Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Самая большая в мире жемчужина весит 14 фунтов.

Еще   [X]

 0 

Иностранец ее Величества (Остальский Андрей)

Увлекательная энциклопедия английской жизни, составленная русским журналистом Андреем Остальским, который вот уже почти двадцать лет живет и работает в Великобритании.

Год издания: 2015

Цена: 119 руб.



С книгой «Иностранец ее Величества» также читают:

Предпросмотр книги «Иностранец ее Величества»

Иностранец ее Величества

   Увлекательная энциклопедия английской жизни, составленная русским журналистом Андреем Остальским, который вот уже почти двадцать лет живет и работает в Великобритании.


Андрей Остальский Иностранец Ее Величества

   Посвящается Елене Александровне, научившей меня любить Англию, и Светлане Валентиновне, которая Англию не любит
   Я сел отдыхать на вершине горы, и великолепнейший вид представился глазам моим. С одной стороны – вся Кентская провинция с городами и деревнями, рощами и полями, а с другой – бесконечное море, в которое погружалось солнце и где пестрели разноцветные флаги, где белелись парусы и миллионы пенистых валов.
Н. М. Карамзин. Письма русского путешественника
   © Остальский А. В., 2015
   © Оформление. ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015

Глава I
Фолкстонское начало

Лорд за роялем

   Удивительно: никак не ожидал его здесь увидеть. Ведь кафе «Гугиз» в центре Фолкстона – чужая, почти враждебная для лорда территория. Негласная штаб-квартира местной музыкальной богемы нового поколения: здесь собираются в основном любители рока, джаза и, разумеется, всякого рода этнической музыки, заходит и более зеленая молодежь, увлекающаяся хип-хопом и «R-n-B». Здесь часто бывает моя дочь, считающая себя певицей и композитором именно в этих жанрах. Но что тут делает лорд Пристли – страстный поклонник и пропагандист классики и сам талантливый пианист-любитель? Ведь он отказывает всему этому «обезьяньему примитиву» в праве считаться музыкой интеллигентных людей, и как раз на этой почве они и поссорились однажды с моей дочерью – и еще как поссорились! Просто пух и перья летели. Наши отношения с лордом и его семьей из-за этого осложнились самым глупым образом.
   Теперь я преисполнен желания, как сказали бы англичане, «перевернуть страницу», – то есть сделать вид, что никакого неприятного эпизода вовсе не было и можно начать снова приятельствовать как ни в чем не бывало. Может, зайти в «Гугиз» и послушать? Тем более что мне действительно нравится, как лорд играет. И еще любопытство разбирает, какой же он мог выбрать репертуар для этой цитадели «обезьяньей музыки».
   Подозреваю, что привело его сюда не только стремление сеять доброе и вечное. (Хотя и оно тоже.) Увы, лорду Пристли приходится подрабатывать. Он играет в гостиницах и солидных ресторанах, его зовут на шикарные свадьбы и юбилеи. Его принцип – без особых на то причин не отказываться от идущего в руки дополнительного заработка. А то ведь приходится и семью содержать, и квартиру дорогую оплачивать в престижном районе города – такую, чтобы большой великолепный рояль свободно размещался и можно было устраивать многолюдные домашние концерты.
   Случается, что и заезжие знаменитости не брезгуют выступить дома у лорда (для друзей – просто Стивен). Мне, например, повезло: слушал с расстояния двух метров небольшой концерт блистательной пианистки, ученицы Рихтера Елизаветы Леонской – какое удовольствие получил от Шуберта в ее исполнении! И акустика, надо признать, в комнате совсем недурна. Хозяйка прекрасно знает, как трудно, если не невозможно найти в городе другое жилье с подходящим концертным помещением, и дерет с лорда и его семейства три шкуры…
   Квартира лорда Пристли в Фолкстоне стала неофициальным культурным центром – здесь на «винно-сырные вечера» (это значит, что каждый приносит бутылку и кусок сыра), встречу Нового года или на что-нибудь еще в этом роде регулярно собирается цвет местной интеллигенции: музыканты и художники, журналисты, искусствоведы и так далее. Наша размолвка по вине дочери отлучила меня от этих вечеринок, и я по ним соскучился. Хочется опять стать «персоной грата».
   Но, поколебавшись, решаю все-таки отложить переворачивание страницы до более благоприятного случая, поскольку, подозреваю, что лорд Пристли чувствует себя здесь, во враждебном стане, не совсем в своей тарелке. И лучше проявить такт. Все-таки много тонкостей надо уметь различать в этой стране, где лорды подрабатывают таперами.
   Хотя, строго говоря, тапер – слово в данном случае неправильное (на память сразу приходит немое кино), в переносном смысле обозначающее халтурщика, готового играть все, что угодно, как угодно и где угодно, лишь бы платили. Нет, наш лорд Пристли не таков! Да и необходимость подрабатывать хоть и не выдумана, но все же для лорда она в то же время как бы и алиби, и предлог, в оправдание – возможность предаваться страсти своей жизни, отдавать ей все свободное время и силы, ощущая себя при этом кормильцем семьи. В конце концов, слово «лорд» происходит от древнеанглийского «hlāford» – «владеющий хлебом», то есть тот, кто контролирует запасы еды и распределяет ее среди своих подопечных.
   Впрочем, Пристли – аристократ «малого стажа», лишь совсем недавно он обнаружил, что унаследовал несколько захудалый титул. Захудалый в том смысле, что места в палате лордов он не получил, а от прав на родовое имение Мальмесбери пришлось отречься.
   Таких лордов в Англии – пруд пруди. Здесь никогда не знаешь, с кем имеешь дело. Титулованной особой может оказаться обслуживающий вас библиотекарь, настройщик пианино, конторщик, художник, да и вообще кто угодно – поди угадай!
   Кто-то из злопыхателей даже нашептал мне, что Пристли, скорее всего – лишь Lord of the Manor (что-то вроде мелкопоместного дворянина по старым российским понятиям) и, следовательно, лордом его величать необязательно… С другой стороны, у него же есть родовой герб. В общем, кто угодно голову сломит.
   Самых настоящих, наследственных лордов высшей категории – пэров, которые теоретически могли бы претендовать на места на красных скамейках палаты лордов, более семисот. Но в результате недавних реформ их доля резко сократилась – теперь там заседают в основном так называемые life peers – назначенные по представлению правительства политики или просто выдающиеся деятели: от ученых до бизнесменов и деятелей культуры. Назначены они до конца дней своих, но своим детям по наследству места в парламенте передать не могут. Я неплохо знаком с несколькими такими лордами. И не раз по их приглашениям обедал в столовке палаты. Еда, если честно, так себе, но не в ней же суть: я дорожил каждой возможностью полюбоваться Вестминстерским дворцом изнутри, и у кого как, а у меня каждый раз захватывало дух от этой красотищи. Сидишь, ешь какую-нибудь рыбу и каждую секунду ощущаешь, в каком историческом месте находишься, какие люди ходили тут или тоже обедали, может быть, даже за тем же самым столом вкушали точно такую же рыбу… Представляешь, как вершилась в этих залах история.
   Лорду Ли, бывшему крупному профсоюзному деятелю (интересно, правда – где профсоюзы, а где лорды?) я помог организовать поездку на озеро Байкал, в которое тот совершенно влюбился. С лордом Робертом Скидельским, очень интересным человеком, имеющим русские корни, я многократно сиживал на всяких конференциях и семинарах. Общался и с лордом Тейлором Варвикским, но с ним связана отдельная, очень грустная история, речь об этом еще впереди.
   Так вот, на сегодняшний день «настоящих», наследственных пэров в парламенте осталось только девяносто из семисот восьмидесяти шести (к моменту выхода книги эти цифры могли слегка измениться). Палата выбирает их из общего числа высшей знати путем тайного голосования.
   О том, насколько такая система демократичнее и просто разумнее прежней, идут ожесточенные споры. Некоторые требуют перехода к целиком избираемой населением верхней палате, другие выступают за то, чтобы ее и вовсе ликвидировать – из соображений экономии. Третьи же говорят о том, что парадоксальным образом наследственные лорды были свободнее в своем голосовании, не зависели ни от правительства, ни от оппозиции, ни даже от капризов переменчивого общественного мнения, а только от своей совести, кодекса чести и здравого смысла. А потому очень жаль, что страна постепенно отказывается от этого многовекового института, утрачивая одновременно и важную часть своеобразия и самобытности.

   Но свою – гигантскую – роль в истории Англии лорды, конечно, сыграли. Англия коренным образом отличается от большинства стран Европы тем, что никогда не отрекалась от своей аристократии. Страна много столетий развивалась эволюционным, а не революционным путем. Знать постепенно приспосабливалась к переменам, присоединяла к себе самых ярких людей из других общественных слоев, смешивалась с ними, обуржуазивалась, служила соблюдению баланса, сдерживала перемены, не давая им набрать слишком высокую скорость. При этом, так или иначе, именно аристократия задавала тон в моде, одежде, хороших манерах и общественной морали. А за ней уже подтягивались все остальные.
   Сколь ни парадоксально это звучит, в стране, считающейся примером классового общества, где принадлежность к тому или иному классу особенно много значит, не было тех непреодолимых социальных барьеров, которые существовали в других европейских странах. В каком еще государстве Европы середины ХIХ века еврей, пусть и крещеный, мог стать премьер-министром, причем выдающимся, легендарным. Столпом консервативной части истеблишмента. А в Англии Дизраэли стал. Даже еще и фамилию такую сохранил вызывающую – да, из евреев мол, а что? Случаям, когда купцы еще в Средние века превращались в баронов, виконтов и графов, вообще несть числа (об одном из них, тесно связанном с Фолкстоном, расскажу вам позже). Сам Дизраэли получил титул графа Биконсфилда.
   Всем известна знаменитая американская мечта – каждый может стать миллионером. Но более старинный английский вариант покруче будет – есть вероятность попасть во дворянство, а то и в лорды! Понятно, что, также как и в Америке, в реальность эта мечта воплощалась лишь в малой толике случаев. Неважно: главное, что теоретически такой шанс существовал. Отчасти потому и видимость классового деления была столь сильна и в какой-то мере сохраняется до сих пор. Англичанам такое устройство нравилось! А разве плохо, если каждый рядовой может мечтать о маршальском жезле, а каждый купчина – о мантии лорда, пусть даже не для себя, а для сына. Зачем же такую замечательную систему разрушать, ею очень даже можно гордиться. И заранее примерять на себя дворянское достоинство, подражать аристократии. И не страшно, что получается поначалу не очень, даже пародийно; неважно, время поднатореть есть, а уж у сына – тем более.
   Так родилась и распространилась идея джентльменства – дворянского кодекса поведения, принятого затем всем средним классом. А со временем уже и практически всем обществом.
   Случалось мне встречать и деклассированные элементы, тоже «косившие» под джентльменов. Этаких подтянутых молодцов с испитыми лицами и в затертой до дыр одежде, не отказавшихся от утонченной вежливости и хороших манер. Выглядит смешно, даже нелепо, но разве это не великое дело, когда большая часть общества, вплоть до таких вот опустившихся бездомных, считает идеалом образ джентльмена и как может пытается ему соответствовать? Разве это не о многом говорит?

Попади в директора!

   В школе Святой Энсвиты Фолкстонской – день открытых дверей, и ее узкие коридоры заполнены родителями и детьми. Во дворе школы – небольшая, тесная площадка для игр. Под невысокой деревянной горкой на четвереньках стоит женщина лет сорока пяти, одетая в невообразимую, грязно-желтого цвета шкуру. На расстоянии примерно пяти метров от нее в тазике с водой вымачивается губка. В стеклянную чашу на табуретке надо опустить деньги – столько, сколько вы готовы пожертвовать на расширение площадки, и тогда ваш ребенок получает право бросить губку в женщину.
   Каждому полагается три броска, вне зависимости от того, сколько вы дали денег, да никто и не проверяет, сделали ли вы это вообще, теоретически можно получить все удовольствие и на халяву, дело вашей совести. Но все родители исправно опускают монетки и купюры в чашу, а дети выстраиваются в очередь и один за другим с энтузиазмом швыряют губку в цель. Вот подходит очередь и Амиры Роберты Мариам. Ей всего пять, и ходит она еще только в «нулевой» класс, в котором малыши скорее играют, чем учатся.
   С меткостью у Амиры пока неважно, и дважды подряд она промазывает. И только на третий раз губка со смачным шлепком попадает женщине прямо в лоб. Вода заливает бедняжке лицо, течет за шиворот… Она непроизвольно морщится – не больно, но о-очень неприятно…
   Имя этой женщины написано прямо над входом в школу святой Энсвиты. Ее зовут миссис Джейн Гаррет (Mrs J. Garreth, BA (Hons), Head). Она здесь самая главная – директор, если переводить на российские реалии.
   Не совсем обычно уже то, что директор сообщает во всеуслышание, что она замужем. В нынешние политкорректные времена стало модным в таких ситуациях прятаться за невнятным титулом Ms, означающим: что я, кто я, замужняя миссис или холостая мисс – это мое личное дело и никого не касается. На этом особенно настаивают феминистки, которым к тому же очень не нравится историческое происхождение сокращения Mrs.
   Не все владеющие английским задумываются, откуда вдруг появляется буква «r», произносится ведь «миссис». А все дело в том, что сокращение Mrs происходит от слова Мistress, что значит «содержанка». То есть женщина, которую содержит такой-то. В былые времена дело и впрямь обстояло таким образом. (По другой версии Мistress значит «хозяйка, домоправительница такого-то»). До сих пор мою жену теоретически могут именовать (и случается, именуют) «Mrs Andrei Ostalski», миссис Андрей Остальский. Смешно…
   В такого рода делах еще много забавного. Знаете, как следует в официальных бумагах называть мальчика моложе двенадцати лет? Не мистер, а мастер, «маста». «Master Alexei», например.
   Но вернемся к миссис Джейн Гаррет.
   Качество диплома о высшем образовании по-прежнему имеет в Англии куда большее значение, чем в России, но особенно важно это для учителей. Поэтому торжественное, вынесенное аж на фронтон школы, сокращение «Hons» (Honours) в титуле директрисы означает, что она получила в университете диплом с отличием. Отличие это просто так не дается, тут одной лишь ярко выраженной одаренности мало, надо еще и трудиться раза в полтора больше среднего, да и то нет никакой гарантии, что в итоге ваше трудолюбие будет вознаграждено. То есть такой «красный диплом» практически гарантирует и достаточно высокий уровень эрудиции учителя и его готовность шевелиться, упираться рогом, трудиться не покладая рук, а также и способность находить решения сложных проблем.
   Но как насчет готовности получать от учеников мокрой губкой по физиономии? Думаю, что такого от будущих учителей в университете не требуют.
   У миссис Гаррет, судя по всему, железный характер и непререкаемый авторитет в школе. Возглавив ее несколько лет назад, она быстро навела здесь образцовый порядок. Директрису слегка побаиваются и ученики, и учителя. И даже, говорят, ее начальники. Познакомившись с миссис Гаррет поближе, я первым делом выразил свое восхищение ее самоотверженностью и чувством юмора. Ведь с кем бы я ни обсуждал увиденное в день открытых дверей в школе Святой Энсвиты, все соглашаются: подобное возможно только в Англии, да и в Англии – далеко не везде. Чтобы на такое решиться, помимо суровой необходимости (а новая площадка нужна школе позарез) требуются также и отвага, и великолепная уверенность в себе, в своем авторитете. Надо точно знать, что его не смогут поколебать ни на йоту никакое стояние на четвереньках и никакие публичные шлепки мокрой губкой по лицу. Должна напрочь отсутствовать боязнь показаться смешным. Ну и чувство юмора требуется, самоирония, редкое для любого начальника умение не принимать себя чересчур всерьез.
   И подобное сочетание качеств действительно возможно только в Англии. Причем не от каждого джентльмена (или даже джентльвумен) такого можно ожидать.
   В ответ на мои комплименты миссис Гаррет лишь сдержанно улыбнулась, повела плечом: что, дескать, такого уж особенного, пустяки, дело житейское. И не на такие жертвы надо быть готовым, чтобы помочь родной школе. Заговорила о том, как давно сражается с начальством и всякими там спонсорами и благотворителями, чтобы решить проблему расширения игровой площадки, рассказала, что уже немало средств добыли, но все-таки еще не достаточно.
   Мероприятие имело и большое педагогическое значение: надо с младых ногтей внедрять детям кое-какие непростые представления. Например, что власть, конечно, следует уважать, но недурно в свободное от работы-учебы время и посмеяться над ней слегка, чтобы не зазнавалась. Великое английское слово «humility», увы, не имеет точного перевода на русский язык, и это наверное, не случайно… Предлагаемая словарями «скромность» не передает всех оттенков. Ведь однокоренной глагол «to humiliate» переводится как «унижать». Получается, «humility» – «состояние униженности, приниженности». Что же в этом может быть хорошего? Оказывается, может, если речь идет об антониме, противоположности высокомерию, важничанью, состоянию, когда человек «полон собой». Для такого зазнайства в английском есть модное среди интеллигенции слово «hubris».
   Интересно, что в религиозном контексте аналог, хотя и не полный, всех этих слов существует: «humility» – это смирение, кротость. А «hubris» – гордыня. Но в том-то и дело, что только в религиозном. В обычном же, мирском понимании, в ежедневном общении дело обстоит иначе. Вы же не скажете про соседа справа: мне в этом человеке нравится его смирение. И не нравится гордыня соседа слева.
   Ну и есть еще в русском языке слова «уничижение» и «самоуничижение», но, по-моему, никто до конца не знает, что они означают и какую эмоциональную нагрузку несут. Хотя явно не очень положительную.
   Существует еще забавное английское выражение: «to eat a humble pie» – «съесть… пирог». Но вот какой именно пирог? Перевести эпитет humble как «скромный» – бессмыслица получится… На самом деле это выражение означает (приблизительно) – «позволить поставить себя на место, признать, что ты не пуп земли»…
   Humility – одно из важнейших качеств настоящего христианина, тем более если он претендует на роль духовного пастыря. Необходим аскетизм не только материальный, но, что более важно, моральный. Так, по крайней мере, считают в Англии. Еще со времен преподобной Энсвиты, «духовной матери всей Англии» (цитата с православного сайта).
   «Духовная мать», именем которой названа школа, была внучкой короля Этельберта Кентского, первого британского монарха, принявшего христианство. Но отец Энсвиты – Эдбальд – вернулся в язычество, и Энсвита из-за этого эмигрировала на некоторое время во Францию, где стала монахиней. Но затем вернулась в Фолкстон сеять доброе и вечное, основала здесь монастырь и церковь. Ну и чудеса, как полагается, творила. Ударила один раз рукой о скалу, и оттуда забил ключ. (До сих пор течет по городу небольшой ручей.)
   Это был короткий период в истории страны, когда Фолкстон был столицей Кентского королевства, а стало быть, и главным городом Англии, поскольку никто и ничто не могло в те времена сравниться с Кентом.
   Здание церкви здесь существовало с VII века, однако ее столько раз разрушали, перестраивали и передвигали, что от оригинальной постройки уже ничего не осталось. Особенно отличились сначала датчане в 865 году, а потом, два века спустя, «великий и ужасный» Гудвин, эрл Уэссекский, отец последнего англосаксонского короля. Была такая гнусная манера в те времена – разрушать церкви «на враждебной территории». А еще христианами назывались… Но Гудвин вообще чуть ли не весь Фолкстон стер с лица земли, кровопивец. Правильно, что именно его именем нарекли мистически роковую береговую полоску Гудвин-Сэндс неподалеку, в районе городка Дил, где погибли тысячи кораблей… И сына его Гарольда II норманны во главе с Вильгельмом Завоевателем разгромили и лишили потом английского трона, (а заодно и жизни), и поделом.
   Это последнее утверждение не стоит воспринимать слишком всерьез: во мне слишком разговорился фолкстонский патриот. Нельзя судить с позиций сегодняшнего дня действия исторических персонажей.
   Единственное, что мне хотелось бы сказать хотя бы скороговоркой: норманны вовсе не были иностранными интервентами-оккупантами в современном смысле слова. Во-первых, они селились в здешних краях задолго до вторжения Вильгельма Завоевателя, перемешивались с местным населением. Их никак нельзя считать совсем уж чуждым, пришлым элементом. Вильгельм даже состоял в близких родственных отношениях c тогдашними англосаксонскими правителями, с королем Эдуардом Исповедником. Он был свой, родной, не с другой планеты спустившийся. Завоевание он замышлял как приращение своего княжества сопредельными землями, типичные семейные разборки того времени. Так, расширим слегка границы герцогства, а там посмотрим.
   Норманны имели скандинавские корни, их предки звались викингами (в Древней Руси их именовали варягами). Французов (франков) они недолюбливали, хотя и говорили на диалекте французского с элементами шведско-датского.
   Конечно, официальная версия, что Эдуард Исповедник завещал Вильгельму свое королевство, вызывает серьезные сомнения. Но все они тогда друг друга стоили, эти феодальные удельные князья и правители. Немедленно хватали все, что плохо лежало. Но факт, что норманны принесли на Британские острова свой талант государственного строительства, и это помогло Англии быстро проскочить этап феодальной раздробленности, а в конечном итоге и крепостного права. А потому, так уж случилось, что появление этих разбойников обернулось благом: последовал резкий рывок в социально-экономическом развитии, что помогло обойти европейских конкурентов. Так называемый закон неожидаемых последствий… (Более подробно об этом – в главе «Английская тайна».)
   Закрепившись в Кенте, Вильгельм Завоеватель решил развить успех и двинул свои силы на Лондон. Но вот что любопытно: он не стал дожимать город, громить его и сжигать. Наоборот, объявил, что подтверждает практически все существовавшие на тот момент права и привилегии горожан, и дополнительно закрепил их в хартии 1067 года. На берегах Темзы Вильгельм Завоеватель воздвиг мощные оборонительные сооружения, призванные защитить Лондон от нападений его воинственных родичей – викингов. И кстати насчет имени завоевателя. По-английски он никакой не Вильгельм, а Вильям (или, в более современном написании, Уильям). До прихода норманнов в Британии такого имени не было. Но теперь оно одно из самых распространенных. Все бесчисленные Уиллы и Биллы – тезки основателя современного английского государства. В их числе и герцог Кембриджский, принц Уильям, внук королевы Елизаветы II, сын Дианы и принца Уэльского Чарльза. Если он когда-нибудь станет королем под собственным именем (что вполне вероятно), что, интересно знать, будут делать в России? Переименуют его в Вильгельма V? Но сначала надо будет решить, что делать с его отцом, ведь все предыдущие короли по имени Чарльз по-русски называются Карлами… Вообще, по давней традиции имена британских монархов переделываются в России на немецкий манер. Джордж становится Георгом, Джеймс – Яковом. Маленький пример трудностей перевода, которым будет посвящена отдельная глава.
   Долгое время после норманнского завоевания Англия и северо-запад Франции были единым целым: где там метрополия, а где колония и кто кем правил, не совсем было ясно. Да и не имело особого значения. А посредине этого всего стоял город Фолкстон, который при норманнах тоже пережил свое второе рождение.
   В 1138 году церковь Святых Энсвиты и Марии в очередной раз выстроили заново, от этого здания кое-что уже внутри сохранилось. Затем еще достраивали и в XV веке, и в середине XIX.
   Школа святой Энсвиты Фолкстонской была открыта в конце XIX века на средства Англиканской церкви и на частные пожертвования. Церковь поддерживает школу и сегодня, но школьную программу определяет государство. Тут учатся и турчанки, и арабы, и евреи, и несколько детей из Юго-Восточной Азии, но тем не менее благодаря официальному, прицерковному, статусу Амира Роберта Мариам регулярно приносит домой новости: о том, кто такой был Иисус, что с ним случилось, что он проповедовал и в каких семейных отношениях состоял с Богом. Учеников регулярно водят к «шефам»: в церковь Святых Энсвиты и Марии. Благо идти не далеко: метров тридцать. В следующем учебном году в классе Амиры будут изучать историю иудаизма, потом на очереди – другие мировые религии.
   Этому действительно можно только позавидовать – когда твоя школа смотрит окнами не на пустырь, не на задний двор какого-нибудь комбината и не на ржавые гаражи, а на крохотное древнее кладбище, где на плитах уже стерлись имена и даты, и на маленькую старинную церковь дивной, неброской красоты.
   Православные признают Энсвиту Фолкстонскую и своей святой тоже, а потому церковь и город входят в число официальных мест православного паломничества.
   Мощи преподобной Энсвиты хранятся в свинцовом ковчеге – том самом, в котором их спрятали когда-то давно от погромщиков, замуровав в северной стене храма, в страшные для Церкви времена английской Реформации. Раку обнаружили только во время ремонтных работ в 1885 году – то-то была сенсация!
   Здесь, в районе церкви и кладбища, издревле был исторический центр города. Тут стоял «фолкстонский камень», которому молва приписывала магические свойства; здесь, возлагая на камень лезвие меча, приносили свои торжественные клятвы правители.
   Рядом и Бэйл – историческое ядро Фолкстона, где были обнаружены остатки неких древнейших, кажется даже докельтских поселений. Тут же потом веками селилась городская знать. А теперь? Теперь что? Сохранилось несколько забавных, аутентичных домиков XV и XVI веков, настоящий старинный паб «Британский лев». Низкие-низкие темные потолки, крохотные секции-комнатушки – зато словно на машине времени прокатился: здесь все такое же, как половину тысячелетия назад.
   А с другой стороны – всего-то в полусотне шагов – уже начинается современный коммерческий центр города.

Шелковые пэры

   Кафе «Гугиз» расположено в самом центре Фолкстона, на Рандеву-стрит. Переехав в этот город из Лондона одиннадцать лет тому назад, я поначалу посмеивался над такими названиями: тоже мне французы выискались! Но потом выяснилось – именно так! Как раз и выискались! Теперь-то я уже понимаю, что Франция не только физически близка, но она – и в душе, и в генетическом коде города, как, впрочем, и всей Англии. Долгое, очень долгое время две страны были во многих отношениях единым целым. Это ощущение надо было с себя еще сбросить: думаю, что это случилось только после так называемой Столетней войны в XIV–XV веках. Но лишь в 1801 году Георг III формально отказался от титула французского короля, который носили его предшественники.
   Победив Францию в себе, Англия стала тем, чем стала, но не до конца оторвалась от родственной породы. Так поссорившийся, даже совсем порвавший с сестрой брат нет-нет, да и покажется вдруг похожим на нее, или в голосе внезапно прозвучит знакомая интонация, или жест выдаст забытое было родство.
   Новейшая история города Фолкстон – это история французской гугенотской семьи де Бувери, члены которой получили в Англии высшие аристократические титулы. Рэднор, Плейделл и Бувери – это все имена одного и того же рода. Множество названий в городе так или иначе связано с этой семьей: я и сам живу на улице, названной в ее честь (Рэднор-парк-роуд), а из окна моего кабинета открывается великолепный вид на одноименный парк и живописные окрестные холмы. А всего в пяти минутах ходьбы от моего дома, за железнодорожной станцией, словно спрятанный в низине от посторонних глаз – небольшой, но фантастически элегантный парк во французском стиле – Кингзнорт-Гарденс. В 1928 году лорд Рэднор подарил парк городу, и с тех пор он поддерживается в идеальном состоянии. Но вот что интересно: это именно типично французский, а не английский парк-сад: сплошные прямые линии аллей, строго симметричные клумбы, деревья и прудики. Замечательный розарий, но все кусты посажены на одинаковом расстоянии друг от друга, оттенки розового, желтого и белый цвет различной степени бледности чередуются явно в соответствии с некоей системой. А классический английский сад – он принципиально иной. На первый взгляд, хаотичный и диковатый, вернее, искусно притворяющийся таковым. И кое-кто (я, например) усматривает в этом отличии нечто крайне важное, значительное и символичное. Мне кажется, это многое говорит об английском национальном характере и его кардинальном несовпадении с характером родственников – соседей по географической карте.
   Вильям де Бувери бежал в Англию из французского города Лилль в XVI веке, спасаясь от гугенотских погромов. А куда еще ему было бежать? Здесь тогда уже традиционно давали прибежище гонимым. И вообще – вот она Англия, рядышком, через пролив. Если где-то прятаться, пережидать, так здесь, конечно. Как множество людей до и после де Бувери, я вовсе не планировал оседать здесь навечно.
   В 1992 году приехал максимум на полгода – так мне тогда казалось. Потом дела мои с английской газетой «Файнэншл таймс» затянулись на пару лет. А затем начались осложнения семейные и несемейные, предложили мне двухлетний контракт на Би-би-си – разве не идеальное, пусть и временное решение? Но работа и новая, вторая, теперь уже английская, журналистская карьера шли неплохо, возвращаться на родину было особенно некуда… И вот остался, кажется, уже навсегда…
   За четыреста лет до меня Вильям де Бувери совсем неплохо освоился в новой для него стране. Бизнес пошел прекрасно, он быстро разбогател на торговле шелком, основал купеческую династию. Его потомок пробился в парламент, стал крупным политическим деятелем и удостоился первого титула – виконта Фолкстонского, поскольку к тому моменту был владельцем немалых земельных наделов в нашем городе. Города Лилль с наших холмов не разглядеть, но французский берег в хорошую погоду виден прекрасно. Настал момент, и Рэдноры построили вдоль моря потрясающую набережную Лиз (The Leas) – одну из самых красивых и элегантных не только в Англии, но, пожалуй, и во всей Европе. Здесь, конечно же, установили подзорную трубу, чтобы легче было любоваться прекрасной Францией.
   Одна почтенного возраста жительница города с удовольствием, даже с наслаждением вспоминала, как в двадцатые годы весь местный бомонд (средний класс на самом деле) выходил в выходные прогуляться на набережную Лиз – на людей посмотреть и себя показать. Приятно, красиво, действует умиротворяюще, да и для здоровья полезно подышать морским воздухом. За порядком и благонравием часто следил сам лорд Рэднор – большой был педант.
   Вообще-то прогулками по-над морем некоторые активно занимаются и в ХХI веке, да и набережная стала еще прекраснее с тех пор. Но нынешний лорд Рэднор уже не дежурит, бдительно следя за тем, чтобы леди и джентльмены были пристойно одеты, чтобы вели себя соответственно благодати и красоте вокруг.
   Набережная давно стала собственностью города, Рэдноры больше не имеют права здесь командовать, да и вряд ли нынешнему эрлу подобное придет в голову.
   Но эрлами – то есть графами – де Бувери стали не сразу. Для начала получили наследственный титул «виконт» и только в следующем поколении поднялись еще выше, достигнув нынешних головокружительных высот. Эрлы Рэдноры стали пэрами, то есть получили передающееся по наследству место в палате лордов. Вошли в высшую английскую аристократию. И сегодня уже девятый эрл Рэднор, 1955 года рождения, возглавляет эту влиятельную английскую семью, а заодно и покровительствует нашему городу, в котором он по-прежнему имеет существенные материальные активы.
   Зовут лорда Джейкоб. Так уже повелось у них в роду: почти все лорды Рэдноры (они же Бувери – Плейделлы) поочередно то Вильямы, то Джейкобы. И так уже на протяжении девяти поколений! Нечасто встречается подобная верность именам своих предков.
   Поразила меня и другая традиция этой семьи, о которой я узнал совсем недавно и случайно. Оказывается, лорд Рэднор, так же как и его отец, дед, прадед и так далее, возглавляет благотворительную организацию, издавна именующуюся «Французским госпиталем». Но больницы как таковой там давно уже нет, а под этим названием функционирует комфортабельная богадельня на свежем воздухе. Она предназначается для потомков эмигрировавших из Франции гугенотов. Но не любых потомков, а только тех из них, кто впал под конец жизни в нужду. Лорд Рэднор, а также еще несколько англичан с гугенотскими корнями, чье материальное положение беспокойства не вызывает, жертвуют немалые средства на то, чтобы обеспечить этим старикам достойную жизнь.
   Интересная история, не правда ли? Иностранцы, приверженцы чужой церкви, да еще купцы, то есть торгаши. И вдруг – такие громкие дворянские звания, принадлежность к высшим аристократическим кругам. Неужели подобнее было возможно в Европе? Насчет континента не уверен, а вот в Англии случай не то чтобы типичный, но и далеко не единственный, а потому никого здесь особо не удивляющий.
   Много таких примеров можно было привести – как высшее дворянство, словно губка, всасывало в себя способных и успешных чужаков, обеспечивая и приток свежей крови, и тихую, неприметную, мирную трансформацию общества, нереволюционную, постепенную смену элит…
   Я вот недавно любовался Ланкастер-хаусом – одной из самых красивых и величественных резиденций в центре Лондона, в королевском районе Сент-Джеймс. Тем самым зданием, про которое пораженная королева Виктория заметила: «У меня такое чувство, что я угодила из простого дома во дворец». И правда при виде большого зала приемов дух захватывает: такое изящество и величие в одно и то же время. Вот она где, подлинная имперская мощь, а вовсе не в суперскромном домике под номером десять на Даунинг-стрит, где живет и работает премьер-министр. Даже смешно сравнивать.
   И решил я поинтересоваться, почему дом-дворец так называется? Наверное, кто-нибудь из ланкастерской королевской династии построил его во времена седой древности? Оказывается, ничего подобного.
   Выяснилось, что некий Уильям Ливер из города Ланкастер невероятно разбогател на торговле мылом – и тем самым обеспечил себе место в аристократических рядах. Стал сначала бароном, а потом и – бери выше! – виконтом, получил место в палате лордов. Купил знаменитый дом, называвшийся в то время Стаффорд-хаусом в честь предыдущего владельца, перестроил, придал ему еще больше блеска – и переименовал в честь своего родного города.
   Одно время здесь помещался Музей Лондона, но вот уже много лет особняк принадлежит Форин Офису, местному МИДу, и там устраиваются самые торжественные мероприятия, вроде совещаний «Большой семерки» («восьмерки»), проводят пресс-конференции самые важные гости, например иностранные президенты.
   В Фолкстоне, конечно, нет своего Ланкастер-хауса, но есть немало красивых домов в классическом стиле и пара могучих красного камня дворцов, а также совершенно великолепные парки, сады и набережные. В огромной степени это заслуга Рэдноров, почти все было построено и создано на их деньги и затем подарено городу.
   По-моему, история рода Плейделлов – де Бувери, этих добравшихся до головокружительных высот чужаков и торговцев, показательна и символична. Она помогает понять глубинную суть английской жизни, странную, отличную от континентальной, судьбу страны, менталитет ее жителей.

Джентльмен Питер

   Несколько минут назад этот человек обнаружил Питера лежащим без сознания в луже крови на краю тротуара. Кровь и сейчас льется из глубокой раны у него во лбу, и моя жена, кажется, вот-вот упадет от этого зрелища в обморок. Я пытаюсь тем временем сманеврировать и затащить Питера в его собственный дом, чтобы посадить или уложить на диван и вызвать «скорую».
   Но Питер упорствует. Он считает неприличным не отблагодарить незнакомца за спасение и пытается зазвать его на вечерний «дринк» – чашку чая или кофе или бокал чего-нибудь покрепче.
   – Нет, право, мне очень хотелось бы пригласить вас, – бормочет он слабым голосом.
   Сюрреалистическое зрелище: в бледном свете ночного фонаря – белое лицо Питера, по которому струей течет красная кровь, и белая же копна его седых волос, украшенная противоестественными алыми пятнами. Кровь попадает бедняге в рот, мешает говорить. Голос у Питера тоже очень слабый – ведь всего несколько минут назад он был в обмороке. В любую секунду он может опять потерять сознание. Но негнущимся языком и малоподвижными губами он упорно твердит: прошу вас, сделайте одолжение, зайдите на пару минут.
   Прохожий растерян и вопросительно смотрит на меня: меньше всего он хотел бы обидеть Питера, но не входить же, в самом деле, в чужой дом в такую минуту, не вести же светские беседы за рюмкой вина или чашкой чая с раненым, истекающим кровью, возможно, даже умирающим человеком…
   Если бы Питер увидел себя со стороны, он, надеюсь, не так бы упорствовал, но сейчас он испытывает боль и дурноту, однако еще того сильнее – жестокое чувство неловкости оттого, что причинил беспокойство чужому человеку, обрек его на хлопоты.
   Поэтому наш сосед считает своим долгом преодолевать недомогание, делать вид, что ничего особенного с ним не происходит: ему очень нужно как-то перевести ситуацию в русло нормальности и отблагодарить своего спасителя.
   – Прошу вас, зайдите, если у вас есть минута, конечно, – почти уже шепчет он и, качнувшись, чуть не падает, несмотря на поддерживающую его руку незнакомца. Я, испугавшись, тоже делаю решительный шаг вперед и пытаюсь подхватить Питера с другой стороны.
   Теперь уже трудно разобрать, что он говорит. Глаза чуть ли не закатываются, но губы упрямо шевелятся, твердят свое нелепое приглашение.
   Мы с прохожим переглядываемся и понимаем друг друга без слов: это невозможно! Сейчас не до светских приличий. На поводке у прохожего две собаки, их он и выгуливал, когда случайно наткнулся на лежавшего на земле без движения человека. Собаки пытаются утащить хозяина прочь, он с трудом удерживает их одной рукой, а другой по-прежнему поддерживает нашего соседа. Наконец мне удается прочно схватить Питера с другой стороны: его пальто набрякло, все пропитавшись кровью, я и сам через несколько секунд перепачкаюсь красным, но это все ерунда, главное сейчас втащить его в дом и расположить поудобнее. И как можно скорее позвонить в скорую помощь.
   Набираю три девятки. В Англии это универсальный номер для вызова всех служб спасения. И скорой помощи, и пожарных, и полиции. Первым делом вы слышите внимательный, но строгий женский голос, без церемоний требующий от вас быстро ответить: какая из трех служб вам нужна. И как только вы произнесете слово «Ambulance», «скорая помощь», ближайшая свободная машина получит сигнал и двинется в вашу сторону. Но вы пока об этом знать не будете, строгий голос продолжит вас допрашивать, выяснять подробности, с кем и что конкретно произошло, при каких обстоятельствах, в сознании ли пациент, много ли потерял крови. И что вам известно об общем состоянии его здоровья. Ну и еще вы услышите просьбы-рекомендации: в ожидании медиков попытаться остановить кровь, вести разговор, успокаивать больного, но и не давать ему заснуть. И вывод в завершение: не паникуйте, помощь уже совсем близко!
   На мое счастье кровотечение замедляется, почти прекращается, в кресле Питер устроен относительно удобно и засыпать явно не собирается. Он настойчиво пытается угостить меня чем-нибудь. Может быть, виски со льдом? У него есть отличный «Джеймисон».
   Все никак не успокоится, все переживает, бедняга, что ничем не отблагодарил своего спасителя, а теперь добавилось еще и чувство неловкости оттого, что доставляет хлопоты нам, своим соседям и друзьям. Питер уговаривает нас оставить его одного, отправиться по своим делам. Нет, ведь правда, у нас же куча дел, не так ли? И вообще уже поздно. А он наверняка и сам справится с ситуацией, ничего такого страшного не произошло…
   Да уж, ничего страшного… Хорошо, что Питер не видит себя со стороны.

   Потом, с трудом выговаривая слова, он пытается обсудить со мной «деликатное дело»: нельзя ли меня попросить… нет, не солгать, лгать, конечно, невозможно… но… может быть, я мог бы в наименее драматической форме сообщить о произошедшем его жене Китти? Ведь она нездорова сама, она в больнице, у нее микроинсульт, ей нельзя волноваться… Ну поскользнулся, ну упал, шишку набил, с кем не бывает, дело житейское… Может быть, даже отложить на максимально возможный срок информирование Китти о событиях этой ночи? Если только это не поставит нас с женой в ложное положение, конечно…
   Я как могу успокаиваю Питера, заверяю его, что мы придумаем, как сделать так, чтобы Китти не слишком обеспокоилась.
   Питер смотрит на свой старый, но совсем еще недавно чистый пиджак и замечает на нем темно-красные пятна. В лице его что-то дергается. Он разглядывает свои руки и видит, что они все в крови – наполовину запекшейся, а наполовину алой, свежей.
   Говорит:
   – Вам, наверное, неприятно на меня смотреть…
   Действительно, что уж тут может быть приятного… Но я улыбаюсь, и он улыбается в ответ. Ничего, и не такое переживали.
   Но в горечи, звучащей в его голосе, я слышу и другое: Питер понимает, что впереди его не ждет уже ничего хорошего. Ему восемьдесят пять лет, и он очень болен. В последний год под ударом оказалась его психика: видеть наступление старческого слабоумия на человека, совсем еще недавно поражавшего своей энциклопедической эрудицией и блестящим острым умом, куда тяжелее, чем наблюдать сколь угодно обильное кровотечение. Э-эх!
   На днях Питер сказал мне доверительно: «Я знаю, я схожу с ума, прошу меня извинить». И добавил: «Но, по крайней мере, могу гарантировать: буйной фазы у меня не будет!» После чего присовокупил еще что-то по-французски (кажется, цитату из Бодлера) и засмеялся.
   Скоро уже одиннадцать лет, как мы живем с этой парой стенка в стенку. Вот какое везение: купили дом (строго говоря, полдома, он из категории «semidetached» – то есть наполовину отдельный, почти обособленный). И получили милых, терпеливых, всегда готовых прийти на помощь соседей.
   Если и встречал я в Англии нескольких действительно безупречных, совершенных джентльменов, то Питер, пожалуй, возглавляет этот список. Всегда выдержанный, улыбчивый, элегантный, даже дома неизменно при галстуке, что, возможно, есть некий перебор. Долгие годы он маскировался, стараясь как можно меньше говорить о себе и как можно больше – о том, что интересно собеседникам, о России, например, к которой проявлял горячий интерес. Впрочем, как настоящему интеллектуалу, ему было любопытно все вокруг.
   Только относительно недавно мы узнали, что до того, как выйти на пенсию, наш сосед был крупным светилом в области истории лондонской архитектуры, что он окончил с отличием один из самых знаменитых и престижных колледжей Кембриджского университета – Тринити-колледж. Тот самый, в котором в свое время учились Исаак Ньютон, лорд Байрон, Владимир Набоков, несколько принцев, ставших затем королями, шесть премьер-министров и множество других знаменитостей. Причем услышали мы об этом от общих знакомых, сам Питер упорно избегал всего, что сколь-либо отдаленно могло напоминать хвастовство.
   Его скромное благородство, мягкое чувство юмора, вечная готовность посмеяться над собой (но ни в коем случае не над другими людьми) – все это было органично, не натужно, это была не поза, а натура или нечто ставшее не второй, а уже первой натурой.
   И жутко видеть, как сегодня под влиянием болезни эта замечательная личность претерпевает странные изменения. Мир Питера переворачивается вверх тормашками, разрушаются причинно-следственные связи, и нас всех он видит сквозь искажающую призму. И пытается улыбаться при этом. И острить по-французски.
   В самые сложные, самые тяжелые моменты, вроде истории с падением на улице, в Питере неизменно снова проявляется джентльмен. Даже если это принимает иногда несколько гротескную форму. Его пример убедил меня: большая и злая неправда, что, отскоблив с человека нанесенные обществом, воспитанием, чужим примером слои, обязательно получаешь примитивного дикаря или зверя. Ничего подобного. Отчасти ребенка, да. В случае Питера – этакий наивный детский вариант джентльмена.
   Пока Китти была в больнице, мы с женой каждый вечер приносили соседу горячий ужин, поскольку подозревали, что в течение дня он забывает поесть. Питер трогательно благодарил, тонко льстил «повару», пытался угостить чем-то в ответ. И всегда шутил. Но в его голубых, по-прежнему выразительных и умных глазах читалась страшная тоска. Иногда он не выдерживал, всхлипывал, закрывал лицо руками. Ему было стыдно своей неадекватности, того, что он причиняет нам беспокойство, – вот что его мучило. Но, взяв себя в руки, Питер снова улыбался и опять пытался шутить.
   Поразительная вещь: оказывается, даже сходить с ума можно по-джентльменски! Но от этого еще больнее наблюдать происходящее.
   Машина «скорой помощи» приехала очень быстро. Это был совсем небольшой легковой автомобиль, и медбрат сам сидел за рулем. Очень спокойно, доброжелательно, интеллигентно он принялся за Питера. Прежде всего надел ему на палец крохотный прибор – в две трети спичечного коробка. Мы видели такой впервые. Оказывается, эта штуковина измеряет частоту и проверяет наполняемость пульса. Потом, щелкнув еще каким-то портативным прибором, медик взял анализ крови и уже через несколько минут знал, что у Питера нет инфаркта. И острой сердечной недостаточности тоже. Перевязал больному голову. Заодно быстро и ловко вымыл ему лицо, руки; насколько это было возможно, очистил от крови волосы. Потом связался с координирующим центром и договорился о госпитализации – надо было проверить, нет ли у Питера сотрясения мозга и, кроме того, рану на голове требовалось зашить.
   Питер попытался отказаться. Стал уверять, что все и так чудесным образом устроится. Дескать, он и без того причинил всем достаточно хлопот. Мол, он прекрасно сам справится, вот повязка, столь любезно сделанная медбратом, вполне решит проблему. Ну никак невозможно Питеру отправляться посреди ночи в больницу: жена очень расстроится, а ее огорчать нельзя.
   При всей внешней мягкости, интеллигентности формы в нем проглянуло некое новое для меня упрямство. Но все же он был чересчур джентльменом, чтобы долго сопротивляться нашим совместным с медбратом усилиям. Мы его уломали. Кажется, в конце концов Питеру просто стало неудобно, что столько людей так горячо его уговаривают. И в итоге, опять сострив (что-то насчет старых упрямых ослов, которых не загонишь в стойло), он все-таки позволил увезти себя в больницу. Напоследок умоляя нас с женой пощадить Китти, сообщить ей о случившемся в максимально мягкой форме.
   В этом эпизоде, кстати, английская система государственного бесплатного здравоохранения выглядела более чем достойно. Но мы неоднократно сталкивались с менее приглядными ее сторонами.
   Поговорите с недавно переселившимися в Англию иностранцами, и они вам немедленно начнут рассказывать ужастики на медицинские сюжеты. И как в больницах люди в коридорах валяются, пока у врачей до них руки не дойдут. И каких жутких, ничем не вытравимых микробов вы можете в местной больнице заполучить. И что лекарств нормальных в Англии не выписывают. И даже аспирин местный какой-то странный: не действует, как положено, и все. А иностранный «Байер» сюда не пускают… И при этом в Великобритании тратятся безумные деньги на странные вещи – на роскошные дома для престарелых, например, или на широчайший выбор еды в меню для пациентов в больницах. На фантастические заведения для матерей с детьми. И очень, чрезвычайно дорого обходится менеджмент здравоохранения.
   Недостатки существующей сегодня системы во многом результат не очень удачной попытки внедрить этот социалистический по сути институт в разливанное море рыночной экономики и рыночного, коммерческого образа жизни. NHS (National Health Service) – Национальная служба здравоохранения – стала бездонной черной дырой, в которую без особого видимого результата проваливались миллиарды.
   Но отчасти довольно равнодушное отношение к боли и страданиям пациента – как ни странно, оборотная сторона все того же комплекса джентльменства. Замученные невозможным наплывом обслуживаемого на халяву народа, местные «участковые терапевты» (GP – General Practitioners) словно бросают в лицо обнаглевшим народным массам: вы же нация «жесткой верхней губы» – так умейте терпеть. Если есть очевидная угроза жизни, вероятность инфаркта, инсульта и всего такого прочего или, скажем, дырка в голове – тогда другое дело. Моментально включаются особые механизмы, работающие весьма эффективно. И во всем, что касается деторождения, – тоже дело, по нашим наблюдениям, замечательно поставлено. Правда, это у нас в провинции так хорошо, а лондонцы жалуются, что в столице и с роддомами, и с уходом за младенцами тоже стало гораздо хуже…
   А что касается всего остального – примите обезболивающее или антибиотик. А если не помогает? Ну, тогда терпите. Боль да неудобства не считаются. Ерунда. Стисните верхнюю губу.
   Ну и смерти тоже не надо так уж панически бояться, возьмите себя в руки. Ведь все рано или поздно там будем. Одному моему коллеге совершенно спокойно, деловито так сообщили, что у него рак. (Здесь вообще с такими делами особенно не рассусоливают – некогда.) Будете оперироваться, спрашивают? Операции ждать придется довольно долго, ну и вообще… вероятность благополучного исхода невелика. Может, лучше дожить, сколько получится? Все же это несколько месяцев вполне терпимой жизни. Ну, может, разве что кроме самых последних недель… А? И смотрят на больного с надеждой, что он согласится. Слава богу, коллега мой жив до сих пор, и рак то ли рассосался и отступил, то ли как-то вылечился.
   Несколько лет назад у меня вдруг «замерзло» плечо. Малейшее движение отзывалось пронзительной болью. Пристроить руку ночью было крайне трудно, спал я урывками, по нескольку часов. Так продолжалось несколько месяцев, английская государственная медицина ничем не могла помочь, и я, кажется, уже сходил с ума и завидовал приговоренным к смертной казни. А местные эскулапы только пожимали своими здоровыми плечами: потерпите, пройдет. Нурофен примите… Ах, не помогает? Ну, тогда потерпите еще.
   Но что делать, если нет у меня жесткой верхней губы, если я не в деда пошел: слабак разнеженный, не способен ни работать толком, ни жить с постоянной болью? Пришлось поехать в Россию, где мне тут же, за один день, поставили диагноз и очень быстро вылечили. Правда, не бесплатно, за деньги. Но я уже и всех коней, и полцарства, и все, что угодно готов был отдать за исцеление, не то что пару сотен долларов…
   И вот что оказалось прекраснее всего: уже на второй день правильно назначенные уколы и еще какие-то средства сняли острую боль, и я впервые за много месяцев уснул полноценным, глубоким сном и, проспав часов этак четырнадцать, проснулся в состоянии полнейшего безмятежного счастья… Много ли человеку надо…
   Много не много, а британцы в середине сороковых годов были лишены самого элементарного. Так получилось, что послевоенные годы оказались чуть ли не тяжелее военных, они были самыми трудными в новейшей истории страны. Не хватало продуктов и товаров первой необходимости, например теплой одежды и обуви, чулок. Все распределялось строго по карточкам. И пайки были весьма скудными, население ходило полуголодным и раздетым. Да еще, как нарочно, и зимы выдались в эти годы какими-то небывало свирепыми, с бесконечными снегопадами и метелями… Из-за заморозков многие районы остались без угля и других видов топлива. Это было самое унылое, самое несчастливое время, эпоха свинцовой беспросветности и тщательно скрываемого уныния. В соседней Франции уже вовсю пили-гуляли и плясали, даже в СССР отменяли карточки и снижали цены, а в Англии всё сурово делили жалкие запасы маргарина, дешевых конфет, примитивных консервов. Британия отменила карточки самой последней в Европе – только в 1953 году.
   И главное, самое ужасное – это был холод. Англичане замерзали. И грела их тогда только одна мечта: о бесплатном, всеобщем здравоохранении, таком, как в Советском Союзе. Эта идея была настолько популярна, что даже оказавшиеся в оппозиции консерваторы не осмелились эти планы торпедировать.
   Причин бедственного положения было множество: война вымотала все силы, страна наделала долгов, нарушились глобальные экономические связи, взаимодействие с колониями. Да и вообще это дорогое удовольствие – содержание империи – было англичанам более не по карману. (Времена, когда империя, напротив, была прибыльным предприятием, канули в лету.)
   Британии, единственной из стран Западной Европы, не досталось помощи по плану Маршалла, а вместо этого она получила кредит на очень скверных условиях, под процент, который надо было погашать в долларах, а долларов-то и не было… Зато удалось выстроить NHS.
   В значительной мере это был коллективный акт нации джентльменов, которым казалось, что пора уже воплотить до конца великий английский принцип «справедливой игры» – обеспечить беднякам точно такую же медицинскую помощь, как и состоятельным классам. В какой-то степени эта мечта осуществилась, но, как и всякая мечта, она не выдержала в итоге столкновения с грубой реальностью. Мысль изреченная есть ложь, и точно так же мечта воплощенная есть нечто куда менее привлекательное.
   Причем создание NHS многим казалось лишь первым шагом к новому светлому будущему. После окончания войны начинается весьма продолжительная эпоха британского национального увлечения социализмом. Страна будет долго и упрямо двигаться по этому пути, то отступая на несколько шагов, то снова решительно устремляясь вперед. До тех пор, пока и эта мечта не закончится крахом в конце семидесятых, и правительство Маргарет Тэтчер не будет вынуждено прибегнуть к жестким, непопулярным мерам, чтобы вывести страну из глубочайшего кризиса.
   Но вот что интересно: уже и после окончания Второй мировой войны возникало впечатление, что Англия отброшена куда-то на задворки истории навсегда. Казалось, что остановить упадок уже невозможно. И это в стране, считавшейся на протяжении многих десятилетий и даже веков самым богатым, могущественным и процветающим государством мира, магнитом для эмигрантов со всей Европы, эталоном свободы и прогресса. Тем более болезненным стало сокрушительное падение. И теперь, оглядываясь назад, не совсем даже понятно, каким образом Британии удалось выбраться из той глубокой рытвины на дороге истории. Для этого Англии не в первый и далеко не в последний раз пришлось изобрести себя заново.

Интермедия

   ЧТОБЫ ПОНЯТЬ АНГЛИЧАН, НУЖНО ЗНАТЬ, ЧТО ОНИ:
   ● Пытаются не допускать физического сближения с посторонним человеком, да и с непосторонним тоже («правило шести дюймов»);

   ● Стараются не подавать виду, если огорчены, но и восторг свой скрывают тоже; всё преуменьшают и вечно недоговаривают, недосказывают; не восхищаются ничем, кроме погоды, а хвастаются только успехами в садоводстве;

   ● Играют в игру «Расследование убийства» по выходным;

   ● Не заговаривают с незнакомыми на улице или в общественных местах, сколько бы раз ни сталкивались с ними (например, в поезде или метро);

   ● Смотрят телесериал «Доктор Кто»;

   ● Говорят «извините», если вы наступите им на ногу;

   ● Лучшие из них жалеют (а худшие – презирают) всех иностранцев. Между первыми и вторыми – довольно большой слой недоумевающих: как такое вообще возможно – не родиться англичанином?

Глава II
Страна моя Блайти

Сантименты и привязанности

   Страна, в которой я живу почти уже двадцать лет, называется Блайти. Вряд ли вам удастся разыскать ее на карте, но если вы прогуглите английское слово Blighty, то на вас сразу обрушатся тысячи ссылок. Особенно распространено выражение «good old Blighty» – «добрая старая Блайти». Оно стало практически синонимом, заменяющим слово «родина». Населению этой страны неловко признаваться в собственной сентиментальности, в высоких чувствах, в любви к Отчизне. А потому выручает ирония, Блайти выручает.
   Уж не знаю, встречается ли такое где-либо еще в мире – кажется, нигде больше посмеиваться над собственными патриотическими чувствами не принято. Так что, возможно, это чисто местный лингвистический феномен. Мыслимое ли дело: взять слегка пренебрежительное прозвание вашей родины в одной из бывших колоний, основательно его исказить и так называть свою страну. Нет, такое бывает только в Блайти.
   Сколько себя помню, всегда мечтал в Блайти побывать. Вернее, я долго не знал настоящего названия этой страны и по наивности именовал ее Англией. Тем более что появившаяся в моей жизни удивительная женщина Елена Александровна Васильева меня в этом наивном убеждении всячески поддерживала.
   Елена Александровна казалась мне в мои восемь лет очень взрослой, чуть ли не пожилой тетей. А на самом деле ей было слегка за двадцать, она совсем недавно закончила иняз и начала работать в «Интуристе» переводчицей. Опыта преподавания языка у нее не было никакого. А потому и брала она за свои уроки совсем немного, что очень устроило моих небогатых родителей.
   Теперь-то я понимаю, что мне тогда просто очень повезло. Елена Александровна оказалась феноменально талантливым педагогом от Бога (о чем наверное, и сама не подозревала). И центральной, главной составляющей этого таланта была, уж не знаю откуда взявшаяся, пылкая, неистовая любовь – к языку и к стране, в которой ей так и не довелось побывать. Так что любовь была заочная, платоническая. Но, наверное, именно поэтому – страшной силы, на грани одержимости. И было в ней невыносимое желание, которое буквально жгло ее изнутри – передать эту любовь, этот сумасшедший восторг еще хоть кому-нибудь. И тут я и попался под руку.
   Заразила она меня англофильской бациллой – навсегда. Даже двадцать лет жизни в Англии меня от этой болезни не излечили. Хотя, конечно, восторг несколько поумерили. На смену страсти пришла ровная, теплая привязанность: так любишь близкую родственницу, тетушку, например, или сестру, к которой прикипел сердцем с детства, и мила она тебе, даже если видишь все ее недостатки и склеротические изменения. Что же поделаешь, возраст, а все равно – родная душа, и связывающая с ней ниточка прочна, не разорвать.
   И все это еще наложилось у меня к тому же на пример моего деда, дедуси, как было принято его называть, в соответствии с украинско-польским происхождением семейства. Именно он, Порфирий Феофанович, занимался моим воспитанием, так как родители были заняты на работе с утра до ночи. Дедуся же был на пенсии и всю недорастраченную жизненную энергию и тоску по недосостоявшейся, недосбывшейся своей жизни обратил на внука.
   Но в том-то и было все дело, что тоска эта тщательно, самым непроницаемым образом скрывалась. Потому что дедуся мой обладал ярко выраженным и довольно редким в России характером английского типа (о чем я, конечно, при его жизни не знал, да и сам он вряд ли догадывался).
   Неправильное социальное происхождение (из священников). Неправильное образование – филолог и историк, да еще закончивший Варшавский университет. Наличие неправильного близкого родственника – православного епископа, причем с той же фамилией, да еще объявленного опасным врагом советской власти – все это надо было тщательно скрывать всю жизнь, не только от чужих, но и от семьи, от своих собственных детей. Дедуся правильно рассудил, что «лишнее знание» может погубить юное поколение – пусть себе безмятежно растут пионерами и комсомольцами, ни о чем не догадываясь. Сам «переквалифицировался» в бухгалтеры и упорно отказывался от постоянно предлагаемых повышений (чтобы не заполнять анкет). И никогда и ни при каких обстоятельствах, ни на работе, ни дома – ни слова, ни намека, ни полунамека о политике. Только с внуком, в шестидесятые годы, начал себе кое-что позволять, отдельные ядовитые реплики подавать, не понятые мною тогда, но глубоко запавшие в душу.
   Какими же воистину английскими свойствами характера надо было обладать, чтобы всю жизнь свою вот так зажать в кулаке? Беспощадно загнать вглубь, захоронить свои взгляды, вкусы и интеллектуальные запросы, запрятать всего себя истинного и так держать в железной узде всегда и везде, ни разу не сорвавшись. Благодаря этой железной воле и выдержке дедуся исхитрился не попасть под каток репрессий, ушел, как Колобок, от ЧК-ГПУ-НКВД, спас себя и семью, хотя чемоданчик со сменой белья и сухарями всегда стоял наизготовке: вероятность ареста он все же считал очень высокой.
   К окружающему миру дедуся – тоже вполне по-английски – относился с легким, скрытым презрением. Чего стоили одни только прелести обитания в большой коммунальной квартире, в которую превратился предназначавшийся когда-то для его семьи отдельный домик в Замоскворечье. Грязь, пьяная ругань, клопы и тараканы, мелкое и крупное хамство со стороны случайных, неряшливых и полуграмотных соседей (не все они были такими – но большинство). Все это близко знакомо, без сомнения, моим соотечественникам старшего поколения. Ничего нового я им тут не открою, это англичанам надо объяснять, что такое коммуналка и почему она сыграла столь значительную роль в формировании советского образа жизни и мышления…
   Все терпели, все как-то выживали, хотя душа и протестовала иногда яростно. Но дедуся переносил все невзгоды и превратности судьбы стойко и гордо, отвечая ей, этой несправедливой, нелепой жизни, лишь все тем же внутренним молчаливым презрением, раз и навсегда запретив себе всякие жалобы и нытье и неизменно демонстрируя ту самую знаменитую «жесткую верхнюю губу», которой так гордятся англичане.
   Лишь в одном он нарушал неписаные правила джентльмена – позволял себе иногда открыто саркастические, издевательские реплики в ответ на хамство и оскорбления. Мог, например, витиевато, с никому вокруг не понятными аллюзиями, извиняться перед пьяным жлобом, отдавившим ему ногу в трамвае. Настоящий англичанин в такой ситуации просит прощения искренне, без всякого сарказма, просто даже машинально, так крепко в него это вбито с детства – говорить «сорри», если тебя невзначай толкнули или наступили тебе на что-нибудь.
   А мой дед доводил иногда жлобов почти до исступления и рисковал спровоцировать их на насилие. Но в большинстве случае хамы просто терялись, не понимая такого языка и не зная, как на него реагировать. Иногда даже имел место желаемый педагогический эффект, когда обидчик решал вдруг повиниться: «Ну что вы, это же я вас толкнул, а не вы меня».
   Сарказм – штука в Англии весьма популярная, но применяемая обычно за глаза. Очень даже принято в разговоре с общим знакомым поиздеваться над отсутствующим или – и того лучше – над правительством, местными властями или, например, глупой модой. Но почти никогда, даже в легкой форме, сарказмом не бьют человеку в глаза: это запрещенный прием, удар ниже пояса. Несколько раз я попадал впросак, и друзья и даже начальники в ужасе восклицали: «God, Andrei, you are being sarcastic!»
   Реакция при этом была такая, как если бы я выругался в чей-то адрес трехэтажным матом. Поначалу мы с женой недоумевали: разве не лучше сострить, пусть едко, чем прямо сказать резкость? Нет, не лучше, утверждают англичане. Ведь сарказм – по определению – преувеличение, нечто противоположное традиционному преуменьшению, недосказанности. Здесь на такое попрание неписаных правил хорошего тона идут разве что, когда хотят кого-то сильно обидеть…
   Но посмотрел бы я на англичан с их «недосказанностями» в России! Хотя почему – «бы»? Собственно, я на них там смотрел, и не раз. Видел, как округляются их глаза и раскрывается в недоумении рот.
   Впервые я увидел живых англичан в конце шестидесятых годов. Это были лондонские школьники, мои ровесники, подростки, приехавшие в Москву по обмену. Я был прикреплен к замечательному, веселому, контактному парню по имени Клайв Камберс.
   Уже тогда меня поразило совершенно взрослое достоинство, с которым держались наши гости. Не надменность, но именно достоинство, при неизменно спокойной, улыбчивой доброжелательности. Сильный, сдержанный, уверенный в себе Клайв неожиданно чуть было не расплакался, когда я завел ему дома на своей скрипучей «Яузе» сомнительного технического качества запись «Битлз» – «Клуб одиноких сердец». Для него это был просто шок и невероятный сюрприз – на окраине коммунистической Москвы, в хрущевской пятиэтажке, в самый разгар холодной войны – и вдруг любимый диск любимой группы. А для английского подростка того времени «Битлз» были не просто увлечением, а иконой, знаменем, смыслом жизни.
   Глядя из дня сегодняшнего, видишь, что, произведя полнейшую революцию во всем мире современной популярной музыки, подняв ее на принципиально новый, более сложный и художественный уровень, «Жуки» доказали своей стране и всему свету еще кое-что. Англия только что лишилась своей империи и казалась теперь уже маленькой хиленькой страной, не имеющей больше особого значения для остального мира. (Говорят, что Хрущев якобы как-то сказал английскому премьеру: «Десятка наших ракет хватит, чтобы от вас осталось мокрое место, но на всякий случай мы приготовили для вас в несколько раз больше».) И вот всемирный феномен «Битлз» убедительно доказал: нет, Англия еще много чего значит, страна все равно остается одним из законодателей и лидеров мировой культуры – совершенно непропорционально ни своей территории, ни размеру, ни даже ВВП. Но, видимо, вполне пропорционально чему-то другому, не исчисляемому в цифрах.
   Например, музыкальному гению Маккартни и Леннона. Или величию души британских лидеров, таких как министр обороны Денис Хили, который в разгар холодной войны решил для себя: даже если Британия будет уничтожена в результате внезапного советского ракетного нападения, ответного ядерного удара наносить не нужно. Какой в этом смысл: взять и убить в отместку несколько миллионов русских, большинство из которых – мирные жители. Ведь погибших британцев все равно уже не вернешь… Так считал не он один в британском руководстве, но до поры до времени об этом нельзя было говорить вслух, иначе перестал бы работать фактор сдерживания. Тайна эта была раскрыта только после окончания холодной войны.
   И еще величие страны в ощущениях, которых не выразить словами. Иногда даже в каких-то пустяках, в мелких деталях бытия. В том, какие безупречные манеры и произношение у кондуктора в поезде, как остроумен и приветлив твой слегка ироничный дантист. Как часто ты слышишь диковинное слово «сэр» в свой адрес. Как прекрасны старинные улицы Лондона, например Флит-стрит. Сколько бы раз ни ходил я по ней, она никак не может мне надоесть. Несмотря на то, что мне иногда приходится идти по ней к зубному врачу и, честно говоря, веселее любоваться ею бывает на обратном пути. Хотя нелепо мне бояться своего дантиста, но это, видно, какое-то древнее и подсознательное, иррациональное чувство. Неизбывный рефлекс, приобретенный в детстве. А ведь Тимоти Блэкни, которого когда-то порекомендовали мне коллеги по «Файнэншл таймс», выполнил свое обещание, данное восемнадцать лет назад: за все эти годы мне ни разу не было больно. Он давно лечит всю нашу семью и сам стал для нас кем-то вроде родственника. Иногда я говорю, якобы в шутку, что ради одного этого – возможности поручить ему заботу о своих зубах – стоило переехать жить в Англию.
   И все равно приятно бывает сознавать, что визит к зубному позади, что теперь я не увижу друга Тимоти целых полгода. А если еще погода выдастся приличная, если выглянет солнце, ветер стихнет… Флит-стрит предстает во всем своем великолепии. Никогда не устаю от этого сюрреалистического зрелища – готических силуэтов на фоне бледного нежного неба, особенно любо смотрятся они, когда солнечные лучи ласково обтекают их со всех сторон, подчеркивая торжественность линий. Знаю, знаю, готика не настоящая, стилизация более поздней игривой эпохи, но все равно красиво. И узкие разноцветные трехэтажные дома словно декорации в кукольном театре, все вокруг как будто чуть-чуть игрушечное, однако дела здесь, на Флит-стрит, всегда творились нешуточные: и в адвокатских конторах и, тем более, в банках, где ворочали миллионами, и в редакциях газет, которые теперь, впрочем, все отсюда переехали подальше, уж очень здесь дорого… Вон «Брэкен-хаус», где долгие годы размещалась моя родная «Файнэншл таймс», открывшая мне ворота в Англию. Здесь, в этом здании, газета обрела свою всемирную славу. А здание, кстати, удивительное. Некоторые говорят: уродство, а мне кажется – поразительной красоты! Классический, фундаментальный фасад и необычная, из стекла и черного металла, «гармошка» с боков… А каким мрамором отделан холл! Любой банк позавидовал бы… Ну и дозавидовались – здание купили богатые японцы. Вырученных денег хватило на то, чтобы построить неподалеку, на южном берегу Темзы, модернистский черный куб, вызывающий у меня ассоциации с квадратом Малевича – квадратом в квадрате, в кубе. Когда-то работая здесь, в редакции, я постепенно добился того, что меня перестали замечать, перестали оглядываться на меня, как на некий чужеродный элемент. Именно тогда я почерпнул для себя много новых английских выражений, которых, может, и сама Елена Александровна не слыхивала. Например, узнал, что «Monday week» означает вовсе не «неделю понедельника», как можно было бы подумать, а «второй понедельник», то есть не ближайший, а тот, что будет через один. Или что мужа называют не «husband», а «hubby». Что «Cracking!» – это возглас восхищения (не путать с «Crikey», выражающим удивление высшей меры, идущим от «Крайст» – Христос). Что «to get plastered» означает вовсе не покрыться штукатуркой или гипсом и не стать объектом лести, а совсем даже наоборот – напиться до полубессознательного состояния. А также усвоил, что существует тончайшее различие между двумя другими выражениями удивления: «dear me» и «oh, dear!». И еще познал я сокровенную тайну: что именно сказала актриса епископу и что он сказал ей в ответ. И еще очень много всякого другого.
   И это странное слово: Блайти, его я там тоже впервые услыхал. Не сразу разобрался, что это такое. Постепенно выяснилось, что мне его лучше не употреблять никогда – неизбежно получится и не к месту, и с неправильной интонацией. А откопали его англичане в Индии, где слово «билайати» стало означать иностранца (возможно, придя от арабов через Турцию и Иран и несколько раз по пути трансформировавшись и поменяв смысл).
   Особенно широко стали это слово-замену употреблять в окопах Первой мировой войны, где всех мучила тоска по Англии, но нельзя было в этом признаваться. Никак невозможно было выговорить высокопарное слово «родина», вот и приходила на помощь «good old Blighty». Там, в окопах, родилось и выражение «blighty wound», или даже чаще – «blighty one», то есть рана, несмертельная, но достаточно серьезная, чтобы тебя отправили лечиться не в полевой госпиталь, а на родину, в Англию. О такой ране тайно мечтали. Случалось и так, что солдаты брали осуществление мечты в свои руки. За самострел, конечно, наказывали. В Первую мировую несколько тысяч человек поймали, изобличили и отдали под трибунал. Теоретически все они должны были быть расстреляны, но всех их помиловали и наказали другими способами (иногда длительными сроками заключения).
   Тем не менее в 1916 году, в разгар войны, одним из хитов сезона стала песня «Как я рад, что заполучил небольшую Блайти». Содержание: солдат вполне откровенно выражает свой восторг по тому поводу, что вражеская пуля, не убив и не покалечив, отправила его на родину.
   И вот что весьма показательно: подобную совсем не героическую песню не позволили бы распевать ни в России, ни в Германии, да и во Франции вряд ли бы это допустили. Ни в Первую, ни тем более во Вторую мировую войну. Да и вообще нигде, кроме Англии, такое, наверное, невозможно. Английским генералам, кстати, эта песня тоже активно не нравилась, но они могли ворчать по этому поводу сколько угодно – запретить ее они все равно не могли.
   И еще хорошее название модного мюзикла тех же времен: «The Queen is dead» («Королева умерла»). Вообразите себе афиши, расклеенные по Москве с рекламой нового спектакля в Театре оперетты: «Генеральный секретарь скончался». Или – «Смерть жены генсека». Ну, или, если дело происходило бы еще до революции, «Императрица умерла». Не можете? И я не могу.
   При этом англичане хорошо воевали. Хотя случались и у них, разумеется, дезертирство и самострелы.
   Во время Второй мировой войны слово «Блайти» снова стало очень популярно. Но вот за последние пятьдесят лет правила дополнительно усложнились. Теперь в живом разговоре, скажем на улице, этого слова вообще никогда не услышишь, однако изощренная интеллигенция, вроде моих коллег по «ФТ», использует его, но в очень сложном и запутанном контексте – этакой двойной иронии. Потому что как слово-заменитель «Блайти» уже больше не работает. Оно само теперь стало звучать слишком сентиментально для сегодняшнего иронического века. Но если есть желание подтрунивать над нравами прошлого, над ностальгией, над империей и так далее, тогда оно вполне сгодится. Или если хочешь посмеяться над смеющимися… В общем, двойной, тройной смысл.

Дружба по-английски

   Прямо напротив кафе «Гугиз» в самом центре Фолкстона стоит несколько странно здесь смотрящееся здание со стеклянными стенами. Раньше в нем размещалась пиццерия (с претензией), но претензия не сработала, и заведение разорилось. Теперь тут находится ресторан восточной кухни, работающий по принципу «ешь до отвала» – и днем, и вечером – так называемый шведский стол. С неограниченным количеством подходов. Около шестидесяти блюд китайской, индийской, индонезийской, сингапурской, таиландской и прочей азиатской кухни.
   Таких заведений довольно много в графстве Кент, а тем более в Лондоне. Таких, да не совсем. Прежде всего здесь необычный обслуживающий персонал.
   Долгое время, регулярно встречая в поезде группы молодых, подтянутых, серьезных, молчаливых мужчин ярко выраженной азиатской внешности, я терялся в догадках: кто это такие? И не китайцы, и не японцы, и не корейцы. И на филиппинцев тоже не похожи. И почему они всегда передвигаются группами? И откуда взялась выправка?
   Оказалось, что это непальцы. Гуркхи. И у них тут, на окраине Фолкстона, «гнездо» – официальная штаб-квартира.
   Гуркхи – это непальские солдаты, издавна составляющие особое подразделение британской армии. Славятся отчаянной, феноменальной отвагой, строжайшей дисциплиной и в то же время страшной свирепостью. Они всегда на самых опасных участках фронта, первыми идут в прорыв, и, говорят, нет ничего страшнее, чем штыковая атака гуркхов.
   Много десятилетий порядок был такой: британское правительство заключало контракт с молодыми непальцами, которые, отслужив и провоевав за Альбион лет двадцать, не имели права затем остаться в Англии, а должны были отправляться восвояси. Деньги им платили достаточно скромные, но, учитывая нищету в Непале, солдатские переводы кормили большие семьи.
   Однако постепенно порядок смягчался, стали делать все больше исключений – для женившихся на британках, для награжденных высшими военными наградами и тяжело раненных в бою и так далее. Сейчас, кажется, уже всем, выполнившим условия контракта, предоставляется право поселиться на Британских островах; им платят пенсии и так далее. Но это – недавнее достижение английской общественности, организовавшей мощную кампанию в поддержку гуркхов.
   Еще несколько лет назад в Фолкстоне образовалась небольшая колония, и дело дошло до того, что отставные гуркхи открыли в городе свой ресторан. Они здесь и повара, и официанты, и уборщики, и администраторы. И все организовали с присущей им военной четкостью – и обслуживание, и неукоснительное следование рецептам, и идеальную чистоту обеспечили. Правда, обстановка – тоже по-военному аскетичная, без излишеств, украшений и выкрутасов. Но главное, еда: все очень качественное, свежее, вкусное.
   Недавно в Фолкстоне снова побывали наши друзья – Уилл и Лори. Мы ждали их приезда целый год, и все, слава богу, прошло без сучка и задоринки.
   Поначалу мы с женой и дочкой собирались потчевать гостей образчиками русской кухни, но в последний момент передумали. Во-первых, весь наш русский кулинарный репертуар Уилл и Лори уже перепробовали, а изобретать вариации на одну и ту же тему довольно скучно. Во-вторых, удалось выяснить, что оба они любят восточную кухню, которая еще не успела им надоесть, поскольку супруги вращаются в основном в кругах, где такая пища не очень принята. Так что для них в утке по-пекински, королевских креветках в чесночном соусе, лапше по-сингапурски и прочих подобных блюдах сохраняется элемент еще не поблекшей экзотики. И вот пришло нам в голову пригласить друзей в ресторан гуркхов.
   Через неделю, как полагается, пришло благодарственное письмо, адресованное нам обоим.
   Помню, как мы удивились, когда такое случилось в первый раз: мы получили тогда эпистолярное послание от Лори после их первого с Уиллом обеда в нашей лондонской квартире. Откуда нам, приехавшим из России, было знать про это английское правило: после домашнего обеда, ужина и так далее надо обязательно послать хозяевам подробное письмо с выражением благодарности. Это как раз одно из редчайших исключений из правила недосказанности и недоговоренности. В таких письмах, наоборот, допустимы и даже необходимы преувеличения. Полагается выразить определенный восторг по поводу угощения. При этом надо довольно подробно перечислить основные блюда, напитки и так далее. Написано письмо должно быть непременно от руки и дамой, супругой гостя, а не главой семьи.
   Судя по всему, это правило действует теперь уже только в высших слоях английского общества, а средний современный британец в лучшем случае пришлет пару слов по электронной почте или скинет короткую эсэмэску на мобильный, а то и вовсе забудет поблагодарить хозяев.
   Но в особых, торжественных или печальных случаях это правило – отправлять написанные от руки послания благодарности (или соболезнования) – все еще широко соблюдается.
   Например, однажды на Би-би-си неожиданно умер молодой и талантливый русский журналист. Отпевать его надо было по православному обряду, нашелся замечательный священник, но английское начальство пребывало в замешательстве, не зная точно, как себя вести и как следует держаться, чтобы не нарушить наших, неведомых им правил. И мне выпало быть чем-то вроде неформального лидера во время этой грустной, но красивой церемонии.
   Я далеко не специалист в таких делах, но вроде бы справился: все прошло гладко. Через пару дней я получил подробное благодарственное письмо, написанное от руки лично директором-распорядителем Всемирной службы Би-би-си Марком Байфордом. Из чего я сделал вывод: такие вещи здесь обязательны.
   А вот воспоминание, относящееся к тому периоду, когда «Файнэншл таймс» сотрудничала с «Известиями». Тоже, кстати, связанное с траурной темой. Скончался один из технических руководителей российской газеты. Англичане немедленно послали партнерам свои соболезнования. И удивились, когда не получили на них ответа. Один из директоров «ФТ» даже спросил меня потихоньку: не является ли это признаком охлаждения отношений? Уверен ли я, что «Известия» хотят продолжать сотрудничество? Вот такие далеко идущие выводы были почти уже сделаны из молчания российской стороны. Я, конечно, заверил директора, что это ровно ничего не значит, что это лишь проявление различий в культурах и традициях двух стран. В России редко отвечают на официальные соболезнования, разве что в каких-то исключительных случаях. Хотя, кстати, до революции, насколько мне известно, такая традиция существовала. (А в советское время отвечали всем скопом через газету.)
   Благодарственное письмо есть, конечно, лишь дань вежливости, но все-таки нам с женой показалось, что гостям ресторан гуркхов на самом деле понравился. Все-таки разнообразие по сравнению со всеми этими фуа-гра, перепелками в трюфельном соусе, фазанами и всяким таким прочим. (Фазанов, кстати, они разводят в своем поместье в Суссексе).
   Помню, как много лет назад, во время их первого визита в наш английский дом, мы угостили Уилла и Лори болгарским красным вином – что-то на уровне достославной «Гамзы» (во был позор, но я совсем ничего не понимал еще тогда в винах).
   А Уилл так искренне, на таком голубом глазу, то вино нахваливал! Говорил: оригинально! Недаром в роду у него были актеры… Жена его правда, опустив глаза, промолчала. А в благодарственном письме потом напитки обошла тактичным молчанием. Не сомневаюсь: вздумай я и сейчас проявить такой же садизм и налить Уиллу подобного класса напиток, он будет хвалить его столь же горячо, как и в начале нашего знакомства.
   Вообще Уилл – воплощение джентльменства. Он настолько интеллигентен и деликатен, что наше вопиющее имущественное и социальное неравенство почти не мешает нашему с ним общению. Он, разумеется, никогда не комментировал вслух ни мою манеру одеваться, ни свою.
   Между тем в свое время я был поражен тем, как не то что скромно, а вроде бы даже бедно Уилл был одет. Видавший виды костюм, старомодный, слегка потертый галстук и – да, больше всего поражали меня меня слегка приспущенные от старости носки. Все, правда, безупречно чистое и отглаженное, но почти ветхое. И машина у него была БМВ, но не самой дорогой модели и к тому же этакая старенькая, заслуженная б/у.
   И все это плохо сочеталось с его титулом – Managing Director (директор-распорядитель) всемирно известной медийной компании.
   Настало время, и я побывал в особняке Уилла на улице, признанной недавно самой дорогой в Великобритании. А потом и в родовом поместье в десятки гектаров площадью, с холмами, речками, угодьями, парками, садами и лесами. (И с повсюду бегающими фазанами.)
   К тому же выяснилось, что Уилл – внук основателя компании, он представлял в ней семью, по-прежнему владевшую в то время блокирующим пакетом акций и вообще имевшую огромное влияние на то, как велись дела.
   Как-то это все с трудом уживалось вместе в моей еще не англизированной к тому моменту голове…
   Я же не знал тогда еще великого «правила потертого смокинга». И знакомство со странным эмигрантом по имени Генри Феофанофф мне еще только предстояло.
   Да и в английских представлениях о дружбе мне тоже не сразу удалось разобраться.
   Закадычных друзей в русском понимании у англичан, как правило, вообще не бывает, по крайней мере если речь идет о среднем классе. Вот в низших слоях – другое дело. Там это встречается часто, обычно еще и сдобренное и укрепленное обильной и беспорядочной выпивкой, а у более юного поколения – марихуаной.
   Правда, в моем конкретно случае я дошел-таки до состояния почти русской дружбы с одним довольно известным кинорежиссером-документалистом, причем даже без помощи каких бы то ни было видов «допинга». Но мы оба нетипичны: он слишком эмоционален и богемен для англичанина, да еще вдобавок несчастен в личной жизни и одинок, ну а я… Куда же денешься от усвоенного в детстве и юности. Old habits die hard, говорят в Англии, старые привычки умирают с трудом.
   С ними обоими – режиссером Дэниелом и крупным менеджером Уиллом – мы познакомились еще в Москве, в самом начале девяностых.
   Дэниел снимал фильм, я ему немного помогал, и мы довольно много времени провели вместе, даже съели несусветное количество картошки и селедки на даче: времена в России были голодные, но для Дэниела и его ассистентки Терезы это была искомая русская экзотика, да и не в еде, в конце концов, счастье…
   Что же касается Уилла, то он приехал в Москву, впервые в жизни оказавшись в России, вести деловые переговоры. Вечером они с помощником сидели на кухне блочного дома у нас в Черемушках и с видимым удовольствием вкушали запеченную свинину с рынка.
   Впрочем, до нашего дома в Черемушках надо было еще доехать. И это оказалось не таким простым делом. Почему? А потому, что мой начальник выделил ради такого гостя свою «Чайку». Та с большим трудом пробиралась по узеньким дорожкам вдоль стандартных, не отличимых друг от друга домов. Вдобавок дело было зимой и дорожки эти были занесены тонким слоем снега, под которым постоянно обнаруживался лед. Поэтому «Чайка» ехала медленно. Вдруг к нам подбежала энергичная старуха в платке и в валенках: надо думать, она впервые увидела «Чайку» вблизи и решила воспользоваться случаем. Старуха звучно ударила ногой по колесу и торжествующе закричала: «У-у, слуги народа!»
   Уилл был заинтригован. «Что случилось?» – спросил он. И когда я ему объяснил, как мог, что такое «слуги народа» в данном контексте, он пришел в полный восторг. Я тогда еще не мог догадаться, что мой гость получил замечательную тему для рассказов в аристократических салонах Лондона.

На «ты» с англичанином

   Когда мы приехали в Англию, Уилл в ответ позвал нас с женой к себе домой пообедать, в тот самый трехэтажный особняк в центре Лондона. Но сидели мы тоже на кухне, расположенной в подвале, впрочем уютной и удобной. Хозяина, видно, беспокоила мысль: как бы не задеть наше самолюбие. Вдруг мы начнем комплексовать, задумаемся над тем, прилично ли было принимать на советской кухне, в блочном доме, мультимиллионера и аристократа, владельца этакого вот домища. А так вроде квиты: все нормально, никто не в обиде.
   В следующий раз Уилл, кажется, пришел к выводу, что мы достаточно освоились, и решился обедать с нами в столовой. В последнее же время мы в основном ездим в гости в его родовое гнездо на юге Англии. Ездим раз в год. И также единожды в год он с женой приезжает к нам в Фолкстон. Еще, может быть, раз-другой за год Уилл зовет меня в клуб «Гэррик»: пообедать, обменяться семейными новостями.
   Клуб этот считается в Лондоне чрезвычайно престижным местом. Темное снаружи, мрачное, но основательное здание в районе Ковент-Гардена, без всякой, разумеется, вывески и опознавательных знаков. Стать членом этого клуба – все равно что получить удостоверение, что ваша жизнь удалась. Свидетельство высокого социального статуса.
   Причем даже если вы богаты и знамениты, это еще не гарантирует вам приема в «Гэррик». Все члены клуба будут голосовать, и если вам накидают «черных шаров», то тут уж никто и ничто не поможет. Солидных вроде бы кандидатов регулярно прокатывают. Одним из самых громких был случай, когда здесь забаллотировали знаменитого тележурналиста и писателя Джереми Паксмана, прозванного коллегами Паксо, книга которого «Англия: Портрет народа» была недавно переведена на русский язык.
   Одна из причин, почему его постигла неудача, видимо, в том, что он крепко достал нескольких видных политиков – особенно министра внутренних дел середины девяностых, а в начале нулевых лидера тори Майкла Хауарда. Мне эта история была особенно интересна, потому что я знаком с обоими – правда, с Паксманом ближе. Он приглашал меня в качестве гостя в свою передачу «Ньюзнайт» – местный вариант «Времени» для интеллигенции. «Несносный и грубый», по мнению политиков, с коллегами Паксо был предельно мил, вежлив и уважителен. Но стоило в студии появиться политику, он действительно менялся на глазах, делал охотничью стойку – я это сам видел! Просто вервольф какой-то! Майклу Хауарду задал четырнадцать раз подряд один и тот же неприятный вопрос, связанный с проблемами в английских тюрьмах. Умный, блестящий политик, тот ловко и интеллигентно уклонялся, но Паксман был неумолим и неукротим. И снова и снова спрашивал его одно и то же. И все это в прямом эфире, разумеется!
   Майкл Хауард тоже живет в Фолкстоне, он был долгое время депутатом парламента от нашего округа. Я познакомился с ним на конференции Консервативной партии в Борнмуте, где вместе с коллегами из Би-би-си рассказывал о ситуации в Восточной Европе. А затем сталкивался с ним и в телестудиях, и просто на улицах Фолкстона. И даже один раз в поезде. Хауард неизменно был приветлив, мил, человечен. Совершенно не похож на ходульного высокомерного политика… Так что нападение на него Паксо буквально разрывало меня на части: с одной стороны, я восхищался коллегой, а с другой – сочувствовал симпатичному земляку Хауарду. Думал: не хотел бы я оказаться на его месте. Хотя с точки зрения свободы слова, защищенности общества это, наверное, замечательно, что можно вот так вот действующего министра – одного из самых главных в правительстве – прямо на глазах многочисленных зрителей – припирать к стенке. Надо сказать, что во времена Паксо «Ньюзнайт» смотрели все, кто так или иначе интересовался политикой, а таких набирались сотни тысяч, если не миллионы…
   Политической цензуры в Англии нет и быть не может – ни прямой, ни косвенной. Но истеблишмент способен иногда отомстить резвому журналисту – не принять в члены клуба, например.
   Клуб назван именем своего основателя актера Дэвида Гэррика. Ох, вот уж был знаменитый лицедей, и при этом богатый. И главное – принятый в свете. Директор королевского театра Друри-Лейн. И вот что еще я думаю: не так много в мире стран, где в ХIХ веке актеры могли проникать в среду аристократии, получать титулы и даже основывать привилегированные, закрытые джентльменские клубы. Кстати, и Гэррик тоже был потомком бежавшего из Франции гугенота.
   Но вот с женщинами дело тут обстоит несколько иначе. До недавнего времени их не только в члены «Гэррика» не принимали ни при каких обстоятельствах, но даже и в качестве гостей они могли быть приглашены лишь со множеством оговорок. Во-первых, только в дневное время, а в золотые вечерние часы – ни-ни! Во-вторых, входить они должны были через черный ход, как прислуга. Но ведь такого рода клубы джентльменов и придуманы были в значительной степени для того, чтобы дать им возможность вырваться из семьи, отдышаться, понаслаждаться свободой вдали от неусыпного ока супруги… Какой же смысл женщин туда допускать – вся концепция летит вверх тормашками…
   Но в нынешние политкорректные времена такая аргументация уже не работает. Дело дошло до того, что порядки в клубе «Гэррик» стали предметом разбирательства в парламенте. Левые фракции пытались провести закон, который вынудил бы подобные клубы предоставлять членство лучшей половине человечества. Но потерпели поражение. У противников законопроекта имелся сильный аргумент: негоже парламенту вмешиваться в частные дела, нельзя создавать столь опасный прецедент, это же попрание английских свобод!
   Знаменитый анекдот о традиционной роли клуба в жизни джентльмена. Попали англичанин, француз и русский на необитаемый остров. Русский с французом построили себе по шалашу, а англичанин вынужден был трудиться дольше – сооружая сразу три. «Зачем вам столько?» – удивились его товарищи по несчастью. «Это минимальное количество, без которого я никак не могу обойтись, – отвечал англичанин. – Первый – это мой дом, второй – это мой клуб. А третий – это клуб, в который я ни ногой!»
   Впрочем, «Гэррик» сделал небольшой шаг навстречу времени: женщин, приглашенных в гости, теперь пускают через парадные двери. Но видел я там «живую» женщину, по-моему, только один раз.
   Когда член клуба приходит на обед или ужин, он должен по правилам сесть на пустующее место за гигантским овальным столом посреди зала – по левую руку от последнего из пришедших до него. Смысл в этом следующий – заставлять членов общаться между собой без разбору, знакомиться и так далее. Но те, кто позвал гостя (а теперь, возможно, и гостью), получает право на отдельный столик. За каковым я и сиживал многократно. И надо сказать, что, особенно в первый раз, испытал острое разочарование. Как-то все… нафталинно, что ли. Тяжелые портьеры, высоченные потолки, стены, обшитые деревом, огромное число здоровенных портретов каких-то напомаженных мужиков в париках и в кафтанах или смокингах… Но главное, признаюсь, кухня… Скажем вежливо: не оставляет ярких воспоминаний. Не соответствует высоким ожиданиям. Возможно, дело в том, что меню существенно не менялось последние лет двести. А вот обслуживающий персонал – все больше теперь из Юго-Восточной Азии, причем не из Непала… Видно, «Гэррику» приходится экономить, находить рабочую силу подешевле.
   Но бармен – тот, конечно, похож на настоящего камердинера из кино. Держится с неподражаемым чувством собственного достоинства и говорит со старинным аристократическим акцентом, резко отличающимся даже от классики – так называемого оксфордского английского. От собеседника в зале такое услышать, наверное, показалось бы претенциозным. А вот от бармена – круто. Cool.
   В первой половине девяностых позвали меня как-то в клуб вместе с заезжим главным редактором одной московской газеты. Тот в Англии был чуть ли не впервые и вообще по миру еще мало совсем тогда поездил. И вот повел нас радушный хозяин перед ужином в бар – принять, как положено, аперитив. Я заказал себе джин с тоником, банально, конечно, но здесь не очень-то принято оригинальничать. А вот московский гость удивил: попросил коньяка. Но мне кажется, бармен почти не изменился в лице, только правая бровь чуть приподнялась, буквально на миллиметр какой-нибудь. И то, возможно, мне показалось. Люди, вкушавшие свои аперитивы вокруг нас, на долю секунды замолчали, но тут же вернулись к своим разговорам, как будто ничего особенного не произошло: ведь выдавать свое удивление считается крайне неприличным. И рассматривали русского оригинала совсем незаметно, ловко прикидываясь, что ищут глазами кого-то или что-то другое. Наш любезный хозяин тем более не подал виду, что случилось нечто сверхъестественное. Ни глазом не моргнул, ни ухом не повел. А вот я, чурбан неотесанный, чуть не поперхнулся от неожиданности. Хотя, если подумать, что уж такого, в конце-то концов? Разве Англия не славится своими эксцентриками? Ну да, никто никогда здесь коньяк – главный и самый дорогой вид дижестива – перед едой не пьет. Водку, джин, виски, как правило чем-то разбавленные, сколько угодно. Но только не коньяк.
   Ну, так тем более интересно. Свежо.
   В советские времена так могли поступить очень многие – я в том числе. И не такое творили…
   Я собирался при встрече обсудить происшествие с Уиллом, но забыл: уж больно много времени прошло, пока он меня опять позвал в «Гэррик» пообедать. Не знаю, что бы он сказал, может быть, перевел бы разговор на другую тему – негоже подмечать, а уж тем более обсуждать чужие промахи…
   Видимся и перезваниваемся мы с Уиллом нечасто. Но при этом он без тени сомнений называет меня своим другом. Мало того, как-то раз у него вырвалось: «Знаешь…»
   Я вот написал: «знаешь», во втором лице единственного числа, и вдруг задумался, а действительно ли мы с ним на «ты»? Формально, наверное, да, ведь он же зовет меня «Андрей», а я его – «Уилл». Вот если бы он называл меня по фамилии и мистером, тогда это уж точно – «вы». А как иначе разобраться с двумя формами обращения? Ведь в современном английском слово «you» означает и то и другое: и «тыканье», и «выканье». Но с другой стороны, Уилл позволяет себе подтрунивать лишь над своими детьми и женой, а с нами, даже через двадцать лет после знакомства, по-прежнему подчеркнуто вежлив, деликатен, сдержан, даже церемонен, следит за тем, чтобы ни полутоном, ни полунамеком не задеть нашего самолюбия…
   А потому мой вывод: нет, фамильярность в общении с ним невозможна. А значит, и в переводе, однозначно – «вы».
   Так вот, однажды Уилл сказал: «Вы знаете, со времен моей работы в компании я сохранил только одного друга – вас».
   Я был и польщен, и поражен. До своего ухода из компании Уилл годами работал в тесном контакте с десятками людей – британцев, между прочим. А другом остался только я, представитель чужой страны и культуры, вливающий в английские животы кислое болгарское вино, лишь недавно начавший понемножку что-то понимать в этой стране и ее жителях. И разибираться в том, что прилично пить перед обедом или ужином в закрытом клубе, а что – нет.
   Но пишу я это все не для того, чтобы похвастаться, а для того, чтобы объяснить, что именно называется здесь близкой, особенной, доверительной дружбой. Обмен семейными визитами – по одному разу в год. И пара обедов в клубе… Правда, если умножить число наших встреч на двадцать, то набегает приличная цифра.
   Справедливости ради надо сказать: если потребуется, Уилл, конечно, придет на помощь. Пару раз за свою английскую жизнь, попав в материальный переплет, я подумывал: не стрельнуть ли у него несколько тысяч на пару месяцев или даже на год? Уверен, Уилл бы не отказал. Но мне этого делать чрезвычайно не хотелось. Мне казалось, что это будет конец нашей дружбы, требующей хотя бы иллюзии равенства.
   Еще один мой вполне состоятельный английский друг (приятель, добрый знакомый?), всемирно известный экономист, при этом даже по английским меркам очень сухой, вроде бы совсем лишенный эмоций человек, однажды шепнул мне на ухо, тихо, чтобы никто не слышал: «Если будут денежные затруднения, я всегда с удовольствием помогу». У него взять деньги было бы морально куда легче, но, слава богу, обошелся я и без его помощи. А вместо этого написал по заказу японцев брошюру и получил немалый, по моим меркам, гонорар. Что позволило расплатиться с налоговым ведомством, не влезая в долги. А потом все вообще как-то легче пошло…

В защиту «жадины-говядины»

   Поместьем, кстати, коллективно владеют их дети– подростки. Получили они его от дедушки, минуя одно поколение. Так многие состоятельные люди в Англии делают, чтобы платить «через раз», избежать лишних налогов, которые могли бы заставить продать родовое гнездо.
   Дело это – передача земельной и прочей собственности через поколение – абсолютно легальное. И вообще для англичан очевидно: правовое государство начинается с того, что преступлением считается лишь прямое нарушение буквы закона. Осуждение же за некие намерения и цели (избежать налогов, например) невозможно, если в законе прямо и четко не прописан запрет на те или иные действия. Иначе, если позволить судам интерпретировать да экстраполировать и судить-рядить по «духу закона», «по понятиям», открывается широчайшая перспектива для произвола.
   А потому легальная «оптимизация» налогов – это целая индустрия здесь, в Англии. А в языке существуют два выражения, которые нелегко перевести на русский: «tax-evasion» и «tax-avoidance». Переводить трудно потому, что они означают как будто одно и то же: «избегать уплаты налогов». Однако есть нюансы: первое выражение означает избежать незаконно, а второе – без нарушения законов. Заниматься первым – позор и тюрьма (или в лучшем случае чувствительный штраф). Второе же – дело вполне респектабельное, свидетельствующее о вашем уме, практичности и заботе о потомках. Значительная часть средств, сэкономленных на «tax-avoidance», как правило, идет на благотворительность. Таким образом, человек (не обязательно, кстати, очень богатый) участвует в управлении государством и обществом, перераспределяя наряду с правительством денежные потоки в пользу тех и того, что ему кажется особенно важным. Например, очень популярно жертвовать на лечение больных детей, на борьбу с сердечно-сосудистыми заболеваниями и раком, на помощь голодающим африканцам, на спасение бездомных собак и кошек, на развитие искусств и так далее и тому подобное.
   Финансовый кризис сказался на уровне пожертвований, однако меньше, чем в большинстве стран. По неполным данным за 2011 год, тридцать самых щедрых благотворителей стали жертвовать даже больше, хотя первая сотня и оплошала: вместо почти двух с половиной миллиардов пожертвований они вместе осилили лишь миллиард шестьсот семьдесят миллионов… Есть такие, кто хранит свою благотворительность в тайне, но про некоторых богачей кое-что известно. Например, Кристофер Купер-Хон пожертвовал семьдесят шесть миллионов фунтов – примерно половину своего состояния. Ричард Росс – тридцать три миллиона отдал, и «всего» пятьдесят восемь миллионов у него осталось. В 2011-м в почетные списки попал и, по крайней мере, один меценат российского происхождения – Леонард Блаватник, пожертвовавший семьдесят пять миллионов фунтов Оксфордскому университету – самый щедрый подарок за всю историю этого знаменитого учебного заведения.
   (Правда, общее состояние господина Блаватника измеряется миллиардами, а потому для него эта жертва, наверное, не столь чувствительна… хотя что я понимаю в чувствах миллиардеров!)
   Кембриджу повезло меньше: он получил от своего выпускника, менеджера успешного хедж-фонда Дэвида Хардинга «всего» двадцать миллионов фунтов. Деньги даны не абы как, а на конкретную цель – ни много ни мало – «произвести революцию в исследованиях в области физики». Но по размеру состояния Хардингу далеко до Блаватника, а потому его вклад, наверное, субъективно ощущается им как более значительный.
   Джоан Роулинг, создавшая Гарри Поттера, пожертвовала десять миллионов Эдинбургскому университету на поиск новых средств лечения рассеянного склероза. Впрочем, знаменитая писательница регулярно занимается благотворительностью в больших масштабах и раздала немало.
   Но главную благотворительность в Англии творят не миллиардеры и даже не миллионеры, а «простые граждане» – британский средний класс.
   Замечательная штука – телемарафон «Comic Relief». Название это перевести на русский нелегко. Что-то вроде: «Смех в помощь». Раз в год, с шести часов вечера до самого утра (с перерывом на новости) по первому каналу Би-би-си выступают самые популярные комики, юмористы, актеры, писатели – суперзвездный состав, какого ни за что не соберешь в обычном концерте или программе. Звезды (такие как «мистер Бин» – Роуэн Аткинсон) выступают бесплатно, Би-би-си тоже ничего за экранное время не берет и вдобавок крутит самые модные комедии и развлекательные программы. Зрители звонят по специальному телефонному номеру (звонок бесплатный – вклад компании «BT») и делают пожертвования с помощью кредитных и дебетовых карточек. Позднее можно и чек прислать.
   Накануне и в день телемарафона усиленно подогревается интерес публики и проводится день «красного носа»: покупаете в супермаркетах «Сэйнзбириз» соответствующие «носы», а деньги идут все в тот же благотворительный фонд помощи бедствующим. Народ ходит по улицам, а то и на рабочем месте трудится в таком виде – с нацепленным красным носом. Эксцентрики…
   За годы своего существования фонд «Comic relief» собрал около шестисот пятидесяти миллионов фунтов. Придуманный англичанами формат переняли многие страны Западной Европы и США.
   Богатому, да что там, просто состоятельному британцу считается неприличным не давать денег на благотворительность. При этом одна из любимых тем «болтливых классов» – сетовать на то, что американцы все-таки дают больше. Конечно, больше, они ведь и богаче в несколько раз! Но и в Британии, на мой взгляд, немалые суммы набираются.
   Я и сам был, можно сказать, реципиентом благотворительности в первые годы своей жизни в Англии.
   Так случилось, что у дочери сложилась критическая, если не сказать, катастрофическая ситуация: из местной средней школы (где царили ужасные нравы) ей надо было срочно уходить, но куда? Менять шило на мыло? И вот мои коллеги по газете «Файнэншл таймс» нашли решение. Среди знакомых друзей знакомых наших друзей нашелся весьма состоятельный, кстати, близкий к баронессе Тэтчер человек. И вот обнаружилось, что он не весь еще положенный им процент на благотворительность к тому моменту истратил. Хотя обычно это планируется заранее – за год вперед, а то и больше. Но на этот раз то ли дивиденды ему выплатили внеочередные, то ли от налогов отбиться удалось на бо́льшую сумму, чем он рассчитывал, как бы то ни было, но он как раз размышлял в тот момент, на какое бы такое доброе дело пустить некоторую часть непредвиденной прибыли. И вот образование русской девочки показалось ему подходящим объектом.
   Чеки, которые вскоре стали от него поступать, позволили моей дочери немедленно перейти в замечательную частную школу – «City of London School for Girls». Школа стоит на берегу искусственного озера – в центре Лондона, в Барбикане, с его знаменитыми театральными и концертными залами и оригинальной атмосферой города в городе. Все свое, все внутри – и магазины, и рестораны, и кафе, и прачечные.
   В учебе дочери мы немедленно заметили позитивные перемены. Несколько месяцев спустя я сам достаточно встал на ноги, чтобы отказаться от благодеяний незнакомого человека (знакомиться в таких случаях считается делом не очень приличным; по крайней мере, наш спонсор явно хотел избежать личных расшаркиваний, которые на английский вкус несколько унизительны для обеих сторон).
   Я лишь послал ему короткую благодарственную записку, он ответил еще более коротким, вежливым, но сухим посланием, точно головой сдержанно кивнул на расстоянии: не стоит, дескать, особенно распинаться по столь ничтожному поводу, и все.
   А еще через несколько месяцев моя неблагодарная дочь из школы сбежала, слишком строгими показались ей там порядки. Боюсь, что это главная ошибка ее жизни.
   Но речь не о ней. А о так называемой английской жадности. Многие иностранцы, и особенно русские, числят ее среди не самых привлекательных черт английского характера. Один уважаемый диссидент-писатель так это сформулировал: две мили пройдут, чтобы добраться до паба, где пинта пива на два пенса дешевле. И он совершенно прав: пройдут! Только так ли уж это ужасно? Действительно ли достойно нашего презрения?
   Мне кажется, мы иногда не видим разницы между жадностью и бережливостью. Вот тот же лорд – благодетель моей дочери, как я слышал, как раз из числа тех, кто каждую копейку (она же пенс) считает. И тратит сбереженные деньги очень расчетливо, в том числе на благотворительность. Израсходовать несколько тысяч фунтов на то, чтобы помочь неизвестной ему девочке-иностранке получить образование, – это, с его точки зрения, достойная и естественная статья расходов. А вот переплатить лишний пенс за кружку пива или бокал вина – нет. Так же как и выбросить старую вещь, если она еще служит. Или машину заменить на новую лишь потому, что прежняя надоела.
   Такое отношение к деньгам мне самому совершенно не свойственно. Но постепенно я научился, по крайней мере, уважать его, увидев, что оно распространено среди многих моих английских знакомых, причем принадлежащих к самым разным социальным слоям. Вот разве что стоящие на самых нижних ступеньках социальной лестницы, хронические безработные и неквалифицированные разнорабочие денег особенно не считают, судя по тому, как болтают непрестанно по мобильным телефонам, как не вынимают изо рта сигареты. А цены на них в Англии такие – фунтов этак пять (двести пятьдесят рублей) за пачку. За пачку, а не за блок!
   И вот курят, курят, пиво пьют из банок, болтают по мобильникам, а потом сидят в долгах, когда пособие кончается. До получения следующего.
   Но все известные мне социально ответственные англичане (за исключением нескольких представителей богемы) в России ходили бы, наверное, в «жадинах-говядинах». Один мой близкий приятель из суперинтеллигентной, профессорской семьи и сам очень успешный журналист, брал одно время уроки русского у моей жены. Она удивлялась: посреди урока предлагает принести чаю из автомата, я с благодарностью соглашаюсь, но потом берет с меня деньги – несколько жалких пенсов! И не думает даже приличия ради предложить меня угостить, от денег поотказываться.
   Дома англичане среднего класса принимают друзей тоже подчеркнуто скромно, неприличным считается гостей закармливать – ведь это вредно для здоровья! Да и зовут в гости нечасто, за исключением богемы и журналистов, среди которых домашние посиделки гораздо более распространены.
   Но при этом существует великое множество слов в английском языке для обозначения понятия «скупердяй». Miser, cheapskate, curmudgeon, penny pincher, piker, scooge, skintflint. И это еще не весь список, я просто утомился перечислять. Значит, не все так безоблачно, проблема жадности в общественном сознании нации все-таки существует.
   Помню свое первое Рождество в Англии: меня вдруг позвали на семейный рождественский обед сразу два человека – главный редактор газеты «Файнэншл таймс» и один из руководителей компании – издателя той же газеты. В результате я пообедал в Рождество у одного, а на следующий день, в так называемый «день коробок» – у другого. Тогда мне это показалось приятным подтверждением интереса ко мне, к «Известиям», которые я в то время представлял, и к России. Насколько это было необычно и оригинально по местным меркам, я даже не догадывался. В Москве-то в те времена считалось более шикарным делом пригласить в ресторан, а домой звали больше по бедности. Ну и по дефициту хороших ресторанов тоже.
   Но тут все оказалось наоборот.
   Один наш соотечественник – человек очень одаренный – пробился в известную транснациональную финансовую корпорацию в Лондоне. Занимал там немалый пост, кажется директора по Восточной Европе. В первые мои месяцы и годы в Англии он меня очень поддерживал, то и дело звал в гости и так далее. И вдруг однажды обмолвился: гады все-таки эти англичане. В рестораны приглашают все время, а вот домой – никогда.
   Я удивился, но потом узнал, что его случай был типичнее моего. Хотя надо учесть и разницу в среде общения. В Сити вообще-то общаются больше в ресторанах и барах. Но и для многих других слоев характерно дома собираться в основном с семьей или с какими-то уж совсем близкими людьми. И уж тем более – на рождественский обед.
   Так что то мое первое английское Рождество было, конечно, совершенно нехарактерным случаем. И хотя интерес ко мне, моей газете и стране тоже сыграл свою роль, но главным было другое. Согласно вековой традиции считается очень хорошим тоном позвать на Рождество домой, в семью, кого-нибудь одинокого, скажем, путника, оказавшегося временно вдали от родной земли и от своей семьи. Я как раз подходил под все эти категории. И потому побывал в узком семейном кругу двух больших английских боссов. А в ходе застольного разговора как-то случайно вдруг выяснилось, что они-то двое друг у друга дома никогда не бывали! Ни одного раза! И это после доброго десятка лет работы в одной компании, находясь практически в ежедневном рабочем контакте!
   Я был поражен, даже шокирован. И не решился спросить: почему? Вроде бы не враги же…
   Теперь-то я понимаю: зачем обязательно ходить друг другу в гости? Разве не надоедают одни и те же лица на работе, чтобы еще и домой, в семью их непременно тащить? Нет, семья – это дело интимное. И пусть существует совершенно отдельно от служебных интересов, от которых дома нужно отдыхать.
   Состоятельные люди, владеющие большими домами, имеют обыкновение устраивать регулярные приемы, коктейли и так далее. Но эти светские мероприятия тоже к семейной жизни никакого отношения не имеют. И там существует свой кодекс поведения, определенные правила, о чем можно говорить, а о чем нельзя. Что all right, а что – вовсе даже нет.

Интермедия

Английские правила

   (из дневника Генри Феофанофф)
1. ПРАВИЛО ПОТЕРТОГО СМОКИНГА
   Тысяч триста нашего брата живет в Великой Британии, а значит, всем нам приходится осваивать «английские правила», свод неписаных норм поведения. Я считаю себя почти отличником в этой «школе», но и то иногда теряюсь, не знаю, как реагировать на очередные странности и проявления несравненного местного снобизма.
   Причем я не о таких элементарных, давно освоенных мной вещах, как правило understatement – недосказанности. Например, ругать человека можно только в зашифрованном виде. Скажем, про законченного идиота на работе нужно говорить, что он «не вполне справляется» или «его результаты – не самые лучшие». И так далее и тому подобное, причем все тебя прекрасно понимают.
   При этом молодые представители среднего класса могут достаточно громко ругаться матом, к месту и не к месту употребляя пресловутое слово fucking. Но таковы правила: материться в крайнем случае можно, а называть неприятные вещи своими именами – ни в коем случае!
   Смеяться тоже можно, но только не тогда, когда смешно. Иначе рискуешь прослыть вульгарным.
   Ну а о том, что с незнакомыми людьми в лифте допустимо говорить только о погоде, знает уже каждый ученик российской школы с продвинутым изучением английского языка. Тем не менее это действительно так.
   Ближе чем на шесть дюймов к англичанину приближаться нельзя – это тоже ясно. Если вам ногу отдавят в транспорте или толкнут, надо обязательно извиниться. Побеждает тот, кто извинится первым. Это все элементарно. Но есть и более высокий уровень сложности.
   Например, сижу я как-то на званом ужине у японского посланника. Слева от меня – высокопоставленный чиновник из Форин Офиса, местного МИДа, а справа – известнейший специалист по странам Восточной Европы, профессор Лондонской школы экономики. Реально выдающийся педагог, я уже несколько десятков его учеников в жизни встретил, и все, как один, занимают видные позиции в обществе. И вспоминают о своем менторе с большим пиететом.
   Званые обеды, они же ужины, вообще-то скучное дело и чаще всего бесполезная трата времени. Ну, от дипломатов, понятно, кроме улыбок и политкорректных вопросов, ничего не дождешься. Но профессор неожиданно вступил в контакт. Осмотрел мой итальянский костюм и безупречные черные ботинки и говорит:
   – Вот, вы наверняка думаете, что подобающим образом оделись на прием, а на самом деле сразу выдаете свою вульгарность и низкий социальный статус.
   – Что? Как это? – опешил я. Даже рассердился чуть-чуть: – Да вы что? Замечательный костюм, отлично на мне сидит и гораздо дороже выглядит, чем есть на самом деле!
   – Вот именно, – говорит профессор, – а должно быть ровным счетом наоборот! Вот, посмотрите: у меня брюки на сгибах блестят от старости, пиджак на локтях слегка потерся, носки так застираны, что немного сползают… Все должно быть, конечно, безупречно чисто и никаких, не дай бог, дыр, но с первого взгляда ясно, что одежду эту я ношу много лет и вообще мне по большому счету совершенно все равно, как я одет, я как бы выше этого. Хотя в то же время заведомо дешевых предметов одежды и туалета быть не должно, да они, дешевые, собственно, и не выдержат долгой носки, это уж само собой…
   Профессор увидел, что я слушаю его с раскрытым ртом, и совсем в раж вошел, дипломатов вокруг уже в упор не замечает, весь сосредоточился на благодарном слушателе.
   – Ведь раз вы на такой уровень забираетесь, – продолжает он, – то, наверное, ведь и приглашения с припиской «Black Tie» («Черный галстук»), получаете?
   – Бывает, – признался я.
   – Ага, значит, в смокинге надо приходить. И вот тут вы совсем себя выдать можете, всю карьеру испортить. Если явитесь на такое торжественное мероприятие, на «черный галстук», в новом смокинге, то сразу исключите себя из круга влиятельных людей. Поверьте, никто вас всерьез принимать не будет. Потертость смокинга – это вообще, если хотите знать, наиглавнейший признак принадлежности к избранным. К элите нашего общества. К тем, кто достоин хоть какого-то интереса. И вообще, в новом смокинге, – тут профессор, оглянувшись, наклонился к моему уху и вторую часть фразы прошептал, чтобы никто, кроме меня, не слышал, – так вот, в новом смокинге вас даже за лакея принять могут!
   Убедившись, что нагнал на меня достаточного ужаса, профессор смягчился:
   – Но дело, конечно, не в этом – это ведь не снобизм. Или не совсем снобизм. Это на самом деле кастовые признаки, наша униформа, если хотите, по которой мы отличаем своих от чужих.
   Тут я с благодарностью вспомнил тестя, который подарил мне свой слегка видавший виды смокинг. Правда, размер у нас с ним не совсем одинаковый.
   – А ничего, – спросил я профессора, – если смокинг мне будет чуть-чуть маловат, если он мне слегка жмет?
   – Из двух зол, конечно, это наименьшее. Щиколотки не видны?
   – Нет, вроде не видны.
   – Ну, тогда сойдет, – сказал профессор.
   Тут моя жена, слышавшая лишь часть беседы, принялась рассказывать, как поразили ее англичане своим небрежным отношением к одежде. Особенно она обратила на это внимание, когда летела из Москвы и рейс сильно задержался. Англичане улеглись прямо на пол, некоторые женщины даже в кашемировых пальто. Сразу было видно, кто есть кто: все русские мучились, но стояли, а англичане валялись и отдыхали.
   – Ну, это они просто боялись показаться смешными, нелепыми, слишком серьезно относящимися к своей одежде, – задумчиво сказал мэтр.
   – Скажите, – продолжала жена, – а правда ли, что в Англии считают: если мужчина красиво, элегантно одет, то он, видимо, того…
   – Что – того? – не понял профессор.
   – QueerGay… по-русски – «голубой», – понизив голос, пояснила моя супруга.
   – Тише, тише, – испугался профессор, – об этом нельзя говорить вслух!
   – …и потому гетеросексуалы стараются, чтобы их не приняли за «голубых», а в свою очередь «голубые» – многие из них – скрывают свою ориентацию. И поэтому все – и те и другие – одеваются ужасно.
   Профессор прижал палец к губам.
   – Вот именно! – не успокаивалась жена и, повернувшись ко мне, сказала: – У тебя есть на работе английский приятель, Майкл, он все время восторгается твоими рубашками и галстуками, а сам одет не очень… Это он, наверное, сигналы тебе подает.
   – Сигналы? – обеспокоенно переспросил я.
   – Ну да, а ты их не замечаешь, – подвела итог жена.
   А профессор и вовсе отвернулся, решил прекратить опасный разговор с варварами. Лучше уж беседовать с дипломатами – о погоде.
   Но я подумал про него: сам-то хорош. Англичанин всего в третьем поколении. Дедушка его из России от большевиков бежал. Оно и видно: настоящий, коренной англичанин никогда в лицо такие вещи не скажет. Только за глаза.
   Только в конце вечеринки японский посланник нас порадовал. Стал расспрашивать, осторожно так, тактично, в курсе ли мы, что же именно сказала актриса епископу?

Глава III
Английская тайна

Вольные лучники на контракте

   Много лет я каждый день ездил на работу в Лондон из Фолкстона. Часа полтора с лишним в один конец. В поезде, конечно, работал, но трудно было удержаться, не бросить взгляда в окно: уж больно живописно и прекрасно Кентское графство – до горизонта зеленые поля, луга и леса на холмах. И сколько лет прошло после отъезда из России, а все поражался я состоянию полей – не так, может быть, как в Германии, не так все вылизано, но почти. И почему-то не видно никогда, как люди работают, а лишь результаты работы. Что это, роботы какие-то, что ли, по ночам трудятся?
   Англичане уже много веков выжимают максимум из этой почвы, не самой, мягко говоря, плодородной в Европе. Все до полного предела – до каждого грамма гумуса. Сельское хозяйство высокой интенсивности, такой, что хлеб английский невкусен, и овощи есть скучно – настолько они пресны (особенно помидоры). Но что поделаешь, все выжали, что могли. За столько столетий-то.
   Но вообще подумать только: а с какой такой стати некий каменистый остров, не имеющий особых природных богатств и выгодного географического положения (никаких вам перекрестков международных дорог и прочего, какая-то дальняя, забытая Богом провинция, периферия недоразвитая) вдруг стал сердцем величайшей империи в истории?
   Римлянам вполне логично казалось: эта дальняя земля бесперспективна – бедная, нищая, окраина Европы. Так, жалкий довесок какой-то, выселки. Не стоит особого внимания.
   Так с чего же это вдруг?
   Что такого должно было произойти, чтобы население этого острова вдруг обрело необыкновенную силу, накопило такую фантастическую энергию, чтобы она, выплеснувшись наружу, покорила полмира? Чтобы она перекроила под себя уже существующую цивилизацию и основала новую?
   Что за мистика?
   Есть версия, что своим ускоренным экономическим развитием Англия якобы обязана черной смерти, чумному мору, обрушившемуся на Европу в середине XIV века.
   В результате традиционные центры могущества и власти на континенте ослабели, вот тут эти англосаксонские выскочки и подсуетились и вырвались вперед.
   Может быть, и так. Может быть, действительно подсуетились и вырвались. Но только почему – именно они? Ведь чума ударила по Англии не меньше, чем по остальной Европе, гораздо сильнее, чем, скажем, по востоку континента. России, например, в этом смысле сильно повезло.
   Но, может быть, есть доля истины в этой злопыхательской теории: та чудовищная пандемия чумы погубила не только миллионы человеческих жизней, но и крепостное право в Британии.
   Численность работников, в том числе на селе, вдруг упала раза в два. Первая реакция помещиков была та же, что и в других европейских странах: крестьян стало меньше, надо их посильнее прикрепить к земле – любой ценой.
   Но в итоге оказалось, что цена эта все чаще и чаще стала получать денежное выражение, дефицитная рабочая сила начала превращаться в товар.
   Весь фокус заключался в том, что Англия к тому моменту была уже вполне готова к такому повороту событий. Уже была принята Magna Carta – Великая хартия вольностей, по духу своему несовместимая с крепостным правом. Экономика же обладала достаточно развитыми структурами, гибкостью, способностью быстро перестроиться.
   Тенденция к росту значения наемного труда в сельском хозяйстве наметилась задолго до этого. Фригольдеры – мелкие свободные фермеры, полноправно владевшие вдобавок участками земли, – составляли значительный и активный слой сельского населения. Были и другие свободные и полусвободные категории сельских работников. Безземельные наемные батраки, правда, часто завидовали прикрепленным к земле полукрепостным вилланам, о чьем благосостоянии помещик обязан был заботиться.
   Несколько раз в истории Англии выпадал счастливый жребий. Один из таких случаев – удивительное совпадение двух факторов, позволивших стране необычно быстро проскочить фазу крепостного права. Когда норманны завоевали страну в XI веке, они унаследовали раннефеодальную структуру сельской экономики от англов, саксов и ютов. А это означало, что крепостной зависимости тогда еще почти не было. Предоставленные сами себе эти германские племена прошли бы не спеша через стадию феодальной раздробленности и заодно закрепощения крестьянства. Но при норманнах общество перескочило эту стадию, сразу же попав в государство сильно централизованное. На селе же сохранились в основном прежние отношения. То есть новое общество взяло лучшее из двух систем: Англия не ведала ни такого периода междоусобицы и раздробленности, как большинство других европейских государств, ни такой степени закрепощения крестьян. Свободный производитель фригольдер так и остался становым хребтом сельскохозяйственного производства. А после удара, который нанесла черная смерть, роль свободного производителя еще более возросла – ведь его труд был гораздо более эффективен.
   Но на этом везение вовсе не кончилось. Уже при сыне Вильгельма Завоевателя Генрихе I рыцарская служба королю начинает заменяться денежным налогом, так называемыми «щитовыми деньгами». Вскоре государство переводит армию «на контрактную основу» – она становится в основном вольнонаемной. Такая армия лучше воюет, она более мобильна, что было особенно важно, учитывая, что англичанам в основном приходилось воевать на континенте. Рыцари же по норманнским правилам обязаны были служить бесплатно в королевском войске всего два месяца в военное время и лишь сорок дней – в мирное.
   Основой новой, наемной армии стали, во-первых, джентри – младшие сыновья феодалов, оставшиеся без земельных наделов в результате правила единонаследия. А во-вторых, вольные йомены-фригольдеры, из которых и произошли знаменитые английские лучники. Ведь английский «длинный лук» – это, конечно, великое, роковое изобретение англичан. Но для того чтобы он работал в полной мере, к нему должны были еще прилагаться мастера-лучники, эти средневековые «снайперы», воевавшие не по принуждению, а за деньги и во славу родины и своей профессии. Неподготовленному человеку с тем луком было не справиться, требовались и достаточная физическая сила, и сытый желудок, и годы тренировок, и профессиональная гордость свободного человека.
   Факт остается фактом: другие армии английский длинный лук скопировать могли, а вот вырастить английских лучников им было не из кого.
   А те дали своей стране огромное преимущество, сравнимое разве что с внедрением танков в двадцатом веке или с появлением реактивной артиллерии. Французские кавалеристы, защищаясь от града могучих и метких стрел, все утяжеляли и утяжеляли свои доспехи, что делало их все более неповоротливыми, однако по-прежнему терпели поражения. Вольнонаемный характер армии имел и другое далеко идущее последствие. Королю, государственной власти позарез нужны были живые деньги, чтобы такую армию содержать. Значит, надо было развивать товарно-денежные отношения и торговое право, следовало «дружить» с городами, помогать укрепляться городской буржуазии. И в сельском хозяйстве «щитовой налог» заставлял феодалов обуржуазиваться, деньги зарабатывать, а не барщиной и оброком заниматься. К концу XV века с остатками крепостничества, даже в его более легких формах, было покончено. Проскочили эту тяжелую фазу – почти и не заметили.
   Одно из главных исторических отличий Англии – общество не успело пропитаться гнусным, унизительным, уничтожающим человеческое достоинство духом крепостничества, развращающего и рабов, и господ. Гены вольных землепашцев соединились в современных англичанах с генами предприимчивых купцов и джентри – мелкоземельного дворянства, джентльменов по рождению и рыцарей по воспитанию.
   Но, конечно, прав был Вольтер, писавший, что не состав крови делает общество свободным, а прежде всего институты, их прочность и укорененность. Но одно, наверное, бывает иногда связано с другим.
   Однако и здесь англичанам повезло. Парадоксальным образом им помогли все те же военные нужды короля. Не самым удачным монархом был Иоанн Безземельный, но сыграл, помимо воли своей, великую роль. Не хватало ему денег на войну, на содержание вольнонаемной армии. И вот он он все жал и жал на баронов, «щитовой налог» взвинтил до небывалого уровня. И довел баронов до восстания. Пытался подавить его силой и потерпел унизительное поражение. Пришлось ему под давлением аристократии, скрипя зубами, подписывать грамоту, которая во многих отношениях покруче манифеста 1905 года будет. Только произошло это на семь столетий раньше…
   То есть опять парадокс, и опять пошедший на пользу развитию страны. Казалось бы, весьма реакционное событие – победили феодалы центральную власть. Но, во-первых, не до конца победили, а лишь поставили ее на место. И каков главный результат: принят беспрецедентный государственно-правовой акт, закрепляющий права и свободы граждан, в конечном итоге признающий великой ценностью достоинство личности.
   Исключительно для себя бароны старались, ограничивали королевский абсолютизм и волюнтаризм. Вольницу свою хотели восстановить, а получилось, что подарили свободу своему народу и будущим поколениям.

Англия – родина кокосов

   (Читайте Приложение 3; обратите внимание среди прочего на пункт 42: была зафиксирована свобода выезда из страны и возвращения – и это в начале XIII века!)
   Впервые власть монарха признавалась не абсолютной, а связанной законами, правами подданных.
   Для сравнения: семьсот лет спустя Николай II искренне считал, что он отвечает не перед людьми, а только перед Богом, который отдал в полное его распоряжение Россию и ее народ.
   Глубоко верующие немедленно возразят, что ответственность перед Богом выше, чем перед людьми. Но и они согласятся, что так дело обстоит теоретически, а на практике монархи чаще оказывались плохими христианами, воспринимая такую постановку вопроса как индульгенцию, разрешающую творить любой произвол во имя далеких от христианской этики целей. Причем так было почти во всех случаях: редчайшие исключения, когда набожные монархи действительно чувствовали себя ответственными перед вечностью, можно пересчитать по пальцам. А потому ограничение монаршей власти законами следует считать безусловным прогрессом.
   Magna Carta объявляла всех граждан равными перед законом и судом. И только справедливый суд мог определять вину человека и степень ее. И, конечно, король лишался права произвольно, как ему вздумается, назначать налоги и отчуждать землю и имущество.
   В том же году вероломный король Иоанн отрекся от своей подписи, но было уже поздно. Джинн выпрыгнул из бутылки, и назад его было не загнать.
   В дальнейшем английские монархи вынуждены были неоднократно подтверждать свою приверженность этому документу (с небольшими купюрами), и в конечном итоге он стал фундаментом всего государственно-правового устройства Великобритании, а через нее – и стран Содружества, а также Соединенных Штатов Америки. Это правда, что у Британии нет письменной конституции, но есть свод законов и первооснова всего – Magna Carta, Великая хартия вольностей.
   Тюдоры, Карл Первый и Карл Второй, а особенно свергнутый в 1688 году Яков II Стюарт, завидовали абсолютным монархам континента. Яков выступал якобы за веротерпимость и послабления католикам, а на самом деле – за союз с католическими, сильно централизованными государствами Европы. И за реформирование Англии по их образцу. И главное – за восстановление принципа правления «волею Божьей», то есть за то самое, сакральное: чтобы монарх отвечал только перед Господом, а не перед обществом и людьми (на практике – чтобы не отвечал ни перед кем).
   Почитаешь историческую литературу, и покажется, что все, что произошло дальше, было какой-то чисто религиозной историей. Но тогда будет непонятно, почему среди якобитов были и протестанты тоже и почему в таком едином, горячем порыве восстали против них все остальные, то есть большинство. Почему так легко был произведен государственный переворот и с такой готовностью позвали на царствие чужого дядю из Голландии – короля Вильгельма Оранского, который даже по-английски был ни в зуб ногой и до конца жизни так толком и не выучился. Зато Вильгельм был протестантом из протестантов и настоящим сыном Нидерландов, страны в то время наиболее близкой к английской модели свободной торговли, к англиканскому пониманию свобод и прав.
   Произошедшее назвали «Славной революцией», ибо все понимали в глубине души, что на самом деле на кону. Некоторые историки и поныне считают этот эпизод важнейшим в истории страны. Важнейший не важнейший, но очень важный – то была последняя реальная попытка направить Англию по чуждому ей пути сильной, тиранической государственной власти, по которому бодрым шагом шло большинство европейских государств.
   Вольтер и многие другие европейские мыслители, напротив, надеялись на торжество идей Великой хартии вольностей на континенте и видели английские корни и в освободительных, либеральных движениях Европы.
   Вольтер, страстный, убежденный сторонник «английского пути», парламентской демократии и личных свобод, придумал забавную метафору: дескать, если англичанам удалось вырастить на своей не слишком плодородной земле «кокосовые орехи» свободы, то и остальные страны могут вывести их на своей почве, надо только позаимствовать у англичан правильные семена и грамотно, настойчиво за ними ухаживать.
   Недавно британский голландец (голландский британец), журналист и писатель Иэн Бурума выпустил на эту тему блистательную книгу «Кокосы Вольтера».
   По ассоциации не могу тут же не вспомнить и Всеволода Овчинникова и его «Корни дуба».
   Одно название чего стоит (вдумайтесь!), ведь все мы, пишущие об этой стране, включая и Иэна Буруму, именно с этим и пытаемся разобраться – с корнями мощного английского дуба.
   В свое время книга Овчинникова произвела в СССР фурор. Думаю, ничего подобного про «вражье забугорье» от советского автора население давно не слышало: наверное, со времен «Одноэтажной Америки» Ильфа и Петрова, в которой при всех оговорках явственно проглядывало искреннее восхищение.
   Овчинников написал о беспредельной терпимости англичан, об их приветливости и человечности, о чувстве долга и терпимости. Автор не скрывал своего восхищения свободой британцев от чувства зависти.
   После этого легко было простить Овчинникову любые продиктованные советской эпохой предубеждения и предрассудки. Все содержащиеся в книге рассуждения о классовом антагонизме в британском обществе, об эксплуатации и империализме, непонимание сути конфликта в Северной Ирландии, наивную веру в превосходство советского образа жизни и социализма. И так далее, и тому подобное. Ведь во многих местах в книге вылезает «правдист-пропагандист».
   Но удивляет другое: как часто этот пропагандист уступает место умному и зоркому наблюдателю, сумевшему очень многое увидеть и понять. И полюбить, бесспорно, тоже. Не слепой любовью, конечно, но это и хорошо!
   Еще раз вчитайтесь в определение, которое Овчинников дал англичанам: терпимы, человечны, честны. И далее по тексту. Как ему разрешили сказать это в семидесятые годы – ума не приложу. От общих знакомых слышал, что пробивание книги, при всех его связях и весе, которым он обладал, в советской системе, далось Овчинникову нелегко.
   При всем при том есть в «Корнях дуба» один важный содержательный момент, с которым я, пользуясь классическим английским выражением, «не вполне готов согласиться». То есть получается смешно: готов согласиться, но разве что не вполне. На самом деле в переводе на нормальные языки это значит «категорически не согласен». Но я в итоге скажу вежливо: со всем моим уважением хотелось бы возразить.
   Речь о природе английскости, о прелестях и странностях национального характера и, так или иначе, особой роли Англии в мировой истории. В чем же корень? Овчинников сводит все в основном к индивидуализму, выросшему из единоличного крестьянского хозяйства.
   Но ведь оно существовало во многих других европейских странах! Мало того, Англия как раз выделяется своим долгим периодом общинного земледелия, системой открытых полей.
   Для эффективности сельскохозяйственного производства на достаточно суровой английской земле крайне важно было сохранить единое пахотное пространство, не размежевывая отдельные полосы друг от друга.
   Такого рода общины возникли здесь гораздо раньше и просуществовали намного дольше, чем в России. Они были, конечно, иными по своему характеру: где чья собственность, где чья земля – об этом в Англии никогда не забывали. Но и сотрудничество, солидарность, взаимопомощь, общие усилия, умение подыграть друг другу – все это тоже было для данного способа земледелия характерно, и не оттуда ли идут и принципы коллективизма в том же английском футболе, равно как и понятия «честной игры» и «ровной площадки».
   Не стоит излишне идеализировать порядки в средневековом английском селе, много и там было всякой гадости, но в целом, я думаю, можно утверждать, что они все-таки были на порядок человечнее, чем в большинстве других стран того времени.
   Скорее можно задуматься о странном и парадоксальном единстве ярко выраженного индивидуализма, с одной стороны, и коллективизма, командной игры, с другой. Мне кажется, такой комбинации этих двух вроде бы несовместимых начал не существовало и не существует больше нигде. И, возможно, корни надо искать именно там – в открытом английском поле.
   Это фактор номер один. Фактор номер два – уже упомянутая необходимость содержания вольнонаемной армии, которая резко убыстрила развитие товарно-денежных отношений. И третий фактор, конечно, Magna Carta, но она появилась на свет благодаря двум первым.
   «Открытые поля» вполне эффективно функционировали веками, пока в результате печально знаменитого огораживания в новую капиталистическую эпоху «овцы не съели людей» (по выражению Томаса Мора). После чего с системой открытых полей было покончено.
   Трагический поворот для множества индивидуальных судеб, но, увы, исторически совершенно неизбежное развитие событий. И парламент, и правительство, и церковь пытались смягчать эти процессы, ограничивать действия крупных землевладельцев, сгонявших крестьян с земли ради более выгодного производства шерсти, но ничто не могло этот процесс остановить. «Рука рынка» беспощадно крушила старый уклад. И прокладывала путь новому.

Откуда взялись джентльмены

   Джентльмены возникли так. Поначалу это были младшие сыновья аристократов-землевладельцев. Лишенные наследства в силу обычая единонаследия. Таким образом, люди благородные и воспитанные, обладавшие всеми хорошими дворянскими манерами (но при этом не имевшие титула, не принадлежавшие к высшей элите) – и совсем не богатые, иногда даже весьма бедные! Для них прежде всего и было придумано это звание – джентльмен. То есть человек благородного происхождения и соответствующих манер (второе как бы свидетельствовало о первом).
   В результате образовался целый социальный класс, называвшийся джентри. Часть этого класса все же получала небольшие земельные наделы. Другие шли на военную службу, образуя вторую, наряду с йоменами, основу наемной армии. Третьи мигрировали в города.
   И там с джентри происходило вот что: они женились на дочерях купцов – таким образом осуществлялось сращивание двух классов. Глядя на них, становились джентльменами (и поначалу снобами) и купеческие сыновья.
   Так появился пресловутый денди. Родоначальником дендизма был Джордж Браммел по прозвищу Красавчик Бо. Он возвел в абсолют культ красивой, стильной, но в то же время не слишком бросающейся в глаза одежды. Не уверен, что Красавчика Бо можно считать совершенным джентльменом: его вклад был односторонним, однако все же важным. Он создавал кодекс внешности джентльмена, но не только. Порожденное им движение имело глубокий социальный смысл, помогая мирному смешению классов, формированию новых элит. Сам я пижонов недолюбливаю, но вынужден признать: исторически в Англии они сыграли крайне важную роль.
   Поначалу грань между снобом и джентльменом была достаточно тонкой. Но уже в начале XVIII века общественное мнение вкладывало в понятие «джентльмен» прежде всего личные качества индивидуума, а не его происхождение. Пророком этих новых веяний стал знаменитый публицист тех времен сэр Ричард Стил, основатель журналов «Тэтлер» и «Спектэйтор».
   Он немало размышлял над природой джентльменства и вот что надумал: «Отважные, наделенные здравым смыслом, образованные люди – все они встречаются достаточно часто, но истинного джентльмена найти гораздо труднее». И продолжая тему: «Стремление послужить обществу – вот главная черта человека чести и джентльмена, она должна занять место удовольствий, доходов и всех других форм личного удовлетворения». И наконец: «Ничто не может компенсировать отсутствия скромности: без нее красота лишена грации, а ум вызывает отвращение».
   Еще раз напомню: речь идет о начале XVIII века. Конечно, далеко не каждый претендент на звание джентльмена соответствовал этому идеальному представлению.
   Оскар Уайльд издевался над снобами, парадоксально выворачивая все наизнанку: «Настоящий джентльмен – это тот, кто никогда не оскорбит ближнего без намерения».
   Американский писатель и знаменитый педагог Уильям Фелпс свел все к одной простой, но действительно решающей вещи: «Окончательный тест для джентльмена – насколько он способен уважать тех, от кого ему не может быть никакой пользы».
   Считалось – теоретически, – что джентльмен презирает обман, воровство и взяточничество, грабеж, убийство (не в честном бою) и вероломство.
   Во времена дуэлей джентльмен никогда бы не вызвал на поединок человека, которому он должен деньги, – сначала расплатился бы с долгом. На войне джентльмен сражался, соблюдая все правила: он не убегал из плена, но и не соглашался на позорную смерть (таковой, например, считалось повешение). В подобном случае джентльмен должен был покончить жизнь самоубийством. Вообще, в ходу было такое выражение: to do the right thing – то есть сделать «правильную вещь», «поступить правильно». Читай: пустить себе пулю в лоб. Или, за неимением оружия, разбить голову об стену или выпрыгнуть в окно с большой высоты и так далее.
   Но сегодня, когда нет дуэлей и джентльмену редко предлагается бежать из плена, да и воевать приходится не так часто… Как в наши дни проявляется джентльменство?
   Внешне: в сдержанности, неизменной, невозмутимой вежливости, немногословности, вернее, осторожной точности в выборе слов.
   Сложнее дело с внутренним содержанием. Самое подробное определение современного джентльмена дал – ну разумеется! – американец. Звали его Джон Уэйлэнд.
   «Истинный джентльмен – это человек, чьими поступками руководят добрая воля и тонкое чувство приличия; тот, кто способен контролировать себя в равной степени при любых обстоятельствах; тот, кто не напомнит бедняку о его бедности, не позволит человеку не знатному чувствовать себя ничтожеством, а страдающему от физического недостатка – ощущать свою неполноценность; джентльмен – тот кто, если обстоятельства вынудили его принизить другого, сам ощущает унижение; кто не льстит богатству и не лебезит перед властью; кто никогда не хвастается своим имуществом или достижениями; кто неизменно говорит откровенно, но искренне и доброжелательно; чьи дела не отстают от его слов; кто думает о чувствах и правах других людей прежде, чем о своих; кто достойно выглядит в любой компании; это человек, в присутствии которого честь священна и добродетель в безопасности».
   Уф-ф… Сие пафосное определение стало официальным лозунгом американского студенческого братства «Сигма Альфа Ипсилон», но и его лидеры признают, что это скорее провозглашение светлой цели, к которой «братья» клянутся стремиться, нежели реальность.

Наследники рыцарей, сыновья моря

   В других странах, в том числе и в России, было немало людей, старавшихся быть – или казаться – джентльменами. Чаще в русском варианте дворянин называл себя «человеком чести». (Но ведь и сэр Ричард Стил считал два эти выражения синонимами.) Вспомним Пушкина и его окружение. Позднее «людьми чести» считали себя и многие разночинцы, иногда даже революционеры. Например, приговоренный к смертной казни за покушение на царя Александр Ульянов, объясняя матери, почему не может просить о помиловании, якобы сказал: «Это же была дуэль, я свой выстрел сделал, как я могу просить теперь противника отказаться от своего?» Кстати, младший брат его, заявляя впоследствии, что пойдет другим путем, имел в виду не только отказ от индивидуального террора в пользу террора организованного и коллективного, но и призыв отбросить все эти дворянские и интеллигентские предрассудки.
   Однако большинству «людей чести» не хватало элементарной английской сдержанности, контроля над собой. И может ли джентльмен быть революционером и тем более цареубийцей?
   Вряд ли. Булат Окуджава, чьим переводчиком и гидом в Лондоне один раз посчастливилось мне быть, считал, что настоящий интеллигент – и джентльмен – должен презирать насилие.
   Насчет интеллигента согласен… Хотя в самом Окуджаве, невероятно обаятельном и вроде бы мягком человеке, угадывалась некая внутренняя сталь, даже нечто почти военное. В чем-то он оставался солдатом – хотя одновременно и совершенным интеллигентом. И при этом была в нем настоящая английская сдержанность, а еще и способность к самоиронии…
   Нельзя забывать, что джентльмены – все же наследники средневековых рыцарей-воинов.
   В середине ХХ века лорд Бертран Рассел так сформулировал свое отношение к рыцарской этике: «Если избавить понятие чести от аристократической спеси и склонности к насилию, то в нем останется нечто такое, что помогает людям сохранять порядочность и распространять принцип взаимного доверия на общественные отношения. Я не хотел бы, чтобы это наследие рыцарской эпохи было утрачено».
   Рассел был выдающейся, высокоодаренной личностью, блистательным философом, логиком и математиком. И, между прочим, аристократом, лордом, маркизом, внуком герцога и премьер-министра. И, конечно, настоящим джентльменом. Приверженность к идее «справедливой игры» не давала ему покоя, терзала по ночам. Какая же может быть честная игра, когда изначально силы, возможности так неравны? Если человеку, родившемуся бедным, нищим, настолько трудно выровнять потом площадку, играть на равных с теми, кто от рождения все получил на блюдечке с голубой каемочкой?
   Эти муки привели лорда Рассела (как и многих других англичан) в левый стан. Он объявил себя социалистом. Правда, узнав подробности советской жизни при Сталине, написал знаменитую статью «Почему я не коммунист», отшатнулся от «реального социализма», не отрекаясь в то же время от самой социалистической идеи.
   После смерти Сталина лорд Рассел примирился с Москвой, и СССР его использовал, и довольно успешно. Искренний джентльмен, он не подозревал коварства, считая, что если Москва поддерживает его борьбу за ядерное разоружение и против американской войны во Вьетнаме, то значит и она, так или иначе, за безъядерный мир и за самоопределение и свободу народов. В шестьдесят восьмом, когда советские войска вошли в Чехословакию, чтобы «помочь» местному населению «самоопределиться», он испытал новое острое разочарование.
   Одно из свойств истинного джентльмена – не предполагать плохого, пока не получишь определенных доказательств. Это чудеснейшее и не часто встречающееся качество в человеческом общении, но оно же может обернуться опасной наивностью в международной политике…
   Итак, наследники рыцарей, это понятно. Но ведь рыцари существовали по всей средневековой Европе. Почему же именно в Англии продолжатели их «дела» создали международный идеал джентльменства? Чем только не пытались этот феномен объяснить, даже климатом, а также столкновением и срастанием различных культур – кельтской, датской, англосаксонской, норманнской: дескать, имел место синтез, при котором происходил некий внутренний отбор специфических черт национального характера. Отчасти это правда. Но прежде всего джентльмен – результат особого исторического пути, пройденного Англией, порождение своеобразной, созданной ею модели цивилизации. Разговор об этом пойдет чуть позже, но сперва следует назвать одно простое, очевидное и совершенно необходимое условие для произрастания такого человеческого типа – на любой почве.
   Для того чтобы вырасти джентльменом, человек, прежде всего не должен испытывать сильного давления со стороны государства, да и общества в целом. Нужен минимум защищенного, личного, частного пространства. Для начала необходимо просто некоторое – большое! – количество свободы в воздухе.
   Я стою недалеко от того холма, с вершины которого Карамзин когда-то любовался и все никак не мог налюбоваться разноцветным морем и белыми парусами. Он так расчувствовался, что, кажется, даже перепутал стороны света…
   Но я вдруг понимаю его, знаю, чем он любовался: он любовался свободой. Море – ее великолепный символ. И я наконец могу даже сформулировать, зачем одиннадцать лет назад переехал сюда, в Фолкстон, из прекрасного города Лондона. Здесь можно в любой момент так вот запросто выйти на красивейший берег, набрать полную грудь морского воздуха и смотреть бесконечно на то, как море меняет цвет несколько раз до самого горизонта. Если повернуться спиной к дуврским скалам, то слева видна узкая полоска французского берега, а правее – бесконечное море, и тонущее в нем солнце, и карамзинские «парусы». А дальше краешком глаза, может быть, и на самом деле можно углядеть маленький кусочек зеленой Кентской провинции. Или намек на нее. А за ней дальше – вся Англия, самая свободная страна на свете. Вот в чем все дело, вся штука, вот что влекло сюда веками и влечет до сих пор. Любые другие недостатки и раздражающие свойства этой страны и ее странного населения – сущие мелочи по сравнению с главным. Почему-то именно здесь, на берегу Ла-Манша, я это ощущаю острее всего. Как и Карамзин за два с лишним столетия до меня.
   Если это место попадется на глаза англичанам, они меня убьют. Или, по крайней мере, разочаруются во мне. Скажут, тоже мне англофил: целых двадцать лет в Англии живет, а до сих пор не освоил простого факта: что никакого Ла-Манша, черт побери, не существует. Узкая полоска моря между югом Британии и Францией называется, конечно же, Английский канал, The English Channel. И никак иначе.

Глава IV
От гравитации до спама

Туалеты, достойные империи

   Между тем монумент изображает самого знаменитого сына Фолкстона – Уильяма Харви (в сложившейся русской традиции его фамилия пишется и произносится как Гарвей), описавшего в конце 20-х годов XVII века систему кровообращения.
   В некоторых справочниках Гарвея вообще называют основоположником всей современной физиологии и эмбриологии. Но и одного лишь учения о кровеносной системе было бы достаточно, чтобы навсегда войти в мировую историю.
   До исследований Гарвея в медицине господствовала теория Аристотеля и его последователей, убежденных, что кровь производится печенью и потом растекается по всему телу, обратно не возвращаясь. Это было давнее и глубоко укоренившееся среди тогдашнего ученого мира представление. Когда Уильям Гарвей в 1628 году опубликовал во Франкфурте свой сенсационный доклад, где подробно описал истинное положение дел (включая центральную роль сердца, которое именно гонит кровь по организму, а не вырабатывает какой-то «жар тела»), то его подняли на смех.
   Но Гарвей был истинным джентльменом, а потому не стал унижаться до ответного сарказма и обидных обобщений, а вместо этого, демонстрируя выдержку и достоинство, продолжал кропотливо работать, предоставляя все новые и новые доказательства своей теории. Упорство и труд все перетрут, или, как сказали бы англичане: it’s dogged as does it, собачье упорство приносит результат. И в конце концов ученые мужи вынуждены были скрепя сердце признать его правоту.
   В отличие от высокоумного ученого мира король Карл верил Гарвею с самого начала: и его теориям, и особенно практическим талантам врача. Поэтому, несмотря на остракизм коллег, Гарвей при жизни был и богат, и уважаем. До сих пор вполне современно звучат некоторые его афоризмы, например: «Мы слишком поклоняемся именам, пренебрегая сутью вещей, которые этими именами названы».
   Но что же касается его собственного имени, то ему поклоняются в Англии в достаточной мере: в честь Гарвея названы и ближайшая к городу крупная больница, и известная на всю Англию грамматическая (классическая) школа для мальчиков (о том, что это за школы и какую колоссальную роль они сыграли в истории страны, чуть позже).
   Собственно, англичане, британцы так много всего в мире придумали, изобрели и открыли, что трудно найти мало-мальски крупный город, в котором бы не было своего такого памятника.
   Даже скучновато перечислять, да и места не хватит. Исаак Ньютон открыл закон всемирного тяготения, Майкл Фарадей – электромагнитную индукцию. Томас Ньюкомен изобрел, а Джеймс Уатт усовершенствовал и практически изготовил первый реально работающий паровой двигатель, чем положил начало промышленной революции в Англии и во всем мире – фактически открыв современную эпоху. Джозеф Свон изобрел электрическую лампу накаливания (да-да, на несколько лет раньше Эдисона), а заодно еще и фотобумагу, которая с тех пор несколько видоизменилась, однако применяется и по сей день. Микробиолог Александр Флеминг – пенициллин. (Не путать с Яном Флемингом, открывшим миру Джеймса Бонда.) И даже гильотину изобрели в Йоркшире, потом применяли в Шотландии и Ирландии, а доктор Гийотен ее лишь усовершенствовал для нужд французской революции. (Хотел написать: «но этим вряд ли стоит гордиться», и осекся – пожалуй, гильотина была делом прогрессивным, ведь людей все равно убивали бы «за политику», но только гораздо более страшными и болезненными способами.)
   И, кстати, подобное случалось сплошь и рядом: англичане что-то изобретали, а кто-то другой подхватывал и совершенствовал. И это нормально: английские идеи проникали глубоко и шли далеко.
   Взять хоть футбол – это чисто английское изобретение, ставшее главнейшим международным спортом, даже в нем чаще всего теперь не англичане побеждают.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →