, придуманные ею самой. Двум своим куклам она дала имена Манон и Таис и напевала им мелодии с фонографа, которые уже знала наизусть. Но тут появлялся полковник:
   – Ты чем это тут занимаешься? А ну-ка, иди гуляй или помоги Ларноди в саду.
   Клер со вздохом вставала и уносила своих кукол:
   – Ладно, идем, Манон, ты хотя бы не ругаешь бедняжку Клер…
   Позже, когда Леонтина решила познакомить свою подопечную с историей Франции, куклы получили новые имена – Изабо и Элеонора. Для Клер – как, впрочем, и для самой Леонтины – история была второй книгой сказок: Аттила уподоблялся Людоеду, святая Женевьева – доброй фее. Королева Изабо Баварская сначала привлекла девочку своей красотой: на гравюре она выглядела такой прекрасной в своем высоком головном уборе. Клер сделала такой же из синей бумаги, в которую обычно заворачивали сахарные головы, и водрузила его на золотистые волосы куклы. Но потом, узнав о преступлениях Изабо, наградила ее свирепыми ударами.
   – Ты рехнулась, что ли? – воскликнула Леонтина. – Смотри убьешь свою дочку…
   – А зачем она такая злая?!
   Услышав от Леонтины о злоключениях Карла VI и о «великих бедах Французского королевства», Клер схватила Изабо за ноги и безжалостно ударила головой о стену. Фарфоровая головка куклы разлетелась вдребезги. На шум прибежала мадам Форжо.
   – До чего же ты глупа! – сказала она дочери. – Если тебе разонравилась эта кукла, ты могла бы отдать ее какой-нибудь деревенской девочке, уж она-то была бы очень довольна.
   – Довольна иметь такую злюку? – презрительно ответила Клер. – Ну, значит, она была бы круглой дурой!
   – Как бы то ни было, больше ты кукол не получишь!
   – Подумаешь, ну и не надо… Все равно я уже слишком большая.
   Однако она еще долго хранила в коробке все, что осталось от Изабо. Стеклянные глаза куклы, кусок розовой щеки, волосы, наклеенные на обломок черепа лаком, который в конце концов облупился, все это и пугало, и привлекало ее. Перебирая эти царственные и жалкие останки, она испытывала ужас, смешанный с непонятным наслаждением.
   Что же касается волшебной атмосферы «Фауста» и «Манон», девочка вновь прониклась ею в тот день, когда Блез Форжо, дальний родственник отца, женился и, проезжая через Лимузен после свадебного путешествия, решил представить свою молодую жену семейству сарразакских Форжо. Почему Клер так взбудоражило скорое прибытие молодоженов? Ее волновали подслушанные на лету слова взрослых: Медовый месяц… Свадебное путешествие… Комната новобрачных… Приезд в замок незнакомой супружеской четы был событием из ряда вон выходящим. Какую же комнату предоставить этим молодым людям?
   – Голубую, – постановил полковник.
   – Ну что вы такое говорите! – сказала мадам Форжо. – Голубая комната примыкает к моей спальне. Это будет их смущать. Новобрачные имеют право на уединение. Пожалуй, приготовлю им комнату в башне, ту, что над спальней Клер.
   Когда мать и Леонтина пошли осматривать эту комнату, Клер на цыпочках прокралась вслед за ними. В помещении пахло сыростью.
   – Ничего страшного, будем держать окна растворенными до самого их приезда, – сказала Леонтина. – Вот только мебель…
   – Я отдам им свою кровать и комод, – решила графиня Форжо.
   Клер слушала ее почти с испугом. Почему это мама вдруг захотела уступить кому-то свою кровать с балдахином? Ведь здесь и так стоят две одинаковые узкие кровати. Значит, раз приедут двое гостей – Блез и Катрин, – им и таких должно хватить. И Клер, весьма гордая сознанием, что может дать полезный совет, забыла свое мудрое решение оставаться незамеченной:
   – Но, мама, ведь тут будут спать Блез и Катрин…
   Мадам Форжо обернулась:
   – А ты что здесь делаешь, Клер? Сделай милость, не вмешивайся в то, что тебя не касается. Иди в сад.
   Пришлось отступить. Но вместо того чтобы идти в сад, Клер отправилась на кухню. Толстуха Мари чистила картошку, Ларноди, сидевший на деревянном некрашеном стуле, покуривал трубку.
   – Мари, знаешь, мама решила отдать свою кровать нашим гостям.
   – Ну а мне-то что за дело?
   – Но ведь так им придется спать в одной постели!
   Ларноди усмехнулся:
   – Мне ясно одно: я должен буду перетаскивать туда-сюда три кровати. Госпоже графине плевать на слуг…
   – А ты что думала? – сказала Мари. – Что эти голубки́ будут спать в разных кроватях?
   Почему она назвала гостей голубка́ми? Ведь так говорили только о маленьких голубях. Клер и представить себе не могла, что два человека могут спать в одной, общей постели – ну разве что в какой-нибудь хижине, при крайней нужде. Иногда, посещая арендаторов, она слышала жалобы: «У нас всего одна кровать на троих!» Но чтобы членам ее семьи Форжо пришлось спать вместе – это было что-то новое. И когда Клер вернулась в гостиную, она робко спросила:
   – Мама, скажите, пожалуйста, а те две золоченые кровати из башни, вы их поставите в вашу комнату?
   К великому ее изумлению, выговора не последовало.
   – Нет, только одну. Две кровати загромоздили бы мою спальню.
   – А нельзя ли поставить вторую ко мне?
   – Я как раз хотела сделать тебе этот сюрприз. Ты уже выросла из своей детской кроватки. А эта будет твоя девичья.
   На следующее утро прибыли Блез и Катрин. Клер сочла, что они прекрасны, как сказочные герои, и, что самое интересное, не расставались ни на минуту. Когда Блез сидел рядом с женой, он обнимал ее за плечи. Если же Катрин садилась возле мадам Форжо, Блез вставал, нетерпеливо прохаживался по гостиной и, проходя мимо Катрин, касался ее плеча и целовал.
   – Ах, Блез, – нежно говорила она, – ну будь же благоразумен.
   Полковник смеялся. Мадам Форжо с удвоенной яростью втыкала иголку в очередную даму, на сей раз розово-зеленую. А Клер спрашивала себя, что же эта хорошенькая Катрин ест на завтрак – может, краюшку медового месяца? Уж не от этой ли волшебной пищи у нее такое прозрачное, сияющее личико?

VII

   Ее образование было поверхностным и нерегулярным. Леонтина научила ее читать и писать. Учительница из Сарразака давала ей уроки арифметики и географии, а органист Марсель Гонтран занимался с ней сольфеджио. Она знала наизусть много стихов и каждый день с удовольствием заучивала новые. Однако у ее занятий не было четкого расписания, и бо́льшую часть времени она проводила на кухне или в бельевой.
   Как-то вечером, когда Клер вышла из гостиной, чтобы лечь спать, мадам Форжо сказала мужу, что теперь девочке нужна постоянная учительница.
   – Нельзя же допустить, чтобы ее воспитывала Леонтина. Что касается меня, то мне некогда этим заниматься, да и призвания к обучению тоже нет.
   – Легко сказать! – воскликнул полковник. – А где я возьму деньги?
   – О, это обойдется не дороже частных уроков. Я нашла в «Акклиматасьон» множество объявлений, размещенных англичанками. Некоторые из них согласны работать за сто франков в месяц плюс питание и жилье, которые нам почти ничего не будут стоить.
   – Учительница-англичанка? – удивился полковник. – Почему именно англичанка?
   – Меня тоже воспитывала англичанка, – сказала мадам Форжо. – Они умеют прививать детям хорошие манеры.
   И несколько дней спустя Клер, примостившаяся у камина, с ужасом услышала о некой мисс Бринкер, с которой ее мать вступила в переписку, видимо желая поручить ей воспитание дочери. Англичанка! Ее хотят доверить англичанке! И она вспомнила о Жанне д’Арк на костре в окружении английских солдат.
   – Ох, бедная ты моя девочка! – запричитала Леонтина, когда Клер рассказала ей то, что услышала. – Если попадешь в руки англичанке, тебе несдобровать! Да она и служанок презирать будет, и не видать тебе больше ни Мари, ни твоей Леонтины… А потом, англичане – они же все как один еретики. И кто будет готовить тебя к первому причастию?
   Клер плакала; полковник ворчал; Леонтина строила тайные козни, но железная воля госпожи Форжо взяла верх. В один прекрасный день Ларноди получил приказ запрягать лошадь и ехать на вокзал встречать мисс Бринкер. Когда эта особа вышла из коляски, Клер долго испуганно рассматривала ее. Серый костюм, узкое костистое лицо, стройная девичья фигура. Мисс Бринкер говорила по-французски с английским акцентом; ее ровный, сдержанный голос удивлял на фоне зычных голосов Леонтины и четы Ларноди, но свидетельствовал о спокойной уверенности в себе. Под внешней ледяной учтивостью мисс Бринкер таились сильные страсти, из коих самыми пылкими были фанатичная любовь к своей родине, убежденность в абсолютном превосходстве английских нравов и вежливое презрение к образу жизни семьи Форжо. Она не скрыла от Клер, что Сарразак ее разочаровал, полное отсутствие комфорта шокировало, а слуги грубы и неотесанны.
   – Неужели вас никто не учил правильно есть? – спросила она у Клер. – Хорошо воспитанные девочки не макают хлеб в кофе.
   – Но Леонтина мне разрешала…
   – Леонтина – простая крестьянка.
   Она настояла на том, чтобы окна комнаты Клер были открыты в любую погоду: увы, череда бронхитов убедила ее в хилости французских детей. Холодный душ также пришлось отставить ввиду прискорбных последствий. Зато мисс Бринкер удалось вменить в правило прогулки с деревянной рейкой за спиной, под лопатками, которая вынуждала ее воспитанницу держаться прямо, с высокомерно поднятой головой; такая осанка вполне соответствовала горделивой душе ее ученицы. Вначале Клер бунтовала против этих нововведений, вдобавок ее отталкивала внешняя сухость мисс Бринкер. Однако довольно скоро она привязалась к своей учительнице, так как находила ее справедливой. Мисс Бринкер наказывала только в тех случаях, когда нарушались установленные ею правила, и всегда выполняла свои обещания. Кроме того, она никогда не отзывалась дурно о своих хозяевах за глаза, как это делали служанки на кухне. Развлечений стало меньше, но Клер, с ее врожденным благородством, чувствовала, что так оно лучше.
   А главное, она страстно полюбила свои уроки, свои занятия. До сих пор умная, пылкая, любознательная девочка искала интеллектуальную пищу в чтении «Посиделок в хижинах», а когда за ней не следили, то и в словаре «Ларусс». Мисс Бринкер, соединявшая в себе некоторую узость мышления с подлинной широтой интеллекта, открыла Клер великолепный мир литературы. Она любила Шекспира, Милтона, Гёте, Шелли, Диккенса. Как только Клер освоила английский (а она быстро преуспела в этом), мисс Бринкер дала ей прочесть пьесы Шекспира в пересказе Чарльза Лэмба,[12] «Оливера Твиста», «Дэвида Копперфильда» и несколько романов Вальтера Скотта. По поводу религиозных различий она сразу же высказалась вполне недвусмысленно:
   – Вы католичка, я протестантка. Следовательно, я не могу давать вам религиозное воспитание. Моя обязанность – водить вас на уроки катехизиса и проверять, выучили ли вы задания. Я буду уважать вашу религию, вы будете уважать мою.
   Превыше всех добродетелей мисс Бринкер ставила непорочность. Она с ужасом отвергала любые разговоры о плоти и всем, что с ней связано. Так, она объявила Клер, что рассматривать свое тело в зеркале – тяжкий грех. И была ужасно шокирована, когда Клер и другие девочки, выходя с урока катехизиса, начали задавать ей вопросы по поводу Благовещения:
   – Она не познала мужчину – что это означает, мисс Бринкер?
   – Я уже вам сказала, Клер, что не намерена обсуждать с вами религиозные вопросы; спросите у своей матери.
   Мадам Форжо ответила уклончиво:
   – Это… чудо. А чудеса не обсуждают.
   Разочарованная Клер снова обратилась к мисс Бринкер, и та, забыв о свойственной ей сдержанности, взорвалась:
   – Вот что бывает, когда Деве Марии придают слишком большое значение! В моей религии…
   Но тут она осеклась; на том разговор закончился и больше не возобновлялся. Другим поводом для беспокойства Клер стал анализ поступков, предшествующий исповеди: «Мысли, речи, наедине с собой или вместе с другими. Непристойные прикосновения. Дурные или опасные зрелища. Неприличные наряды. Преступные привязанности…»
   – Мама, – спросила Клер, – как же я могу узнать, согрешила я или нет, если я не понимаю, что значат эти слова?
   – Ах, не приставай ко мне, Клер! Если ты их не понимаешь, значит ты не совершала этих грехов. И вообще, хватит вопросов! Оставь меня в покое! Твое любопытство просто несносно.
   Сам тон ответов матери укреплял Клер в мысли, что тут кроется какая-то тайна. Особенно смутило ее одно из Евангелий, которое ей велели заучить наизусть: «И сказал: посему оставит человек отца и мать и прилепится к жене своей, и будут два одною плотью…»[13] Эта фраза напомнила ей о кровати с балдахином, в которой спали Блез и Катрин. В пересказах Лэмба она прочитала упрощенную версию «Ромео и Джульетты» и теперь представляла себе любовников из Вероны в образах Блеза и Катрин. Обе эти пары были очаровательны, и, однако, девочке казалось, что в любви женщины к мужчине есть что-то постыдное, то, что святой Павел называл «терзаниями плоти», коих избегали только «те, кто не познал нечестивого плотского греха, ибо непорочны». Мисс Бринкер, конечно, непорочна, думала Клер, ведь для нее непорочность – синоним чистоты. Иногда во время какого-нибудь чтения мисс Бринкер весьма сурово отзывалась об опасностях любви.
   – Мужчины, – говорила она, – непостоянны и лживы. Они внушают молодой девушке постыдные чувства, желая удовлетворить свои низменные инстинкты. А затем бросают несчастных, которые имели слабость поверить им.
   Эти рассуждения казались Клер темными и пугающими.
   – Неужели все мужчины такие, мисс Бринкер? А как же Ромео – он ведь остался верен Джульетте.
   – Это потому, что он умер молодым, – с горечью отвечала мисс Бринкер. – Никогда не уступайте романтическим порывам. Вы даже не представляете, насколько счастливы сейчас. Увы, через несколько лет сердце ваше будет разбито и вы пожалеете, что родились на свет.
   Довелось ли страдать самой мисс Бринкер? Клер ужасно хотелось спросить ее об этом, но она не осмеливалась. Однажды в книге, принадлежавшей ее воспитательнице, она обнаружила поблекшую фотографию, представлявшую мисс Бринкер на лошади рядом с кудрявым, довольно красивым молодым человеком.
   – Это ваш брат, мисс Бринкер?
   – Нет, – ответила англичанка. – Never ask personal questions.[14]
   На уроках истории мисс Бринкер всегда делала упор на эпизоды, посвященные безумствам любовной страсти. Каким образом Самсон, необоримый силач, позволил коварной кокетке Далиле привести себя к гибели? Почему Олоферн в тот момент, когда Юдифь отсекала ему голову, спал рядом с этой чужестранкой? И с какой стати отважный воин Марк Антоний поддался соблазнам Клеопатры, пожертвовав ради нее и карьерой, и славой, и самой жизнью?
   – Мисс Бринкер, как это взрослые люди могут совершать такие глупости?
   – Их совершают именно взрослые, – отвечала мисс Бринкер, – а дети – непорочные существа.
   Однажды, посетив часовню соседнего замка, Клер увидела могильную плиту, на которой возлежали две каменные фигуры – рыцаря и дамы, – распростертые на спине и разделенные мечом. Клер долго рассматривала статуи. Они были очень красивы в своей чопорной застылости – он, облаченный в латы, и она, в длинном платье с прямыми складками. У обоих руки были сложены на груди; лица выражали безмятежный покой. Впервые Клер довелось увидеть, пусть и в скульптурном изображении, мужчину и женщину, лежащих рядом. Она представила себе Блеза и Катрин в позе Возлежащих – бок о бок, но раздельно, – погруженных в такое же мирное забытье. И этот образ был ей приятен.
   Медленно складывались у нее в уме два представления о любви, разных, если не сказать противоположных. С одной стороны, это был дикий, нелепый акт, который в одно мгновение переносил женщину из состояния девственности, угодного Богу, в состояние неизбывного позора. Этот акт был преступлением ужасающей жестокости. Однажды полковник в присутствии Клер рассказал жене, не обращая внимания на ее раздраженные взгляды, о пастушке, изнасилованной на лугу дорожным рабочим. Грубый запах животного вожделения неизбывно царил в деревнях. Девочки, которым природный инстинкт подсказывал, что на пустынных дорогах бродят античные сатиры, старались возвращаться из школы по двое. «Мужчины, знаешь ли, грубые животные» – так Леонтина часто говорила Клер. И она не забывала эти слова, тем более что часто видела, как совокупляются животные на полях, на скотном дворе. В результате зрелища наскоков и насилия, стыда и крови символизировали для нее разврат. Но им противостоял чистый, прекрасный образ каменных фигур, лежащих в ожидании безмолвного, недвижного, идеального таинства, соединявшего пару навечно.

VIII

   Влияние мисс Бринкер на ее ученицу все возрастало. Клер бунтовала против матери, которая обращалась с ней как с малым ребенком и отдавала приказы, никогда не объясняя их. С тех пор как девочка прочитала «Ифигению» Расина, она про себя величала госпожу Форжо Клитемнестрой. Ей уже были известны кое-какие похождения отца, который все еще оставался «кавалером», и она в глубине души одобряла его. Ей только хотелось, чтобы он был нежнее и ближе к ней. Учительница и ученица вместе противостояли эгоизму родителей.
   – Господин полковник, – настойчиво говорила мисс Бринкер, – Клер должна увидеть окрестные замки, это будет для нее наилучшим уроком истории. Вот именно… наилучшим…
   Полковник, слегка робевший перед мисс Бринкер, в конце концов уступал и приказывал Ларноди запрягать лошадей. Таким образом, Клер посетила Жюмилак, Отфор, Помпадур. С каждым из этих строений, увенчанных башенками, была связана какая-нибудь любовная драма, о которой повествовал гид или сторож. Владелица замка Монталь двадцать лет ждала мужа, ушедшего в Крестовый поход, и наконец велела выбить на лепном фронтоне с витражами надпись: «Больше не надеюсь!» Так называемая Пряха из Жюмилака, полюбившая «запретной любовью другого мужчину», как выразился гид, была заключена своим мужем в донжон, где и провела последующие сорок лет, сидя за пряжей, расписывая фресками стены своей тюрьмы и вспоминая любовника, убитого ее супругом. Красивый замок Отфор был построен в Средние века, но в XVII веке Мари де Отфор приказала возвести между феодальными башнями здание благородных, величественных пропорций, которое прозвали «крылом Фаворитки», ибо огромное состояние, позволившее Мари выстроить этот дворец, принесла ей любовь короля Людовика XIII. А в замке Помпадур гид рассказал, что «знаменитая маркиза», урожденная Пуассон, была простолюдинкой: титул маркизы Помпадур пожаловал ей Людовик XV, которому она сумела понравиться.
   Клер молча, сосредоточенно истолковывала по-своему эти тени прошлого. И ей казалось, что женщины имеют над мужчинами поразительную власть. У Гомера она читала о Елене Троянской, о Цирцее, Калипсо, сиренах. На одной из шпалер, висевших над лестницей, король Рено поддавался чарам Армиды в волшебном цветущем саду. А она сама… будет ли она когда-нибудь обладать этой магической властью? И в чем ее сила? В красоте? Но Клер не верилось, что она может стать красавицей.
   – У тебя спина сутулая… Ты бледная как мел… Ты похожа на маленькую старушку, – твердила ей мать.
   Леонтина, расчесывая ей волосы – тонкие, шелковистые, бледно-золотые, – вздыхала:
   – Ох уж эти волосы – ну прямо паутинки! И не ухватишь, до чего скользкие, так и текут между пальцами!
   Старенький доктор Тури находил ее «лимфатичной», а мисс Бринкер говорила:
   А ее ум? Клер по-прежнему пробовала сочинять стихи и романы, но родители осыпали дочь насмешками, если им случайно попадались на глаза ее записи, и сурово бранили за то, что она пишет то, чего сама не понимает:
   Я хотела бы стать святой, королевой иль куртизанкой…
   – Куртизанкой, скажите на милость! Откуда ты знаешь это слово? – допрашивала ее мать.
   А Клер уже и не помнила. До этого она долго подыскивала рифму к слову «крестьянка» и была уверена, что «куртизанка» – это придворная дама.[16] Что было искренним в этой строчке, так это скрытый ее смысл – стремление к величию, к реваншу, надежда покончить когда-нибудь со своим затянувшимся рабством, избавиться от него через святость, через власть, через возлюбленного-освободителя. Но теперь человек, который в мечтах девочки вырывал ее из мертвящего холода Сарразака, был уже не прекрасным принцем из детских снов, а Мюссе или Расин, а в другие дни – Моцарт или Шопен. Мисс Бринкер была хорошей музыкантшей и учила ее играть на пианино. Музыка совершенно преображала мисс Бринкер. Исполняя «Аппассионату», она словно вела с нею страстный диалог. Во время Аллегро ее лицо искажала мучительная судорога, а во время Анданте оно озарялось небесным сиянием. В некоторых пассажах ее пальцы как будто яростно искали под клавишами невидимого противника. Закончив играть, она спрашивала Клер:
   – Вы понимаете эту музыку?
   – Она мне очень нравится, мисс Бринкер.
   – Нравится… это ни о чем не говорит. Я спрашиваю, понимаете ли вы ее? Ясно ли вам, что это борьба между двумя темами, между мирским и духовным? Вот, послушайте!
   Мало-помалу Клер научилась различать в произведениях своих любимых композиторов конфликт, который рос и в ее собственном сердце, конфликт между чистотой и желанием узнать, между стремлением к святости и стремлением к господству, между страхом человека и надеждой на таинственное, сверхчеловеческое наслаждение.
   Однажды мать повезла Клер в Лимож, в рукодельню, где старые мастерицы, искусные вышивальщицы, выставили напоказ приданое, изготовленное ими для дочери одного крупного промышленника. Клер была изумлена роскошью и нескромностью этого белья. Для нее самой ночные рубашки шились только из простого белого мадаполама, присборенными у ворота и на запястьях. Здесь же розовые атласные сорочки щеголяли широкими декольте с прозрачными кружевными вставками, обнажавшими всю грудь. Матинэ из черного кружева «шантийи», тонкого, как паутинка, также навевало мысль о неприличной наготе. Сестры Леге, весьма гордые своим искусством, с наивной радостью демонстрировали эти орудия разврата. Выходя, Клер спросила у матери:
   – Мама, скажите, почему эти ночные сорочки такие тонкие, в них, должно быть, холодно спать?
   – Ах, какая ты глупенькая, Клер! Ведь это же вещи для свадебного путешествия. Молодой женщине нужно в первую очередь понравиться своему мужу.
   Таким образом, к своду идей, из которых Клер Форжо создавала свое представление о любви, добавилась еще одна, новая. Оказывается, даже ее мать полагает, что женщины должны «в первую очередь» нравиться мужчинам, притом нравиться видом своего обнаженного тела. Как же далеко это было от наставлений мисс Бринкер! И где правда? Клер упорно разыскивала эту правду в романах, поскольку мадам Форжо, под давлением мисс Бринкер, постепенно расширила круг чтения дочери. Так, она вручила ей большой том произведений Бальзака, предупредив, однако:
   – Можешь прочесть «Евгению Гранде», но больше ничего!
   Клер без всяких угрызений совести прочитала все десять романов этого тома, и «Кузина Бетта» поразила ее откровениями о слабости мужчин перед женщинами, к которым они вожделеют. Но к чему именно вожделеют? И как удается женщинам тоже находить счастье в любви?
   И Клер искала. Она читала Расина, Мольера, «Отверженных», романы Жорж Санд, стихи Мюссе, поэмы Байрона и Теннисона. Однажды ей довелось услышать, как приятельница матери расхваливала на все лады книгу Мопассана «Жизнь».
   – Я просто не понимаю, – говорила кроткая и пылкая мадам де Савиньяк, – каким образом мужчина смог так верно описать женские ощущения.
   – У нас есть эта книга, – равнодушно ответила госпожа де Форжо. – Кажется, она стоит у Рауля в библиотеке. Но лично я не читаю романов, в жизни и без того слишком много драм.
   Тем же вечером, когда весь дом уже спал, Клер, с лампой в руке, прокралась вниз и взяла на уже знакомой полке томик Мопассана. Она читала всю ночь, завесив дверь полотенцем, чтобы на лестнице не было видно света. Роман потряс ее до глубины души. Все самые худшие предчувствия, все предостережения мисс Бринкер нашли там свое подтверждение, но в то же время в этой книге было обещание плотских радостей, и постыдных и упоительных. Один эпизод особенно сильно поразил Клер – она трижды перечитала его. Героиня романа Жанна сначала «возмущалась душою и телом против этого непрестанного желания мужа, желания, которому она повиновалась с отвращением, смиряясь, но чувствуя себя униженной, видя в этом нечто животное, низменное и, наконец, просто грязное».[17] Затем в один прекрасный день, на прогулке в горах, у голубой бухты, в которой отражались «пурпуровые скалы», супруги подошли к месту, служившему водопоем для коз.

   «Вдруг их затопило солнечными лучами, – читала Клер, – казалось, они выходили из ада. Им хотелось пить; мокрый след провел их через хаотическое нагромождение камней к крохотному источнику, отведенному в выдолбленную колоду и служившему водопоем для коз. Мшистый ковер покрывал кругом землю. Жанна стала на колени, чтобы напиться; то же сделал и Жюльен.
   И так как она слишком уже смаковала свежую воду, он схватил ее за талию, стараясь отстранить ее от деревянного стока. Она противилась; их губы боролись, встречались, отталкивали друг друга. В этой борьбе они схватывали поочередно тонкий кончик трубки, из которой текла вода, и закусывали его, чтобы не выпустить. Струйка холодной воды, беспрестанно подхватываемая и бросаемая, прерывалась и снова лилась, обрызгивая лица, шеи, платья, руки. Капли, подобные жемчужинам, блестели на их волосах. И поцелуи уносились бежавшей водой.
   Внезапно Жанну осенило вдохновение любви. Наполнив рот прозрачной жидкостью и надув щеки, как два бурдюка, она показала жестом Жюльену, что хочет дать ему напиться из уст в уста.
   Он подставил рот, улыбаясь, откинув назад голову, раскрыв объятия, и выпил залпом из этого живого источника, влившего в его тело жгучее желание.
   Жанна опиралась на него с необычайной нежностью, ее сердце трепетало, груди вздымались, взор стал мягким, словно увлажнился водой. Она чуть слышно шепнула: „Жюльен… люблю тебя!“ – и, притянув его к себе, опрокинулась на спину, закрывая руками зардевшееся от стыда лицо.
   Он упал на нее и обнял с исступлением. Она задыхалась в нервном ожидании и вдруг испустила крик, пораженная, как молнией, тем ощущением, которого желала.
   Они долго добирались до вершины горы – так была потрясена и разбита Жанна – и только к вечеру прибыли в Эвиза…
   Но беспокойство не покидало Жанну. Испытает ли она еще раз в объятиях Жюльена то странное и бурное потрясение чувств, которое она ощутила на мху у ручья?
   Когда они оказались одни в комнате, ее охватила боязнь остаться бесчувственной под его поцелуями. Но она быстро уверилась в противном, и то была ее первая ночь любви…»

   Клер дрожала, лежа в своей кровати. Узнает ли и она когда-нибудь это «бурное потрясение»? Перед рассветом она отнесла книгу на место, но следующей ночью снова взяла ее и выучила наизусть эту ужасную и пьянящую страницу. Теперь она больше, чем когда-либо, чувствовала свою раздвоенность: в ней боролись две темы, как в музыке Бетховена. К чему она стремилась – к непорочной чистоте и холодной добродетели каменных фигур? Или к жгучему, как молния, ощущению, к странному, коварному чувству, низводящему женщину до мерзкого животного состояния? Клер казалось, что ее гордыня склонна выбрать каменное платье и вечный сон на могильной плите, царственный и невозмутимый.
   В присутствии мисс Бринкер Клер становилась этакой недотрогой, пай-девочкой, маниакально одержимой тягой к порядку. Она аккуратно расставляла посуду в буфете, выстраивала по алфавиту книги в шкафу, поправляла криво висевшую картину, передвигала несимметрично стоявшие парные вазы на консоли. Носить помятое платье было для нее истинной мукой. Пятно на одежде портило ей настроение на весь день. Написанное ею письмо отличалось безукоризненно ровными строчками, кудрявыми заглавными буквами, отступами в нужных местах. Ей было неприятно видеть в спальне мадам Форжо раскиданные, скомканные газеты, пузырьки с лекарствами. Любому беспорядку, извечно угрожающему и домам, и самой жизни, она говорила, как говорила некогда физической боли: «Не хочу!»

IX

Дневник Клер
   1 июля 1912. – Начинаю вести дневник. В нем я буду писать все. Иначе для чего служат дневники? Если его найдут после моей смерти, я хочу, чтобы обо мне знали правду, знали, чем я была. Я надеялась стать великим писателем, как Джорж Элиот. Теперь я понимаю, что это невозможно. С семилетнего возраста я пишу романы и стихи. Но когда я сравниваю свои поэмы с произведениями моих любимых авторов, то вижу, что бесталанна. Это печально, и я не знаю, почему так случилось, ибо я испытываю сильные чувства и пытаюсь выразить их на бумаге, но что-то неизменно мешает мне. Мои стихи неловки, неуклюжи.
Господь, к Тебе иду, униженной и верной,
Нет сил, таланта нет – я это поняла,
Свою судьбу я с дрожью в сердце приняла,
Прошу лишь об одной я милости безмерной.

Коль недостоин мой порыв неимоверный
Тебя воспеть, мне укажи Твои дела,
Чтоб, выполняя их, душа моя могла
Всю преданность отдать, отдать свой пыл чрезмерный.

Господь, поэтов должен Ты благословлять.
Коль не могу творить, дозволь мне просто стать
Слугой Творца Божественного слова!

Дозволь мне диктовать, дабы отдать вовне
И выразить – пускай и голосом другого —
Непостижимый жар, трепещущий во мне.[19]

   Да, стать женой поэта, наблюдать за его работой, вдохновлять его, – это было бы прекрасно. Мне понравилась бы такая жизнь. Суждено ли мне прожить ее? Для этого нужно отказаться от всего посредственного и сохранить себя для великого человека… Я знаю, что он придет. «Я жду чего-то неведомого».[20]

   3 июля 1912. – Долгая прогулка с Агамемноном. Он так мил. В детстве я находила его резким и властным. Теперь же, напротив, я поражена его стремлением понравиться мне. Не будь он моим отцом, я бы заподозрила его в желании пофлиртовать со мной. Наверное, он умеет обольщать женщин. Конечно, он не хочет дурно отзываться о Клитемнестре, но, по-моему, с трудом удерживается от этого. В глубине души он ее ненавидит. Я спросила его (стараясь выражаться как можно тактичнее), как случилось, что он женился на ней.
   – Ну что ты хочешь, – ответил он, – мы жили в самом сердце Африки… Она так ловко сидела на лошади. А мне было тоскливо одному.
   Он говорил таким извиняющимся тоном, что я сказала:
   – Да я вас вовсе не упрекаю!
   И он засмеялся.

   4 июля 1912. – Вот мой жизненный план: до двадцати одного года – совершенствоваться. Боадицея может еще многому научить меня. Составить список ста величайших книг человечества и все их прочесть. Изучить историю – всю мировую историю. А также всех философов. Подготовить себя к тому, чтобы стать подругой человека, достойного моих идеалов. И начиная с двадцати одного года искать Его. Любой ценой покинуть Сарразак. Если когда-нибудь удастся встретить Его, то навеки привязать к себе. Я хочу великой жизни, посвященной поэзии и любви. Мне безразлична смерть в молодом возрасте, но я хочу жить и умереть благородно.

   5 июля 1912. – Письмо от Сибиллы. Она по-прежнему моя подруга, и я ее люблю, хотя считаю глупенькой и фривольной. Она подробно описала мне супружескую жизнь Блеза и Катрин – пары, которая так понравилась мне в детстве (медовый месяц и лунный мед). И вот нате вам: у хорошенькой Катрин уже три дочери. «Этот Блез – просто мерзкий производитель! – пишет Сибилла. – А Катрин давно рассталась со своей осиной талией». Сибилла отличается стилем (или отсутствием стиля) matter of fact,[21] который меня слегка шокирует… Хочу ли я иметь детей? Не знаю. В любом случае они не станут смыслом моей жизни.

   9 июля 1912. – Мне скучно. Мне скучно. Мне скучно. Ах, этот дом… здесь никогда ничего не происходит! Вставать по утрам, знать, что я увижу Боадицею, которая заставит меня переводить Шекспира или Теннисона, что Агамемнон и Клитемнестра снова будут препираться, что к чаю приедет мадам де Савиньяк… И вот что любопытно: именно в тот момент, когда я с головой погружаюсь в бездну отчаяния, на меня снисходит какое-то странное счастье и желание писать.

   10 июля 1912. – Какая безумная авантюра – жизнь! Взять хоть этот старый дом, где живут вместе ненавидящие друг друга Агамемнон и Клитемнестра, Боадицея, которая никогда по-настоящему и не жила, и я, семнадцатилетняя, с моей неуемной жаждой жизни, обреченная увянуть в своем безнадежном одиночестве. О Создатель, почему мне выпал этот жребий, а не иной?! А ведь Ваш Божий мир иногда так хорош! (Простите за нечаянный александрийский стих!) Вчера вечером я дошла в темноте до соснового леска, как в детстве, когда папа заставил меня выйти ночью из дому. Воздух был теплый, в траве мерцали светлячки, в небе дрожали звезды, совы ухали, зовя куда-то вдаль. И я, одна в ночной тьме, раскинула руки, готовясь встретить – кого? что? – сама не знаю… некое волшебное присутствие. «Я жду чего-то неведомого».

   11 июля 1912. – Томик «Избранных стихотворений» Верлена, который дала почитать мадам де Савиньяк, доставляет мне огромную радость. Мисс Бринкер говорит, что Верлен был негодяем, уродом, часто мертвецки напивался, колотил свою жену и стрелял в друзей. Урод? – согласна. Пьяница? – может быть. Но злой? В это мне трудно поверить. Его стихи так нежны, так музыкальны, так изящны. В каждом слове трепещет Поэзия; кажется, будто она тесно переплетается с жизнью.
О первые цветы, как вы благоухали!
О голос ангельский, как нежно ты звучал
Когда уста ее признанье лепетали![22]

   Кому же я скажу свое первое «да»? И скажу ли? Иногда мне кажется, что все мое тело говорит только «нет!».

   14 июля 1912. – Национальный праздник. Знамена. Шествие пожарных перед бюстом Предка. Каждый год в этот день Агамемнон, невзирая на протест Клитемнестры, примиряется с мэром Сарразака. В мундире наш полковник все еще выглядит молодым и красивым. Надеюсь, я на него хоть сколько-нибудь похожа. И конечно, именно от него я унаследовала эту тягу к жертвенности. Я очень его люблю, когда он говорит об армии, о Франции. В такие минуты понимаешь, как он отважен, как готов отдать жизнь родине.
Так, первая любовь – любовь к стране родной,
А после Бога ей любовью быть последней.[23]

   Оба этих стихотворения легко приписать Виктору Гюго, но нет, они принадлежат перу моего любимого Верлена. Поднимаясь к замку пешком, отец рассказывал мне об Африке и о той замечательной работе, которую проделывают французы, когда им не мешает ненависть местных бунтовщиков. Я почувствовала, как ему больно видеть, что люди его поколения – Дрюд, Лиоте[24] – завоевывают целые империи, пока он принимает парад пожарных. Бедный папа, он поставил на кон свою жизнь из-за одного-единственного слова – и проиграл!

   18 июля 1912. – К чаю приехала мадам де Савиньяк. Она подробно рассказала о супругах Марсена́. Филипп Марсена – сын сенатора. Мне было интересно послушать – два года назад я видела Одиль Марсена, и она мне запомнилась прелестной, как сказочная принцесса. И вот теперь этот рассказ в моем присутствии об их романтическом браке – помолвка во Флоренции, ярость родителей Марсена. Я же была просто счастлива узнать о победе любви над условностями. Но мадам де Савиньяк утверждает, что Одиль больше не любит Филиппа, что она встречалась в Бретани с неким морским офицером. Надеюсь, что это неправда… Одиль… Катрин… Ах, как хочется стать одной из этих бесподобных красавиц! В «Дневнике» Марии Башкирцевой я нашла такую молитву: «Боже, сделай так, чтобы я никогда не заболела оспой, чтобы я была красивой, чтобы я хорошо пела, чтобы я была счастлива замужем, чтобы я жила долго-долго…» Бедняжка! Она и впрямь была очаровательна и не подхватила оспу, зато ее сгубил туберкулез: она умерла в двадцать четыре года, потеряв перед этим голос… Я никогда не стала бы просить Господа обо всем этом. Я бы сказала вот что: «Отец наш Небесный, сделайте так, чтобы я была красива, чтобы меня полюбил гений, чтобы я стала несчастной, если это необходимо для спасения от равнодушия, и чтобы я жила не слишком долго!» Вот преимущество женщин, умерших молодыми: они оставляют после себя только те портреты, на которые приятно смотреть. Марии Башкирцевой никогда не будет больше двадцати четырех лет, тогда как королева Виктория (в юности свежая и грациозная) останется в вечности жирной старухой, похожей на оплывший пирог. Сегодня так жарко, что я засыпаю над своей тетрадью.

   20 июля 1912. – Говорила с Боадицеей о супругах Марсена. Я спросила ее: «Разве это возможно – любить, а потом разлюбить?» После чего, открыв вместе с ней Байрона, которого она велела мне перевести, я обнаружила вот такие стихи:
D’you think, if Laura had been Petrarch’s wife,
He would have written sonnets all his life?..[25]

   Я сказала Боадицее:
   – Моя заветная мечта – выйти замуж за Петрарку и добиться того, чтобы он всю жизнь посвящал свои сонеты только мне.
   На что она серьезно ответила:
   – В литературе такие случаи неизвестны.
   Милая Боадицея!

Х

   – Сибилла выходит замуж? – воскликнула мадам Форжо, забыв свою иголку в желто-синем камзоле знатного сеньора. – Но ведь ей всего девятнадцать лет!
   – Ну и что? Чего вы хотите от меня? Она тем не менее выходит замуж. Да вот, читайте сами! Выходит за некоего господина Роже Мартена, инженера заводов Ларрака. Я о нем слышал, об этом Ларраке, – он производит автомобили; Шарль как раз приезжал к нам на авто с завода Ларрака. Помните, у него еще стояла фамилия производителя на капоте машины… Ну-с и что же мы им ответим?
   – Как это «что ответим»? Рауль, о чем вы только думаете?! Мы просто не можем отказаться, – заявила мадам Форжо с обычной властной уверенностью. – Если мы хотим выдать замуж Клер, ее нужно показать в свете. В Париже наверняка есть мои или ваши родственники, у которых мы сможем остановиться.
   Клер молча слушала их. За прошедшие два года ее внешность волшебно преобразилась. Череда быстрых и почти незаметных превращений сделала из хрупкой, болезненной девочки юную красавицу. Ее пепельно-белокурые, местами отливающие золотом волосы и глаза цвета морской волны удивляли; в этом светлом взгляде иногда проскальзывала жесткость, зато изящная линия рта и точеный профиль выдавали возвышенную, эмоциональную натуру.
   – Ну, смотришь и прямо не верится! – говорила ей старая Леонтина. – Вот теперь ты вылитая бабушка твоего папы, ей-богу!
   И верно, Клер как две капли воды походила на первую графиню Форжо, даму с нежным, насмешливым личиком, чей портрет кисти Энгра некогда висел над лестницей.

   После долгих переговоров госпожа Форжо добилась от тетушки д’Окенвиль, отдыхавшей на юге, разрешения занять на месяц ее парижскую квартиру и даже пользоваться ее слугами. Эти более чем выгодные условия позволили взять в Париж мисс Бринкер, под присмотром которой Клер начала знакомиться с Парижем. Красота этого города то и дело вызывала у нее восторженные возгласы.
   – Какая вы странная, моя дорогая, – говорила ей мисс Бринкер. – У вас в Сарразаке такие живописные места, и вы едва смотрите на них, а здесь впадаете в ступор перед каждым фасадом!
   – Да, но здесь, – отвечала Клер, с наслаждением вдыхая легкий воздух Парижа, – здесь все такое живое, человечное, теплое… Мне чудится, будто я вновь обрела некогда потерянный рай. Одни только названия чего стоят: Лувр, Пантеон, собор Парижской Богоматери!
   Мисс Бринкер и ее подопечная проводили первую половину дня в музеях. Клер любила подолгу рассматривать каждое полотно, изучать в путеводителе его историю, его композицию. Иногда мисс Бринкер, шокированная каким-нибудь чересчур фривольным сюжетом, пыталась увести ее от картины. Когда однажды Клер остановилась перед «Римлянами времен упадка»,[26] где персонажи в венках, развалившись на золоченых ложах перед столами с причудливыми яствами, обнимали полуобнаженных женщин, голос мисс Бринкер прозвучал особенно настойчиво:
   – Come along! Come along![27]
   То же самое повторилось и в зале с мраморными юношами, слишком уж откровенно выставлявшими напоказ напряженные мужские органы. Но мисс Бринкер волновалась понапрасну. Единственным полотном, которое Клер изучала со сладостным ужасом, было «Жертвоприношение Каллирои», на котором прекрасная юная девушка с обнаженной грудью, увенчанная розами, в покрывалах, лежит без чувств, в ожидании смерти, у ног верховного жреца Кореза, убивающего себя ради ее спасения.
   – Come along! – позвала ее мисс Бринкер. – Что особенного вы нашли в этой картине?
   Но Клер, застывшая в напряженном созерцании, еще долго стояла перед этим посредственным Фрагонаром. Разумеется, ей захотелось пойти в Комеди Франсез; там она увидела «Ифигению» и «Полиевкта». Любая классическая трагедия тешила ей душу; больше всего ей нравились в них грандиозные катастрофы, благородные порывы, торжественные обряды. Да и у нее самой время от времени проскальзывали в голосе театральные интонации.
   – О, да ты стала прямо-таки заморской принцессой! – воскликнула ее кузина Сибилла. – Нет, вы только взгляните на нее, Роже! Вы не находите, что она просто красавица, эта подружка невесты? Вот только, может быть, чуточку бледновата и чуточку слишком блондиниста… Тебе нужно слегка подрумяниться, Мелизанда!..[28] Ну-ка, идем со мной, я тебя подкрашу!
   И Клер пошла за Сибиллой в ее туалетную комнату.
   – Смотри, дорогая. Подрумяниваем скулы… Теперь губы… Теперь подводим глаза, чтобы подчеркнуть их голубизну… Ну, вот и все. Картина готова. Тебе очень идет, лапочка! Убедись сама! – И она подвела Клер к зеркалу.
   Ярко-красные губы, черные ресницы, оттенявшие светло-голубые глаза, золотистая, как зрелая нива, копна волос… Клер, которой мать всю жизнь твердила, что она уродлива, была все той же скромной, неуверенной в себе девушкой, но теперь она не могла не любоваться новым, непривычным обликом, который подарило ей ее отражение.
   На следующий день госпожа Форжо повезла дочь к известному кутюрье. Свадебные наряды были подарком дяди Шарля, открывшего кредит своей невестке в магазине Дусэ.
   – Нам нужны два платья, – сказала мадам Форжо продавщице. – Одно для церкви (вы знаете, по какому образцу, – вот это розовое тоже куплено у вас). Второе, декольтированное, для приема по случаю подписания брачного контракта. Я думаю, оно должно быть из черного бархата.
   – Но черное не подходит молодым девушкам, – ответила продавщица, неодобрительно поморщившись.
   – Моя дочь выглядит старше своих лет, а черный бархат подчеркнет белизну ее кожи.
   Помощница продавщицы проворно облачила Клер в узкое черное бархатное платье, отделанное горностаем, а затем в тяжелый наряд инфанты из черного же плюша с венецианскими кружевами у выреза. Клер, молча стоявшая в примерочной, с изумлением услышала слова матери:
   – Слишком маленькое декольте. Плечи и грудь – лучшее, чем она может похвастаться; нужно, чтобы они были видны как следует.
   Клер, испуганная взглядом матери, казалось взвешивавшим ее «фунт мяса»,[29] вспоминала увиденную в Лувре картину под названием «Рабовладельческий рынок». Впервые в жизни она поняла, что обладает чем-то ценным, годным на продажу, и этим «что-то» была она сама.
   Накануне полковник возил Клер в Оперу на «Фауста» Гуно. И теперь, возвращаясь из магазина в фиакре, мать заговорила о вчерашнем:
   – Я ни за что не повела бы тебя на такую вещь, потому что считаю этот сюжет омерзительным, но твой отец с некоторых пор ни в чем тебе не отказывает, и он настоял на своем; ну что ж, по крайней мере, пусть это послужит для тебя уроком. Ты видела, что сталось с Маргаритой из-за того, что она доверилась Фаусту? В доме у дяди Шарля ты встретишь молодых людей. И возможно, они будут ухаживать за тобой. Так вот, держи их всех на почтительном расстоянии. Запомни, что мы бедны и что у тебя есть только одно богатство – твоя девичья честь. И именно это может привлечь к тебе какого-нибудь мужчину. Если ты позволишь ему себя целовать, если в обществе начнут говорить, что ты доступна, ты потеряешь в его глазах всякую ценность.
   – Мама, а что, если я полюблю какого-то молодого человека, а он полюбит меня?
   – Ну, тогда он обязан на тебе жениться. Ты ведь слышала вчера в Опере: «Мой совет: до обрученья дверь не открывай!» Надеюсь, ты меня поняла? Да и обручение тоже еще не гарантия. Брак – это не совокупление, это серьезное жизненное устройство. Тот, кто захочет стать твоим мужем, должен иметь средства, чтобы обеспечить тебе достойную жизнь. Детей не прокормишь любовью и водой из ручья. Кроме того, ты обязана подумать и о нас с отцом.
   Клер мысленно продекламировала:
Возвещено царям через жреца Калхаса,
Что в море мертвый штиль продлится вплоть до часа,
Пока царевны кровь алтарь не обагрит…[30]

   – Мы отказывали себе во всем, лишь бы достойно воспитать тебя, – продолжала мадам Форжо. – Наняли тебе замечательную воспитательницу, а сейчас готовы истратить весь прошлогодний доход на месяц твоего пребывания в Париже. Значит, когда-нибудь нужно вернуть нам эти деньги. Ведь мы там, в Сарразаке, обязаны вести жизнь, приличествующую нашему положению, да и замок требует ремонта. И в твоих интересах, так же как в наших, сохранять и поддерживать имение. Сарразак принадлежит семье твоего отца уже больше ста лет. И если тебе удастся заполучить щедрого мужа; если он, как мы надеемся, привяжется к Лимузену, – твое будущее обеспечено. Девушка столь благородного происхождения не должна думать только о себе, ее долг – сберечь наследие предков. Твой отец – весьма достойный человек, но отнюдь не деловой. Один Бог знает, как я об этом сожалею! А мы, женщины, обязаны блюсти интересы семьи.
   И Клер с холодной иронией опять прочла про себя:
Коль нужно для отца, поверьте, я сумею
Под жертвенный клинок свою подставить шею
И кровь невинную безропотно отдам,
Считая, что лишь долг тем возвращаю вам.

   Фиакр проезжал по Елисейским Полям. На террасах кафе сидели счастливые парочки, наслаждавшиеся весенним воздухом. И Клер была готова – не столько ради прогнившей кровли Сарразака, сколько ради такой жизни – воспользоваться своей новой властью, красотой юного, драгоценного тела. Неожиданно она почувствовала благодарность к матери за ее столь откровенные наставления.
   «Такой она мне больше нравится, – подумала девушка. – По крайней мере сегодня Клитемнестра высказала то, что у нее на сердце».
   И Клер спросила, со скрытой иронией:
   – Мама, а что, если мне понравится бедняк?
   – С разумной девушкой такого случиться не может – конечно, если она сама не захочет. Ты не должна верить во всякие романтические бредни. Любовь – это не болезнь, которую подхватывают, как насморк. Это склонность, которую можно в самом начале победить или поощрить.
   – Однако вы сами согласились выйти за моего отца, хотя у него не было состояния?
   Она ожидала сурового выговора, однако госпожа Форжо в этой новой обстановке, казалось, решила говорить с дочерью на равных, как со взрослой:
   – Твоему отцу в то время прочили блестящее будущее. Даже мои родители сочли, что этот брак для меня – наилучший выход. У них было три дочери на выданье, три дочери почти одного возраста, – ты же знаешь, что я всего на год старше моих сестер-близняшек. Справедливо или нет, но я считалась самой красивой из трех и была препятствием для их замужества – ведь в наших семьях принято выдавать сначала старшую дочь. Может быть, мои родители слегка поторопились. Но они же не могли предвидеть, что твой отец подаст в отставку. Мужчины семьи Форжо всегда входили в военную элиту.
   Клер жадно разглядывала в окошко фиакра витрины авеню Виктора Гюго, одновременно вспоминая дуэты Фауста и Маргариты, Паолины и Полиевкта.[31] Ей ужасно хотелось, чтобы в жизни любовь была, как в театре, романтической и возвышенной церемонией!
   – Ты все поняла? – спросила мать.
   Девушка ответила: «Да» – и подумала: «Я прекрасно поняла, что советы Клитемнестры отвратительны и им ни в коем случае нельзя следовать».

   Блез Форжо пришел к дядюшке Шарлю на обед, устроенный в честь Клер и ее родителей, один, без жены. У супругов было уже три дочери, а теперь Катрин ждала четвертого ребенка и не выезжала в свет. Клер захотелось повидать ее; мадам Форжо поехала вместе с ней.
   Квартирка была крошечной; в столовой стояла одна детская кроватка, в гостиной – другая, через приоткрытую дверь в кухню можно была увидеть сушившиеся на веревке пеленки. Три девочки ссорились, и их пронзительные крики не давали спокойно поговорить взрослым. Клер не спускала глаз с Катрин, тщетно пытаясь отыскать в ней прежнюю лучезарную красоту; теперь она видела только осунувшееся, блеклое лицо и живот – торчащий, яйцеобразный живот, безобразно уродующий ее фигуру в слишком узкой юбке. Видно было, что роды не за горами. Катрин только и говорила что о сосках, свивальниках и кормлении грудью. Она с гордостью приводила остроумные, а на самом деле банальные «словечки» старшей дочери.
   – Как мне жаль, – говорила она, – что я не побываю на свадьбе Сибиллы. Но я уже на девятом месяце. Мне понадобилось бы специальное платье.
   – Ну нет! – возразила госпожа Форжо. – Вот уж это совсем бесполезные расходы.
   Семья Блеза Форжо жила в Отейе, на улочке у самой крепостной стены Парижа.
   Выходя из дому, Клер сказала:
   – Я с трудом узнала нашу прелестную Катрин, какой видела ее в Сарразаке.
   – Вот что беременность творит с красивыми женщинами, – отрезала мадам Форжо. – Такова дорогая плата за короткий миг удовольствия.
   Пораженная Клер запомнила эти слова и не забывала их до конца жизни.

XI

   – Слушайтесь Сиб! – посоветовал ей дядя Шарль. – Наша Сиб – она знает, что к чему! Ну-с, а наша Клер? Что она об этом думает, эта прекрасная молчунья? Эй, мамзель Клеретта! По-моему, тебе все равно, не так ли? Ты выше всех этих жалких пустяков!
   В результате вечером своего первого выхода в свет Клер поднялась по лестнице дома дяди Шарля в белом тюлевом платье. Из косыночки, обшитой валансьенским кружевом в стиле Марии-Антуанетты, выступали открытая шея и грудь; укороченная юбка с воланами позволяла рассмотреть ее ножки в атласных туфельках. Волосы, собранные в бандо, букетик роз, приколотый к голубому поясу… всякий раз, проходя мимо зеркала, Клер с восторженной радостью узнавала себя в этой незнакомке, блистающей красотой и нарядом.
   «Непорочно чиста, как цветок на заре…»
   Этот александрийский стих отдавался музыкой в ее сердце. Кому он принадлежал – ей самой? Или это реминисценция? Плох он или хорош? Ах, какая разница! Главное, она наконец попала в волшебный, ослепительный мир, где хрустальные подвески и бриллианты отражали сверкающую белизну светильников и плеч. Во всех углах стояли огромные снопы белых цветов. Лакеи в белых чулках разносили широченные подносы с бокалами, где играло золотистое вино. «Это бал Золушки», – думала Клер. Она чувствовала себя легкой и радостной. Сибилла представила ей Клода Парана, который вместе с ней должен был сопровождать в церковь жениха и невесту.
   – Клер, из всех друзей Роже я выбрала для тебя именно Клода, я ведь помню, что ты у нас библиотечная мышка… Клод собирается писать, он уже опубликовал несколько статей, я уверена, что вы поладите.
Дневник Клер
   3 мая 1913. – Мой первый бал. Lovely![32] Сибилла представила мне Клода Парана, жениха. Я критически осмотрела его. Рост? Хороший – он высок, гораздо выше меня. Лицо? Недурное – романтическая прядь, ниспадающая на лоб, умные глаза, хотя щеки чуть пухловаты. Ему нужна диета, чтобы немного похудеть. Голос? Странный – с гортанным выговором. Вероятно, он родом из Корреза.[33] Одет? Элегантно, но без излишеств. Этот наряд ему не идет. Эрудиция? Блестящая – впервые мне удалось поговорить с кем-то о моих любимых книгах. И он знает не только эти, а еще и множество других, о которых я и понятия не имела. Карьера? Он прошел конкурс в Министерстве иностранных дел и скоро получит должность атташе в нашем посольстве в Швеции. Как я ему завидую! Впечатление, которое я произвела на него? Полагаю, хорошее. Он так и рассыпа́лся в любезностях перед Клитемнестрой…

   Клод Паран, красноречивый и услужливый, тут же решил объяснить, что такое Париж и светское общество, этой провинциалке, прельстившей его своей красотой:
   – Пойдемте смотреть свадебные подарки! Там есть один очень забавный – макет виллы, которую подарил Роже его патрон. Да-да, такой уж он человек, этот Ларрак, – любит, чтобы его сотрудники были рядом, даже на отдыхе. Поэтому он купил один мыс в Бретани, настроил там домов и дарит или предоставляет на время своим друзьям.
   – Значит, он очень богат?
   – Ларрак?! О, вы задаете очаровательные вопросы, дорогая! По-моему, у него в подчинении около тридцати тысяч рабочих. Ларрак – это французский Форд, но Форд, который производит не одни только автомобили. Он выпускает также паровозы, сельскохозяйственные машины. Роже как-то познакомил меня с ним. Это удивительная личность.
   – Умный?
   – Умный в своей профессии, это несомненно. Но слегка путается в доводах, когда утверждает, что переделывает мир, – а это с ним бывает время от времени, как со всеми богачами. Вы не замечали, что слишком могущественные или чересчур богатые люди рано или поздно впадают в безумие?
   – Я никогда не была знакома с могущественными людьми, – призналась Клер.
   – Значит, вам повезло! А с кем же вы знакомы?
   – С нашими арендаторами, с соседями, ну и, конечно, с Гёте, Шекспиром, Расином, Бальзаком…
   – Ого, не так уж плохо! Значит, вы любите Расина?
   – Больше всего на свете. В прошлый четверг я впервые смотрела «Ифигению» в Комеди Франсез, хотя давно уже знаю эту пьесу наизусть.
   – Вы здесь, нынче вечером, наверняка единственная, кто знает «Ифигению» наизусть! Ваша кузина Сибилла скорее годится в пляжные звезды. Я очень люблю Сибиллу, она хороший товарищ, и я уверен, что из нее выйдет образцовая супруга, но в жизни не открыла ни книгу, ни рояль. Полагаю, для нее это дело принципа.
   – А вы? – расхрабрившись, спросила Клер. – Чем вы занимаетесь? Что любите?
   – Чем занимаюсь? Прохожу стажировку на набережной Орсэ. Что люблю? Свою профессию, историю, некоторые книги. Вы знаете таких авторов, как Жид, Клодель, Баррес? Нет? Ага, вот он – разрыв между деревней и Парижем: вы пока еще дружите только с классиками прошлого. Впрочем, не стану утверждать, что вы на этом теряете. Но все же надо приобщить вас к современности. Вы уже видели «Русский балет»?
   – Нет. Это красиво?
   – Это необходимо! – решительно заявил Клод Паран. – Понимаете, это даст вам за каких-нибудь три часа полное представление о современном искусстве. Костюмы Бакста, либретто Кокто и Менетрие, партитуры Дюка́, Равеля, Стравинского, Дебюсси. Словом, полный синтез нашего времени.
   Клер, возгордившаяся было в начале их беседы, теперь сконфуженно осознала, что незнакома со многими людьми и произведениями, которые этот молодой человек считал знаменитыми. Оркестр заиграл танго. Клод Паран встал:
   – Вы танцуете?
   Прежде Клер брала уроки танцев, но она с отвращением думала о близости мужчины. Разве ее тюлевое платье, такое свежее и воздушное, выдержит прикосновение этих грубых, чужих рук? «Непорочно чиста, как цветок на заре»… Клод Паран задел ногой ее белую туфельку. «Он насажает пятен на мое платье и вдобавок свернет мне лодыжку… Уф! Ну и силища у него!.. Ай! И он танцует не танго Роберто, а совсем другое… Вот досада! Неужели он не мог смирно сидеть рядышком и беседовать?» Клер нашла его интересным, очень эрудированным, полезным источником информации. Но она опасалась за свое белое платье в руках этого пухлощекого партнера. «У него на лбу выступили мелкие капельки пота, – подумала она. – Плохой признак. Надо заставить его передохнуть».
   – Давайте сядем, – предложила она. – Я немного устала.
   Они нашли спокойный уголок в маленькой гостиной, куда музыка долетала лишь отдельными всплесками.
   – Сибилла сказала мне, что вы написали несколько статей… – начала Клер.
   – О, это все пустяки. Разве что мое исследование о Барресе, вот им я, кажется, могу гордиться. А вы, как мне сообщили, тоже пишете?
   Клер покраснела:
   – Кто это вам наговорил? Неужели Сибилла? Ну, я ей скажу, что о ней думаю! Она ведь мне поклялась… Да, я написала несколько стихотворений, просто для себя, но они так скверны, что я их уничтожу.
   Мимо прошел дядя Шарль, блистательный в своем двубортном жилете и с огромной розеткой в петлице; он приветствовал их широкой улыбкой:
   – Ну, как дела, прекрасная Кларисса? Развлекаетесь? – И пошел дальше, не дожидаясь ответа.
   – А этот Ларрак – он здесь? – спросила Клер своего собеседника.
   – Нет, что вы, – ответил Клод Паран, – он никогда не бывает на таких вечерах. У него, как у короля, есть собственный двор, только там его и можно увидеть. Он поддерживает вокруг своей особы атмосферу тайны. Говорит, что у него слишком много дел, но он находит вполне естественным тот факт, что прочие особи проводят жизнь в ожидании развлечений. Для того чтобы стать, как Роже, одним из фаворитов патрона, недостаточно просто работать на него, нужно разделять его вкусы, его удовольствия и неудовольствия. Дружба с таким человеком, как Ларрак, – это, может быть, и дар богов, но, если послушать Роже, за этот дар приходится платить, и платить очень дорого! Я смотрю, он вас интересует?
   – О, только потому, что он будет хозяином Сибиллы… То есть, я хочу сказать, мужа Сибиллы.
   – Нет, вы верно выразились: и самой Сибиллы тоже. Отныне ваша кузина – член его команды. Ларрак поглощает все вокруг себя.
   – Потому что сам поглощен работой? – спросила Клер.
   Клод Паран неожиданно с удивлением осознал, какое удовольствие доставляет ему беседа с этой юной девушкой, почти ребенком. Неужели она и впрямь так умна, эта провинциалка со светлыми глазами?
   Чуть позже, столкнувшись с Сибиллой, которая, как подобает хозяйке дома, непринужденно переходила от группы к группе, Клод сказал ей:
   – Сиб, я должен вас поблагодарить. Вы познакомили меня с такой приятной собеседницей.
   – Кто, я?.. Ах да, вы, верно, имеете в виду мою кузину Клер? Она и вправду вам понравилась? Не слишком ли от нее несет Сарразаком?
   – Вовсе нет. Она очень своеобразна и остроумна.
   – Ну, значит, ей повезло, – ответила Сибилла, – потому что мой дядюшка Рауль – настоящий провинциальный медведь. И если его дочь, юная медведица, действительно мила, тем лучше. А где же вы ее оставили?
   – Она танцует с младшим Лакуром.
   – Черт возьми, да эта медведица выбирает самых красивых молодых людей!
   Наконец Клер вернулась на место, рядом с Параном.
   – А как же Лакур? – спросил он.
   – Глуп и неловок, – отрезала Клер, беспокойно оглядывая смятые кружева своего корсажа.
   Блистательный Лакур рассказывал девушке об Отейе, о Лоншане, о делах своего отца и посвящал ее в сплетни о светских парах, о которых она знать не знала. Она была шокирована тем, как беззаботно он перечислял адюльтеры, отзываясь о них словно о естественных, общепринятых связях. И теперь была счастлива снова увидеть Клода Парана, с которым у нее, по крайней мере, были общие друзья – Гамлет, Британик,[34] Фортунио.[35]
   – А вы строги! – заметил Клод.
   – Нет, просто я считаю, что жизнь коротка и нужно наполнять содержанием каждый ее миг. Особенно это касается сейчас меня: я скоро вернусь в свою деревенскую глушь и поэтому должна насладиться каждой минутой, проведенной в Париже. А глупая болтовня этого самодовольного денди меня только раздражала. Пожалуйста, скажите мне что-нибудь значительное!
   – Ну, я, например, могу вам сказать, что вы самое очаровательное создание, какое я видел в своей жизни. Это значительно?
   – Было бы значительно, если бы это была правда, но…
   Чей-то голос позади них сказал:
   – Какая же здесь скучища! Может, пойдем в другое место, повеселее?
   Они обернулись: это был красавчик Лакур. Клер и Клод обменялись понимающей улыбкой.

   Клер имела удовольствие еще раз повидать Клода Парана в день свадьбы в церкви Сент-Огюстен. Церемония венчания буквально околдовала девушку. Этому способствовало все: красота органной музыки, хор, мягкий полусвет, цветы, свадебный гимн, который слаженно пропели двенадцать девушек в одинаковых розовых платьях, благородная простота напутствий священника и торжественный стук алебарды швейцарского гвардейца, возглавлявшего шествие к алтарю.
   После венчания и праздничного обеда Клер проводила Сибиллу домой. Дорожный костюм кузины, уже приготовленный для свадебного путешествия, был подлинным шедевром. И Клер, не без тайного беспокойства, вдруг открыла в себе жажду роскоши и счастья. Клод Паран тоже зашел к Сибилле, чтобы попрощаться с Клер.
   – Вы признались, что пишете стихи, – сказал он. – Пришлете их мне?
   – Не знаю, – ответила она. – Если мама позволит…
   – Если мама позволит!.. Да вы просто прелесть! Как мне хотелось бы задержать вас в Париже для себя одного. Вы просто уникальны!
   «Что он хотел этим сказать?» – думала Клер, возвращаясь домой.
   Похоже, ему было приятно ее общество, раз он последовал за ней к Форжо, хотя вполне мог исчезнуть сразу после мессы.
   – Ах, мисс Бринкер! – воскликнула Клер, оставшись наедине со своей воспитательницей. – Мне бы хотелось, чтобы и у меня когда-нибудь была такая роскошная свадьба, как у Сибиллы.
   Мисс Бринкер с брезгливой гримасой сорвала с рук перчатки и гневно вскричала, забыв о своей обычной сдержанности:
   – Как вы можете говорить такое, моя дорогая?! Неужто вы не понимаете, что вся эта церемония, музыка, фимиам, белые цветы – всего лишь завеса, скрывающая мерзкий последующий акт?! Подумайте об ужасной сцене, которая произойдет нынче вечером, подумайте о своей кузине, беззащитной жертве, отданной во власть этого человека! Разве вы не знаете, что такое свадебная ночь? Разве не представляете, как это унизительно – раздеться на глазах у мужчины? И лежать перед ним совершенно голой, отданной ему на растерзание… О, какой ужас, какой ужас!
   Клер с легкой жалостью поглядывала на мисс Бринкер, расстегивая свое розовое платье.

XII

   После проведенного в Париже месяца и опьяняющего удовольствия пленять сердца, Сарразак показался Клер убогим и тусклым. Представления о жизни, которые сформировались здесь у Клер, теперь выглядели наивными и ложными. Она осознала, какое бесконечно малое место занимают ее родители в общем миропорядке. Дядя Шарль и Сибилла стояли в гораздо более завидном ряду, но и они были всего лишь скромными пешками в игре, чьи главные фигуры находились где-то в заоблачных высях. А сможет ли она, Клер Форжо, выиграть главную партию своей жизни? Она часами смотрелась в зеркало, с холодным беспристрастием изучая свое лицо. То, что она способна привлечь внимание некоторых мужчин, не вызывало у нее сомнения. Но удастся ли ей одержать победу над героем, достойным ее грез, который вырвал бы ее из этого чудовищного убожества? И если это не удастся, к каким иным средствам ей придется прибегнуть? Клер со снисходительной и чуточку презрительной насмешкой вспоминала строчку из своего детства: «Я хотела бы стать святой, королевой иль куртизанкой»…
   Королевой? Но для этого пришлось бы соблазнить какого-нибудь короля, и, хотя Клер понимала слово «соблазнить» чисто символически, она не знала, выпадет ли ей в жизни такой шанс. Куртизанкой? Теперь она понимала, что это значит, а разговоры, услышанные в Париже, привели ее к заключению, что многие женщины, слывущие «порядочными», на самом деле и были куртизанками.
   «Сама Клитемнестра не задумываясь продала бы меня, если бы сумела, – думала Клер. – Притом очень дорого… Законным образом… С помощью церкви… Но обязательно продала бы. И Агамемнон сказал бы с милой довольной улыбкой: „Кажется, подул благоприятный ветер, который принес черепицу на мою кровлю“. И Калхас совершил бы свадебную церемонию. Очень красивую церемонию. И швейцарский гвардеец торжественно прошел бы по нефу, стуча алебардой по плитам. Да, это был бы весьма торжественный и благопристойный рынок. А вечером, как говорила мисс Бринкер, мне пришлось бы лежать голой, сдавшись на милость покупателя. Но молодой девушке не пристало говорить о таких вещах и даже думать о них. Сама мисс Бринкер высказала это в приступе истерии. Так уж устроен мир…»
   Оставалось одно – стать святой. Клер была верующей католичкой и соблюдала все церковные обряды, хотя и не очень усердно, в чем и упрекала себя. Она еще не отказалась от мысли о чистой, нежной, неземной любви, такой нежной и непорочной, какая соединяла рыцаря и даму – Возлежащих на могильной плите. И ей часто доводилось писать об этом стихи для себя самой, в своей красной тетради:
За прялкой девушка в затерянных мирах
Блуждает мысленно, и тяжелеют веки.
Ей снится долгий сон о верном человеке,
О каверзных сетях, внушающих ей страх,

О том, кто доблестью врагов повергнет в прах
И Мелюзину кто освободит навеки.
О, жалкий мир! Сестра, в вас – вероломства реки!
Вы тайну продали? Зачем? Доверья крах!

Но вот сквозь занавеси бьется луч зари,
Вот поддаются силе створки той двери,
Вот дерзкий поцелуй сна разрывает мякоть.

Открыть ли сердце, о мой ревностный герой,
Должна ли я, спаситель, повелитель мой,
Блаженствовать с тобой или мечту оплакать?
[36]

   Всю зиму 1913/14 года она жадно читала. Книг, указанных ей Клодом Параном, в Сарразаке не было, если не считать Мориса Барреса, но ей удалось раздобыть у органиста Марселя Гонтрана романы Жида и Клоделя, и они ей понравились. Из произведений Анатоля Франса у мадам де Савиньяк нашлись «Преступление Сильвестра Боннара» и «Таис». Мисс Бринкер, как и все англосаксы, оценила его изысканную иронию и сказала об этом Клер, которая ответила с довольно пренебрежительной гримаской:
   – Да, это хорошо, но, на мой взгляд, слишком хорошо. Он не принимает жизнь всерьез. Страдания и любовь служат ему всего лишь предлогом для искусно построенных фраз. Я люблю только тех писателей, которые раскрывают душу в своих книгах. Мне нравятся «Мудрость и судьба» Метерлинка, «Жан-Кристоф» Ромена Роллана, «Яства земные» Жида.
   – Дорогая моя, – сказала мисс Бринкер, – у вас нет чувства юмора.
   – Отчего же, в повседневной жизни я им в известной степени наделена или, по крайней мере, пытаюсь его проявлять, но в искусстве я его не признаю, я хочу, чтобы искусство было серьезным. А юмор мне портит впечатление даже от вашего Диккенса, который, однако, может – когда хочет – быть очень печальным.
   – Никогда так не говорите! – отрезала шокированная мисс Бринкер, словно Клер допустила богохульство.

   Клер написала Сибилле – ей хотелось узнать о ее семейной жизни – и получила короткое письмецо, написанное крупным небрежным почерком, безликим и энергичным, как сама Сибилла:
   Дорогая Клер, как мило, что ты не забываешь меня. У меня совсем нет времени писать, я занята по горло: обставляю нашу квартиру и, представь себе, современную студию Альбера Ларрака! Да-да, патрон оказал мне честь, доверившись моему вкусу! Это, конечно, ужасно ответственно, и Роже заранее трепещет в ожидании результата. А я нет. Мне кажется, я хорошо понимаю патрона и даже оказываю на него некоторое влияние. «Лишь бы так было всегда!» – говорит папа. И если так будет всегда, нам обеспечено прочное положение. Уже сейчас деятельность Ларрака способствует процветанию «Бюро Форжо». Поэтому папа благословляет меня и осыпает подарками. Жизнь прекрасна! Ну, а ты как поживаешь, Мелизанда? Скоро и тебе придется подумать о своем устройстве. Здесь многие вспоминают тебя. Папа спрашивает: «Что там поделывает мамзель Клерон, Клеретта, Клара? Почему бы ей к нам не приехать?» Клод Паран тоже не забыл тебя, сейчас он находится с дипломатической миссией в Брюсселе и время от времени наведывается в Париж. Красавчик Лакур, который танцевал с тобой, обручен, он женится на нефтяной компании. Ну, вот, надо кончать, а то кухарка делает мне страшные глаза. Сегодня вечером патрон ужинает у нас, и она вне себя от волнения. Хотя беспокоиться не о чем: он даже не замечает, что́ ест. Вот папа – совсем другое дело! Целую тебя, лапочка!
СИБ
   P. S. Ты спрашиваешь, как мне нравится замужняя жизнь? Это забавно и занятно.
   Лето 1914 года в полях и лесах Сарразака выдалось погожее. Клер с наслаждением купалась в этом золотистом тепле и все дни напролет гуляла вместе с отцом или с мисс Бринкер, которая теперь была для нее скорее подругой, чем воспитательницей; она даже запросто называла ее «Мисси». Красота летних ночей внушала девушке чувство счастливого ожидания. Чего же она ждала? Она надеялась, что это будет любовь. Но пришла не любовь, а война.
   Эта война 1914 года обрушилась на Сарразак – где один только полковник Форжо читал газеты и депеши из-за границы – как гром среди ясного неба. Но даже полковник, который предсказывал катастрофу и в 1909 году, и в 1913-м, к 1914 году перестал верить в ее приход. Он тотчас был мобилизован. В течение двух недель он командовал резервным полком в армии Ланрезака; затем, когда маршал Жоффр начал «убирать» одного за другим бездарных генералов, бригаду отдали под начало Форжо, кадрового офицера, чьи заслуги до того, как он впал в немилость, были поистине блестящими. Генерал Форжо доблестно сражался в битве на Марне, но был ранен осколком снаряда в ногу и умер от этой сравнительно легкой раны, поскольку страдал диабетом. Госпожа Форжо мужественно перенесла эту потерю. Героизм супруга укрепил ее престиж в Сарразаке, и она не преминула воспользоваться этим в полной мере. Клер разрывалась между горем и жаждой славы; она хотела идти на фронт сестрой милосердия, но мать ей не позволила.
   Среди почты, полученной ею после смерти отца, самым волнующим стало письмо от Клода Парана. Как дипломат, он вполне мог бы избежать мобилизации, но, будучи лейтенантом запаса, попросился на фронт. По чистой случайности его определили в бригаду Форжо как раз во время боев на Марне. В письме он нарисовал самый лестный портрет своего начальника. «Если бы генерал Форжо остался в живых, – писал Клод, – он прославился бы как один из величайших воинов Франции. Он обладал природным талантом к ведению боя и мужеством, преодолевающим любые препятствия». Сам Клод Паран получил Военный крест и звание капитана. Он взволнованно описывал людей, которыми командовал, и перемежал свои военные рассказы литературными реминисценциями, которые растрогали Клер.
   В числе прочего он увез с собой на фронт Вовенарга и Виньи. Клер захотелось самой прочитать их книги. В ответном письме Клоду Парану она выразила свои впечатления от прочитанного. В следующем своем послании, прибывшем так быстро, как только позволяла военная почта, он поблагодарил ее за «очаровательное, очень вдумчивое и очень красивое письмо, которое меня осчастливило. Я чувствую себя таким одиноким в этих траншеях, между смертью и моими солдатами, что образ того мира, где живете вы, где еще существуют музыка, цветы и мудрые мысли, послужит мне драгоценным утешением». В конце письма он добавлял: «Поскольку теперь у нас есть военные крестные, не хотели бы вы стать такой для меня?» Клер согласилась и взяла за привычку писать Клоду раз в неделю, иногда посылая даже сочиненные для него стихи.
   Это трогало его тем глубже, что он грустил, находясь вдали от привычного мира, в постоянной опасности, восхищенно вспоминая свою партнершу по танго с глазами цвета морской волны. В своих стихах она именовала его «мой друг» или даже «мой милый друг», в зависимости от ритма или рифмы, которые ей требовались. Эти поэтические вольности воспламенили капитана Парана. И он осмелился заговорить о любви:
   То, что я напишу здесь, звучало бы слишком дерзко, а может быть, даже нескромно при других обстоятельствах, но признание в том, что я Вас люблю, высказанное прямо под носом у бошей, которые окопались на высотах холма, в ста метрах отсюда, сейчас кажется мне самым верным способом утвердиться в своей любви к Франции. Признаюсь Вам, что в какие-то моменты меня одолевает ужас при виде нагромождения трупов, обуревают сомнения или гневное чувство протеста. Я думаю: «К чему все это? Разве жизнь менее дорога, чем слава или даже честь?» И тогда я вспоминаю вас, ваше очаровательное лицо, ваши льняные волосы, ваши светлые глаза, и говорю себе: «Мы сражаемся за то, чтобы такие женщины оставались француженками, гордились нами и верили в свою страну…» И этого ответа – от моего влюбленного «я» моему несчастному «я», от моего «я» Дон Кихота моему «я» Санчо Пансы, – мне достаточно, чтобы победить страх и успокоиться. По сути дела, грезы всех французов воплощены в извечном диалоге между фаблио и эпическими поэмами. Благодаря Вам в моем сердце торжествует эпос, и я прекрасно знаю, что лучшие из моих людей, и мой чудесный лейтенант, и мои бравые сержанты – все хранят в потайном уголке души хрупкий женский образ, который оберегает и ободряет их. Святая Клара из Сарразака, молитесь за меня!
   Отвечая Клоду, Клер ни словом не откликнулась на его признание, но и не стала возражать, молчаливо позволив Клоду и дальше писать ей в том же духе.

XIII

   – Разумеется, – сказала она, – я не намерена лишать этого молодого человека, которому ежедневно грозит смерть, ни твоего интереса, ни твоих писем, но будь осторожна. Не увлекайся. К чему это может привести? Уж конечно, не к свадьбе!
   – Почему? – спросила Клер.
   – Это было бы чистым безумием. Я разузнала о нем через Шарля. Это очень милый молодой человек, умный, храбрый, и ничего плохого о нем сказать нельзя. Но только он всего лишь сын вышедшего на пенсию преподавателя, и у него за душой ровно ничего нет. Ну, кем может стать после войны такой капитан Паран? В лучшем случае секретарем посольства в какой-нибудь далекой стране. При этом секретарем бедным, обремененным женой, а потом и малыми детьми. Тебе придется вести нищую, до смешного жалкую жизнь.
   – Не вижу в такой жизни ничего смешного, – ответила Клер. – Я не боюсь бедности. Я готова сама заниматься хозяйством.
   – Сперва все так говорят, Клер! А потом, со временем, начинают горько сожалеть о своем безрассудстве. Я хорошо тебя знаю: ты, при твоей гордости, будешь страдать больше, чем кто-либо, от сознания, что оказалась в роли Золушки среди посольских дам.
   – Клод не только дипломат. Он хочет стать писателем. И я знаю много романистов, сделавших блестящую карьеру.
   – Клер, я никогда не поверю, что этот юноша может стать великим писателем, да и успешным дипломатом тоже. Если уж быть откровенной, я нашла его довольно вульгарным, несмотря на блестящую образованность. Вдобавок у него какой-то странный, неприятный выговор, а что касается таланта, вспомни, что он пока еще ничего путного не создал. Гениальные люди начинают проявлять себя гораздо раньше!
   – Не все, – возразила Клер. – И кстати, он написал великолепную статью о Барресе.
   По правде говоря, эта привязанность к Клоду Парану была скорее плодом ее богатого воображения и упрямства. Она едва помнила его лицо, не забыла только романтическую прядь на лбу. Но письма капитана становились все более сентиментальными и лирическими; а в июне 1915 года, после легкого ранения, он заговорил о помолвке, и Клер не возражала. «С вашего позволения, – писал он позже, – я воспользуюсь своим отпуском по ранению, чтобы приехать в ваши места; мне это будет нетрудно, так как в Бриве живет мой дядя».
   Мадам Форжо, которой Клер рассказала об этом плане, поступила мудро, не воспротивившись их встрече.
   – Я, разумеется, не стану запрещать тебе видеться с офицером, – сказала она, – который сражался под командованием твоего отца. Но пока я не хотела бы принимать его у себя в доме. По всей округе тут же пойдут разговоры, что ты помолвлена. Если он согласится пообедать где-нибудь поблизости, например в брантомском отеле, мы можем встретиться там как бы случайно – вот это я могу допустить.

   По дороге в Брантом, под щелканье кнута и щелканье языком, коими Ларноди подгонял своих старых кляч, мадам Форжо продолжала с невинным коварством вести подкоп под личность капитана Парана.
   – Я прошу тебя лишь об одном, – говорила она Клер. – Отнесись к нему критически, как тебе это свойственно. Понаблюдай за его поведением. Рассмотри его как следует, прислушайся к его словам. И если он тебе действительно понравится, тогда… Хотя нет, я знаю твои вкусы, и это меня очень удивило бы.
   Клер пыталась отрешиться от материнских наставлений: она представляла себе прогулку с Параном на берегу реки, под сенью согбенных плакучих ив, и предстоящий патетический дуэт без единой фальшивой ноты. В воздухе веяло близкой грозой; лошади, облепленные надоедливыми мухами, обмахивали бока хвостом, мотали гривой. Мадам Форжо задремала. Толчки экипажа на неровной брусчатке Брантома разбудили ее. Клер с удовольствием любовалась колыханием донных трав в прозрачных водах Дроны и красивым арочным мостом, сложенным в незапамятные времена монахами местного аббатства. По булыжной замшелой мостовой перед отелем вышагивал офицер; заметив экипаж, он торопливо подошел к нему.
   – Как это любезно с вашей стороны, сударыня! – воскликнул он, помогая госпоже Форжо выйти из коляски.
   Клер изумленно смотрела на него. Лежа в госпитале, он потолстел так, что пуговицы на мундире грозили вот-вот отлететь. От ходьбы на солнце лицо его побагровело, он вспотел и громко отдувался. Слишком тесная фуражка оставила на его лбу косую линию, похожую на шрам. Он выглядел усталым и далеко не таким молодым, каким был на балу у Сибиллы. Мадам Форжо обратилась к нему с преувеличенной сердечностью:
   – Я счастлива видеть вас, капитан; надеюсь, вы не откажетесь отобедать с нами?
   Затем она попросила его рассказать о генерале Форжо. Клод подробно описал, как генерал с тростью в руке стоял под огнем противника, не кланяясь пулям.
   – Он проявлял, мне кажется, излишнюю храбрость, – добавил Клод. – Опыт быстро научил нас, что долг командира не в том, чтобы рисковать собой без нужды на поле боя.
   В ожидании обеда он описал жизнь в траншеях – тяжелую, мрачную, монотонную.
   – А теперь представьте себе, – сказал он Клер, – ваши письма посреди всего этого ада. Они были для меня глотком свежего воздуха.
   Но мадам Форжо прервала его как бы нечаянно, чтобы обсудить меню обеда:
   – Вы знаете, что в нашей провинции все готовится с трюфелями – омлеты, курица, гусиная печень. Как вы к ним относитесь?
   – О сударыня, мне все покажется восхитительным!
   И в самом деле, он ел за четверых, выпил один целую бутылку «Монбазильяка», сладкого, но коварного вина, и к концу трапезы вынужден был расстегнуть пояс. Когда он предложил дамам прогулку, мадам Форжо, к великому удивлению Клер, ответила:
   – Мне совсем не хочется ходить по солнцу. У меня от него мигрень. Я посижу здесь, в прохладе, но это отнюдь не мешает вам, молодые люди, прогуляться, если у вас есть такое желание. Я вас подожду, не беспокойтесь обо мне, я еще не читала утренние газеты. Идите, дети мои, идите. Даю вам два часа.
   Клод с признательностью посмотрел на нее и отправился вместе с Клер к монастырскому саду. Впервые в жизни Клер оказалась наедине с мужчиной, который вдобавок писал ей любовные письма. Что он сейчас скажет? Она ждала с любопытством, сама дивясь собственной холодности и равнодушию. Их переписка велась в таком искусственном тоне, что прибегнуть к нему в жизни – тогда как они едва знали друг друга – было бы нелепо, невозможно. Клод выглядел смущенным и, стараясь скрыть замешательство, прибегнул к развязному тону, который шокировал и обидел Клер. Признайся он откровенно, что ситуация непростая, ему еще удалось бы ей понравиться, но от «Монбазильяка» и жары у него прилила кровь к голове; борясь с надвигавшейся сонливостью, он говорил слишком громко, слишком быстро, и его гортанный акцент звучал совсем уж невыносимо.
   В предыдущие месяцы затворнической жизни в Сарразаке Клер часто воображала себе этот день, и заговор против матери, и тайные встречи преследуемых любовников; однако во время обеда мадам Форжо не только не выказала враждебности, но первой заговорила о возможной перспективе свадьбы. «Я не такая женщина, – объявила она, – чтобы вмешиваться в личную жизнь моей дочери, но ставлю два условия: достижение ею совершеннолетия и конец войны».
   – До чего же разумная женщина ваша матушка! – сказал Клод. – Конечно, она права: я и сам не хочу сделать вас вдовой в двадцать лет. Жизнь капитана от инфантерии в этой войне, увы, не тот риск, который оплачивают страховые компании.
   Клер не понравилась эта фраза. Кажется, он уже считает их свадьбу после войны делом решенным? Почему? Она пока еще ничего не обещала. Да и знает ли она сама, чего хочет? А кстати, куда это он ведет ее по этим булыжникам, таким же раздражающе неровным, как его голос? А Клод собирался посидеть с ней на одной из каменных скамеек под романтической аркадой монастырского острова, но все они были заняты стариками из приюта, которые курили трубки, плевали наземь, грелись на солнышке и явно решили оставаться здесь до Страшного суда.
   – Они напоминают мне тех старцев, что глядели со стен Трои на проходящую Елену, – сказал Клод.
   Клер не ответила: она чувствовала себя грустной и растерянной. Жара стала совсем невыносимой, и тогда Клод предложил зайти в придорожное кафе с зелеными беседками. Утомленная Клер боязливо последовала за ним. Кафе было убогое, грязное. Куриный помет заляпал зеленые сиденья скамеек с выщербленными спинками. Клер, одетая в белое муслиновое платье с широкой плиссированной юбкой, боявшееся любого прикосновения, сперва брезгливо передернулась, но тут же упрекнула себя, подумав: «Бедняга! Чего только он не натерпелся в своих окопах! Нам ли, живущим в тылу, жаловаться на неудобства!» Она расстелила на скамейке носовой платок и храбро уселась; Клод, расположившийся напротив, вытирал взмокший лоб. Он попытался нежно улыбнуться:
   – Ожидание покажется мне долгим.
   – Ожидание? – переспросила Клер. – Какое ожидание?
   – О Клер! Ожидание нашей свадьбы и мира.
   – Но мы же будем переписываться, – ответила она и сама удивилась раздражению, ясно прозвучавшему в ее голосе.
   Подошла недовольная служанка: в это время дня посетителей здесь не кормили.
   – Что угодно господам?
   Клер ничего не хотела. Клод заказал два бокала воды со смородиновым сиропом, но, как только напитки оказались на столе, налетевшие осы стали кружить вокруг стаканов и их голов.
   – О, конечно, – сказал он, – мы будем переписываться. Я обожаю ваши письма… Вот мерзкие создания! – воскликнул он, отгоняя осу. – Да, ваши письма прелестны, а некоторые пассажи – достойны поэтических антологий. Я горжусь тем, что вдохновил вас написать это. Знаете, я ведь ношу ваши письма под мундиром, на сердце. И уверен, что они отразят вражескую пулю.
   Клер подумала: «Ну, это будет зависеть от ее скорости». Клод расстегнул свой доломан и вынул из внутреннего кармана пачку писем. Она покраснела, но все же ей было приятно видеть это.
   – И вы тоже пишите мне, – сказала она. – Я хочу знать все: об опасностях, грозящих вам, о ваших мыслях и планах дальнейшей работы…
   – Но я и так все вам описываю! Кроме той стороны моей любви, которую, увы, должен пока скрывать.
   – Почему? – спросила Клер.
   И тут же пожалела о своем вопросе, потому что он встал, сел рядом с ней и попытался обнять. Клер ощутила едкий запах пота и в испуге вскочила с места. Но он удержал ее за руки:
   – Что с вами? Вы боитесь меня? Вы не хотите меня поцеловать? Но ведь вы уже давно задолжали мне поцелуй… поцелуй нашей помолвки!
   Как же отказать ему? Нужно закрыть глаза и подставить ему губы, таковы правила игры. Клер зажмурилась и стала ждать, при этом она думала не о Фаусте и Маргарите, а о том мгновении в кресле дантиста, когда испытываешь первый шок от боли. Этот рот, приникший к ее губам, не доставлял никакого удовольствия; огромные руки сдавливали ее тело; щека Клода закрывала ноздри Клер, и, поскольку он длил и длил свой яростный и пламенный поцелуй человека, надолго отлученного от ласк, она тоскливо думала: «Господи, как же мне дышать?!» Дыхание Клода отдавало монбазильякским вином, и Клер упрекнула себя: о чем она только думает в такую минуту! Вокруг их слившихся лиц металась оса, но ни один из них не посмел отогнать ее: сейчас это было бы кощунством.
   Когда Клод наконец разомкнул объятия, она жадно втянула горячий воздух и снова закрыла глаза. Он счел, что она опьянена любовью, но это было просто результатом асфиксии. Затем она исподтишка взглянула на свое платье: оно было измято над талией и усеяно влажными пятнами. «Это от его потных рук, – подумала Клер. – Как тогда, на балу у Сибиллы». Ее обуревало чувство невыразимой тоски, разочарования.
   – Пора идти в отель, – сказала она. – Мама будет волноваться.
   – О нет, она же дала нам два часа, значит остался еще целый час. Давайте посидим здесь. Подумайте только: я ждал этой минуты долгие месяцы. Говорил себе: «Оказаться вместе с ней в саду прекрасным летним днем – это был бы настоящий рай!» И, как любой рай, он казался мне недостижимым. Но вот я наконец в него допущен. До чего же это чудесно!
   

notes

Примечания

1

2

3

4

   Дело Дрейфуса – во Франции судебный процесс 1894 г. и последовавший социальный конфликт (1896–1906) по делу о шпионаже в пользу Германской империи офицера французского Генерального штаба, еврея родом из Эльзаса (на тот момент территории Германии), капитана Альфреда Дрейфуса (1859–1935), разжалованного военным судом и приговоренного к пожизненной ссылке на основании фальшивых документов и на волне сильных антисемитских настроений в обществе. Полковник Анри, уличенный в подделке документов с целью опорочить Дрейфуса, был арестован и покончил с собой в тюрьме.

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →