Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В известной нам части Вселенной в 10 раз больше звезд, чем песчинок на свете.

Еще   [X]

 0 

Избранное: Динамика культуры (Малиновский Бронислав)

В том вошли следующие работы одного из основателей функциональной школы в английской антропологии: «Динамика культурных изменений», «Преступление и обычай в обществе дикарей», «Миф в первобытной психологии» и др. Малиновский противостоял эволюционистским и диффузионистским теориям культуры, выступал против рассмотрения отдельных аспектов культуры в отрыве от культурного контекста. Культуру он понимал как целостную, интегрированную, согласованную систему, все элементы которой тесно связаны друг с другом. Сравнительный анализ культур, проведенный Б. Малиновским, позволяет открыть универсальные культурные закономерности.

Год издания: 2015

Цена: 299 руб.

Об авторе: Бронислав Малиновский (англ. Bronisław Kasper Malinowski, 7 апреля 1884, Краков — 16 мая 1942, Нью-Хейвен) — британский антрополог, основатель функционализма в антропологии. еще…



С книгой «Избранное: Динамика культуры» также читают:

Предпросмотр книги «Избранное: Динамика культуры»

Избранное: Динамика культуры

   В том вошли следующие работы одного из основателей функциональной школы в английской антропологии: «Динамика культурных изменений», «Преступление и обычай в обществе дикарей», «Миф в первобытной психологии» и др. Малиновский противостоял эволюционистским и диффузионистским теориям культуры, выступал против рассмотрения отдельных аспектов культуры в отрыве от культурного контекста. Культуру он понимал как целостную, интегрированную, согласованную систему, все элементы которой тесно связаны друг с другом. Сравнительный анализ культур, проведенный Б. Малиновским, позволяет открыть универсальные культурные закономерности.


Бронислав Малиновский Избранное: Динамика культуры

   © С. Я. Левит, И. А. Осиновская, составление серии, 2015
   © Л. А. Мостова, составление тома, 2015
   © В. Г. Николаев, В. Н. Порус, Д. В. Трубочкин, перевод,2015
   © «Центр гуманитарных инициатив», 2015
* * *
   …не искать никакой науки кроме той, какую можно найти в себе самом или в громадной книге света…
   Рене Декарт
   Серия основана в 1997 г. В подготовке серии принимали участие ведущие специалисты Центра гуманитарных научно-информационных исследований Института научной информации по общественным наукам, Института всеобщей истории, Института философии Российской академии наук.

Динамика культурных изменений. Исследование расовых отношений в Африке

Введение[1]

   Мне едва ли необходимо подытоживать здесь достижения Малиновского в области антропологии и его вклад в нее по части знаний, методов исследования и теории. Самый долгий и интенсивный период его полевой работы прошел на Тробрианских островах во время Первой мировой войны; и хотя он написал много подробных монографий о конкретных аспектах тробрианской культуры, типичным проявлением широты его научного подхода были постоянные усилия по все более глубокому теоретическому осмыслению материала, полученного в ходе его исследований отношений родства, а также магии, религии, образования, экономики и законодательства. Более того, в процессе работы он сформулировал основные положения концепции, которая была названа его функциональной теорией культуры, и постоянно шлифовал технику исследования. Его семинары в Лондонской школе экономики были уникальны не только потому, что их посещали должностные лица администраций, миссионеры и специалисты в области антропологии и родственных дисциплин, но еще и потому, что у него были свои собственные особые методы обучения. Для изложения своих теорий он придумал и применил серию схем, или таблиц, которые делали возможным сводный анализ всех аспектов культуры. В них содержались формулировки главных принципов деятельности и краткий набор инструкций для полевых исследований; они побуждали исследователя добиваться максимально возможной полноты обзора того сообщества, которое он был послан изучать. Они также предлагали схему подачи и изучения данных, средства, при помощи которых можно было проверять свои собственные и чужие теории, показывали пробелы в информации и предлагали новые пути исследования{1}.
   Малиновский как антрополог с подлинно интернациональным мышлением понимал важность антропологии не только для исследования «примитивных»[2] народов, но и для понимания европейских и восточных обществ; а в позднейшие годы он все больше и больше энергии посвящал работам о войне, национализме, международном сотрудничестве, свободе и демократии{2}.
   Он выступал на различных собраниях, посвященных данным вопросам, и был участником групп, которые в то время пытались выработать планы по послевоенной реконструкции, созданию международной федерации и международному контролю и до сих пор предпринимают подобные попытки. К решению данных проблем он подходил не только с компетентностью компаративиста и объективностью ученого, но и с присущим ему гуманизмом, опираясь на убеждения, сформированные европейской традицией.
   Как ученый, весьма чуткий к наиболее животрепещущим проблемам в своей собственной области исследования, Малиновский рано обратил внимание на необходимость прикладной антропологии{3}. Позднее, в 1935 г. в работе «Коралловые сады и их магия» он специально исследовал влияние европейской культуры на тробрианские верования и обычаи и констатировал следующее: «Функциональный метод или, по крайней мере, та его отрасль, с которой связан я сам, в весьма значительной мере зародилась в ходе полевых исследований. Там я начал понимать, что даже реконструкция всех до-европейских типов туземцев, живших, скажем, пятьдесят или сто лет назад, в действительности не является предметом полевой работы. Предмет полевой работы – это изменяющийся меланезиец или африканец. Он уже стал гражданином мира, испытал влияние мировой цивилизации благодаря контактам с ней, а реальность для него состоит в том факте, что он находится под властью более чем одной культуры. Принцип изучения изменяющегося туземца таким, каков он есть, дает нам возможность, с одной стороны, реконструировать присущую ему до-европейскую культуру не через догадки или произвольное устранение ряда элементов, например, набивных тканей, христианской веры или докучного европейского табу, но через исследование того, как эти элементы работают, как они ведут себя, сталкиваясь с изначальной культурой, а кроме того, каким образом они встроились в нее. С другой стороны, процесс культурной диффузии в том виде, в каком он протекает прямо перед нашими глазами, – это одно из самых важных исторических событий в развитии человечества. Пренебрегать его изучением определенно означает потерпеть крах в одной из самых важных задач антропологии»{4}.
   В 1934 г. Малиновский произнес в Кейптауне речь, посвященную системе образования, предусмотренного для туземцев, и культурным контактам{5}, и после этого он предпринял большое путешествие по Восточной и Западной Африке, на протяжении пяти месяцев проводя антропологическое обследование в среде племен бабемба, свази, чага, масаи, кикуйу и мараголи. Он продолжал публиковать статьи по культурным изменениям, выступать с лекциями в Англии, Европе и Соединенных Штатах, обсуждать и разрабатывать методы изучения динамики культуры на своих семинарах как в Лондонской школе экономики, так и в Йельском университете. Наконец, на протяжении многих лет он сотрудничал с Международным институтом африканских языков и культур – организацией, которая многое сделала для содействия исследованиям проблем колоний и культурных изменений в Африке.
   Малиновский рано понял, что для изучения сообществ, подверженных интенсивным изменениям, необходимы новые методы, и разработал исследовательский прием, который для краткости можно назвать «методикой трех колонок». С помощью этой методики он представлял данные в виде таблицы с тремя графами и тем самым ясно выявлял три составляющие культурных контактов и изменений: вторгающуюся культуру с ее установлениями, намерениями и интересами; совокупность сохраняющихся туземных обычаев, верований и жизненных традиций; процессы контактов и изменений, в которых сотрудничают, конфликтуют или идут на компромисс представители двух культур. В основе данной методики лежит теория института как «обособленного элемента» культуры, как мельчайшего культурного единства, как «группы людей, объединившихся для занятий простой или сложной деятельностью; всегда имеющих набор материальных благ и технические средства; организованных – законодательно и по обычаю – на основе определенной совокупности правил, закрепленных в праве или обычае, и имеющей языковое выражение в мифе, легенде, правиле и максиме; и обученных или подготовленных для выполнения своей задачи»{6}. Отсюда контакт становится по преимуществу столкновением между институтами, в процессе которого они видоизменяются, принимают новые формы или получают новые функции.
   Малиновский редко пользовался словом «аккультурация», и в одной из наиболее поздних своих работ он выступал за принятие предложенного доном Фернандо Ортисом термина «транскультурация», потому что в данном понятии подразумевалось «не преобладание одного стандарта на всех фазах культурных изменений, но переход, в котором обе стороны активны, каждая вносит свою долю, вливаясь тем самым в новую реальность цивилизации»{7}. Обычно употребляемая им формулировка была «культурные контакты и изменения», и выбранное мною определение взято из машинописной рукописи под заглавием «Силы и факторы культурных изменений» («The Forces and Factors of Culture Change»), подготовленной для лекции в Копенгагене в 1938 г. В опубликованных тезисах этой лекции оно выглядит следующим образом: «Культурные изменения суть процесс, посредством которого существующий строй общества – его организация, верования и знания, орудия и товары потребления – трансформируется более или менее быстро. Изменения могут быть вызваны возникшими и выросшими спонтанно факторами и силами или же контактом двух различных культур. Результатом в первом случае является процесс независимой эволюции, во втором – процесс, обычно называемый диффузией»{8}.
   Любому, кто знаком с работами Малиновского, как и читателям этой книги, будет очевидно, что «диффузия» для него имела иные коннотации, чем те, что приписывались этому понятию многими американскими, британскими и немецкими антропологами. Та значимость, которую он придает термину здесь, с необходимостью вытекала из его собственной теории культуры и подразумевала отказ от такого понятия, которое трактует культуру как совокупность характерных черт и их комплексов. Для него единицами трансформации являются институты, которые, в соответствии с новыми потребностями, возникающими в ситуации контакта, принимают на себя новые функции и облекаются в новые формы. Таким образом, диффузия есть процесс «реорганизации на целиком новых и специфических путях», а не «смешение культурных элементов», которые могут быть отделены от их культурной матрицы и истоки которых можно найти в культурах-предках.
   Многие годы Малиновский обдумывал написание книги по культурным контактам и изменениям, а поскольку я получила от Йельского университета стипендию на проведение исследований в области расовых отношений в 1942/1943 академическом году, он оказал мне честь, предложив сотрудничество. Его неожиданная смерть сделала невозможным осуществление этого проекта, но г-жа Анна Валетта Малиновская передала мне для редактуры его рукописи по культурным изменениям, и с согласия проф. Мориса Р. Дави, председателя отделения социологии и расовых отношений Йельского университета, я взяла на себя обязательство подготовить работы Малиновского к публикации.
   К сожалению, Малиновский не оставил планов книги, и мы не обсуждали их, так как решили отложить начало работы до октября 1943 г. Но как бывшая его ученица, я была знакома с его теоретическими воззрениями, я посещала его семинары по культурным изменениям в Лондонской школе экономики в 1936–1938 гг.
   Среди переданных мне документов были пятнадцать папок со смешанной подборкой записей, посвященных культурным контактам и изменениям и написанных по большей части между 1936 и 1938 г. В них содержались машинописные тексты статей, опубликованных в журнале «Africa» и в материалах Королевской Академии Италии, вкупе с иными их версиями и дополнительными фрагментами, которые не были опубликованы. Там были тезисы и заметки к лекциям, читанным в Оксфорде, Копенгагене и Риме; машинописные работы размером от двух до двадцати страниц с пометками на полях, посвященные конкретным вопросам, таким, как колдовство, кормление, война и т. д.; резюме семинарских дискуссий, обзоры, предварительные наброски, схемы и карандашные заметки.
   Поскольку некоторые материалы к тому времени уже были опубликованы, сами собой представились две возможности организации текста: или свести воедино неопубликованный материал как большой очерк и включить его в монографию, содержащую все опубликованные по культурным изменениям статьи, или же использовать сколь возможно многое из имеющегося материала и отредактировать его, представив в виде единой книги. Так как имелось много нового, включая подробное изложение методов, необходимых для использования в полевой работе, я избрала вторую альтернативу. Цель и контуры книги основывались на нескольких статьях Малиновского и той трактовке предмета, какую он давал на семинарских занятиях, проводившихся в 1941 г. в Йельском университете.
   Первая часть книги включает значительную часть материала из его «Вводного очерка» к меморандуму «Методы изучения культурного контакта в Африке» (1938){9}, где зафиксированы некоторые результаты исследовательской программы, проводившейся Международным институтом африканских языков и культур начиная с 1931 г.; вторая часть представляет собой приложение его теории культурных контактов и изменений к исследованию конкретных институтов.
   Для некоторых глав в моем распоряжении были вполне завершенные рукописи, требовавшие только минимальных исправлений и вставки дополнительных примечаний и разделов. Это относилось, в частности, ко второй части главы I, к главе II, первой части главы III, а также к главам IV, VII, VIII, X и XIII. В остальных главах, исключая XI и XII, я имела дело, главным образом, с машинописным текстом. Необходимо было многое в них перегруппировать, и можно сказать, что они представляют собой мозаику из всех доступных материалов, имеющих касательство к теме. Главы XI и XII, одни из наиболее важных в книге с точки зрения колониального управления, были и наиболее трудными, поскольку в первом случае заметки были сделаны карандашом, тогда как во втором было всего лишь восемь страниц, и некоторые из них повторялись. Однако, к счастью, имелись подробные схемы, содержащие обзор фактов, и я включила их в текст в несколько расширенном виде. К своим собственным добавлениям я сделала соответствующие пометки в подстрочных примечаниях. Не считая незначительных изменений, не затрагивающих существа его идей, обобщений, критики и теорий, практически все формулировки в книге принадлежат Малиновскому.
   Читатель этой книги увидит, что для иллюстрации своих теорий и методов Малиновский привлек главным образом материал, полученный на юге Африки и в колониальных странах Восточной Африки, которые подчиняются руководству колониального управления Соединенного Королевства. Будь он жив, он, без сомнений, включил бы в сферу изложения более обширную территорию, а также убедительно показал бы уместность использования многих обобщений, сделанных им на основе исследований африканской культуры, для изучения и других частей света, где сообщества охвачены процессом изменений. Он и сам во введении к книге д-ра Лауры Томпсон, написанном им в 1940 г., заявил, что сопоставление некоторых монографий по культурным изменениям в различных областях открыло бы поразительное сходство процессов и результатов исследования{10}.
   Есть еще один момент, который следует здесь подчеркнуть. Начиная с 1929 г. Малиновский работал и боролся ради признания «практической антропологии», и следует воздать ему должное, как и тем антропологам, кого он учил и на кого повлиял, за то, что в административных и миссионерских кругах все возрастает тенденция прибегать к совету антрополога и требовать от чиновников определенной степени подготовки в области антропологии. Даже перед войной курсанты из административных служб Папуа и территории Новой Гвинеи слушали курс по антропологии в университете в Сиднее, и в обеих этих колониях правительственный антрополог многие годы был штатной единицей персонала администрации. Недавно были назначены два антрополога для участия в восстановлении исконной культуры в областях, уже освобожденных от японской оккупации, и сейчас они уделяют особое внимание, в частности, проблемам образования и труда. Новая индейская политика, развернутая в Соединенных Штатах уполномоченным представителем Управления по делам индейцев Джоном Коллайером, весьма во многом ориентируется на результаты исследований в рамках антропологической науки. В Англии в 1940 г. было принято «Постановление о благосостоянии и развитии колоний», согласно которому на протяжении десяти лет на благосостояние и развитие зависимых от Соединенного Королевства стран отводилось 5 миллионов фунтов стерлингов в год; кроме того, на исследования ежегодно дополнительно ассигнуется 500 тысяч фунтов стерлингов. Комитету по колониальным исследованиям под председательством лорда Хейли поручены организация научной работы, рассмотрение предложений и ввод в действие новых исследовательских программ. В «Отчете о ходе работ» за 1942–1943 гг. была открыто признана важность практической антропологии: «Знание социальных и экономических условий и культурных характеристик колониальных народов, – говорится в документе, – необходимо при составлении всех планов развития: в области медицины, сельского хозяйства, ветеринарии или образования, а также для планирования общей экономической политики территории. Подобных сведений на колониальных территориях в большинстве случаев имеется недостаточно. Причины обнаружить не трудно. Результаты научных исследований только сейчас начинают использоваться для проведения внутренней политики в данной стране. В колониях обнаружились особые трудности при осуществлении таких исследований. В то время как все отделения естественным образом затрагивали социальные вопросы, не было ни одного специалиста, непосредственно отвечающего именно за проведение детальных исследований в этих областях, а к колониальным институтам высшего образования еще не прикреплены отделения социальных исследований. Недавнее предоставление согласно Постановлению 1940 г. фондов для учреждения Западно-Африканского института как отделения Ахимотского колледжа будет первым экспериментом по учреждению регионального центра социальных и лингвистических исследований… У Комитета возникли собственные трудности при работе над этой проблемой… Поэтому было сочтено желательным обратиться за советом к некоторым группам экспертов в отдельных областях. Они охватывают следующие направления: лингвистику, демографию, антропологию, социальные исследования, экономику, системы колониальных законов, колониальное управление, образование и психологию. Организация исследований по социальным наукам в дальнейшем будет рассматриваться Комитетом на основе докладов этих групп»{11}.
   Развертывание данных исследовательских проектов очевидно согласуется с тем подходом к проблемам туземцев, который отстаивает Малиновский в предлагаемой читателям книге, и он был бы первым, кто признал бы и приветствовал эту новую ориентацию в управленческой политике. Для тех, кто участвует в таких проектах, едва ли есть необходимость в каком-либо оправдании прикладной антропологии. Тем не менее я включила аргументы Малиновского в текст настоящей книги, потому что до сих пор есть антропологи, которые бы оспорили тот тезис, что практическая антропология может быть научной; а с другой стороны, среди неспециалистов до сих пор лишь немногие понимают, чему может способствовать антропология; к тому же ряд специалистов отказываются иметь дело с теми проблемами, к которым привлекли внимание антропологи. М. Дж. Херсковиц, сам предпринявший исследование аккультурации, поставил бы под вопрос научную строгость исследования, проведенного европейцем в тех ситуациях, когда европейцы находились в контакте с туземцами. А поскольку данное воззрение являет собой позицию, противоречащую основоположениям данной книги, я процитирую его подробно: «Когда антропологи посвящают себя изучению контактов между их собственной культурой и туземными цивилизациями, разве сами они не подвергаются опасности утратить широту взгляда из-за той точки зрения, которую они изначально приняли? Некритическая тенденция рассматривать туземные культуры как повсюду вытесненные с арены существования благодаря сокрушительному натиску европейской техники; ощущение, что любой такой “простой народец” неизбежно должен соглашаться с решениями, принимаемыми его более умелыми правителями, подобно тому, как туземцы признают некоторые чуждые им жизненные привычки тех, под чьим надзором они живут, – все это свойственно определенному типу этноцентризма, которому не место в научных исследованиях антрополога. Именно по этой причине для того, чтобы исследования по культурным контактам были наиболее полезны в научном отношении, необходимо в первую очередь находить и изучать такие ситуации взаимодействия, в которых нации Европы или Америки никоим образом не участвовали прежде и не задействованы сегодня. Только при таком подходе исследователь, будучи уроженцем какой-либо из упомянутых стран, никогда не сможет отождествить себя самого с тем процессом, который сам изучает, и это несомненно приведет к повышению уровня научной объективности. В противном случае при изучении сообщающихся культур антропология незамедлительно натолкнется на те же препятствия, которые тщетно пытаются преодолеть другие социальные науки, когда отказываются выглянуть за горизонт нашей культуры». И еще: «Из анализа работы в области культурных контактов очевидно вытекает первое требование к исследованию: необходимо, чтобы оно проводилось в той среде, где ученый менее всего может отождествить себя с поставленными задачами. С точки зрения исследования по аккультурации это значит, что первоочередной необходимостью для исследования будет проведение его в среде такого народа, в чьи контакты не входит европейская или американская группы. Существует известное число подходящих поселений, где культуры невозможно изучать только в условиях контактов, но необходимо исследовать их родственные формы, предшествующие контакту»{12}.
   С первой частью утверждений Херсковица, с его критикой этноцентристской антропологии я полностью согласна. Несомненно, по антропологии были написаны и такие книги, в которых авторы позволяли себе вволю проповедовать в пользу туземцев и выказывали страх, что туземные народы вынуждены пасть жертвой в борьбе против сил европейской цивилизации. Но такие книги сейчас выражают мнение меньшинства ученых, и они едва ли могут служить оправданием высказываемого Херсковицом пессимизма (если не полной разочарованности) в вопросе о том, может ли антрополог выработать беспристрастную точку зрения и придерживаться ее. В последние годы и британские, и американские антропологи опубликовали работы, которые доказывают, что уровень объективности, достигнутый в деле научной подготовки специалистов и в полевых исследованиях, может быть сохранен и в тех ситуациях, где от ученого требуется анализ собственных культурных институтов. Многие из этих работ содержат беспристрастное исследование европейской политики и реалистичную оценку проблем и трудностей, присущих процессу социального изменения. Обсуждение и оценку некоторых подобных трудов, как и изложение методов и принципов прикладной антропологии, читатель найдет в главах настоящей книги{13}.
   Предложение Херсковица проводить исследования только в тех случаях, когда европейская или американская культура не включена в ситуацию, лишено реализма, потому что сообществ, не испытавших в той или иной форме влияние западной цивилизации, осталось мало. Последуй мы его совету в данном вопросе, изучение процессов изменения, происходящих в настоящее время в большей части мира, очевидно пришлось бы оставить будущим поколениям антропологов в качестве проблемы исторической реконструкции!
   Малиновский предельно отчетливо осознавал те трудности, что связаны с изучением культурных контактов в Африке и с сохранением ориентации на научную беспристрастность. Но именно потому, что культурные изменения настолько всеобъемлющи и протекают столь быстро, а также потому, что они выявляют главные характеристики большинства африканских сообществ, проблема эта стала вызовом ему как ученому, и он ответил на него как ученый: во-первых, делая упор на необходимости объективного исследования существующих условий, а во-вторых, разрабатывая новые методы анализа сложнейших проблем культурных изменений во всех их аспектах. Его теорию культуры, его исследование действующих сил, вступающих в игру, когда две культуры сталкиваются в борьбе друг против друга, читатель найдет в этой книге. Подход Малиновского существенно динамичен благодаря тому, что он рассматривает ситуацию контакта в таких терминах, как «нажим» и «деформация», «конфликт» и «сотрудничество», «компромисс» и «пассивное сопротивление», или, иначе говоря, с точки зрения устойчивости старых институтов, преобразования их в иные и процесса постепенной эволюции новых институтов, в котором участвуют обе культуры. Для обработки такого рода данных он разработал обзорные таблицы (о них упоминалось выше). При том, что этот тип исследования и эту технику в дальнейшем можно совершенствовать, подкрепляя использованием психологических тестов, изучением психологических механизмов отбора и интеграции в культурных изменениях{14} и анализом того, почему некоторые культуры выказывают большую сопротивляемость контактам, чем другие{15}, нам очевидно, что метод Малиновского может быть полезен при анализе современных изменений не только в Африке, но и в других регионах мира, как и в иных исследованиях – например, при изучении контактов между туземными племенами или между нациями европейцев, проблем, связанных с ассимиляцией групп иммигрантов, либо процесса постепенной урбанизации сельских районов.

   Я бы хотела выразить сердечную благодарность Йельскому университету не только за стипендию, выделенную на исследование в области расовых отношений и давшую мне возможность отредактировать рукописи Малиновского по культурным изменениям, но и за те благоприятные условия и помощь, которые столь великодушно были предоставлены мне во время моего пребывания в Нью-Хейвене. При осуществлении данной работы были проведены консультации с проф. Морисом Р. Дави, председателем отделения социологии и расовых отношений в Йельском университете, и сейчас я предельно отчетливо вижу, сколь много времени, доброты и терпения потребовали от него мои запросы. Я весьма многим ему обязана за совет и полезную критику, высказанную в адрес данной книги.
   Я также очень признательна д-ру Одри Ричардс, д-ру Люси Мэйр, д-ру Маргарет Рид и д-ру Раймонду Ферту, которые просмотрели предварительный план книги и выступили с комментариями и критикой. Несмотря на то что я не могла согласиться со всеми их предложениями, многие из них оказались крайне ценными в моем последующем пересмотре книги.
   Наконец, я бы хотела выразить глубокую признательность г-же А. В. Малиновской за переданные мне привилегию и ответственность по редактированию рукописей ее мужа, а также за советы и поощрение, которые я все время от нее получала. За данную задачу я взялась с радостью, потому что, как бывшая ученица Малиновского, я понимаю, насколько велик его вклад в мои собственные познания, в мою подготовку к теоретической и полевой работе. Я сознаю, что нахожусь в неоплатном долгу перед этим человеком, великим антропологом и великодушным другом, и этот долг никогда не может быть возвращен; но я надеюсь, что редактированием его рукописей я дала возможность другим антропологам и будущим ученым измерить масштаб его вклада в один из наиболее важных разделов антропологии – исследование культурных контактов и изменений.
Филлис М. Кэббери
Лондон, 1944

Часть первая

I. Новые задачи современной антропологии

Потребность в прикладной антропологии

   Культурные изменения есть процесс, посредством которого существующий строй общества, то есть его социальная, духовная и материальная организация, трансформируется из одного типа в другой. Культурные изменения, таким образом, охватывают более или менее быстрые процессы преобразования в политическом устройстве общества; во внутренних его установлениях и методах освоения им территорий; в его верованиях и сводах знания; в его системе образования и законодательстве; в его материальных орудиях и их применении, а также в том способе потребления, на котором основывается его социальная экономика. Культурные изменения в самом широком смысле этого термина – постоянно действующий фактор человеческой цивилизации; они происходят везде и во все времена. Они могут начаться под влиянием факторов и сил, внезапно появившихся внутри некоего сообщества, а могут происходить благодаря взаимодействию различных культур. В первом случае они принимают форму независимой эволюции; во втором они являют собой тот процесс, который в антропологии обычно именуется диффузией.
   Однако именно в наши дни культурные изменения в обеих их разновидностях приобрело небывалые в человеческой истории быстроту и размах. Технические изобретения, развитие промышленных предприятий, финансовой и торговой организации ускорили эволюцию в западном мире, обеспечив ему далеко простирающееся господство над материальной средой. Однако технический прогресс не сопровождался соответствующим ему по размаху контролем со стороны социальных условий и духовной культуры. Западный мир разъединен, причинами этого послужили минувшая война и опасность новых войн, резкие противоречия в понимании принципов политики и невозможность большинства стран справиться с некоторыми из самых насущных экономических проблем. Неразрешимые пока проблемы мировой экономики и политики, международного законодательства и националистической реакции – все это фаза культурных изменений. Но не дело антрополога решать эти вопросы с позиций непредвзятости исследования и научности прогнозов – их, быть может, и оценят будущие поколения. Но в данный момент, вероятно, ему позволено будет указать на то, что некоторые выводы, имеющие силу и ценность в приложении к первобытным народам, можно было бы столь же успешно применить и к нашим собственным обществам. Для антрополога в равной мере было бы полезно осмыслить и тот факт, что эволюция и диффузия – процессы не столь уж различные, какими кажутся на первый взгляд. Процессы культурных изменений в Африке не столь уж существенно отличаются от тех процессов, благодаря которым аграрные и отсталые страны Европы сегодня из крестьянских сообществ, жизнь которых определялась замкнутыми экономическими системами вековой давности и была организована на народных и родственных началах, преобразуются в новый тип общества, практически аналогичный тому, что свойствен промышленному пролетариату в Соединенных Штатах Америки, Англии или Франции.
   Но по многим причинам проще и выгодней анализировать процессы диффузии в той области, которая по своей бо́льшей дистанцированности от культуры исследователя допускает и бо́льшую непредвзятость в его работе, в той области, где вопросы одновременно и проще, и более непосредственно зависят от факторов изменения. Лучше всего к тому же выбрать для нашего исследования область одновременно и обширную, и достаточно определенную, притом такую, которая на протяжении последних нескольких лет уже успешно исследовалась с точки зрения культурных изменений. Касательно же Африки мы располагаем рядом относительно новых трудов, посвященных происходящему там широкомасштабному движению, заключающемуся в переходе сообществ туземцев от господства племенных отношений к частичной вестернизации{16}.
   Антрополог все с большей отчетливостью сознает, что изучение культурных изменений должно стать одной из главных задач и в полевой работе, и в теории. Вымысел о «неиспорченном» туземце должен быть отброшен, от него нужно отказаться как в полевых, так и в кабинетных исследованиях. Убедительной тому причиной служит тот факт, что «неиспорченного» туземца нигде не существует. Человек науки должен изучать то, что есть, а не то, что могло бы быть. Даже когда его главный интерес заключается в реконструкции исторического прошлого племени, он все равно должен изучать туземца таким, каков он есть сейчас, – то есть туземца, подверженного влиянию Запада. Только на основе того, что осталось от древней культуры, только путем привлечения воспоминаний старых информантов и поиска старых записей он может сделать вывод о предшествующих обстоятельствах жизни племени и продвинуться вперед в реконструкции прошлого.
   Однако современный ученый понимает также, что для того, чтобы постичь суть диффузии, необходимо изучать ее опытным путем, основываясь на информации из первых рук. Таким образом полевая работа по исследованию широкомасштабного процесса диффузии, идущего в современной Африке, по праву становится самостоятельной научной задачей. Описывать и анализировать одну из важнейших фаз в истории человечества – вестернизацию современного мира – долг как этнолога, как и хрониста. Наблюдения над культурными изменениями, поскольку они происходят на наших глазах, открывают нам к тому же общие законы диффузии; подобные наблюдения дают нам материал, позволяющий понять некоторые аспекты культуры человечества в целом, например, причины устойчивости верований и традиционных жизненных образцов или того, что одни аспекты культуры подвергаются диффузии быстрее, чем другие, – короче говоря, помогают нам постичь динамический характер процесса культурных изменений.
   Как гуманист, ученый должен понимать, что в этот процесс вовлечены человеческие интересы и страсти, которые до сих пор в значительной мере, если не полностью, находятся под контролем действующих сил активной западной цивилизации. Об этом контроле не всегда удавалось получить научную информацию, опирающуюся на знание всех спорных фактов. Даже сейчас мы должны задаваться вопросами: какова природа изменений в туземных сообществах? Приведут ли эти изменения к совместному существованию, построенному на гармоничном сотрудничестве? Или же они активизируют временно подавляемые, но могущественные силы, которые послужат причиной грядущего раскола, смещения и исторической катастрофы невиданного масштаба?
   Каждому призванию свойственно некое моральное обязательство, даже призванию научного специалиста. Долг антрополога – быть честным и правдивым истолкователем туземной жизни. Долг этот означает не просто быть благодарным за услуги, получаемые в форме информации, доброжелательное отношение и великодушие – хотя и эти качества тоже налагают на исследователя первобытных человеческих обществ особые обязательства. Это – прямое свидетельство тому, что полевой исследователь понимает или что ему следует понимать условия, при которых живут туземные расы. Он должен уметь объяснить торговцам, миссионерам и нанимателям рабочей силы, в чем в действительности нуждаются туземцы, где они более всего страдают из-за силы европейского вмешательства. Нет сомнений, что в ходе установления связей с европейцами, в процессе вторжения западной цивилизации судьба туземного населения была трагичной. Мы много говорим о «распространении западной цивилизации», о «передаче в дар туземцам достижений нашей собственной культуры», о «двойном наказе», о «бремени белого человека». Но в действительности историку будущих времен придется зафиксировать и тот факт, что европейцы иногда полностью истребляли островное население, что они присваивали себе бо́льшую часть родового наследия первобытных народов, что они приносили с собой рабство в особо жестокой и гибельной форме. Пусть даже европейцы впоследствии сами отменили рабство, однако экспатриация негров также свидетельствует об отношении к ним как к изгоям и отверженным.
   Туземцу до сих пор нужна помощь. Антрополог, не способный этого постигнуть, не способный отметить трагические ошибки, совершаемые порой с самыми лучшими намерениями, а порой под давлением крайней необходимости, остается антикваром, покрытым академической пылью и существующим в раю для дураков. Может ли исследование принести какую-нибудь практическую пользу? В некоторых африканских колониях зачастую прибегали к такой практике: всякий раз, когда был нанесен непоправимый вред или события зашли в тупик, созывали «комиссию научного расследования», предназначенную в действительности для того, чтобы помочь правительству «сохранить лицо» и заглушить угрызения совести. Но ведь исследование, чтобы приносить пользу, должно вдохновляться мужеством и стремиться к достижению поставленной цели. Для него должны служить руководством конструктивное государственное управление и мудрое предвидение, которые способны определить относящиеся к делу вопросы и имеют мужество осуществлять необходимые меры.
   Станем ли мы тем самым смешивать политику с наукой? С одной стороны, решительно «да»; потому что если знание дает предвидение, а предвидение означает власть, то настаивать на том, что научные результаты никогда не принесут пользы или же что ими не воспользуются те, кто обладает влиянием, – значит выставлять их на вселенское посмешище. Важность культурных контактов и изменений в качестве предмета исследования признана в большинстве тех стран, где вопросы колонизации имеют практическое значение и антропология переживает расцвет. Исторически пальма первенства, вероятно, принадлежит Голландии. Здесь достаточно назвать таких первопроходцев, как К. Снаук Хюргронье, который смог как проповедью, так и практической деятельностью показать ценность антропологии для выработки справедливого и разумного отношения к туземцам, и К. ван Волленховен, чей интерес к обычному праву принес как открытия в теории, так и полезные достижения на практике. Стоит упомянуть и этнографические исследования миссионеров и представителей колониальной администрации, так же как и более недавние достижения таких опытных административных служащих, как ван Эрде и Схрике.
   До войны этнографические исследования поддерживало колониальное управление Германии, хотя у него и не было времени, чтобы усовершенствовать административное управление в сколько-нибудь значимом масштабе и привести его в соответствие с результатами научного познания. Но в Германии такие ведущие исследователи первобытных культур и языков, как Вестерман и Турнвальд, уже в самом начале своей научной деятельности пришли к выводу о важности – и теоретической, и практической – исследований в области культурных изменений.
   Во Франции работы Делафосса, Лабуре и Монье показывают, что культурные изменения и проблемы культурных контактов неизменно принимаются во внимание как учеными, так и практиками.
   Наконец, в Великобритании и Соединенных Штатах интерес к культурным изменениям в последнее время стал доминировать. Имена У. Х. Р. Риверса и капитана Дж. Х. Л. Ф. Питт-Риверса стоят во главе списка первых британских исследователей. Работа отделений антропологии в Сиднее и Кейптауне по инициативе A. A. Радклифф-Брауна; преподавание дисциплины и исследования в Кембридже, Лондоне и Оксфорде; проявление особого интереса к проблематике культурного изменения и прикладной антропологии со стороны Королевского антропологического института, – все это началось почти одновременно по инициативе американцев и связано в первую очередь с именами Уисслера, Роберта Редфилда, Элси Клуз Парсонс, М. Дж. Херсковица, Радина, а также П. Х. Бака (Те Ранги Хироа) и Феликса Кисинга, работающих в Гонолулу. Международный институт африканских языков и культур после его основания в 1926 г. предпринял попытку вынести эти исследования за рамки национальных границ, и, избегая политических разногласий, организовал исследования по проблемам контактов во всех африканских колониях, привлекая науку к взаимодействию с миссионерской практикой, а также содействуя сотрудничеству ученых с административными службами всех заинтересованных стран{17}.
   Однако к сожалению, в некоторых кругах до сих пор держится устойчивое, хотя и ошибочное мнение, что между антропологией практической и антропологией теоретической, или академической, существует фундаментальное различие. Правда заключается в том, что наука начинается с ее практического применения. Физик, химик или биолог знает это назубок. Что такое применение науки и когда «теория» становится практической? Только тогда, когда она позволяет нам отчетливо зафиксировать эмпирическую реальность; другими словами, коль скоро теория истинна, она «применима» в том смысле, что может быть подтверждена опытом. Компромисс между естественным порядком событий, с одной стороны, и вмешательством в него, властью над ним человека, с другой – это единственное прочное основание для экспериментальной науки. Достаточно вспомнить, как революционные научные открытия Гальвани и Вольта, которые первоначально носили исключительно теоретический характер, впоследствии благодаря разработкам Ампера и Фарадея, Кельвина и Маркони привели к радикальному изменению нашего контроля над электричеством и эфиром. Огромные достижения современной инженерии являются закономерным результатом независимых и непредвзятых исследований природы силы, пространства и времени, получивших признание благодаря поляку Копернику, итальянцам Галилею и Торричелли, французу Декарту, англичанину Ньютону, голландцу Гюйгенсу и немцу Лейбницу. Точно так же, как нельзя найти ни единого аспекта физической теории, который не имел бы отношения к обычной инженерии, так и в случае социальной инженерии можно утверждать, что она попросту является эмпирическим аспектом социальной теории.
   Таким образом, научная антропология должна быть практической. Отсюда тотчас следует заключение: ученый-антрополог должен быть антропологом, изучающим изменяющегося туземца. Почему? Потому что первобытная культура, существующая сегодня, не изолирована, но находится во взаимодействии и в процессе изменения. До тех пор, пока вообще предпринимаются попытки ее реконструкции, они должны опираться на то, что может быть изучено в настоящем. Побочным продуктом наблюдения станет теоретическая и конструктивная дискуссия о ходе или направленности изменений. Самая суть истории заключается в том, что у нее наряду с прошлым есть и будущее. В то время как антропология очень часто служила бегству от действительности в экзотику, история зачастую оставалась щитом для тех, кто предпочитал действующей, живой традиции умершее и погребенное прошлое. Антикварная и романтическая тенденция сравнительно с тенденцией ретроспективной и реконструирующей часто бывает не чем иным, как стремлением уйти от реальных проблем. В естественной науке исследователь ищет фундаментальные силы – механические, химические, электромагнитные – в значительной степени для того, чтобы в будущем поставить их на службу человеку. В социологии по крайней мере столь же важны критерии уместности, силы и жизнеспособности. В какой-то момент мы осознаем это, и тогда мы видим, что антрополог, стоящий перед исследованием культурных изменений, в конечном итоге не может избежать крупных практических проблем, относящихся к области государственного строительства в колониях{18}.
   Область культурных изменений такова, что заключенные в ней теоретические проблемы невозможно отделить от практических. Практик заинтересован в изучении культурных изменений: администратор – с точки зрения политического и законодательного регулирования, миссионер – в аспекте изменения религии и морали, поселенец и предприниматель – в отношении возможностей трудовой деятельности, туземного производства и потребления. Побуждения и интересы европейцев, занятых в государственном управлении, в трудовой деятельности или в сфере бескорыстного обучения и проповедования Евангелия, конечно, непосредственно не связаны с наукой, но они очевидно внутренне присущи ситуации, сложившейся сегодня в Африке и в других регионах. Но дело не только в этом; можно показать, что бо́льшая часть интересов и побуждений тех агентств, что заняты в Африке практической деятельностью, могут быть сформулированы в виде проблем, далеко не во всем отличных от тех, какими занят социолог. Золотоискателю, желающему быстро «сорвать куш» и затем сбежать с ним, не обязательно беспокоиться о том, к какому сильному озлоблению туземного населения, недоверию к европейцам, расовой ненависти или даже серьезному экономическому разорению приведет его деятельность. Поселенцу же, который думает о будущих временах и о грядущих поколениях, необходимо постоянно помнить о тех проблемах, что могут появиться в расовых отношениях в будущем, ему придется избегать нанесения серьезных оскорблений или даже обид черным соседям его собственных, белых, детей. Вопросы о состоянии здоровья туземцев или даже о выживании африканских племен, об упорядоченной общинной жизни, которая постепенно вырастает на фоне хаоса, порожденного распадом племенного уклада; проблемы того, как могут определенные изменения в туземных законах привести к серьезным нарушениям в правовом регулировании, в какой степени, в соответствии с лучшими намерениями европейцев, необходимо снизить значимость половой морали в туземной жизни, – все это в равной степени интересует и социолога, и практика.
   Касательно изучения культурных изменений, у нас есть и другие причины, по которым становится ясно, почему практическая область особенно благодатна для исследования и почему полноценное сотрудничество европейских представительств в Африке необходимо для серьезного изучения всех проблем. В качестве важнейшей причины можно назвать тот факт, что в колониальной политике мы, возможно, наиболее близко подходим к тому эксперименту (иногда почти полностью контролируемому), какой только и может быть проведен в социальных науках. Например, в административном управлении принцип косвенного управления – один из тех, где определенные практические результаты предвосхищены благодаря твердым научным основаниям. Но изучать сугубо академично то, что происходит при различных экспериментах по косвенному управлению, при этом не зная практических трудностей, без терпеливой и уравновешенной работы – значило бы закрывать глаза на реальную динамичную сторону всего вопроса в целом.
   Так, туземная администрация должна четко и ясно разработать определенную систему законодательства, которая всегда будет комбинацией туземной традиции с европейскими принципами правосудия, а затем ввести эту систему в действие. Финансисты должны таким же образом организовать налогообложение и предусмотреть в бюджете расходы на гигиену и образование. Во всем этом мы имеем, с одной стороны, планирование, а с другой – процесс, посредством которого достоинства и недостатки, трудности и успехи планирования проверяются на деле. Если антропологу не будет дозволено получать исчерпывающую информацию о внутренних совещаниях по административной политике, то он упустит ценную возможность наблюдать, как «работают» социальные эксперименты.
   Опять-таки, в Африке образование планируется, финансируется и управляется европейцами, которые, как правило, преследуют совершенно определенные практические цели. В то же время средний европеец, занятый организацией и проведением обучения в Африке, не является ни этнографом, ни даже социологом. Он чаще всего не осведомлен в вопросах того обширного культурного, социального и политического подтекста, с которым связан процесс обучения. Кроме всего прочего, он обычно и не изучает африканские туземные системы обучения. Результатом является то, что мы часто выпускаем в свет образованных африканцев, которым нет места ни в мире племенного уклада, ни в европейском сообществе. Исследовать этот вопрос в самом широком контексте и со всеми вытекающими из него следствиями – именно в этом заключается обязанность антрополога, изучающего проблемы контакта. Отделять здесь практические выводы от теоретических построений было бы столь же трудно, сколь и невыгодно.
   Я надеюсь, что в ходе предшествующего рассуждения становилось все более и более очевидно полное соответствие интересов практики, с одной стороны, и интересов функциональной антропологии – с другой. Обе они сосредоточены на одном и том же предмете: на демографии и законодательстве; на племенной власти и владении землей; на понимании семейной жизни, половой морали и групп родства как факторов, определяющих особенности как внутренней жизни, так и внешнего взаимодействия. Все это столь же важно для управляющего, сколь это интересно для функционального антрополога. Педагог-теоретик обнаружит, что весь ход функционального анализа имеет непосредственное отношение к решению вопроса о том, как культура передается от поколения поколению. Миссионер найдет, что изучение религии как принципа интеграции прямо опирается на его усилия по проповеди Евангелия и постепенного преобразования всего здравого, конструктивного и настоящего, что есть в язычестве, в более высокоразвитые формы западной религии. Таким образом, это – не просто одна из исследовательских задач, но проблема, основанная на таком интересе, который пребывает неизменно. Функционалисту в первую очередь интересно то, как работают общественные институты, каковы их достижения и как соотносятся друг с другом разнообразные факторы, их определяющие. Это попутно ставит вопрос о том, каким образом может происходить преобразование этих институтов. Весь функциональный подход основан на принципе податливости человеческой натуры по отношению к изменениям и на принципе возможности культурного развития. Он также включает в себя предостережение: устойчивость обычая и трудность преобразования африканской семьи в христианскую или туземной системы управления в нечто, приближающееся к западному идеалу, объясняются сложностью и взаимосвязанностью всех видов человеческой деятельности. Моралью, извлекаемой из функционального анализа культуры, должно стать то основное правило, что медленное, постепенное и тщательно спланированное преобразование может быть успешным там, где преобразование случайное, беспорядочное и наспех сработанное только введет в замешательство. Таким образом все, кто на практике имеет контроль над африканскими племенами, могут почти напрямую пользоваться методами функциональной полевой работы. Это потому, что такие методы непосредственно подводят их к знанию того, на чем основано политическое устройство племени и как оно работает; как развиваются туземные системы образования и как религия осуществляет социальное и моральное воздействие на своих приверженцев.

Природа культурных изменений

   Культурные изменения – это процесс, который сложно взять под надзор и контроль в аспекте как теории, так и метода. Мы сталкиваемся с проблемами, связанными как с вопросом «Куда это движется?», так и с вопросом «Откуда это появляется?». Мы имеем дело с объектом, находящимся в движении; скоротечность изменения приводит в беспорядок наблюдения и рушит политические планы. Рост новых, не прогнозировавшихся ранее, сил и факторов, таких как африканский национализм и развитие автономных африканских церквей, заставляет столкнуться с трудностями как описания и анализа, так и практической политики. В этой новой работе и теоретик, и практик должны принять во внимание широкий спектр проблем западного владычества – как экономического, так и имперского; они должны овладеть хотя бы началами экономической, правовой и политической теории, а также, вдобавок ко всему, познакомиться с антропологическим методом.
   Если помнить о том, что в эмпирической полевой работе мы исследуем процесс диффузии и что теоретические и практические интересы должны быть в достаточной мере сбалансированы, то нашей задачей будет определить природу этого процесса, те принципы и понятия, которыми мы будем пользоваться, а также метод полевой работы и наилучший способ сотрудничества между белыми – между людьми, осуществляющими эти изменения, и теоретиками, эти изменения исследующими. Один взгляд на любую часть Британской Восточной или Южной Африки показывает, что нам предстоит иметь дело не с одной культурой, единообразной или смешанной, но с целым «лоскутным одеялом» культурных областей. Есть районы преимущественно европейские и подчиненные западному укладу жизни и мышления. Существуют регионы с племенным укладом, почти исключительно африканские. Но кроме этих двух, есть также районы и социальные институты, в которых африканцы и европейцы сотрудничают друг с другом и зависят друг от друга непосредственным и весьма специфическим образом.

Африка сегодня – взгляд с высоты птичьего полета

   Чтобы конкретизировать наши рассуждения, окинем взглядом Африку, какой она предстает нам сегодня{19}. Пассажиру, летящему внутренним маршрутом Королевских авиалиний, откроется та картина культурной ситуации, которую почти с буквальной точностью можно передать как вид с высоты птичьего полета. После того, как вы проследуете над границей одной из старейших цивилизаций – зеленой лентой Нила, стремящейся к самому сердцу континента, – вы получите первое впечатление от Черной Африки на болотах Верхнего Нила. Эти окружности деревушек, построенных древним способом без единого отголоска европейской архитектуры; эти туземцы в своих ветхих одеждах или вовсе без них, прохаживающиеся среди скота, запертого внутри изгороди; эта очевидная изоляция каждого селения, затерянного среди почти что неприступных болот, – все это создает по крайней мере внешнее впечатление Африки «в чистом виде», Африки, «не тронутой европейцем». Не может быть сомнений, что Африка по сей день остается для нас одним из великих оплотов туземной культуры.
   Как только самолет пересечет границу между нилотами и банту, станет ясно, что мы движемся над преобразившейся Африкой. У баганда дома новые, прямоугольные, построенные по европейскому образцу; и даже, если глядеть сверху, одеждой и украшениями местные жители напоминают выходцев с Запада – в памяти всплывают Манчестер или Бирмингем. Дороги и церкви, легковые автомашины и грузовики – все говорит о том, что мы вступили в мир перемен, где взаимодействуют два фактора, производя культуру нового типа, которая соотносима как с Европой, так и с Африкой, но в то же время не является чистой копией ни одной из них.
   Когда самолет приземлится в Кисуму, мы окажемся в небольшом городке, в значительной мере зависимом от интересов золотодобычи. Часть его выглядит почти по-европейски. Некоторые улицы напоминают нам Индию. Но, если брать в целом, это поселение есть сложное, существующее само по себе образование, определенное близостью нескольких африканских племен, а также деятельностью живущих и торгующих здесь европейцев, как и фактом индийской иммиграции. Это – важный центр торговли и экспорта золота; взятый в таком качестве, он должен быть изучен социологами в его отношении как к мировым рынкам, заокеанским промышленным центрам и банковским организациям, так и к африканским трудовым и природным ресурсам.
   В Найроби мы вступаем в мир, где туземцы и предметы африканского обихода исполняют роль, соответственно, бессловесных персонажей и декораций. Здесь преобладают большие европейские конторы, банки, церкви и магазины. Белые жители ходят по своим европейским делам и живут в мире, внешне почти не затронутом Африкой. В действительности же он покоится на африканском фундаменте. Принимать излюбленный местный лозунг, объявляющий Восточно-Африканское нагорье «Страной белых», в его полном и буквальном значении будет серьезным социологическим просчетом. Европейская культура Восточной Африки, хотя и в значительной мере импортированная из Европы, адаптировалась к африканской естественной среде и зависит от ее человеческого окружения.
   Это трехчастное членение – различие между старой Африкой, Европой, импортированной на континент, и новой сложносоставной культурой – проходит перед нами вдоль всего воздушного пути, железной дороги и автомобильной трассы. Вот вы выходите к местным угодьям, где и сегодня можно послушать африканскую музыку, посмотреть африканские танцы, увидеть африканские церемонии, поговорить с африканцами, одетыми в свои старые наряды, не знакомыми ни с одним европейским языком и живущими старой племенной жизнью. А вот неподалеку, в бунгало или в небольшом европейском поселении, вы слушаете английскую музыку на коротких волнах и наслаждаетесь «чисто европейскими» песнями сплошь об «Алабаме» или «Малышке» или о том, что кто-то де «напевает вместе со сверчками»; вы можете почитать последние номера «Тэтлера» и «Скетча» и с удовольствием поспорить насчет спорта, местных происшествий и событий за океаном или насчет партийной политики в Англии. В этот мир африканец входит только как призрачная фигура: вот слуга, подающий поднос с «предзакатными» напитками; вот обрывки африканских песен, доносящихся из-за ограды с плантации. Иначе говоря, европеец живет в полной отрешенности от африканской туземной жизни. Время от времени смешной анекдот, вопросы по работе, административные задачи или миссионерские трудности напоминают о ней – все это иногда обсуждают те европейцы, чьи профессиональные заботы связаны с регулированием тех или иных проблем туземцев. Однако это не порождает в них заинтересованности туземной жизнью как таковой, глубокого изучения ее ради нее самой.
   Цветной барьер в социальном, культурном, а также в экономическом смысле в значительной мере определяет взаимоотношения между европейцами и африканцами. Понимать эти отношения или как «достаточно интегрированную сферу взаимного существования», или как простую «смесь», составленную на основе прямого «заимствования», – значит игнорировать реальные силы, осуществляющие воздействие и реагирующие на него, не принимать во внимание сильное взаимное сопротивление и антагонизм двух рас и культур.
   Однако есть все же и компромисс. Есть живой контакт и сотрудничество. Существуют те виды деятельности, в которых европейцы должны полагаться на африканский труд и в которых африканцы временами проявляют желание участвовать, или же, по крайней мере, на участие в которых можно убедить их подписать контракт. Есть такие процессы и события, когда абсолютно все группы европейцев внезапно щедро делятся с африканцами тем, что сами считают наилучшим в европейской культуре. Африканцы, со своей стороны, признавая ценность и преимущество европейской религии, образования и технологии или пугаясь их новизны, часто начинают с того, что принимают западные образы определенных видов деятельности с неподдельным интересом и искренним сочувствием. Но столь же часто все это заканчивается социальными движениями противодействия европейскому влиянию, полностью выходящими из-под контроля или вовсе не подлежащими контролю со стороны миссионера или управляющего и временами прямо враждебными белым жителям.
   Сейчас повсюду в Африке нам встречаются области и институты, где культурные контакты осуществляются описанным образом – так же, как на рабочем месте в цехе. Образование дается в школах, а проповедь Евангелия ведется в церквах и в миссионерских поселках. В туземных судах отправляется некая смесь исконного и чужеземного правосудия; это происходит под надзором европейцев или даже силами европейских чиновников, более или менее знакомых с местными нормами и обычаями.
   Таким образом, даже из чисто поверхностного обзора мы можем заключить, что изменяющаяся Африка не может выступать как однородный предмет исследования, в нем следует выделять три различных элемента, или фазы. Кажется почти возможным взять кусочек мела и вывести на карте прямо по поверхности континента границы пространства для каждого из типов: по преимуществу европейские, подлинно африканские и те, что охвачены процессами изменения{20}.
   Каждая фаза – европейская, африканская и фаза культурных контактов и изменений – подчиняется своей собственной культурной детерминации. Белые обитатели города, миссии, поселенческой усадьбы или поселка администрации сохраняют свои связи с родной страной. Идеалы их воспитания, их религиозная вера, их политические привязанности, их научные или экономические интересы – все наперечет европейские и часто прямо направляются и контролируются из Европы.
   Скрытые силы африканского племенного уклада покоятся в местной туземной традиции. Адаптация их к среде – это результат векового процесса. Политически они контролируются вождями или советами, перед которыми у них долг преданности, основанный на африканских идеях, верованиях и чувствах. Даже когда соплеменники обращаются в чужую религию, получая образование в европейских школах и подчиняясь европейскому праву и юрисдикции, они все же сохраняют многие из их собственных воззрений и чувств, производимых африканской культурой и африканской средой.
   Когда мы обращаемся к институтам, возникшим в результате контактов и изменений, мы опять-таки обнаруживаем, что они не вытеснены целиком ни европейскими влияниями, ни африканскими, но подчиняются своей собственной детерминации.

   Все это ставит перед современной антропологией новые задачи, ввиду которых ей придется отныне иметь дело с культурными изменениями. Ученый должен понимать, в чем состоят культурные изменения. Он должен сознавать, какие факторы существенны: каковы, например, европейские влияния, сопротивляемость туземных культур изменениям, готовность принять некоторые из новых методов, отвергая при этом другие, – короче, каковы силы и факторы преобразования. Полевой исследователь должен придумать способы изучения этих явлений, пути их группировки и приемы для того, чтобы представить их ясно и убедительно.
   Очевидно, что изменения исследовать труднее, чем состояние устойчивое и выкристаллизовавшееся. Для работы над этой проблемой нам нужно зафиксировать некую прочную структуру, с которой можно было бы соотнести множество факторов, текучее многообразие постоянно меняющихся вещей. Таким образом, корректная теория изменений должна выработать методы эмпирического исследования.
   Наконец, антрополог должен извлечь пользу из себя самого, на чем мы уже имели случай настаивать. Он – компонент активной западной цивилизации, которая дала начало процессам установления изучаемых связей и до сих пор в значительной степени их контролирует. Способствовать контролю над действующими факторами изменений при помощи информации и советов, в той мере, в какой только возможно, – именно в этом заключается долг его науки.
   Рассмотрим, таким образом, следующие три пункта:
   1. Природа культурных изменений.
   2. Эмпирические методы полевой работы, лучше всего способствующие созданию ясной картины культурных изменений в каждом конкретном случае.
   3. Основы практических советов, опирающихся на ту способность предвидения, которой обязательно наделяет всякая правильно понятая наука; критерии приспособляемости и жизнестойкости африканских институтов; и возможность прогнозов в процессе культурных изменений{21}.

II. Теории культурных изменений

Ситуация контакта как интегральное целое

   В том, что касается природы культурного изменения, немедленно напрашивается одно простое решение. Ситуация контакта в любой момент является культурной реальностью. Почему бы нам не воспринять ее как «интегральное целое»: ведь в любом конкретном случае у нас имеются африканцы и англичане, индийцы и средиземноморские иммигранты, которые работают вместе в пределах одной среды и решают единые культурные задачи? Стоит принять это допущение, как проблема эмпирической работы решается сама собой. Нам следует пользоваться точно теми же методами и приемами, какими в прежние времена пользовался антрополог старой школы при изучении своего предмета – первобытной, относительно стабильной, обособленной культуры.
   Сейчас, в общем и целом, существует согласие относительно того, что наиболее существенный элемент в любой ситуации контакта образуют европейцы. Некоторое время тому назад я несколько дерзко настаивал на том, что «просвещенный антрополог должен принимать во внимание европейскую тупость и предвзятость» в той же самой мере, что и африканское суеверие и отсталость{22}. Теперь я бы сформулировал это положение иначе, более осторожно, заявив, что весь спектр европейских влияний, интересов, добрых намерений и хищнических побуждений должен стать существенной частью исследования африканских культурных изменений. В действительности, эта точка зрения стала сейчас почти общим местом и в полевой работе, и в теории. Однако, на мой взгляд, этот вполне оправданный общепризнанный тезис чересчур расширяется, когда утверждают, что «миссионер, представитель администрации, торговец и наниматель рабочей силы должны быть поняты как факторы племенной жизни – точно таким же образом, как мы воспринимаем вождя или колдуна»{23}. Или когда при обсуждении методов полевой работы нас наставляют, что «новая техника в изысканиях подобного рода не требуется…». Один из авторов заявил даже следующее: «Действующие силы контактов можно рассматривать как неотъемлемую часть сообщества»{24}. Звучит это правдоподобно и наверняка может сильно упростить суть дела. Нам нужно только незначительное увеличение числа наших информантов и, быть может, качественное их улучшение. Мы тогда могли бы относиться к местным европейцам как к квалифицированным источникам информации и использовать их для своих целей, работая с ними точно теми же способами, какие применяются в случае туземных информантов{25}.
   К сожалению, упрощение подобного рода едва ли можно признать приемлемым. Отношение к комплексной ситуации изменения как к некоему «достаточно интегрированному целому» – мы могли бы назвать подобный подход «однолинейным» – связано с игнорированием общего динамизма процесса. При таком подходе совсем не принимается в расчет основной факт культурных изменений, а именно то, что европейские жители – миссионеры и управляющие, поселенцы и предприниматели – действительно являются главными действующими силами изменений. Понятие хорошо интегрированного целого упустит из виду важнейшие факты, как, например, «цветной барьер» – неизменно возникающую пропасть, которая пролегает между двумя сторонами в процессе изменений и благодаря которой они оказываются разделенными в церкви и на заводе, в работе на шахте и в политическом влиянии.
   Главное, такой подход затемняет и искажает единственно правильное понимание культурных изменений в подобных областях, а именно тот факт, что данные изменения есть результат воздействия более высокоразвитой и активной культуры на более примитивную и пассивную. Понятие достаточно интегрированного сообщества или культуры исключает из рассмотрения типичные феномены изменений – приятие или отторжение, преобразование определенных институтов и возникновение новых.
   Тем не менее это понятие, хотя и неполно и скудно, но все же выражает истину: небольшое сообщество, неизменное или инертное, или то, которое едва ли до сих пор испытывало на себе полное воздействие процессов вестернизации, может восприниматься как находящееся в состоянии временного приспособления. Миссионер обратил в христианство часть племени, тогда как оставшаяся сохранила язычество. У представителя администрации может не быть возможностей или причин вторгаться в традиционную племенную жизнь. Торговец, обосновавшийся в регионе некоторое время назад, может поставлять товары, которые уже стали остро необходимыми, получая взамен деньги или продукты туземцев. Именно эту группу людей – тех, кто вступает в сотрудничество, кто живет бок о бок друг с другом, находясь в то же время в сношениях, содержащих в себе лишь малую толику «динамизма», кто на время приспосабливается друг к другу, – эту группу можно рассматривать как интегральное целое.
   Однако каково же допущение, которое мы вынуждены были сделать для достижения этого временно полезного упрощения? Мы на секунду согласились забыть о самом факте изменений. Очевидно, что это неправомерно, коль скоро изменения – главная тема нашего исследования. Ведь именно тогда, когда мы пытаемся сгруппировать нашу работу и наши интересы вокруг понятия изменений и методов полевой работы по изучению культурных контактов, недопустимо забывать о том, что европейские силы везде выступают как главный источник, проводник, «привод» изменений; что именно они планируют, принимают меры и осуществляют импорт в Африку, они решают удержать у себя что-либо, они отнимают землю, работу и политическую независимость, что они сами в большинстве своих действий зависят от тех инструкций, идей и сил, которые были рождены и существуют вне Африки.
   Возьмем миссионера{26}. К нему нельзя относиться «таким же образом, как к колдуну…». Миссионер – это инициатор и эпицентр происходящей сейчас в Африке религиозной революции. Он не был бы верен своему призванию, если бы хоть раз согласился действовать по тому принципу, что христианство есть «лишь одна из форм культа». В сущности, в соответствии с его призванием, он относится к другим формам религии как к заблуждениям, которые подобает только уничтожать, а христианство воспринимает совершенно по-иному – как религию, которую следует насаждать как единственно истинную. Вовсе не желая ставить рядом с христианством другие культы и сочетать их учения с евангельской вестью, миссионер усердно занят вытеснением местных верований.
   С другой стороны, представитель администрации далек от того, чтобы когда-нибудь стать вождем в традиционном понимании или быть представителем племенной власти, при том, что фактически он есть ее неотъемлемая часть в любом смысле; ведь сам он всегда должен быть вне племени и выше его, должен контролировать его извне. К нему не относятся как к вождю, потому что его действия не похожи на поступки вождя. Средний британский чиновник пытается служить справедливости и быть отцом для своих подопечных. Но составляет ли он с его точки зрения неотъемлемую часть племени? Нет. Он не был ни рожден, ни воспитан ради интересов племени, он даже не очень-то хорошо разбирается в каких-либо свойственных племени взглядах и обычаях. В действительности он – слуга Британской империи, временно работающий в такой-то колонии, воспитанник европейской общеобразовательной средней школы, англичанин или шотландец. В первую очередь он должен охранять интересы империи. В колонии он должен оберегать европейские интересы, а также поддерживать равновесие между этими интересами и противостоящими им туземными притязаниями. Трактовать роль европейских политических сил в Африке в терминах вымышленного хорошо интегрированного сообщества значило бы для нас оказаться слепыми по отношению к самому определению задач, природы и смысла колониального управления.
   Точно так же и промышленное предприятие не может восприниматься как часть племенного объединения. Странно выглядело бы то африканское племя, которое охватывало золотые шахты Рэнда с их гигантским заводом, биржу Йоханнесбурга и банковскую систему, простирающуюся от Кейп-Кода до Каира. Системы коммуникации, железные дороги и самолеты Королевских авиалиний, сеть автомобильных дорог, по которым ездят легковые автомобили и грузовики, – все это часть культурных контактов. Но понятие расширенного африканского племени, понятие, в которое можно втиснуть все перечисленное ради того, чтобы образовать единый племенной горизонт, обречено на провал сразу же, как только будет создано{27}.
   Очень трудно будет воспринять поселенца и его африканского соседа как собратьев, принадлежащих к одной большой семье; в равной мере трудно применить данное понятие к некоторым африкаанс-говорящим группам и к кафрам, интеграция с которыми вступает в противоречие с основными принципами Грондвета или конституции Бурской Республики. Что же касается возможностей практического применения антропологических изысканий, то концепция культурных изменений как воздействия западной цивилизации и реакции на нее туземных культур – это единственный плодотворный подход. Планы, намерения и интересы белых сил, участвующих в контакте, мы должны трактовать как нечто такое, что может быть реализовано только через сотрудничество с африканцами, или как то, что терпит неудачу из-за реального конфликта интересов, ошибочного планирования, непонимания или отсутствия общей основы для эффективной совместной работы. Антрополог может стать здесь полезным советчиком, только если он отчетливо понимает, что возможность эффективного сотрудничества иногда существует, что есть определенные условия, при которых оно возможно, причем в известных случаях результатом взаимодействия неизбежно будет столкновение{28}.
   Предметы исследования в области культурных изменений, с одной стороны, и в неизменных культурах, изучаемых антропологом при помощи обычной полевой работы, – с другой, различаются в нескольких отношениях. В первом случае налицо культура вторгающаяся и культура воспринимающая. Тем самым мы имеем дело с двумя культурами вместо одной, с видоизменениями реципиентов под воздействием агрессоров и наоборот. Но и не только это. На месте нахождения воспринимающей культуры всегда совершается формирование агрессивного или захватнического сообщества (имеются в виду белые поселенцы). Оно никоим образом непосредственно не копирует породившее его и находящееся за его пределами («дома») сообщество. Во взаимодействии между туземным и европейским сообществами существует возможность возникновения третьей стороны, таких участников процесса, как индийцы, сирийцы и арабы в Африке, а иногда – растущее смешанное население, как, например, цветное население Кейпа в Южной Африке. Это безмерно усложняет проблему или, точнее, умножает число составляющих элементов в предмете исследования.
   Антропологу здесь уже более не приходится изучать достаточно определенное и строго очерченное образование, как, например, конкретный остров в Океании. Он имеет дело с частью огромного континента{29} и с сообществом, находящемся в окружении обширнейших территорий. В действительности, в этнологическом смысле ему предстоит иметь дело с двумя типами внутренних областей: один такой тип принадлежит европейской культуре – с ним контактируют члены белого сообщества, оттуда ими руководят, оттуда они постоянно импортируют товары и воспринимают идеи, и туда они в конце концов так или иначе возвратятся. Африканец также имеет свои внутренние области, свою древнюю культуру, теперь принадлежащую прошлому; иначе говоря, это его собственное сообщество, к которому он должен возвратиться после кратковременных вхождений в контакты с белыми; более того, это внутренние области других племен, с которыми ему придется сотрудничать.
   Стало быть, если обычная антропология отводит для своего материала одну колонку, то в антропологии культурных изменений их будет, по крайней мере, три: одна – внутренние области белых, другая – черных, третья – культурные контакты. Ни одно явление из третьей колонки контактов не может быть изучено без постоянных обращений к двум другим сторонам – белой и черной.

Диффузия

   Если бы нам для того чтобы обработать свидетельства о культурных изменениях, пришлось искать готовое решение в существующей этнологической теории, нам естественно следовало бы обратиться к тому самому учению о диффузии и исторических отношениях культур прошлого, которое разработала школа, берущая начало в трудах Ратцеля, и в которое значительный вклад внесли многие немецкие и американские антропологи. Ученые данной школы понимают диффузию как переход составных элементов или характерных черт из одной культуры в другую. Полагают, что эти элементы или черты усваиваются воспринявшей их культурой посредством растворения или же складываются в некие комплексы, компоненты которых не связаны друг с другом естественным образом. Тем самым продукт диффузии понимается как смешение культурных элементов или комплексов, настолько прочно взаимосвязанных, что основной теоретической задачей культурного анализа в отдельных культурных слоях или иных гетерогенных образованиях оказывается высвобождение их из базовой среды и обнаружение их происхождения.
   Поэтому по результатам случайных компаративных исследований меланезийских и африканских культур объявляют доказанным, что культуры лука и стрел, зародившись где-то в Меланезии, перекочевали в Западную Африку и в иные края земли. Другие исследования были посвящены выявлению исторического влияния больших культурных потоков, распространившихся из Юго-Восточной Азии через Зондские острова в Океанию. Диффузионизм британской школы в своих впечатляющих реконструкциях предпринял попытку укрепить доказательство того, что архаическая культура Египта оставила свои следы по всему миру благодаря ее поэтапному продвижению по Древнему Востоку – Индии, Китаю, тихоокеанским островам и далее до Нового Света.
   Наряду с этими исследованиями столь же ценными и показательными являются методы, на которых они основаны. Их центральные понятия должны быть тщательно пересмотрены в свете нового эмпирического материала, полученного в ходе текущей полевой работы по современной диффузии с акцентом на событиях в Африке. Предвосхищая некоторые последующие результаты, я должен сказать, к примеру, что Гребнеровы критерии тождества, хорошо известные принципы формального и количественного критериев и несвязанных характерных особенностей должны быть отброшены. В действительности, трактовка диффузии в терминах характерных особенностей и их комплексов имеет, как мне представляется, сомнительную ценность{30}. Эмпирическое исследование диффузии показывает нам, что суть этого процесса заключается не в беспорядочном и случайном обмене, но что он управляется известными силами и воздействиями со стороны культуры-донора и достаточно определенными противодействиями со стороны реципиентов. Мы также обнаружим, что не сможем изучить диффузию посредством полевой работы, пока не признаем, что преобразуемые элементы – это не характерные особенности и черты или их комплексы, но сложноорганизованные системы или институты. То, что воздействует на туземную племенную знать, – это европейская администрация; то, что видоизменяет африканский труд, – это западное предприятие; наконец, то, что преобразует организованную систему африканской религии, – это организованная система миссионерского сообщества.

Продукт изменений как смешение составных элементов

   Другая концепция феноменов изменения в значительной степени основывается на теоретических постулатах, взятых за основу немецкой и американской диффузионистскими школами. Эта точка зрения отвергает ошибочное понимание продукта изменения как интегрированного культурного феномена и справедливо признает, что африканская культура, какой мы застаем ее сегодня, не является гомогенной. Д-р Моника Хантер, вероятно, среди британских антропологов занимает наиболее отчетливо выраженную позицию, она выступает за необходимость особого подхода к проблемам культуры и за новые методы исследования в области культурных изменений. Однако, оставаясь в сфере влияния идей диффузионистов и методов «культурного анализа», она обращается с термином «смешение» несколько механистически. По ее мнению, главной задачей антропологии должно стать «по возможности предельное разграничение элементов, воспринятых от европейской культуры и бывших до пришествия европейцев частью культуры пондо»{31}.
   Она прямо противопоставляет «чисто функциональное исследование» «изучению контакта», и тонко замечает, что точка зрения строго последовательного функционалиста должна быть смягчена, когда мы обращаемся к быстро меняющейся африканской цивилизации и к воздействию европейских факторов. Кто читал предыдущие рассуждения, поймет, что я полностью согласен с тем, что сегодня настоятельно требуется развивать новые методы, искать новые средства предъявления фактов и расширения кругозора антикварной антропологии. Трехсторонний подход не был необходим для полевой работы старого типа, занятой только не изменяющимся туземным сообществом. Но ясно также и то, что я не могу согласиться с тем положением, что культура есть «смешение частично сплавленных элементов, которые могут быть поняты только на основе их культур-предков»{32}; или же с высказыванием Хантер о «невозможности понять существующие институты без знания о прошлом»{33}.
   Процитированные места побуждают к разбору нескольких вопросов, весьма уместных при формировании методов исследования и разработке теории культурных изменений. Позволяет ли образ «смешения частично сплавленных элементов» ясно узреть природу культурныхо изменений? Неужели нам в действительности приходится иметь дело с механическим соположением или беспорядочным смешением, с элементами, извлеченными из двух контекстов и смешанными в различных пропорциях? Кроме того, в каком смысле настоящая фаза развития и изменения может быть понята на основе породивших ее культур? Соотносимы ли напрямую изменения в Африке с европейской культурой, с одной стороны, и древней африканской, – с другой? В самом деле, нет ли глубокого различия между европейцем в Африке и европейцем у себя дома? Ставя подобные вопросы, я хочу сказать, что воздействие европейских интересов, влияний и работающих инстанций – не просто проникновение или смешение, но некий процесс, сочетающий в себе ориентацию на различные направления и на разные цели. Эти ориентации не полностью интегрированы друг в друга и поэтому ведут себя не простым образом: прежде всего, европейские элементы не просто смешиваются или сплавляются с африканскими культурами, но видоизменяют их гораздо более сложно и динамично{34}.
   Конечно, мы могли бы, проводя изыскания в любой городской местности, на территории шахты или даже в туземном заповеднике, составить список предметов, обычаев и занятий, которые для внешнего наблюдателя легко бы встраивались в соответствующие европейские или африканские категории.
   Во время моего единственного посещения старейших и самых ветхих туземных дворов я зафиксировал целый набор подобных действий: гадание, проведенное зулусским знахарем; молитвенное собрание методистов с пением гимнов и полноценной проповедью; подготовка молодых юношей к обряду инициации; африканская игра в «доску и камушек» на европейские деньги. Кроме того, можно упомянуть следующую подборку предметов: ботинки с моравского завода, велосипед из Японии, набор одежды от индийских, английских, немецких и американских портных.
   Каждое изделие и каждое событие легко могло быть соотнесено с местом своего происхождения. Часть из них со всей очевидностью происходили из других стран. Некоторые – игра, гадание, несколько украшений, безделушек и деталей одежды колдуна – были родом из Африки, так же, как и целительные средства, змеи, летучие мыши, черепа бабуинов, выставленные на продажу. Особый акцент на разбросанности и разнородности происхождения этой странной коллекции способен только усилить наше восхищение ее нелепостью. Однако подобное механическое приписывание элементам какой-то одной характеристики полностью выпускает из внимания значимость того целостного процесса, который и обусловил возникновение туземного двора со всем его содержимым.
   Возьмем любой предмет, например японский велосипед. Подобные изделия имеют крайне низкую цену и сделаны специально для африканского рынка. А значит, они не являются частью японской культуры, пусть даже культуры современной. Спрос на них – это результат действия всего комплекса сил, возбудивших в туземце, из-за престижа и ореола превосходства европейцев, желание быть им подобным ради самого подобия. К тому же использование велосипеда стало возможным благодаря деятельности европейцев, например, налаживанию коммуникаций и строительству дорог, и потребности африканцев облегчить себе путь от места жилья до места работы. Африканцам в некоторых районах не позволено ездить на автобусах или трамваях, поэтому им приходится использовать велосипед.
   Стало быть, ни африканский спрос на какие-то товары, ни даже механизмы поставки не могут быть поняты, пока мы не рассмотрим данную отдельную ситуацию с учетом всех сложных, но четко определенных воздействующих сил.
   Возьмем предметы одежды. Туземец, служащий констеблем или солдатом, подряжающийся на шахту или на работу по дому, зачастую одевается в униформу; при этом, будучи новообращенным христианином, он должен принять подобающий христианской почтенности вид. Ни одна из этих униформ не копирует ни европейский стиль, ни даже африканский. Финансист из Йоханнесбурга, нанимающий повара или прислужника, не старается добиться, чтобы тот по внешнему виду был подобен ему самому или, скажем, его дворецкому или камердинеру, но прямо облачает его в платье слуги-африканца.
   Таким образом, принятие европейской одежды – это не просто усвоение «отдельных характерных черт», но результат сложноорганизованного процесса. Если мы хотим его понять, нам надо рассмотреть европейскую торговлю, европейские службы занятости, как и все особенности действующей в институтах психологии в их подчиненности европейскому престижу и превосходству и в их отношении определенных программ частичных преобразований в Африке.
   То, что мы выяснили относительно материальных вещей, приобретает более глубокое значение, когда мы обращаемся к рассмотрению социальных феноменов и проявлений духовной культуры. Гадание и колдовство, имевшие место во дворе городского дома, были не просто воспроизведением исконно африканских обычаев. Увиденное мною в Йоханнесбурге действо было африканским гаданием, но поводом прибегнуть к колдовству послужили беспокоившие работника шахты соперничество и чувство зависти, услуги колдуна оплачивались английскими деньгами, а его рекомендации давались в таких выражениях, которые не мог бы понять ни один член племени. Проводившиеся повсюду в Йоханнесбурге обряды инициации – признак возвращения к известным племенным ценностям, претерпевшим серьезные изменения в ходе развития. Поэтому, опять-таки, любая попытка достичь более глубокого понимания сути дела уводит далеко в сторону от игры в «характерные особенности», «комплексы характерных свойств» или «культурные слои»{35}.
   Поднятые здесь проблемы интересны и важны как для антропологической теории в целом, так и для более узкой ее области, нас занимающей, то есть для понимания принципов и методов культурных изменений. Пойдем дальше в нашем анализе, исследуя некоторые другие институты, в которые вовлечены европейцы и африканцы{36}.
   Возьмем такой типичный продукт изменения, как большое промышленное предприятие – шахту по добыче золота или меди. Можем ли мы рассматривать ее в качестве некой смеси, соположения или набора «частично сплавленных элементов» из Европы и Африки? Очевидно, нет. Это новый тип предприятия, организованный западным капиталом и по европейской инициативе, но работающий в экзотической обстановке и с африканской рабочей силой. Представим себе набор элементов, «позаимствованных» у западной цивилизации: горнопромышленный завод – инструменты, вагонетки и рельсы; оборудование для добычи руды в забое; различные инженерные приспособления – все это свалено в степи или в джунглях. Представим себе всю армию доставляемых туда африканских работников, а также весь состав квалифицированных европейских рабочих и инженеров, размещенных там. Рядоположенное, механически сведенное воедино, все это не образует еще шахту или завод, но может восприниматься лишь как набор условий, необходимых, но недостаточных для создания подобного производства. Где кончается «заимствование», там начинаются культурные изменения. Преобразование финансовых и промышленных предприятий в организацию африканского труда с целью эксплуатации африканских ресурсов – это новый процесс, настоящий процесс контактов и изменений.
   Сразу, как только пущено в ход новое промышленное начинание, перед нами возникает сложное образование – европейское предприятие, которое существенно зависит от африканской рабочей силы и ресурсов и в котором невозможно вычленить африканские и европейские элементы. Оно не может быть понято – ни в целом, ни в отдельных его составляющих – на основе африканских или европейских прототипов. Не существует европейского прототипа для таких феноменов, как закрепление цветного барьера в законодательстве или на практике и вербовка рабочих в заповедниках, для того метода страховки, при котором в период производственного спада излишняя рабочая сила выдворяется на племенные территории. Дифференциация в оплате труда, основанная на расовой дискриминации, характерный для сегодняшней Африки тип контракта, предусматривающий одностороннее уголовное преследование, самые изощренные способы получения подписи контрактанта, – все это ново как для Европы, так и для Африки. Предопределяется это тем фактом, что налицо две расы и две культуры, влияющие друг на друга. Концепция механического присоединения элементов одной культуры к другой не ведет нас далее первоначальных подготовительных стадий исследования, но даже здесь она рушится при малейшей попытке конкретного анализа. В действительности же происходит взаимодействие особых сил, участвующих в контакте: расовой предвзятости, политического и экономического империализма, потребности в сегрегации, охране европейских стандартов жизни и африканской реакции на все это. Попытка подойти к объяснению одного из крупнейших автономных промышленных предприятий в Африке с позиций концепции «смешения» приведет нас к отказу от исследования всего процесса в тот самый момент, когда оно действительно приобретет важность.
   Африканский труд отличается от европейского в правовом, экономическом и социальном отношении. В то же время этот труд никоим образом не может быть отнесен к африканской племенной экономике. Уровень оплаты, уголовное преследование по контрактам, законы об обязательной паспортизации, проблемы питания, возникающие в Южной Африке, не могут быть поняты на основе европейской и африканской культур-прародительниц{37}. Невозможна никакая классификация элементов, и никакое приписывание к предшествующей культуре не имеет опоры в реальной действительности, потому что здесь нам приходится иметь дело с широкомасштабным явлением, по существу, целым набором определенных экономических, правовых и социальных регуляторов, возникших как ответ на новые потребности, а именно с крупномасштабной эксплуатацией африканских ресурсов европейцами для западных целей и за счет африканского труда. Ошибочность подхода к этому феномену как к простой совокупности фрагментов, «позаимствованных» у белой и черной предшествующих культур, очевидна.
   Задача полевого исследователя не может состоять в выявлении, извлечении и перегруппировке белых и черных элементов воображаемого конгломерата, потому что действительное содержание культурных изменений – это не конгломерат, не смесь и даже не рядоположенность частично сплавленных элементов.
   Возьмем другой пример. Во дворах йоханнесбургских трущоб, являющих собой продукт культурных контактов, можно обнаружить и другую «смесь», признак и символ культурного изменения, – скокиан, знаменитый состав, который приготовляют, распространяют и потребляют в печально известных трущобах южноафриканских туземных поселений. Современная девушка, ищущая чего-нибудь экстраординарного для вечеринки с коктейлем, может отыскать рецепт в докладе Комиссия по экономическим проблемам туземного населения: «Изобретены ужасающе вредные напитки. Смешивались любые быстро увеличивающие содержание алкоголя вещества; карбид кальция, метиловые спирты, табак, патока и сахар, медный купорос – это только некоторые примеры»{38}. Ингридиенты этой смеси ни разу не встречались ни на одной вечеринке с приготовлением спиртных напитков в Блумсбери или Гринвич Виллидж. Будучи элементами «коктейля», они были не «позаимствованы», но переосмыслены африканским гением и приспособлены к новой функции. При этом очевидно, что африканская культура-предок не дает ни единого «прецедента» какого-либо использования карбида кальция, синего песчаника или метиловых спиртов. Скокиан – это закономерный потомок трущобного двора, рожденный от европейских моральных устремлений. Прочитайте сопроводительные параграфы в докладе, и вы обнаружите, что скокиан возник как ответ на «проблему… изобретения напитка, который можно было бы производить и хранить в небольших количествах, легко прятать, который бы готовился лишь за несколько часов и оказывал алкогольное действие быстро». Повсеместное запрещение туземного пива – самого по себе полностью безвредного, – инициированное пуританами и усиленное полицейским контролем, побудило туземцев изобрести скокиан и способствовало появлению поклонников этого напитка.
   Являются ли такие феномены, как туземные поселения или шахтерские городки, африканские небольшие владения или сельскохозяйственные кооперативы, продуктом смешения прежде уже существовавших элементов? Едва ли. Все они целиком и полностью новы и произведены теми условиями, которые порождены воздействием европейской цивилизации на архаическую культуру Африки. Кроме того, в тех случаях, когда в африканских деревнях появляются значительно упрощенные типы европейских домов, мы обнаруживаем, что данные ситуации неизменно связаны с целым набором предпосылок и сопутствующих условий. Те, кто перенимает особенности европейского жилища, – это образованные и христианизированные туземцы, обученные привычкам элементарной гигиены и соблюдения чистоты, чаще всего работающие у белых или на посевах товарных зерновых. Потому что для постройки, поддержания и использования новых материальных объектов необходимо известное количество наличных денег. В самом деле, эмпирическое исследование данной проблемы может показать, что перенимается не сам тип дома, не лежанка, и даже не культурный комплекс, из всех этих предметов состоящий, но, скорее, неотъемлемый институт прозападной семейной жизни, основывающийся на христианстве и образовании, на определенных европейских занятиях и на использовании денег. Но даже и здесь мы не избегаем метафоры. В действительности, по всей Африке происходит формирование нового типа туземной домашней жизни как результат известных специфических европейских влияний, которые, однако, в процессе усвоения их африканцами были значительно видоизменены.
   Школа в буше не имеет предшественников в Европе или в племенной Африке. Вопрос обучения мужчин и женщин профессиям из той области деятельности, к которой они затем не допускаются, причем на правовых основаниях, не возникает ни в Европе, ни даже у африканских банту. Возьмем, к примеру, образованного африканца как продукт этого процесса. Я бы хотел посмотреть на того этнографа, который бы мог исполнить задачу разделения на составляющие элементы применительно к анализу вестернизированного африканца, не разрушая при этом единственно важное в нем – его личность. Образованный африканец – это новый тип человека, наделенного способностями и энергией, со своими преимуществами и недостатками, с проблемами и воззрениями, не переходящими по наследству ни к его соседу европейцу, ни к его собрату по племени.
   Природа культурных изменений определена такими факторами и обстоятельствами, которые не могут быть оценены посредством изучения любой из двух культур, взятой отдельно, или же обеих вместе, трактуемых как нагромождение множества составляющих их элементов. Столкновение и взаимодействие двух культур производит нечто новое. И даже материальный объект, некое приспособление или орудие (например, деньги), вносит изменение в самый процесс культурного контакта. Антрополог должен соотносить добрые намерения европейцев с потребностями ситуации; вдохновенный либерализм и добрую волю миссионера – с более материалистичными замыслами финансиста, предпринимателя и поселенца. Вся концепция европейской культуры как рога изобилия, даром изливающей на всех свои блага, способна лишь ввести в заблуждение{39}. Европеец берет столько же, сколько дает, – а в действительности значительно больше. Но присваивает он вовсе не характерные черты туземной культуры, но землю, богатство и рабочую силу. Это не обвинение европейцам и никоим образом не речь в пользу туземцев. Просто это серьезное предостережение, напоминающее о недостаточности подхода, исключающего из исследования изменений реальные движущие силы.
   Я полагаю, есть необходимость в том, чтобы раз и навсегда прояснить: относиться к процессу культурных изменений как к статичному продукту, достигнутому африканцами и европейцами при системе временной интеграции и гармоничного союза, бесполезно и непродуктивно. Равно непродуктивно трактовать этот процесс как механически полученную смесь, а главную проблему видеть в сортировке и выписывании накладных на составляющие элементы данной смеси. Феномены изменений – это новые культурные реалии, которые следует изучать непосредственно, а не по косвенным признакам, и с полным сознанием того, что нам придется иметь дело, по крайней мере, с тремя фазами. С пониманием, что эти три фазы находятся во взаимодействии, но что их взаимодействие не может быть понято через вычленение и оценку исходных составляющих.
   Изучение культурных изменений должно принимать в расчет три среза действительности: воздействие высшей культуры; субстанцию туземной жизни, на которую оно направлено; явление автономных изменений как продукт взаимодействия, происходящего между двумя культурами. Только проанализировав каждую проблему в рамках каждой из этих трех рубрик, а затем сопоставив колонку, анализирующую европейские влияния, с двумя другими (с ответом на эти влияния туземцев и результатами изменений), – только так мы придем к выработке наиболее полезных методов исследования. Два исходных воздействия, европейское и африканское, сталкиваются друг с другом, никоим образом не соединяясь механически. Этот толчок дает начало конфликту, сотрудничеству или ведет к компромиссу.

III. Ценность исторического исследования и пределы его возможностей

Поиск нулевой точки процесса изменений

   Необходимо рассмотреть еще одну точку зрения на природу контакта, а именно ту, которая трактует изменения как отклонение от первоначального состояния равновесия и приспособленности, почти как отход от первоначального племенного уклада. Также подразумевается, что изменения в целом соотносятся с такими характеристиками, как неприспособленность, деградация, социальная напряженность и нарушение законодательных и моральных принципов. Не будет ли поэтому естественным принять, что культурные изменения есть отклонение от нормальных условий? Д-р Люси Мэйр ввела удачное понятие для обозначения равновесного состояния племени в ситуации до воздействия со стороны европейской культуры – «нулевая точка» культурных изменений.
   Эта точка зрения одновременно правдоподобна и привлекательна. Чтобы объяснить степень и «причины» изменений, кажется обязательным и необходимым вернуться к их исходной точке. Воспоминания ваших старых информантов, внушающие особое доверие в том, что касается вопросов племенного знания, изображают прежние времена как золотой век человеческого существования. Естественная склонность каждого этнографа также заставляет его воспринимать доброкачественную туземную культуру не просто как terminus ab quo[3], но как terminus ad quem[4] нормального состояния, как единственно правильный критерий для сравнения, проводимого между патологией изменения и здоровым состоянием племенного уклада. Действительно, вся научная работа требует устойчивой системы координат, определенного набора установок, и нулевой уровень контактов и изменений на первый взгляд как будто дает наилучшую точку отсчета и определяет масштаб для оценки любого отклонения от нормы. Подобное сравнение обеспечивает, таким образом, по словам Мэйр, «объективную основу для определения политики»{40}.
   Л. Мэйр в своем мастерском изложении данной концепции настаивает, что обнаружение подобных отклонений от нормы в современных африканских институтах требует – в качестве исходной точки – реконструкции, позволяющей дать полный образ работы данных институтов во времена, предшествующие контакту{41}. Хотя она и признает определенную ограниченность подобной реконструкции, но тем не менее настаивает на том, что исторический подход имеет существенное значение для анализа ситуации контакта. Отстаивая свою позицию, она проводит различие между более или менее статичными обществами и теми, которые подвергаются быстрым изменениям. Мэйр утверждает, что в статичном обществе, где институты уже приобрели прочные основания и стабилизировались, знание о прошлом будет несущественным для функционального постижения настоящего. Но в изменяющемся обществе, где нововведения еще не выкристаллизовались и новые институты не заняли строго определенного места, где еще не были осуществлены дополнительные модификации социальной структуры, – там контраст между прошлым и настоящим имеет огромное значение{42}. Проводимое Мэйр разграничение статичных и динамических фаз в истории культуры и ее предложение использовать два метода, функциональный и исторический, для изучения этих различающихся фаз имеют широкие теоретические следствия. Это может, например, привести к заключению, что функциональный метод ограничен в сфере своего применения, что он не может считаться пригодным для изучения стабильной, сбалансированной культуры, в которой все системы социального сотрудничества находятся в состоянии равновесия.
   Л. Мэйр доводит разграничение между статичной и динамической фазами в истории культуры до крайней степени, констатируя, что уравновешенная и благодаря этому статичная фаза – это нормальное состояние культуры, тогда как динамическая фаза, с которой мы встречаемся в современных ситуациях разнородных контактов, представляет собой патологическое состояние. Такая дуалистическая концепция, коль скоро она утверждает принципиальное, а не только количественное различие между культурами, превращается в отдельную рабочую гипотезу, которая должна быть тщательно проверена, перед тем как будет принята в качестве основания для дискуссии о методах исследования.
   Пытаясь точно определить сущность исторического сравнения традиционной культуры и ситуации контакта, Мэйр отрицает социологическую значимость изучения промежуточных стадий. По ее мнению, это объясняется тем, что в настоящем уже невозможно установить, каким было соответствие между различными историческими событиями и развитием туземной культуры в тот момент, когда каждое из этих событий имело место{43}. Поэтому она делает вывод, что в изучении культурного контакта предметом для каждого антрополога может и должно стать сравнение традиционных туземных институтов, то есть традиционной культуры в нулевой точке сопутствующих контакту влияний, с современной ситуацией{44}.
   Я уже говорил о том, что реконструкция есть и остается одной из главных задач научной этнологии. Но признать закономерность интереса к реконструкции, даже страсть антиквара, – это одно; а согласиться с утверждением, что реконструкция является особым методом изучения культурного контакта, – другое. Прежде всего, важно не смешивать реконструируемое прошлое с реальностью того, что до сих пор продолжает существовать в качестве сохранившихся осколков исторического прошлого. Например, тот факт, что власть вождя по-прежнему сохраняется даже там, где ее полностью игнорируют воздействующие на туземную культуру европейцы, доказывает, что в данных областях этот институт все еще не утратил своей жизненной силы. Однако власть вождя, существовавшая на несколько поколений ранее, должна была отличаться от той формы, в которой она дожила до сегодняшнего дня, хотя бы потому, что до-европейская ситуация характеризовалась абсолютным самовластием главы племени и предполагала полную и нераздельную власть вождя, включая его право вести войну, добывать рабов и держать под контролем все богатства племени. А для будущего и даже настоящего важно то, что до сих пор живо, а не то, что уже умерло.
   Равным образом важно понимать, что «вспоминаемое прошлое» – то есть его отражение в человеческой памяти – не нужно, а в действительности и невозможно, реконструировать. Его нужно исследовать просто путем привлечения воспоминаний членов племени. А здесь мы приходим к другой ошибке, а именно к смешению мифологического образа прошлого, какое создают и поддерживают туземцы, со строго выверенной картиной, которая должна возникнуть в результате научной реконструкции. Для некоторых африканцев, все еще преданных собственной культуре, прошлое в ретроспективном взгляде становится раем, утерянным навсегда. Для прогрессистов или ренегатов, зачастую существенно выигрывающих от изменения, прошлое – это время непомерного зла. Доверие к воспоминаниям стариков или современным рассуждениям о том, что было, не всегда оправданно и редко способствует достижению целей реконструкции. В действительности исследователя культурного изменения занимает вовсе не объективно истинное прошлое, реконструируемое научно и представляющее первостепенную важность для антиквара, но психологическая реальность сегодняшнего дня. Первое – это ряд событий уже умерших и похороненных, ушедших из реальности вплоть до полного исчезновения их из человеческой памяти; последнее – могущественная психологическая сила, определяющая современное поведение африканского туземца. Люди руководствуются ошибочными ощущениями, а не пренебрежением истиной.
   Более того, реконструируемое прошлое не всегда удается описать с необходимой точностью, и здесь антропологу очень часто придется говорить: «Ignoramus ignorabimus»[5]. В регионе Гвинейского залива, где контакты начались во времена Генриха Мореплавателя, задача реконструкции очевидно безнадежна. Но даже и там, где контакты насчитывают только сотню лет или всего несколько десятилетий, реконструкция может оказаться столь же трудным делом. Революционные изменения во всей Юго-Западной Африке, происшедшие благодаря основанию, росту и распространению влияния зулусской империи под властью Чаки, сделали практически невозможным создание нормальных условий для мирной и единой племенной жизни. М. Хантер, которая, как мы видели, полагает, что «любая культура может быть полностью понята только в ее историческом контексте», тем не менее вынуждена признать, что по всей Юго-Западной Африке «нет точных данных о жизни банту до контактов с европейцами». Она также сообщает настоящую причину, по которой использование «реконструируемого прошлого» в любой компаративистской дискуссии оказывается бесполезным. Если мы захотим сравнить сегодняшнее состояние изменяющейся культуры с ее «нулевой точкой», нам придется рассматривать эти две, существенно различные, ситуации, пользуясь одними и теми же методами и имея в виду одни и те же проблемы. «Но, как это ни прискорбно для исследователя культурного изменения, научная социальная антропология начала развиваться после открытия Африки»{45}.
   Мы, стало быть, сталкиваемся со следующей ситуацией: иногда реконструкция совершенно невозможна, а когда она возможна, то результаты, которые она дает, – второго сорта по сравнению с полевой работой, отвечающей современным требованиям. Сопоставлять подобные результаты с современными условиями едва ли вообще правомерно. Этнографу, работающему над реконструируемым прошлым, пришлось бы предлагать человеку, работающему практически, в лучшем случае «поврежденный товар», мало ценный в качестве практических рекомендаций совета или теоретических озарений{46}. Один или два конкретных примера будут полезны, чтобы показать тщетность попыток увидеть прошлое ради содействия политическому управлению в будущем.
   Многие африканские племена до контакта с европейцами процветали, решая насущные вопросы с помощью каннибализма, умножали богатства на рабстве и похищении скота и распространяли свою политическую власть посредством межплеменных войн. Стал бы антрополог на этом основании призывать возвратиться к питанию человеческой плотью или к рабству, войне и грабительским походам за добычей? Едва ли. Даже если прадеды туземцев имели обыкновение пожирать друг друга и питаться человеческой плотью, повлияет ли этот факт каким-либо образом – прямо или косвенно – на рацион питания, который мог бы подойти ребенку горожанина, или рабочему на шахте, или члену племени, вынужденному изобретать новые правила хозяйствования, потому что их территорию урезали, пастбища разрушили, а налоги повысили? Эти вопросы уже содержат в себе ответы.
   Экономические ресурсы африканских племен изменились: африканское предпринимательство в некоторых районах выросло и во многих отношениях вышло за пределы, соответствующие прежним условиям; в то же время некоторые из их стремлений оказались в состоянии полной неопределенности. В политических вопросах вождь более не может использовать военную силу для увеличения своего дохода или для осуществления своих желаний и прихотей; ему не может быть дозволено применение принудительного труда, и менее всего для содействия добыванию рабов и торговле ими; его религиозная власть подверглась влиянию новых верований и была поколеблена новым скептицизмом. Если бы нам пришлось последовательно рассматривать один институт за другим, если бы пришлось изучать различные аспекты жизни общества – экономику, право, образование или политику, – мы бы обнаружили, что по крайней мере часть «нулевых условий» исторического прошлого, каким оно было до пришествия европейцев, повсеместно умерло и похоронено, и как таковое к делу не относится.
   Моя критика этих теорий была до некоторой степени подробной, поскольку даже обнаружение в том или ином направлении тупиковых путей – это вклад в продвижение вперед науки. Будем также помнить, что концепция культурного изменения как «смеси» элементов, доставшихся от культур-прародительниц, предложена каждому антропологу ведущей школой современности – школой Гребнера и патера В. Шмидта и большинством американских антропологов. Опять-таки, поиск нулевой точки – не что иное, как напрашивающийся образ действий для любого полевого этнографа, задачей которого до сего дня было изображение культур, какими они были на стадии до европейского вмешательства. Изучение ситуации контакта как «интегрального целого» – это метод, который, несомненно, мог бы привлечь функционалиста. Коль скоро мы не сосредоточиваем специально внимание на изменении как процессе динамическом, данный подход оправдан до некоторых пределов.
   Наша критика к тому же не носила исключительно негативного характера. Каждый шаг нашего рассуждения сопровождался возникновением известных конструктивных принципов, и в сочетании друг с другом они позволили нам кратко сформулировать систематический подход к изучению культурных контактов. Таким образом, при анализе концепции культурного изменения как смешения, которое следует понимать только на основе культур-предков, мы пришли к позитивному определению процесса изменений. Мы стали понимать его как новую реальность, явившуюся результатом воздействия европейского влияния на туземные культуры. Когда мы отвергли трактовку европейских действующих сил как неотъемлемой части нового объединенного сообщества, нам удалось положить в основу подхода трехстороннюю схему – европейские намерения, африканские реальности и процессы контактов, – развивая и подкрепляя тем самым нашу концепцию изменений как постоянного взаимодействия.
   Мы сможем усовершенствовать этот подход, сделав его полезным инструментом в деле управления полевой работой и развертывания аргументации. Наконец, отказавшись от поиска «нулевой точки» как средства практического контроля и умозрительного проникновения в природу культурных изменений, мы предложили вместо него иные концепции. Мы провели разграничение между прошлым, уже умершим и похороненным, и теми элементами старой культуры, которые все еще сохраняют жизненную силу и влияют на современные условия, – данные вопросы потребуют более детального рассмотрения в последующих главах. Мы признали, что ретроспективное видение хоть и ошибочно, но по важности превосходит миф, неизвестный старым информантам или забытый ими. Реконструкция прошлого, будучи интересной в историческом и теоретическом аспектах, не содержит практических указаний для настоящего и будущего, ибо возврата к тому, что было разрушено, что было забыто и что европейская администрация никак не способна вызвать к жизни, быть не может. Но мы вправе обратиться к сохранившимся по сей день традициям, потому что это – богатое поле исследования и источник практических трудностей.
   Таким образом, вместо того, чтобы выстраивать свидетельства по шкале времени и находить им место под рубриками прошлого, настоящего и будущего, связывая в общую эволюционную или историческую последовательность, мы должны расположить факты по категориям, которые все вместе сосуществуют в настоящем и все могут быть изучены в ходе эмпирической полевой работы. Внося таким образом – правда, несколько схематично – известный порядок в хаос изменений и преобразований, в свойственные взглядам африканцев колебания из стороны в сторону, движения от прогресса к традиции и от племенного строя к подражанию европейцам, мы обнаруживаем также, насколько существенным оказывается рассмотрение организованных систем европейской деятельности и согласование их напрямую с соответствующими феноменами изменений, – с теми африканскими институтами, которые вытеснены европейскими силами воздействия или должны сотрудничать с ними, которые прямо вступают с ними в конфликт или же дополняют их. Африканская власть вождя и внедрение института косвенного управления в европейскую административную систему, очевидно, должны рассматриваться параллельно друг другу. Равным образом работа миссий должна быть основана на противопоставлении христианства африканскому культу предков и африканским религиозным и магическим верованиям. Рядом с этими факторами двух культур мы должны изучать феномены изменений и преобразований, школу в буше, работу туземной конгрегации в новых африканских сектах и недавно созданные африканские религиозные движения.
   Будем ли мы рассматривать каждый фактор в рамках трехстороннего подхода или же в некоторых случаях мы сочтем уместным добавить еще одну колонку, которую отведем под реконструкцию «нулевой точки» (что, возможно, и осуществимо в некоторых случаях с заметной степенью приближения к истине) и которую мы поместим отдельно от колонок с результатами изучения совокупного изменения, – это будет зависеть от существа проблемы и находящихся в нашем распоряжении данных. В большинстве случаев, однако, я бы сослался на то, что рассмотрение тенденций и прогрессивных движений, таких как африканское восстание против европейских нововведений, африканский национализм или новая вспышка движения, призывающего к племенному обособлению, более важно, чем обращение взгляда назад к исчезнувшему «нулевому» набору условий. Растущие силы, которые стали реальностью сегодня и в будущем могут приобрести важность, – именно это, с практической точки зрения, является доминирующим фактором в ситуации.
   Но наука работает не только на основе непосредственного применения полученных ею знаний; она также идет вперед, опираясь на развитие принципов, на прояснения и уточнения идей и усвоения уроков, которые можно извлечь из предыдущих ошибок, недоразумений и неверных политических установок. С этой точки зрения история одинаково важна как на своих прошлых стадиях, так и в том, что касается предлагаемых ею оценок будущего. Чтобы при разработке практических руководящих критериев попытаться предостеречь от чрезмерных надежд, возлагаемых на занятия чистой реконструкцией, я стану последним, кто преуменьшит ценность исторического знания. «История повторяется» в том смысле, что есть всеобщие законы культурного процесса. Так как они действуют независимо от времени, пространства и обстоятельств, их можно распознать на любой стадии человеческого развития, и именно здесь, на мой взгляд, проявляется то, что ни один аспект, ни одна фаза антропологического исследования в конечном итоге не станет бесполезной.
   Я вкратце изложу позицию по данному вопросу, как она мне представляется{47}. История – это реконструкция прошлого, основанная на письменных документах, так же как и на любых косвенных свидетельствах – археологических, лингвистических или географических, – которые бросают свет на события прошлого и делают возможным выведение ретроспективных умозаключений с большей или меньшей определенностью. Однако очевидно, что если реконструкцию нельзя строить на догадках, то необходимо подводить под нее надежный фундамент, то есть класть в ее основу научные выводы и обобщения. Ни письменные хроники, ни даже памятники прошлого, наименее ценные из всех косвенных свидетельств, не дают нам полной картины всего, что происходило в прошлом. Историк должен использовать выводы, а это возможно только на основе всеобщих законов культурного или социологического процесса. Предстоит ли вам как историку воссоздать характер личности, или экономические условия эпохи, или какую-либо законодательную систему, вы должны заставить фрагментарные свидетельства рассказать о себе, дабы тем самым воссоздать из частей целое; заставить инвентарные записи, манориальные реестры и юридические документы повествовать о том, что прямо в них не записано.
   Главная заинтересованность в процессе ретроспективного исследования для большинства историков, несомненно, выражается в стремлении к познанию целостного и существенного факта, вызываемого из прошлого. Но после того, как реконструкция полнокровного, живого явления проведена при помощи научной техники, заключающейся в использовании всеобщих законов, исторические факты вновь обязательно подлежат обобщению. Сравнительное изучение городской политики в Древней Греции и ренессансной Италии, выработка теорий революционных правительств, диктаторства, социальной стратификации, собственности, понимание роли войн и завоеваний в развитии человечества, – в основе всего этого могут быть положены и по праву лежат реконструируемые исторические факты. Тем самым история, вырастающая на социологических и культурных обобщениях, – ведь без таковых она становится чистой догадкой – вновь дает законы для наук об обществе и культуре. Противопоставление исторического и научного познания бессмысленно. Отрицание любого из них делает всякое гуманитарное исследование неполным.
   Каким же образом этнограф может использовать собственное историческое чувство и достигать исторических целей? В том, что касается метода, он отличается от обычного историка тем, что в его распоряжении нет письменно зафиксированных свидетельств, хроник, – то есть, конечно, исключая более ранние записи прежних полевых исследований, предоставляющие ему, когда они достаточно подробны, подлинные исторические свидетельства. Но до тех пор пока им движет желание реконструировать историю в широких временных пределах – на протяжении нескольких веков или тысячелетия, – он оказывается в зависимости от компаративного материала.
   Я полагаю, что с этой точки зрения так называемый функционализм не противостоит и не может противостоять историческому подходу, но он служит ему весьма необходимым дополнением. Функциональный метод, если я правильно его понимаю, интересуется преимущественно процессами культуры как средством истолкования их же собственных продуктов. Он вводит тем самым элемент времени – конечно, вначале на весьма малом временном отрезке, но, несмотря на это, в реальном историческом смысле. Я сам защищал биографический подход к изучению института родства. В моей работе по языку я предпринял попытку показать, что исследование значения следует начинать с наблюдений над речью ребенка и нарастанием языковой выразительности в контексте культуры. В изучении права я пытался обратить внимание на то, что рассмотрение долгосрочных взаимных договоров в качестве важного и надежного способа уравновешивания интересов – это единственный путь понимания первобытного права. Временной контекст, так же как и контекст культурный, существенный для функционального подхода, с одной стороны, сами являются историческими понятиями; а с другой стороны, они подводят к формулированию общих законов процесса развития культуры, столь необходимых для любой работы по реконструкции. Таким образом, и здесь тоже я не вижу, чтобы функционализм и исторические реконструкции были противоположны друг другу. Однако всегда существует та оговорка, что истинная история должна изучать явления на различных стадиях их развития{48}, и что, наконец, полезность исторических реконструкций не нужно смешивать с техникой немедленного их применения в поисках практических критериев для административного, экономического и образовательного контроля.

Практическая значимость уцелевшего исторического остатка

   Можно согласиться с тем, что в таком обществе, где половина институтов прекратила функционировать, а другая половина еще не начала, функциональный подход будет совершенно бесполезным. В чем, стало быть, – если оставить в стороне антикварные интересы – заключается уместность власти вождя там, где данный институт политически атрофирован? Разве не является, например, все в целом отношение к рогатому скоту, характерное для туземцев, попросту обузой и докукой, полигамия – в чистом виде анахронизмом, обряды инициации, такие как в Южной Африке, – суеверием, поддерживаемым исключительно силой обычая и консерватизма? С другой стороны, европейское образование, как кажется, во многих отношениях еще не настолько укоренилось, чтобы воспринимать его как реальную силу, европейская администрация еще не стала силой, которая действует сверху и которой следует подчиняться, будь она функционально приспособлена к реалиям общества или нет, при том, что денежная экономика остается системой, введенной в туземную жизнь извне и под давлением.
   В действительности, именно в таких исследованиях культурных изменений концепция функции в некоторых ее характеристиках может быть понята с теоретической точки зрения наилучшим образом, ибо она изучается тем способом, при котором добротное исследование по полностью интегрированной культуре не дало бы сопоставимых результатов. Более того, с политической точки зрения именно функциональный подход должен стать альфой и омегой всей полевой работы. Например, власть вождя, даже когда она политически атрофирована, все еще означает действие принципа авторитета, и это доказывают и осуществляют на практике сами туземцы{49}. Изучать то, каким образом принципы племенной жизни все-таки выживают, как они влияет на отношение между детьми и родителями и даже на школьную дисциплину, крайне важно, когда мы принимаем во внимание, что авторитет, дисциплина, уважение к старшему поколению и к традиции в целом обязательны для стабильности общества.
   Опять-таки, вся в целом проблема перегрузки пастбищ и другие трудности, связанные с животноводческой экономикой, связаны с традиционным туземным отношением к скоту. Национальная комиссия по экономике воспринимает данное отношение к скоту как корень всех зол, как «главного злодея по сюжету». В действительности же это отношение – факт и действующая сила. Если мы очень хотим его изменить, то прежде всего мы должны его понять. Является ли политика европейской администрации в этом вопросе более разумной? Если считать перегрузку пастбища одним из главных зол, зачем вопреки желанию туземцев прибегать к искусственному осеменению скота и тем самым удваивать его поголовье?{50}
   При всем при том, все же нужно будет глубже понять принципы теории и подходящие методы полевой работы, с помощью которых можно осуществить исследование частично трансформированной, сопротивляющейся в основе своей культуры. Распадение племенного уклада – это постепенный процесс, и, на первый взгляд, он носит необъяснимый и прерывистый характер. Реализация некоторых составляющих этого процесса, как кажется, проходит весьма легко, они даже не оказывают серьезного воздействия на фундаментальные институты. Во многих племенах туземную одежду – или отсутствие таковой – уже невозможно более увидеть, а популярность европейского шелка растет с поразительной быстротой. В некоторых районах местные виды спорта и игры были полностью и окончательно вытеснены футболом или крикетом; племена меняют свою религию или обходятся без некоторых ритуалов и обрядов почитания предков даже там, где туземные культ и верования все еще занимают основные позиции. Установить какое-то общее правило, при этом распространив его действие на весь континент, практически невозможно.
   Существуют такие элементы культуры, дальнейшее существование которых не допускается, так как они вступают в противоречие с принципами белых. Европейская администрация не допускает в качестве определенного законом наказания или в качестве развлечения для вождя ни каннибализм, ни межплеменные войны, ни нанесение увечий. Охота за головами, ведовство, ритуальная непристойность в целом не одобряются, а торговля людским товаром запрещена по всему континенту.
   Но тем не менее важно понимать, что от всех подобных культурных факторов все же остается более или менее устойчивый осадок. Война вышла за рамки той военной организации, которая среди таких народов и племен, как ашанти, масаи, нгони, зулу или свази – если упоминать лишь немногих, – все еще являет собой хребет социального устройства. Война продолжает сохраняться как один из наиболее значимых элементов престижа определенных племен, как основа их национальной гордости в отношениях с соседями и даже как серьезное препятствие для их экономических отношений{51}.
   Рабство, не говоря уже о некоторых сохранившихся проявлениях его местной формы, продолжает существовать в дискриминации по статусу и правовым различиям между потомками рабов и свободных. Д-р Ричардс сообщает мне, что многие родезийские племена применяют некоторые из старых, доставшихся от рабства понятий, чтобы провести различие между добровольной работой на шахтах и работой, предложенной по найму.
   Некоторые из запрещенных и преследуемых деяний исчезают, но они уходят только «с поверхности» племенной жизни. Такие действия совершаются тайно и оказывают огромное влияние на современную африканскую культуру{52}. Типичное из них – ведовство. Но и почитание предков не полностью умерло в христианской части сообщества. Психоаналитик мог бы сказать, что оно живет в «коллективном бессознательном» христианизованных африканцев. Однако нам не нужно принимать европейские по происхождению мистические концепции, чтобы описывать африканский мистицизм. Благодаря длительным контактам с язычниками, а также потому, что традиция почитания предков до сих пор сильна и прочно укоренена в устройстве семьи, каждый номинально христианский ребенок узнает весьма многое о влиянии, которое оказывают духи предков, и о культе, посредством которого их можно умилостивить. Под давлением эмоционального кризиса туземные верования становятся сильнее, чем чужое для них вероучение.
   Юридические понятия, в которых внутри клана выражается насильственное возмездие и предписывается закон мести, или lex talionis[6], тоже, по всей видимости, переживут официальные запреты. Половые обычаи и табу, ослабленные некоторыми европейскими влияниями, и более всего христианством, очень часто отправляются sub rosa[7]. Д-р Хантер приводит забавный пример, когда описывает всеобщее поверие туземцев-христиан о том, что белые миссионеры также сообразуются с обычаем Укуметша (Ukumetsha), соответствующим центральноевропейскому институту Фенстерлн (Fensterln).
   Таким образом, с точки зрения практики, важна история, сохраняющаяся в живой традиции или в институциональной работе. Кажется почти очевидным, что только то, что до сих пор живо, может иметь какое-либо отношение к тем людям, кто должен руководить туземным обществом; что только те силы традиции, ко торые имеют влияние на чувства живых мужчин и женщин и формируют их сегодняшние отношения, могут быть значимыми. Когда изменение стало насильственным и надежды на новую эру, обещанную превосходящей культурой, не сбылись, тогда в высшей степени пестрое и ретроспективное представление туземцев о том, что было и что есть, имеет даже более серьезное значение для тех, кто у власти.
   Когда в европейской колонии учрежден институт косвенного управления, подлинный вопрос заключается в следующем: сколь много традиционных туземных механизмов до сих пор живы и готовы к использованию? Сама по себе попытка использования этих механизмов оправдана их предполагаемой силой, престижностью и эффективностью. Укорененные в прошлом, они поддерживаются туземным верованием, чувством и уважением к обычному праву. Практическое поручение антропологу заключается в том, чтобы узнать, в какой мере определенный институт все еще существует и действует, и каковы традиционные источники его политической власти. Он также должен продемонстрировать пределы приспособляемости исследуемого института к современным условиям. Практический вопрос о введении выкупа за невесту в кодекс законов состоит не в том, как воспринимался подобный тип правомочного контракта несколькими поколениями ранее, но в том, является ли он до сих пор эффективной социальной силой и каковы перспективы его введения и дальнейшей адаптации.
   Рассмотрим институт, который европейские силы очень хотели не сохранить, но, по возможности, упразднить, а именно обряд инициации девочек, особенно когда он включал в себя вырезание клитора – действие, вызывающее протест у впечатлительных европейцев, объективно противоречащее гигиене и даже опасное для здоровья. Здесь мы вновь встречаемся с ситуацией, когда особенности отправления этого обряда несколько поколений назад, с практической точки зрения, к делу не относятся. Важно то, что практикуется сегодня и та таинственная жизнестойкость, которую демонстрирует весь этот институт, включая и детали хирургии, в своем противостоянии всем атакам миссионеров и распространению образования. В чем причина того, что более чем прогрессивные туземные организации, подобные Центральной ассоциации кикуйу, водрузили вырезание клитора на топ-мачту своей политики и готовы сражаться за него столь же отчаянно, сколь и за такие ценности, как коммунистические принципы и классическое образование а ля Оксфорд и Кэмбридж? Антропологическая проблема здесь оказывается на первом месте: какую функцию имеют обряды инициации в социальной и этической регуляции воспроизводства жизни; как они влияют на туземные представления о браке, отцовстве и материнстве и сексуальном поведении; и почему эта явно не существенная деталь, как оказывается, имеет огромную ценность для чувств коренных жителей.
   По поводу этого последнего весьма полезно помнить, что средний религиозно настроенный иудей или магометанин воспринимает необрезанного мужчину как нечистое животное. Существуют также данные о христианских сектах, которые, подобно русским скопцам, практикуют нанесение своим членам ужасных увечий, – и эта практика глубоко внедрена в их догматическую идеологию. Опять-таки, в истории цивилизованной Европы много было сражений и много людей погибли или были пригвождены к столбу и преданы сожжению из-за исполнения или неисполнения обряда полного погружения в воду при крещении – ритуала, противоречащего гигиене и очевидно не имеющего принципиального значения. При изучении так называемых диких, или варварских, обычаев язычников важно сохранять в себе ту же самую терпимость и то же самое сочувствие, к которым мы апеллируем при исследовании наших собственных традиций или обычаев наших предков. Дело здесь, однако, в том, что в данном институте на самом деле имеет значение именно его жизнестойкость и действенность, то есть сохранение его значимости для сегодняшнего дня, а не сам этот институт на любой из его прошлых стадий, сколь бы блестящую и полную его реконструкцию мы ни были бы способны дать.
   Таким образом, в обрядах инициации важна именно их образовательная и интегративная ценность. Что касается почитания предков, нам пришлось бы изучать этот феномен, основываясь на нескольких социологических основаниях, – на организации семьи, отцовства и материнства, наследования. Здесь вдумчивый миссионер вновь попытается понять ценность жизнестойкости верования и рассмотрит в подлинно христианском духе, нельзя ли попытаться это верование, основанное на глубочайших человеческих привязанностях и соотнесенное с наиболее важным институтом – институтом семьи, – скорее внедрить, нежели разрушить. Когда же имеешь дело с колдовством, важна культурная реальность этого верования, единственное из всех, которое нам все же удалось загнать в подполье.
   Стало быть, вопросы современных функций института, его жизнеспособности и приспособляемости, – а не формы и атрибутов прошлого, – это то, что важно для исследователя культурного изменения в его теоретических и практических аспектах.
   Во всем сказанном мы, между прочим, подразумеваем, что африканский институт обязан своей силой не только закоснелой привязанности неким определенным характерным элементам. Его новое возрождение к жизни часто обусловлено тем, что он смог приспособиться к новым условиям. Вождь, принимающий христианство, становится для своих соплеменников религиозным лидером в новом обличии, но, самое главное, он обретает поддержку могущественной части европейского сообщества. Институт власти вождя, признаваемый колониальной администрацией как феномен косвенного управления, обрел новую силу, не связанную с племенным прошлым. Запоздалое признание, что выкуп за невесту совместим с христианской этикой и европейской приверженностью закону, в среде южных банту привело к новому расцвету этого обычая, сделав его важным фактором национальной интеграции.
   Вообще говоря, внимательный читатель обязательно заметит в нашем анализе условий жизнестойкости африканских институтов то, что в таких выражениях, как «загнано в подполье», «адаптировалось» или «подавлено», постоянно подразумевается отсылка к европейским воздействиям на туземную культуру. Потому что именно европейское влияние, осуществляемое через введение новых технологий, формирование новых интересов, так же как и внедрение новых материальных изобретений, подтолкнуло африканцев отказаться от некоторых вещей.
   Во всех тех случаях, где дальнейшее существование африканских институтов дозволяется, или даже таковое поощряется, обязательно присутствуют факторы, выступающие в качестве традиционных источников жизнестойкости и силы туземной культуры. Они составляют реальную основу устойчивости обычая, законодательного принципа или типа социальной организации, хотя и не являются единственным фактором, определяющим возможные пути развития в будущем. В некоторых районах вождь все еще удерживает за собой невероятно престижную позицию, выступая в качестве дарителя дождя или обеспечивая плодородие земли, животных или людей – членов племени; его роль как отправителя культа предков для общины в целом – это комбинация всех названных функций с его новым статусом, с признанием его частью европейского административного механизма, который в рамках института косвенного управления предоставляет власти вождя надежную гарантию силы и стабильности. Когда, в каком-либо другом районе, вождь становится христианином, он может лишиться права применять издревле вверенные ему религиозные санкции, но он все равно остается законным преемником власти, занимая свое место в длинной родословной правителей; для туземцев он все еще служит олицетворением самого принципа власти.
   Это вновь ставит нас перед вопросом: можем ли мы более полно проанализировать причины того, что определенные элементы выживают, а другие исчезают; ответить на вопрос, почему временами институты выживают либо посредством продолжения тайного существования, вне сферы внимания со стороны европейской администрации, либо, временами, посредством обретая полное признание со стороны европейцев?{53} Вполне понятно, что сам факт частичной трансформации, дискретности исчезновения составляющих во многих культурных феноменах ставит новую и далеко не легкую задачу перед ученым, работающим в поле. Он должен составить полную картину уцелевших элементов африканской культуры, показать то, какие факторы ушли в прошлое, но до сих пор сохранились в памяти; какие институты загнаны в подполье; какие элементы до сих пор продолжают жить в новых комбинациях.
   Можем ли мы, однако, пойти дальше чистого фиксирования и составления каталога оставшихся и недостающих элементов туземных культур? Возможно ли дать объяснение легкости утраты одних обычаев и ожесточенному упорству, с каковым удерживаются остальные?

IV. Функциональная теория культуры

   В описании феноменов частичного консерватизма, быстрого отхода от племенного уклада, выбора в пользу одних элементов и возникновения трудностей аккультурации в отношении других на место расплывчатых общих терминов должен встать гораздо более полный анализ. Решение этих проблем можно отыскать только посредством функционального анализа туземного общества, с одной стороны, и признания ценности политики уступок со стороны европейцев – с другой. Часто особый упор делается на быстрое, незамедлительное восприятие наших культурных ценностей африканцами; однако, как мы увидим, гораздо большую важность имеет постепенное привитие культурных благ, шаг за шагом осуществляемое европейцами. «Избирательному консерватизму» африканской стороны соответствует избирательное воздействие передающих свои ценности европейцев, сопровождаемое избирательным присвоением таких благ, как земля, природные ресурсы, результаты африканского труда, политическое владычество правителей, социальный статус и самоопределение любого и каждого африканца. С щедростью распространяя блага своей культуры, европейцы допускают дискриминацию ничуть не менее той, что демонстрирует африканец, когда берет то, что ему предлагают. Обратимся к анализу сил консерватизма внутри африканского общества.
   С точки зрения метода и теории полевой работы, наиболее важный принцип заключается в функциональной концепции культуры. Она заявляет, что изучение деталей при отвлечении от их фона неизбежно должно свести на нет теорию и полевую работу, так же как и решение практических задач. Вырезание клитора в обрядах инициации, как деталь, было взято в качестве мишени европейских атак. Это исказило ценность и важность данного института в глазах африканцев, так же как и европейцев. Если мы будем рассматривать введение одного-единственного инструмента, такого как плуг, в изоляции от всего того, что он значит для революционного обновления туземного сельского хозяйства, то, как мы увидели, исследование окажется в тупике. Главная ошибка, постоянно допускавшаяся в дискуссиях и даже при практических мерах, принимаемых в рамках института косвенного управления, состояла в том, что вождь воспринимался как единственное, что достойно внимания. «В большинстве частей Африки обнаружение вождя рассматривалось как эквивалент введения института косвенного управления», – так утверждает д-р Ричардс в своей превосходной статье, озаглавленной «Племенное правительство в переходный период»{54}. Спорадические попытки бороться с табу, которые окружают беременность, со встречающейся время от времени половой невоздержанностью, с рядом известных брачных обычаев в некоторых племенах, – все эти атаки, предпринимаемые без всякой системы, от случая к случаю, теми миссионерами, которые оказались неспособны связать данные обряды с фундаментальными институтами семьи и брака, на мой взгляд, и стали главной причиной провала попыток христиан поднять моральные устои африканцев в общинах и закрепить достигнутое на более или менее длительный срок.
   Современный антрополог функциональной школы полностью сознает, что ему нужно упорядочить имеющиеся у него свидетельства, соотнести обычаи, верования, идеи и практические дела с базовым ядром, вокруг которого они группируются{55}. Для функционалиста культура – то есть весь в целом корпус ее инструментария, основополагающие приципы мировоззрения, свойственные ее социальным группам, человеческие мысли, верования и обычаи, – составляет огромный аппарат, посредством которого человек ставится в позицию, позволяющую ему наилучшим образом справляться с определенными, совершенно конкретными проблемами, встающими перед ним в процессе его адаптации к окружающей среде при удовлетворении его потребностей. Я позволю себе вкратце очертить основоположения функциональной теории культуры.
   Следует принять как аксиому то, что человеческие существа должны питаться; что они должны размножаться; что они должны быть обеспечены кровом, личными удобствами, элементарными условиями гигиены и приемлемым температурным режимом. Антропологическая теория должна выбрать в качестве основания биологический факт. Ведь человеческие существа все-таки – это разновидность животных, и для них столь же необходимо сохранять соответствие ряду элементарных требований, для того чтобы раса могла продолжить существование, индивид – выжить, а организм – поддерживаться в рабочем состоянии. Правильный обмен веществ может происходить в том организме, который хорошо питается; у которого достаточно кислорода для дыхания и возможностей для мускульных движений и нервной разрядки.
   Пока все хорошо. Однако могут встретиться и такие утверждения (мы можем встретить их у некоторых социологов, например у Дюркгейма), что предмет социальной науки необходимо отличать от предмета физиологии и ни в коей мере не сближать эти дисциплины. Это невозможно. Потому что хотя человеческие существа и принадлежат к животным, они суть животные, подчиняющиеся не простым физиологическим стимулам исключительно, но испытывающие воздействие таких физиологических стимулов, которые моделируются и преобразуются условиями культуры. Пища, которой кормится австралиец центральных регионов континента или бушмен, не будет приемлема для европейца. Чтобы выжить при таком питании, организм последнего должен был бы быть реорганизован в процессе суровых дополнительных тренировок. Размножение среди человеческих существ происходит не посредством простого спаривания, но в рамках сложнейшего культурного института брака. Формы родственных отношений, как и полового влечения, определены условиями культуры, здесь физиологические стимулы действуют не в чистом виде, они сочетаются с иными факторами – с желанием дружеского общения, с потребностью в экономическом сотрудничестве, общественным положением и духовной совместимостью. Все это обуславливается тем фактом, что импульс полового влечения не ведет и не может вести к производству новых человеческих существ. Акт порождения себе подобного существа имеет образовательные, экономические, правовые и моральные последствия. Телесное движение совершается не на основе чисто инстинктивных образцов действия, но совершается в формах, порождаемых огромным многообразием человеческих общностей, которые мы называем племенами, нациями и культурами, оно организуется в сложнейшие специфические роды деятельности, связанные с технологией, транспортом, играми и экономической деятельностью. Наверное, можно было бы продемонстрировать, что даже такие процессы, как дыхание, пищеварение и сон, отношение к воздействию на тело солнца, ветра и осадков, в человеческих существах никогда не контролируются исключительно врожденными физиологическими рефлексами, но преобразуются под воздействием культурных детерминант. Человеческие импульсы – склонности, формирующие пристрастия человека, стимулы, приводящие мужчин и женщин к действию, – диктуются физиологией, преобразованной в приобретенную привычку.
   С этой точки зрения, культура представляется огромным управляющим аппаратом, который посредством подготовки, формирования умений и навыков, обучения нормам и развития склонностей соединяет воспитание с природным материалом и производит существ, чье поведение не может быть определено только путем исследования анатомии и физиологии. Все это означает, что человек, в противоположность животному, никогда не удовлетворяет свои телесные потребности непосредственно. Чтобы добыть себе пищу, он не направляется в огромную кладовую, предоставляемую окружающей средой, но вступает на более или менее обходной путь, каковым является экономическая эксплуатация окружающей среды. Даже народы, добывающие еду посредством простейшего собирательства, организуют процесс выкапывания корней, поиска мелких животных и съедобных плодов; они сохраняют и распределяют эту еду, готовят и потребляют ее в организованных группах. Человеческое тело, даже среди тех народов, у которых нет достойной упоминания одежды, не открыто непосредственно ветру, осадкам и солнцу. Оно предохраняется культурным панцирем, в качестве какового выступает укрытие или жилище; оно согревается огнем и защищается от ветра или солнечных лучей. Кроме того, человек никогда не преодолевает жизненные трудности в одиночку. Люди организуются в семьи; индивид живет в сообществе с иными индивидами в соответствии с племенным устройством, где принципы власти, лидерства и иерархии определены культурными устоями.
   Но технические умения, как и организация, основываются еще на одной специфически человеческой характеристике – на развитии символизма, то есть формировании абстрактных понятий, воплощенных в первую очередь в языке. Это, опять-таки, та способность, которая обеспечивает человеку особое место в животном мире и тесно связана с анатомическим развитием его мозга. Язык и абстрактное мышление суть средства познания, веры, правовых систем и племенных законоположений. Благодаря использованию языка делаются возможными традиция и образование, то есть обеспечение непрерывности традиции. Индивидуальный жизненный опыт преобразуется в коллективное знание человечества, временами ограниченное, но все же, как мы видели в нашей собственной цивилизации, ведущее человека к беспрецедентному господству над окружающей средой.
   Мы начали с аксиомы, что культура есть инструментальная реальность, аппарат для удовлетворения фундаментальных потребностей, то есть для органического выживания, приспособления к окружающей среде и обеспечения непрерывности в биологическом смысле. К этому мы добавили эмпирическое заключение, что при культурной обусловленности удовлетворение жизненно важных потребностей достигается косвенным, обходным путем. Человек использует орудия, прикрывает себя одеждой и прячется в пещерах и хижинах, укрытиях или шатрах. Он использует огонь для согревания и приготовления пищи. Тем самым он преобразует свои анатомические данные во всех этих контактах с физическим окружением. Он делает это не в одиночку, но организуется в группы. Организация означает передачу умений, знаний и ценностей.
   Наше рассуждение, таким образом, ведет нас к тому выводу, что культурное удовлетворение первичных биологических потребностей налагает на человека вторичные, или производные императивы. Так, вся совокупность материального инструментария культуры должна производиться, поддерживаться, распределяться, использоваться и оцениваться. Некоторая экономическая организация, пусть рудиментарная, неизбежна для каждого человеческого сообщества. Она состоит из системы традиционных правил, техники, форм собственности и способа применения и потребления объектов. Функциональный подход к сравнительному исследованию культур постулирует тем самым, что даже в самых примитивных обществах надо проводить изучение систем производства, распределения и потребления. Оно должно быть направлено в первую очередь на формирование таких понятий, как собственность (особенно собственность на землю), разделение труда, стимулы, богатство и ценность. Ценность как главный мотив организованного человеческого усилия, как принцип, по которому человеческим существам суждено сотрудничать, производить, поддерживать богатство и окружать его верованиями на основе религии и личного чувства, должна существовать даже на самых примитивных стадиях развития.
   Тем самым мы определили экономический аспект компаративных исследований культур. Мы утвердили принцип, согласно которому та или иная форма экономической системы есть универсальная характеристика всякой организованной человеческой жизни, коль скоро она соответствует универсальному, хотя и производному, императиву.
   Другой производный, но при этом универсальный, аспект культуры как целостности можно было бы описать как нормативность. Человек достигает господства над окружающей средой и своими соперниками посредством сотрудничества. Сотрудничество означает жизнь в неком сообществе. И сотрудничество, и жизнь в сообществе подразумевают и готовность идти на жертвы, и объединение усилий, и подчинение частных интересов общей выгоде – короче говоря, существование общезначимых правил, власти и принуждения. Сосуществование и сотрудничество в группах, пусть даже простых и малых, связано с наличием искушений, связанных со всем, что касается полового импульса, использования пищи и владения богатством, удовлетворения амбиций, демонстрации власти. Положение, лидерство, власть и иерархия – это социальные признаки, которые должны были существовать уже в самых ранних формах цивилизации, хотя на низких уровнях развития общества они могли преимущественно ассоциироваться с такими факторами, как возраст, пол и положение в семье. Функциональный подход к нормативным проблемам не позволяет нам сбиться с пути из-за отсутствия формальных и институционализированных типов законодательства, правосудия или кодификации норм. Законодательство, эффективные санкции и соблюдение племенных обычаев часто существуют в качестве побочных продуктов других видов деятельности.
   Власть часто может быть облечена в форму безусловного авторитета главы семьи, старейшин клана или вождя магической или тотемной группы. Кодификация племенных правил часто воплощается в тех самых принципах поведения, о которых уже говорилось, – в нормах взаимоотношений, относящихся к браку, отцовству и материнству, к экономической деятельности и к правилам ритуала. Все они, хотя, возможно, и не всегда в явной форме кодифицированы, обязательно известны всем членам общества. Судебная тяжба может принимать форму более или менее дружественной дискуссии, но коль скоро закон, пусть и примитивный, не может работать автоматически, подразумевая, как и следует, принуждение и приспосабливание, то даже в простейших формах культуры существуют различные виды споров и ссор, взаимные обвинения и формы приспособления к тем, кто облечен властью, – и все это соответствует судебному процессу в более высокоразвитых культурах. Более того, анализ норм поведения обнаружил бы, что даже в первобытных сообществах нормы могут быть распределены на правовые установления, обычаи, этику и нравы. Те правила, которые определяют устройство семьи, сущность брака, счет родства, родственные осношения и устройство политической власти, принципы землевладения и формы собственности, – это подлинные нормы первобытного права. Знание их столь же важно для представителя администрации, сколь это интересно для ученого-теоретика. Нормативный и законодательный аспект сообщества, таким образом, является вторым производным императивом культуры, и именно в том, как удовлетворяются данные требования, нам нужно будет искать механизмы кодификации, осуществления судебного процесса и реализации санкций в каждом человеческом сообществе.
   Само существование закона подразумевает использование принуждения и применение власти как его последней санкции. Во всех группах существует еще одна причина, по которой необходимо ожидать воздействия некой формы организованной силы, и эта причина связана с внутриплеменными отношениями. Безопасность во владении племенной территорией, возможность агрессии и потребность в коллективной защите образуют то, что можно было бы назвать вторичным императивом политической организации.
   Существует еще один императив, налагаемый культурой на каждую человеческую группу. Коль скоро культура – это совокупность достижений многих поколений, то должны быть пути и средства, чтобы передать это общее богатство от одного поколения другому. Потребность в подобных системах мы можем назвать образовательным императивом. Здесь вновь функциональный подход заставляет нас посредством тщательного изучения свидетельств, повествующих о былой жизни, исследовать, каким образом осуществляется связь между семейной жизнью или общими играми, обрядами инициации или ученичеством, членством в клубе, клане, деревенской общине, сообществе и племени, с одной стороны, и подготовкой и обучением, внедрением техники, передачей правил мастерства, принципов знания, социальных норм и моральных максим – с другой.
   Эти четыре инструментальных императива, как мы могли бы их назвать, – экономическая организация, нормативная система, властно-силовая организация, то есть политическое устройство, и механизмы и органы образования, – не исчерпывают, однако, всего того, что наследует культура через воздействие вторичных, или производных, императивов на примитивные или, равным образом, развитые человеческие группы. Материальное основание культуры и соотнесенное с ним человеческое поведение, то есть технические умения и правила сотрудничества, поддерживаются, регулируются и сохраняются благодаря целому корпусу традиционных знаний. Это становится возможным благодаря языку – инструменту, с помощью которого человек может формулировать правила универсальной значимости и сжимать их до словесных понятий. Каждой системе стандартизированной технологии действия соответствует определенная система знания. Действие должно основываться на предвидении и на понимании контекста, то есть тех условий, в которых человек должен действовать. Результаты прошлого опыта в каждом сообществе, пусть даже первобытном, уложены в системы знания – непреложного, стандартизированного и в то же время пластичного. Ибо человек сообщается с природой и своими собратьями посредством конструктивного и образного разрешения каждой проблемной ситуации при ее возникновении. Однако такая деятельность на основе предвидения всегда основана на опыте предыдущих успехов или неудач.
   Системы человеческого знания, основанные на реальном опыте и логической аргументации, существуют даже в среде первобытных людей, находящихся на самых низших ступенях развития. Они должны были существовать с того самого момента, когда человек взял в руки свои первые инструменты, открыл полезность огня и произнес первые значащие звуки. Широко распространенное ложное представление о том, что у первобытного человека не было даже малейших начатков науки, что он неэмпиричен и пралогичен, что он живет в туманном, мистическом или младенческом мире, может быть опровергнуто на основе самого элементарного рассмотрения очевидного факта. Ни одна культура, даже первобытная, не могла бы выжить, если бы ее искусства и ремесла, ее оружие и экономическая деятельность не были основаны на достаточно прочном эмпирическом и логическом знании. Та первобытная группа, которая смешивала бы науку с магией или опыт с мистикой, не могла бы на практике ни добывать огонь, ни осуществлять производство прочных инструментов, ни сооружать убежища от ветра, если в любой момент ее подстерегала опасность спутать две разные вещи: результаты обучения, основанного на опыте и разуме, и плоды всплеска мистической фантазии. Самый факт, что аборигены Австралии, чуть ли не наиболее примитивные из всех известных нам народов, производят и производили из поколения в поколение такой безусловно сложный инструмент, как бумеранг, – для теоретического объяснения конструкции и траектории полета которого требуется математическое исчисление, – этот факт показывает, сколь внимательное и ревностное отношение может поддерживаться в первобытной культуре к строго научному достижению. Таким образом, знание как способность различать эмпирический факт и здравое рассуждение и следовать их требованиям в целом есть следствие культурного поведения даже на наиболее первобытных стадиях развития общества.
   Знание, обусловливающее превосходство человека над животным миром, в то же время наложило на человечество бремя известных требований. Ибо знание – несмотря на то, что предвидение и творческое мышление, безусловно, относятся к самому существу науки, – невозможно без формирования систем. Однако использование знания открывает человеку фундаментальную неопределенность и ограниченность его собственного существования. Человек, пусть даже первобытный, должен мыслить ясно. Он должен оглядываться назад и вспоминать. Он должен также смотреть вперед и предвидеть, он должен адаптировать к настоящему свой прошлый опыт. Но хотя человек живет в соответствии с разумом, все же даже на самых ранних стадиях своего развития он живет не только разумом. Память и предвидение, творческое мышление и предчувствие относятся к тем предметам, от которых внутренне зависят человеческое благополучие и удовлетворение человеческих потребностей. Здесь вступают в игру сугубо человеческие эмоциональные реакции. Именно способность к расчетам последствий и систематическое мышление сделали человека существом, подверженным страху и в то же время питающим надежду, испытывающим желания и в то же время терзаемым сомнением. Человек единственный из всех животных не живет в настоящем. Культура делает для него невозможным вести существование, довольствуясь прожиточным минимумом, мгновение за мгновением, – как в духовном, так и в материальном смыслах.
   Наиболее разумные расчеты человека практически или эмоционально никогда не могли решить для него проблемы, связанные со смертью, несчастьем или природными катастрофами, такими как засуха и дождь, землетрясения и вспышки чумы. Пусть мы осознаем, что проявление подобных ударов судьбы не обязательно провоцирует рефлексию и мышление. Но они подталкивают человеческую группу к принятию мер. Смерть индивидуума дезорганизует группу. Она разрушает планы действий, в которых умерший мог бы участвовать в качестве руководителя или советчика. Подобное событие к тому же затрагивает лично каждого индивида, так как оно принуждает его к размышлению по поводу его собственной судьбы и его собственного будущего.
   Когда мы рассматриваем первобытные системы религии и магии, анимизма и поклонения природе в связи с человеческой психологией, с феноменом утраченных надежд, пробудившихся страхов и тревог, нарушенных вмешательством судьбы расчетов, мы видим, что религиозное верование и ритуал содержат в себе организованный и стандартизированный ответ на подобные ситуации. В ритуальном поведении человеческих групп при погребении и траурных действиях, при поминальных обрядах и жертвоприношениях умершим мы обнаруживаем в первую очередь утверждение веры в человеческое бессмертие; проявление убежденности в том, что смерть не реальна; стремление показать, что у человека есть душа, и благодаря этому ослабить неверие, – стремление, возникающее из глубокой потребности преодолеть страх перед перспективой личной гибели. Причина появления этой потребности заключается не в каком-либо психологическом «инстинкте». Она определена культурными факторами сотрудничества и возрастания человеческих чувств в семейной жизни, в товарищеских отношениях при совместной работе и при совместной ответственности. Во всех фактах анимизма и поклонения предкам, отправления культа мертвых и веры в общение между умершими и ныне живущими мы видим конструктивное, прагматически значимое отрицание смерти и утверждение неизменности человеческих ценностей и реальности человеческих надежд.
   Эти аспекты религии, в которых переломные точки жизни сакрализуются – то есть наделяются ценностью, важностью, – оказывают влияние, опять-таки, и на сплоченность общества, и на развитие моральных качеств индивидуума. Мифология религии, столь тесно связанная с социальным устройством общества, с его ритуалом и даже с его практическими заботами, еще раз должна быть рассмотрена как нечто определяющее моральное, законное и ритуальное поведение людей, давая ему образец в качестве священного прецедента.
   По всей вероятности, сказанного достаточно, дабы показать, что для функционалиста религия является не эпифеноменом культуры, но глубинной моральной и социальной силой, благодаря которой человеческая культура обретает окончательное единство. То, что обычно называют магией и что часто оставляют в стороне как примитивную и несостоявшуюся науку, также представляет собой прагматически важную культурную силу. Внимательное изучение контекстуального воздействия магии обнаружило бы в первую очередь то, что магия никогда не посягает на место, занимаемое техникой, и не стремится стать предметом практической работы. Так, например, магия никогда не проявляется в добывании огня, в производстве каменных орудий, в обработке глины, в приготовлении пищи, в чистке или умывании. Но в любом типе деятельности, где случайные и непредвиденные силы могут оказаться причиной нарушения человеческих расчетов, обязательно вступает в действие магия. Так, на войне и в ухаживаниях, в занятиях, зависящих от дождя и засухи, ветра и прилива, мы неизбежно встречаем магические верования и ритуал. Более того, тщательный, детальный анализ отношений, существующих между актами магии и практической работой, обнаруживает, что магия психологически ведет к интеграции душевных свойств личности посредством утверждения в мироощущении индивида позитивных состояний – оптимизма и уверенности в успехе. Ведь магия в своем существе есть убежденность в том, что путем произнесения подобающего заклинания и совершения определенных ритуальных жестов человек может овладеть ситуацией, подчинить своей воле все, что в богатой превратностями судьбе есть неподвластного расчету, опасного и враждебного. Магия, если говорить кратко, есть сверхъестественная техника, при помощи которой человек в своем тщеславии может осуществить все то, что его рациональной технике совершить не удается. Там, где магия практикуется в широком масштабе и ее ритуалы осуществляются от имени организованных групп людей, она к тому же учреждает лидерство, усиливает организацию и вводит дополнительный фактор дисциплины, порядка и взаимного доверия.
   Есть еще один сложный и крайне важный аспект культуры, который я затрону только вкратце. Речь идет о том аспекте, какой имеет отношение к творческой деятельности людей и проявляется в танце и декоративном искусстве, в ранних стадиях использовании языка в искусстве и в музыке. Все виды художественной деятельности, с одной стороны, опираются на физиологию чувственного возбуждения, процессы мускульной, а также нервной деятельности. Другой функциональный аспект искусства, так же как и спорта, игр и развлечений, имеет огромную практическую важность для антрополога. Потому что все формы разрядки и художественной стимуляции нервной и мускульной систем являются, с одной стороны, условием здоровой совместной жизни, а с другой – обогащающими факторами в культурном развитии и прогрессе.
   Есть также теоретический аспект, на который я до сих пор не обращал в полной мере внимания и на который здесь можно только указать. Он сводится к тому факту, что в исследовании любой организованной человеческой группы результаты необходимо документировать на основе совокупности материальных инструментов, использовавшихся в деятельности; последним, но не менее важным дополнением будет указание на обязательность лингвистического документирования ключевых понятий, текстов и высказываний. Я поспорил бы с каждым, кто попытался бы привести пример хоть одного материального объекта, который нельзя было бы включить в организованную институциональную систему. Невозможно найти такой лингвистический оборот, который нельзя было бы включить в традиционную форму взаимодействия. Исследование социальной организации останется бесплодным, повиснет в воздухе, если мы не определим конкретное место данной организации в общем контексте и не установим ее правовые основоположения, основываясь на туземных текстах.
   В этом рассуждении тем самым подразумевается еще одно важное понятие функционального анализа: понятие института, или организованной системы человеческой деятельности. Оно проистекает из только что уточненного нами принципа, в соответствии с которым так называемые элементы, или «черты», культуры не образуют собой простую смесь слов, орудий, идей, верований, обычаев, мифов и правовых принципов, но всегда объединены во вполне определенные целостные комплексы, для которых мы выбрали название «институт». Мы можем определить институт как группу людей, объединенных ради занятий простой или сложной деятельностью, всегда располагающую материальными средствами и техническим оборудованием, организованную на основе определенной правовой или обычной совокупности норм, которая лингвистически оформлена в мифе, легенде, правиле и максиме, и обученную, или подготовленную, для осуществления своей задачи{56}.
   Важность этого понятия состоит в демонстрации того, что во всем многообразии спектра культур, существующих в человеческом обществе, возникают одни и те же институты. Семья, то есть группа, состоящая из мужа, жены и их детей, универсальна. Задачи, ради которых они, в соответствии с представлениями о законном браке, оказываются связаны друг с другом, – это произведение потомства, совместное производство и потребление в рамках домашнего хозяйства, воспитание детей и забота о них, а также выполнение домашних обязанностей. Более того, правовое основание семьи включает в себя определение законности рождения детей, правил наследования, распределения власти в семье, разделения труда и других экономических функций. Семья всегда ассоциируется с типом поселения; она сосредоточена вокруг центра – домашнего очага – и наделена семейными землями и другими владениями.
   Все, что только что было сказано, складывается в универсальное определение семьи. Каждый антрополог из тех, кто занят полевой работой, вполне может применить это определение к частной культуре, выступающей предметом его исследования, и дать конкретные ответы на вопросы о том, основана ли семья в этой культуре на патрилинейном или матрилинейном принципе брака; связана ли она с патрилокальным или матрилокальным принципом; основана ли на соглашении, поддерживаемом экономической сделкой или обменом родственниками, или же к тому же связана гарантией взаимных услуг.
   Подобным же образом возможно определить расширенную группу родства, клан, локальную или муниципальную общину, дать понятие племени и понятие нации. Существуют также типичные институты менее универсального характера. Так, в некоторых сообществах мы обнаруживаем формализованные возрастные уровни, или, скажем, свое правовое основание, свод правил, регламентирующих представления о старшинстве и пределах дозволенного для каждого класса. При этом каждый уровень наделен различными функциями – военными, экономическими, ритуальными и юридическими – и обеспечен различным материальным оборудованием, таким как дома холостяков и старых дев и места для обрядов инициации, а также имеет определенный экономический статус, располагая известной долей в собственности, находящейся в совместном владении возрастной группы.
   Если бы мы взялись тщательно исследовать, каким конкретно способом разрабатываются такие стороны упорядочения социальной жизни, как экономика, политическая организация, право или образование, мы бы обнаружили, что внутри каждой из них существуют профессиональные или специально рекрутированные группы людей, организованным образом осуществляющих определенный тип деятельности. Так, наше видение экономики следующим образом описывает общие фазы процесса: производство, обмен и потребление. В конкретной реальности, однако, мы бы обнаружили, что производство может состоять из земледельческой, скотоводческой или промышленной видов деятельности. Земледелие временами осуществляется на основе семьи, и в таком случае этот институт также представляет собой производительную земледельческую единицу. Но чаще мы находим, что для обработка почвы образуется специальная группа людей под руководством вождя, местного главы или, возможно, человека, занимающегося растительной магией. Подобная команда, опять-таки, является институтом в том смысле, что она работает на основе правового основания землевладения, обмена услугами и раздела зерновых, включая сюда дань вождю, главе или колдуну. Члены группы, совместно возделывающие почву, также являются владельцами территории, которая может управляться индивидуумом под совместным контролем всех участников группы. В управлении правовой сферой мы можем встретить, как уже подробно показано, более или менее выкристаллизовавшуюся систему стражей и хранителей обычного права, иначе знание правил и их отправление могут попасть в сферу действия групп, организованных на других принципах. Споры по поводу земли или продукта производства обычно решаются внутри земледельческой команды, при том что руководитель и его помощник исполняют роль авторитета, имеющего непредвзятое мнение. Домашние ссоры редко выходят за пределы власти патриарха или матриарха, которые ограничиваются сферой домашнего хозяйства.
   Углубленный анализ конкретных аспектов культуры показывает, что типы человеческой деятельности могут быть распределены по нескольким категориям, каждую из которых можно сопоставить со своим аналогом в других культурах и определить в терминах структуры и процесса; точно так же любая попытка произвести синтез, поместить объект, обычай или идею в рамки их естественного окружения ведет нас к понятию института, то есть к организованной, целенаправленной системе человеческих усилий и достижений{57}.

V. Функция и приспособляемость африканских институтов

   Коль скоро мы усвоили функциональный подход к культуре, нам сразу же становится ясно, что частичное изменение обычая или преобразование технического приспособления, конечно, не первый взгляд может показаться делом легким, но в действительности – поскольку, как мы показали, верования, идеи и практика встроены в более крупные системы, – подобное изменение каких-то элементов часто расшатывает институт, не приводя к его преобразованию. Когда мы имеем дело с наиболее существенными, фундаментальными институтами племени или нации, проблема особенно осложняется. Причина этого в том, что фундаментальный институт, такой как семья или власть вождя, почитание предков или земледелие, укоренен в культуре как целостности, имея ответвления во всех ее аспектах. Он связан с очень многими культурными реальностями, и часть из них отнюдь не легко изменить, поэтому единственно лишь полная трансформация всего общества в целом может гарантировать реальность осуществления безболезненного изменения, то есть такого изменения, при котором не возникнет невозможность адаптации к новым условиям. Так, можно коренным образом преобразовать строение африканской семьи и, сверх того, упразднить многоженство, матрилинейность, практику уплаты выкупа за невесту и т. д., заменив их принципами патриархальной, христианской семьи, основанной на римском праве, кодексе Наполеона и английском гражданском законодательстве. Но подобное изменение может быть достигнуто только путем трансформации одновременно всего общества в целом и благодаря предоставлению средств, необходимых для основания нового и более развитого типа. Один тип института можно заменить другим, выполняющим ту же функцию. Но подобное изменение сложно, и оно всегда должно быть устремлено к чему-то лучшему в культурном смысле, то есть лучше приспособленному для того, чтобы предоставить больше простора и возможностей тем людям, кто живет внутри этого института.
   Позволю себе, однако, привести еще один-два примера. Власть вождя демонстрирует столь великую силу и устойчивость именно потому, что она ассоциируется с местной религией и магическими верованиями, с признанием среди членов племени обычного права как единственно адекватного выражения того, что правильно и что неправильно. Власть вождя часто основана на туземной системе родства и воплощает в себе принцип власти главы семьи, только в расширенной и возвеличенной форме. Она есть воплощение предыдущей истории, всего, что есть величественного в этой истории. Чтобы полностью искоренить власть вождя, нужно было бы изменить право и религию, переделать семейную жизнь и стереть всю память о прошлом. Но и не только это: важно было бы синхронизировать все эти изменения, для того чтобы тщательно следить за ними, управлять ими в переходный период, для того чтобы иметь возможность понимать, планировать, советовать и, сверх того, как мы сейчас увидим, платить за все это золотом, серебром и многими их эквивалентами.
   Истинная сила культа предков заключена в прочной и глубоко укорененной связи этого культа с устройством африканской семьи. Поэтому он зачастую продолжает жить в своих социальных и этических проявлениях даже там, где при поверхностном взгляде кажется, что его удалось заместить христианством. Временами он заявляет о себе в случаях бедствий племенного масштаба или при индивидуальных несчастных случаях. Он также часто вызывается к жизни как элемент новых сепаратистских христианских движений. Выкуп за невесту, или лобола, продемонстрировал свою великую живучесть, как и свою пластичность. Он вновь появился – в новых формах и с частично измененным значением – просто потому, что его истинный смысл заключался не в приобретении девушки мужчиной, но в придании законного статуса их сожительству, в создании гарантии стабильности брака и в выплате семье родителей невесты справедливого эквивалента за утрату принадлежащей ей производительной силы. Выкуп за невесту, благодаря его многочисленным и серьезным последствиям, проявляющимся на протяжении всей жизни в браке, оказывает тем самым сильное правовое, моральное и экономическое воздействие и на брак, и на отцовство с материнством, на отношения между мужем и женой, родителями и детьми, а также на счет родства, наследование статуса и имущества. Обряды инициации девочек повсюду имеют известное воспитательное значение и действуют как механизм развития внутренних качеств человека. Но они демонстрируют наибольшую живучесть в тех племенах, где они жестко сопряжены со строгими принципами, касающимися полового поведения девочек, как это можно наблюдать среди чагга и кикуйу.
   Все это имеет отношение к консервативным силам, неразрывно связанным с туземными институтами. Всеобъемлющий институт выдерживает испытание временем, потому что он органически связан с базовой общественной потребностью и служит ее удовлетворению. Он может быть подавлен и затем загнан в подполье. Он может быть изувечен, лишен тех или иных аспектов и прерогатив, но он исчезнет только вместе с уничтожением всей культурной идентичности народа в целом. Так или иначе, он может быть замещен более адекватным институтом, выполняющим ту же функцию, удовлетворяющим те же потребности и соответствующим, скажем так, стандартам западной цивилизации. Но полное отмирание реально действующей власти, привычного способа поведения, связанного с произведением на свет потомства, с охраной собственности и поддержанием закона и порядка, с производством пищи и удовлетворением других первоочередных потребностей общества, имело бы результатом полную анархию и дезорганизацию. В действительности, имеются такие регионы в Африке, преимущественно уже отошедшие от племенного уклада, где подобное состояние уже может быть замечено{58}.
   До сих пор мы делали упор на одной стороне дела. Была предпринята попытка показать, почему бесконечно разветвляющаяся, прочно пригнанная ко всем элементам культуры и прочно вплетенная в культуру в целом реальность – институт, как мы ее назвали, – не может просто так, постепенно и по частям быть изъята из туземной культуры. Но есть и другой аспект. Именно потому, что фундаментальные институты в каждой культуре соответствуют фундаментальным потребностям, что наиболее важные институты универсальны, именно поэтому очевидно, что культурные изменения принципиально возможны. Функциональный подход доказывает, что при известных условиях их можно было бы осуществить достаточно легко, если бы не противодействие, неизбежное и не имеющее оснований, идущее, что довольно примечательно, более со стороны европейского, чем африканского сообщества. Одну главную трудность мы уже обсудили, а именно, что коль скоро изменения возможны, то – для того чтобы они принесли удовлетворительные результаты, были долговременными и реальными, – эти изменения должны быть полными в том смысле, что они должны осуществляться таким образом, чтобы между всеми институтами, вместе составляющими культуру, вновь было восстановлено равновесие. Но и это еще не все.
   Хотя и существует весьма существенное соответствие между институтами различных народов и культур, в то же время подобные институты далеко не тождественны. Как и всякая теория, притязающая на установление разумных оснований компаративной работы, наш анализ удовлетворяет двум фундаментальным условиям: он предлагает конкретные принципы сравнения и настаивает на разнообразии конкретных проявлений общих положений. Поскольку перед каждой культурой стоит один и тот же набор фундаментальных проблем, постольку действительно существует универсальная схема, под которую можно подвести все человеческие культуры. Поскольку каждая культурная проблема может быть решена с помощью целого ряда конкретных видов адаптации, постольку должно существовать многообразие ответов. Мы таким образом говорим о культурном детерминизме, имеющем специфический характер в каждой этнографической области. Эти два принципа не являются взаимопротиворечивыми, они дополняют друг друга.
   Так, во всех культурах мы обнаруживаем семью, власть, право, религию, искусство и развлечения. Суть их одна и та же во всех сторонах света, у всех рас и на всех уровнях развития. В то же время каждый институт и каждый аспект конкретной индивидуальной культуры приспособлен к своей среде и обязательно зависит от эволюционной стадии, достигнутой людьми. Вокруг основного ядра каждого института в ходе истории формируется особая форма данного института, за которую люди естественным образом держатся не просто потому, что она им близка по расовому признаку, но потому, что во всех отношениях она затрагивает знакомую им физическую среду, связана с их типом поселения, с их экономической деятельностью и их природными ресурсами.
   Например, африканский вождь – это податель дождя, особенно в тех районах, где плодородие зависит от своевременного выпадения осадков и особенностей воздействия солнца. Легенды и исторические прославления африканской власти вождя ощутимы и реальны. На местные памятники этой власти, будь то реальные или сверхъестественные, можно указать пальцем. Мало того, африканский вождь сам есть там, где они. Его можно увидеть. Его власть ощущалась поколениями временами как жестокое своеволие, временами как символ безопасности, как благотворное и оберегающее попечение. Его великодушие распространялось на отца и деда, и до сих пор это великодушие могут высоко ценить и наслаждаться им. Можем ли мы с полной уверенностью сказать, что в каком-либо племени удастся заместить местного вождя или царя фигурой, в действительности выступающей для туземцев как некая фикция, – далеким правителем, президентом, диктатором?
   Церемония коронации в Вестминстере для тех, кто не может ее видеть, слышать или читать о ней, не столь впечатляюща, каким предстает африканский ритуал передачи верховной власти. Личностям М. Лебрена, короля Георга и даже Муссолини не хватает четкого контура и реальности. По одному этому примеру мы видим, что для того чтобы европейский «вождь» мог эффективно заместить африканского, для африканца вся ситуация должна быть трансформирована. Теперь это не невозможно – но за это нужно платить высокую цену. Вы могли бы переделать африканского вождя в европейского князька, а быть может, даже в диктатора; или же вы могли бы позаботиться о том, чтобы привезти европейского короля к африканцам. Вторая альтернатива физически невозможна. Король Георг не сможет провести даже пару недель в каком-либо африканском племени, только благодаря огромным усилиям ему удалось съездить в индийский Дурбар. Но все же есть и конкретный пример, по-настоящему раскрывающий смысл приведенного выше рассуждения. Первый путь, то есть переделка африканского царствования в европейское княжение, был бы возможен в том случае, если бы кто-нибудь был готов выделить все необходимые средства для того, чтобы основать княжество, эквивалентное (или карикатурно подобное), скажем, небольшому довоенному германскому княжеству в Африке. Это предложение, очевидно, несерьезно. С другой стороны, многие сторонники туземцев, миссионеры и педагоги питают надежды и работают над внедрением принципов христианской и европейской семьи в Африке и утверждением ее вместо ее туземной формы. Невыполнимая задача? Вовсе нет. Спорадически и в очень малом масштабе ее удавалось решать. Но для того, чтобы добиться этой цели на всем континенте, было бы нужно предоставить каждому семейству жилище, адекватные средства образования и, конечно, экономическую базу, соответствующую жизненным стандартам христианской семьи в Европе, пусть даже бедной.
   То, что было сказано о власти вождя и о семье, имеет отношение к каждому институту, каждому роду занятий или профессии. Переход из относительно простого статуса африканца в статус цивилизованного христианина или европейского гражданина требует прежде всего создания определенного фундамента. Кто-то может быть тотемистом и жить, питаясь несколькими личинками в год; пастух масаи может жить на то, что дает ему маленькое стадо коров. Но для того чтобы быть добрым христианином, черным или белым джентльменом, вполне образованным, опрятным, уважаемым и ответственным, готовым к сотрудничеству с любой другой цивилизованной личностью, вы должны иметь экономические гарантии, пользоваться полноценными правами, связанными с социальным статусом, и, конечно, иметь полный контроль над своим собственным телом (в том числе и над физическим трудом) и свободу от бесчисленных полицейских директив. Быть цивилизованным и нищим очень часто означает быть революционно настроенным и ненадежным. «Бедный белый» – серьезная проблема везде, где возникает этот тип. «Бедный черный» становится проблемой тогда, когда ему передаются те из плодов цивилизации, которые будят амбиции и формулируют требования, но не побуждают ничего делать, для того чтобы добиться своей цели.
   Стало быть, успешное изменение культуры в Африке требует невероятных расходов. Потому что один из самых глубоких и самых важных принципов социальной науки гласит, что люди готовы перейти только от худшего к лучшему. Только такое изменение происходит без особых трений и относительно быстро. В этом, конечно, и заключена причина того, почему национальные меньшинства в Соединенных Штатах претерпели культурное изменение с поразительной легкостью, с довольно-таки незначительным сопротивлением и с быстротой, невероятной для европейцев, представленных в качестве одного из меньшинств. Шестнадцать миллионов поляков в Европе оставались верны своей культуре, то есть национальным устоям, на протяжении ста пятидесяти лет прусских гонений и сверхчеловеческих усилий их денационализировать. Более четверти от этого числа уже безболезненно вошли в американскую нацию. Главная причина этого (хотя можно назвать и ряд других) состоит в том, что в Соединенных Штатах им повсюду предлагают существенные экономические, политические и социальные преимущества, тогда так при русском или прусском правлении дело обстояло далеко не так.
   Что касается возможности полной трансформации африканского племени в черное европейское сообщество, антропологу было бы трудно предсказать, насколько это достижимо без сохранения остаточных различий. Конечно, для этого было бы необходимо обеспечить новое сообщество всеми теми условиями, по большей части материальными, на которых основано западное сообщество, предоставить их вместе с достаточными природными ресурсами земли и сырья и с капиталом, а также дать возможность не только получать, но и производить технические приспособления, присущие западному обществу. Получив все это, мы сможем воссоздать в любом месте Африки больший по размеру и лучший по условиям жизни Гарлем, или районы Ямайки, или аналог Южных Штатов.
   Все ли без исключения блага нашей культуры мы предоставляем тем африканцам, которые живут на территориях со значительным числом европейских поселенцев? Выше я отстаивал ту точка зрения, что культурное изменение, когда оно вовлекает в действие действительно важные факторы, то есть институты, не может быть успешным, если оно носит частичный характер. Тем самым компромиссный тип культурного обмена, в котором дарение крайне избирательно, представляет собой полностью иную проблему по сравнению с той ситуацией, когда африканец должен был бы брать от нашей западной цивилизации только то, что ему нравится. Но мы не предоставляем возможность каждому африканцу, подчиненному нам, получить целый ряд элементов нашей культуры.
   1. Мы не даем им инструменты физической власти: огнестрельное оружие, самолеты-бомбардировщики, ядовитый газ и все то, что делает возможной агрессию и эффективную защиту.
   2. Мы не даем наших инструментов политической власти. Господство остается облаченным в цвета британской или бельгийской короны, французской республики, итальянской или португальской диктатуры. Туземцы, за исключением незначительного меньшинства, не имеют права голоса. Они не являются равноправными подданными империи, гражданами республики или представителями народа при диктатуре. Даже когда им позволено жить под косвенным управлением, оно осуществляется под контролем европейцев.
   3. Мы на большинстве территорий не делимся с ними основаниями экономического благосостояния и материальных преимуществ. Металл, добываемый в золотых или медных шахтах, не перетекает в африканские экономические каналы, кроме как в виде неадекватного жалования. Даже тогда, когда при косвенной экономической эксплуатации, такой как в Восточной Африке или Уганде, мы делимся с туземцами частью прибыли, полный контроль над экономической организацией остается в руках западного предприятия.
   4. Мы обычно не допускаем их как равных в церковное собрание, школы или гостиные. При некоторых колониальных системах, особенно французских, африканские индивидуумы могут подняться довольно высоко в политической иерархии. В британской Западной Африке расовая дискриминация менее жестока, чем на Востоке или Юге, но полное политическое, социальное и даже религиозное равенство нигде не установлено.
   В действительности, исходя из всех перечисленных здесь пунктов, было бы легко понять, что проблема заключается не в том, чтобы «дать», и даже не в том, чтобы щедро «одарить», но в том, чтобы «принять». Земли от африканцев в Союзе, Базутоленде, Свазиленде и Кении в большой степени отчуждены, особенно в наиболее плодородных регионах. Племенной суверенитет и привилегии ведения войны, которыми африканец дорожил в такой же мере, в какой, по-видимому, дорожим мы, у него отняли. Он облагается налогом, но распоряжение фондами, таким образом создаваемыми, не всегда подлежит его контролю и никогда не находится под его полным контролем.
   Нет сомнений, что можно набросать и другой, более длинный по сравнению с этим, список, включая все, что европейцы сделали для африканцев по доброй воле, что они даровали им самоотверженно и с бескорыстными намерениями. Европейцы организовали школы и медицинское обслуживание, а также попытались проповедовать туземцам Евангелие. Они дали африканцам до некоторой степени более эффективное управление; они сделали континент доступным благодаря созданию системы дорог, железнодорожных путей и воздушных линий. Африканцам до известной степени позволено извлекать пользу из этих достижений более высокоразвитой цивилизации. Однако при определении ценности вещей подаренных по сравнению с вещами отнятыми мы не должны забывать, что когда дело доходит до духовных подарков, оказывается, что легко дать, но трудно принять. Материальные достижения, в противоположность этому, принимаются легко, но вот уступаются с неохотой. Да, мы щедры именно духовными подарками, при том что оставляем за собой богатство и власть и не спешим включить в число даров независимость и социальное равенство. И даже когда дело доходит до духовных подарков, мы часто предоставляем им лишь поверхностные явления, а не сущность. Южноафриканский банту, например, образован лишь настолько, насколько это считает уместным европейское сообщество. Когда ему позволяют двигаться дальше в своей учебе, он часто получает образование, необходимое для таких условий жизни, в которых ему жить не разрешено{59}. Кроме того, мы даем ему совет, сообразный с нашей религией. Временами он настолько пуританский и возвышенный в своих идеалах, что приводит туземца к лицемерию и разрыву с удовольствиями, обычными в его племенной жизни. Христианин проповедует ему братство всех людей как детей Бога. Но европейская практика заставляет его понять, что цветные христиане неизбежно отделены чертой от белых христиан в церкви и на заводе, на площадке для отдыха или на улицах Йоханнесбурга или Найроби.
   Эти доводы могут быть по ошибке восприняты читателем, не желающим углубляться в суть вопроса, как шумная и напыщенная проповедь в пользу туземцев. Ничего похожего. Все это является попросту констатацией одного из наиболее научно релевантных факторов в культурном изменении, как оно происходит в некоторых областях Африки. Игнорирование факта наличия избирательности со стороны европейцев в том, что они дают туземцам, способствует искажению очевидного, а это противоречит принципу научности. Избирательность в процессе передачи ценностей влияет на процесс изменения, возможно, в большей степени, чем любая другая составляющая данной ситуации. Избирательность в том, что удерживается, со стороны европейцев и значима, и достаточно установлена. На деле это есть изъятие из культурного контакта всех тех элементов, которые составляют главное преимущество – экономическое, политическое и правовое – более высокой культуры. Если были бы даны власть, богатство и социальные блага, культурные изменения представляли бы собой сравнительно легкий и ровный процесс. Именно отсутствие этих факторов – наша избирательность в том, что мы даем туземцам, – делает культурные изменения таким запутанным и трудным делом. Реальные силы эффективной ассимиляции следует искать в тех преимуществах, которые мы предоставляем принимающей культуре. Если мы воспитываем африкацев благодаря тому, что вводим для них учение по книгам, это прежде всего повышает уровень их ожиданий, и они приучаются ценить нашу превосходящую политическую силу, значение экономического богатства, важность привилегий и общественного положения. Если в то же самое время, когда мы открываем перед ними новые интеллектуальные и эмоциональные горизонты, мы еще и захлопываем дверь перед ними в том, что касается всех вытекающих отсюда преимуществ, это со всей очевидностью производит пагубное воздействие как на моральное состояние индивидуума, так и на возможности культурной адаптации{60}.
   Мы должны были отказаться от механического понятия результата изменения как смеси культурных элементов. Мы видим также, насколько нереально представление о формировании хорошо интегрированного целого, состоящего из черных и белых, в той ситуации, когда цветной барьер препятствует утверждению на практике даже самих оснований передачи культурных благ. Цветной барьер должен быть учтен в карте методов исследования везде, где он выступает в качестве привходящего элемента различных фаз и деталей культурных изменений. Его наличие должно быть отмечено не только как политическое обвинение, но как теоретическое признание его значимости в качестве одной их важнейших сил – возможно, наиболее важной из всех.
   В самом деле, чем скорее мы заговорим об этом вполне свободно и открыто, а также с полной научной беспристрастностью, тем лучше; ибо образованные африканцы быстро осознают и гиперболизируют ситуацию. Африканец становится антропологом, который обращает наше оружие против нас. Он изучает цели и притязания европейцев, фиксируя все их реальные или воображаемые акты несправедливости. Подобная антропология, без сомнений, искажена и ложно направлена, полна предвзятых суждений и заряжена чувством большой враждебности. Она часто слепа в своей непримиримости и огульна в своих массовых обвинениях. Но человеку науки ее нельзя игнорировать; и было бы лучше, если бы практик также не принимал бы ее за пустяки или за небольшой и не стоящий внимания казус. Потому что в целом она содержит весьма много правды и предсказывает пути формирования общественного мнения, национального и расового чувства, с которым рано или поздно должны будут считаться все стороны, практически участвующие в контакте{61}.
   Сообразительный африканец быстро начинает понимать, что многие обещания, с которыми он сталкивается при европейском образовании, при знакомстве с миссионерскими поучениями и в тех проявлениях доброй воли, которые встречаются в работе администрации, невозможно выполнить. Он начинает видеть, что кроме дружественно настроенного европейца со всеми его прекрасными намерениями есть и иные люди. Масса белых поселенцев, руководители европейских предприятий и все те, у кого имеется тот или иной тип капиталовложений в Африке, с необходимостью ищут для себя преимуществ в двойном стандарте. Африканец понимает, что его оттесняют от его же собственных ресурсов. Новый консерватизм зародился как движение реакции. Многие из образованных африканцев поворачиваются назад и начинают взирать на племенную жизнь не как на объект презрения, но как на символ, олицетворяющий все богатство наследия своей расы, своих националистических надежд и будущей культурной независимости.
   Тот факт, что сексуальная мораль приходит в упадок под влиянием образования, христианства и близкого контакта с европейской жизнью, что брак и семья распадаются, что авторитет родителей, как и уважение к закону и обычаю, снижается, – все это составляет предмет заботы и сострадательных европейцев, и образованных туземцев. Формы нового «африканского индивидуализма» – явления негативные или патологические все без исключения, и это отчасти благодаря тому, что переходное состояние означает двойственность контроля и что двойная мораль едва ли когда-либо является настоящей моралью. Распад семьи и родственной солидарности имеет причиной не влияние свойственного европейской культуре индивидуализма как противоположного африканскому «коммунизму»; это есть фаза, через которую проходят все общества под давлением экономической нищеты.
   Таким образом, в переходный период африканец оказывается на ничейной земле, с которой уже исчезли такие факторы, как прежняя племенная стабильность, безопасность в отношении экономических ресурсов, охранявшаяся старой системой солидарности родственников. Новая культура, настоятельно подталкивающая его к отказу от племенного строя, обещала посредством образования приблизить его к уровню жизни, достойному образованного человека. Но она не дала ему подходящего и удовлетворительного эквивалента этому уровню жизни. Она оказалась не в силах предоставить ему права гражданина, воспринимаемые как должное образованным человеком Запада, и в социальном отношении дискриминировала его почти на каждом шагу в ходе обычного течения жизни.
   Старый племенной строй, каким он был до прихода белого человека, теперь умер и похоронен. Он, как таковой, нерелевантен для культурных изменений, его понимания и планирования. Мы видим также, что еще очень нескоро настанет тот час, когда можно будет говорить о торжестве новой африканской эры, когда черный человек будет пользоваться всеми благами – духовными и материальными – западной культуры. Вероятно, в ближайшем будущем об этом не будет и речи. Но задача антрополога в том и состоит, чтобы указать, что, поскольку прежний племенной строй ушел из жизни, новый племенной строй в том виде, в каком он продолжает существование сейчас, имеет высочайшую ценность для индивидуального счастья каждого туземца и благосостояния африканского сообщества; что этот новый племенной строй, если предоставить ему условия для развития, несет в себе зародыш будущего здорового африканского содружества. Но если с наилучшими намерениями мы продолжим разрушение того, что от него осталось, мы столкнемся с рождением и ростом новых сил национализма и расизма, которые могут в конце концов стать враждебными, неуправляемыми и опасными{62}.
   Различные движения, возникавшие до сего дня, в значительной степени потерпели неудачу, потому что туземцы еще не созрели для национальных, хорошо организованных, коллективных акций. Однако к тому времени, когда европейская способность контроля, возможно, будет политически приведена в расстройство и когда будет создана необходимая почва для объединения туземцев от Озер и до Мыса Доброй Надежды, подобное коллективное вместилище общественного мнения, вероятно, станет релевантным фактором. Антрополог в качестве одной из своих обязанностей должен считать не работу шпионом и, того менее, провокатором, но изучение растущих сил национализма банту. Он должен проявлять настойчивость – как свойство всех, кто обладает знанием и предвидением, – в утверждении того, что улучшение социальных и, прежде всего, экономических условий являет собой единственный путь выхода из трудной ситуации, что никакая цена не будет чересчур высокой ради предотвращения иначе неизбежной беды.
   Мораль всего этого заключается в том, что проблемы, возникающие в исследовании изменения, культурной диффузии, принятия наших ценностей, законов и привычек, связаны с анализом современной ситуации, с мотивами, намерениями и образом действия европейского сообщества. Стало быть, наиболее важная проблема культурных изменений может быть сформулирована так: туземцы меняются и совершают движение к… (к некоему «X»). Определение того, что стоит за этим многоточием или иксом, является крайне важным элементом проблемы. Можем ли мы гарантировать туземному сообществу и гарантировать нам самим честность наших намерений? Можем ли мы обещать, что им, африканцам, рано или поздно будет отдана бо́льшая доля экономических ресурсов их территории и что они будут образованы настолько, чтобы взять на себя лидирующую роль в управлении и развитии этих ресурсов? Можем ли мы гарантировать, что они станут будущими хозяевами их собственной страны, что их религиозные убеждения обеспечат им всю полноту звания и положения цивилизованного христианина, каковые предусматривает эта религия? Если ответ утвердительный, тогда и только тогда мы можем честно прибегать к воздействию на них при помощи нашей цивилизации, и прежде всего ее технической стороны, со всеми ее правовыми, политическими и религиозными разногласиями. Но если нет, то мудрее предоставить им полноту свободы в самоопределении на их исторически сложившихся культурных путях{63}.
   Еще раз возвращаясь к теоретическим основам обсуждения практических проблем культурного контакта, мы можем заключить следующее.
   1. Функциональный метод адекватен, потому что он не исключает исторической или ретроспективной точек зрения. Но он также полагает на карте terminus ad quem размышлениям о будущем как раздумьям о его целях, стратегиях и вероятном исходе. Он вводит в исследование живую историю, то есть пережитки прошлого, существующие в мифе, в ретроспективном чувстве и в институтах, доживших из прошлого до наших дней. Изменения, сколь бы революционными они ни были, полностью не истребляют прошлое, но частично его трансформируют или стирают, переводя с поверхности в разряд глубинных явлений. Фундаментальные институты культуры удерживают свои позиции, хотя та форма, в которой они выполняют известные функции, может быть преобразована под воздействием контакта с европейцами.
   2. Функциональный метод дает толчок всеобъемлющему исследованию, то есть исследованию новых элементов с точки зрения того, насколько они укоренились, и именно в той их форме, в которой это произошло. Однако коль скоро принципы интеграции не просты, но за счет самого факта изменения распадаются на три основные рубрики, то постановка проблемы не должна ложным образом упрощаться.
   Каждый предмет культурного изменения подлежит разделению на три части:
   а) европейские интересы;
   б) процессы контакта, смешения, прививания и трансформации;
   в) хранилище туземной культуры – ее активное, консервативное влияние.
   3. Функциональный метод предоставляет нам критерии для изучения недостаточной приспособляемости не с точки зрения морали, чувства или произвольной нормы, но в смысле точного инструментария. Функциональный анализ выявляет, что культура есть огромный аппарат, предназначенный для удовлетворения потребностей. Каждый институт, представляющий собой совокупность элементов, объединенных на некой основе, соотнесен с определенной системой потребностей, которые он должен удовлетворить. Семья предназначена не только для удовлетворения потребностей воспроизводства и половой жизни, но и для воспитания, создания основ гражданства и общественной сплоченности; экономика обеспечивает требуемую для здоровья поставку пищевых ценностей, но также и известную автономию во всех фундаментальных потребностях племенной культуры. Экономическая жизнь должна быть увязана с ресурсами окружающей среды и с известным набором социальных и моральных ценностей. Включение африканца в мировую экономику в особой роли дешевой рабочей силы вместе со всеми вытекающими отсюда негативными последствиями для автономии его собственной экономики – это одна из важных проблем культурных изменений. Иными словами, предлагая культурные блага, в том числе образование, европейские товары и удобства, европеец не только дает, но и забирает. Сопоставление того, что дается, с тем, что забирается, определение того, насколько полно дарение компенсирует процесс вычитания, – это постоянная нормативная проблема культурных изменений, составляющие которой все же могут быть определены научно.
   Во всем этом функционалист, очевидно, предложил бы – и de facto[8] уже предложил – рассмотрение одного за другим видов культурной деятельности, связанных с удовлетворением известных биологических и социальных потребностей. Трудность культурной трансформации, столь отчетливо проявляющаяся повсюду в Африке, обусловлена двумя вещами: прежде всего, сложностью и значительной разветвленностью всех организованных систем, то есть институтов. Во-вторых, тем фактом, что институты, выросшие на своем месте в процессе долгой исторической эволюции, демонстрируют приспособляемость к окружающей среде, к определенным местным нуждам и к уровню культуры и не могут быть замещены ни постепенно, ни случайным образом. Короче говоря, как мы пытались показать, консерватизм или «избирательный консерватизм» не есть нечто схожее с ослиным упрямством. Он обусловлен не расовой неполноценностью. Он есть неизбежный результат естественных законов культурного процесса. Наше рассмотрение никоим образом не подразумевает, что трансформация невозможна. Напротив, трансформация представляет собой дело хотя и сложное, но осуществимое. Но чтобы быть эффективной и принести стабильность, она должна в первую очередь хорошо финансироваться в буквальном смысле этого слова; и кроме того, предельно хорошо проектироваться, то есть планироваться на основе прочного знания как целей и отправной точки трансформации, так и необходимых для ее реализации технических средств.

VI. Принцип общего фактора в культурных изменениях

   В африканском мире, находящемся в процессе контакта и изменения, можно выделить три различных порядка культурной реальности: африканский, западный и порядок перехода. Каждый из этих порядков подчиняется своему собственному специфическому виду детерминизма, к обсуждению которых мы далее перейдем. В то же время все три порядка, или фазы, взаимосвязаны и зависимы друг от друга. Воздействие и инициатива исходят от организованных сил западной цивилизации. Они направляются на в значительной мере пассивные племенные ресурсы, отвечающие на контакт приспособлением или отторжением, иногда в форме конфликта. Этот процесс реагирования, позитивного или негативного – взаимодействие между черными и белыми, между западной культурой и племенным строем, – охватывает все поле контактов и изменений. Между двумя границами, цветного барьера, с одной стороны, и тяжким грузом племенного консерватизма – с другой, лежит ничейная земля – сфера изменений. Это не узкая полоса, в действительности это область, охватывающая большинство процессов, происходящих в Африке. До сих пор она всего лишь частично освоена; адаптация здесь несовершенна и фрагментарна, конфликт явен или скрыт, но временами существует также плодотворное сотрудничество, а в ином случае наблюдаются дезорганизация и распад.
   На этом широком пространстве, составляющем наш специфический предмет изучения, европейские интересы и намерения проявляются отнюдь не как единый фактор воздействия. В значительной степени противостоят друг другу, чуть ли не находятся в состоянии войны друг с другом, изначальная тенденция возвысить африканца и стремление оттеснить его и отбросить назад; проповедь братства и агитация за цветной барьер; дискриминирующее дарение и враждебное принятие. Европейцы вносят инициативу и движущую силу, капитал, организацию и технику. Они в значительной степени определяют форму новых культурных реальностей, и до известного предела они все еще контролируют процесс изменения. Во всем этом они должны сотрудничать и работать над туземным населением, имеющим свои собственные расовые характеристики, свои институты с вековой историей роста, свои обычаи, идеи и верования. Если изменениям дан ход, они требуют своей собственной движущей силы, становятся процессом и реальностью sui generis[9] и имеют культурную обусловленность, не являющуюся ни африканской, ни европейской.
   Изучение изменений не возможно ни путем изучения любой из двух детерминант, африканской или европейской, ни с помощью какой бы то ни было методики сочетания их обеих. Феномен изменений – это ни смесь, ни даже простая аккультурация. Изменения, проистекающие при условиях цветного барьера, то есть при тех условиях, когда черную часть населения общество приняло не в полной мере и не с чистым сердцем, но, напротив, не подпускало ближе чем на расстояние вытянутой руки, – такие изменения становятся культурным tertium quid[10]. Типичные факты изменений, такие как косвенное управление, горнодобывающее или фермерское хозяйство, обучение в школе и так далее, подчиняются тем законам, которые не могут быть выведены из какой-либо одной культуры или из обеих вместе. То, как действуют данные феномены контакта, как происходят сотрудничество, конфликт и реакция, должно быть исследовано само по себе.
   Другой побочный теоретический продукт нашего обсуждения состоит в признании того, что всякое релевантное социологии воздействие и взаимодействие носит организованный характер, то есть проявляется в виде взаимодействия между институтами. Настоящие средства контактов – это организованные объединения человеческих существ, работающих над достижением определенной цели, располагающих соответствующим аппаратом материальной культуры и подпадающих под действие сводов законов, правил и принципов. Закрытое акционерное общество раннего периода, европейское колониальное правительство, корпус миссионеров или промышленное предприятие, сообщество фермеров или поселенцев – все это было и остается эффективными результатами влияния западного мира, и каждое из этих образований было вынуждено воздействовать в первую очередь на свой аналог в туземной культуре: на власть вождя, африканскую религию, африканские системы сельского хозяйства, охоты, рыбалки или промышленности. Миссионерство должно было вытеснить туземные формы верований и культа, чтобы дополнить их или развить в организованную систему африканского вероучения и ритуала. Предприниматель или поселенец должен присвоить себе часть природных ресурсов Африки, использовать их при посредстве европейского капитала и применить африканский труд в соединении с западными техниками и методами работы. При установлении косвенного управления европейской администрации с ее признанной силой, с ее казной, с выношенными Европой традициями государственной службы, с ее базами у себя на родине в Европе, пришлось сотрудничать с туземной властью вождя, прочно встроенной в местную культуру и опирающейся на традицию.
   Как только возникает эффективная кооперация, рождается новая форма социальной организации: туземная христианская конгрегация, действующая под надзором и руководством белого духовенства; шахта или завод, где африканские рабочие трудятся под управлением белого персонала; сельские школы, где африканских детей учат европейские учителя; организованная система туземной администрации, работающая под контролем европейцев. Таким образом, действительный результат воздействия представляет собой вовсе не беспорядочный набор неких характерных черт разных культур, но новые институты – институты, организованные на фундаменте известного правового основания, управляемые смешанным персоналом, связанные с европейскими планами, идеями и потребностями и временами удовлетворяющие определенные африканские интересы. Поэтому мы полагаем, что выстраивание свидетельств в любой иной форме, не согласной с тем утверждением, что два института взаимодействуют и в результате создается третий, комплексный, институт, теоретически ведет к неразберихе, а практически – к грубому просчету.
   Реальные проблемы совместимости, приспособляемости и конфликта группируются вокруг некой функции, играющей главную роль, и дополнительных влияний института и его образующих факторов. И здесь мы подходим к понятию общей меры, или общего фактора, интересов и намерений. В действительности это понятие, как мне кажется, дает путеводную нить, столь необходимую во всех дискуссиях об изменениях и контакте{64}.
   Общий фактор существует всегда, когда есть долгосрочная тождественность интересов европейцев и африканцев, а также имеются в наличии компетентность и осведомленность при проведении хорошо спланированной политики со стороны белых. При таких условиях в отношениях между двумя расами будет заложена основа для сотрудничества и согласия в идеях, чувствах и общем мировоззрении. Политика косвенного управления, развития туземной экономики, привнесения определенных африканских обрядов в христианский культ, построения системы последовательного образования со всей полнотой возможностей для образованных африканцев – это примеры описанной ситуации. Они должны прослеживаться во многих частях континента, повсюду, где существование общего фактора доброй воли и сходящихся интересов привело к гармоничному процессу развития. Тем самым при любом анализе культурных изменений следует сопоставлять европейские намерения или политику с соответствующими африканскими институтами и давать заключение о том, будут ли интересы двух сторон противоречить друг другу или совпадать в процессе изменений.
   Трудности, возникающие из-за нехватки земли в Африке (в том числе из-за перегрузки пастбища и эрозии почвы), подход к решению проблемы рабочей силы, принцип цветного барьера – это частные случаи того, что может быть охарактеризовано как «негативный общий фактор», если вводить арифметическое понятие. Разрушить что-либо в африканской жизни только потому, что это не по нраву европейцам, – это классический случай отсутствия всякого общего фактора, недостаток, который может привести к конфликту. Опять-таки, африканское чувство порядка и уважения к закону не поощряется, но подавляется в том случае, когда белые устанавливают для туземцев весьма обременительные правила, такие как законы паспортного контроля, ограничение свободы передвижения и лишение обычных привилегий на транспорте, в общественных парках и других местах отдыха. Или взять другой пример: представим себе группы туземцев, доставляемых из их родных мест в городские поселения для того, чтобы «сидеть на корточках» на фермах, где они должны жить по правилам денежной экономики, зависящей от системы оплаты труда. Если изучение их бюджета показывает, что их необходимые расходы превышают их обычную заработную плату, это со всей очевидностью свидетельствует о неправильном регулировании, выступая в качестве объективного признака негативного общего фактора{65}.
   Гонения на колдовство, при которых конечная цель, то есть уничтожение самой возможности его существования, точно та же, что и в других случаях, но правовые методы ее достижения основываются на непонимании европейцами африканской ментальности и институтов, – другой пример того, как общему фактору в его конечных целях может быть нанесен урон отсутствием общего фактора в методах. В образовательной системе мы имеем дело с другой сложной проблемой, также носящей комплексный характер. Постольку, поскольку приобретение европейских знаний оказалось выгодным, образование стало одной из величайших сил духовного подъема. Но образование может даваться исключительно для того, чтобы сделать африканца более готовым к обращению в христианство; оно может затрагивать только теоретическое знание, которое, с одной стороны, он не может применять для достижения какой бы то ни было практической цели и которое, с другой стороны, разжигает в нем амбиции и рождает справедливые требования, которые никогда не смогут быть удовлетворены в условиях проводимой европейцами политики сегрегации. Такое образование может развить в туземце технические умения, которые он никогда не сможет использовать вследствие расовой дискриминации, закрепленной в законе или обычае. Тем самым образованный новообращенный африканец, как член коллектива или сам по себе, принужден страдать оттого, что он, хотя и равен своему белому соседу по религиозному статусу и образовательному уровню, но из-за цвета своей кожи лишен политических прав, экономических возможностей и социальных привилегий равенства. Коль скоро образование представляет собой один из ключевых процессов в культурных изменениях, рассмотрим его более детально с функциональной точки зрения{66}.
   Образование есть процесс, который начинается с рождения; оно представляет собой социальное и культурное наследие, которым располагает индивидуум. Африканец от рождения обладает определенным статусом в своем племени; будет ли это статус вождя, колдуна, простого человека, воина или лекаря, не имеет значения. Теперь, чтобы занять это предназначенное ему положение, он должен пройти туземное обучение.
   Если дать ему европейское образование, то перед ним закроются все возможности туземного обучения. Здесь налицо те самые два порядка, о которых говорилось выше, и вы не можете реализовать один из них без разрушения второго. Кроме того, совместимость и взаимозаменяемость двух фаз доказывается фактами. Вы можете обучить туземцев быть священниками, учителями, юристами, журналистами, инженерами, квалифицированными рабочими и фермерами европейского типа. Однако полное обучение подобного типа требует прежде всего предоставления им всего спектра возможностей, связанных с таким образованием. И вот здесь возникает настоящая трудность. Полнота возможностей для профессионалов, искусных ремесленников и рабочих, не говоря уже о государственных служащих, финансистах, бизнесменах, требует точно такого же обширного фона цивилизации, какой имеется у нас в Европе. Но в Африке такового не существует, и его невозможно вызвать к жизни столь же стремительно, сколь образовательный процесс способен произвести специалистов, обреченных на то, чтобы превратиться в неприспособленных индивидуумов или невостребованные группы.
   Более низкие уровни образовательной системы, смоделированные на основе европейских образцов, опять-таки, предполагают наличие такого рода преподавания, которое полезно в качестве фундамента для более продвинутого образовательного уровня, но является по большей части бесполезной тратой времени для африканца, которому предстоит выучиться на слугу, неквалифицированного работника, низшего правительственного чиновника или члена отряда полиции и который поэтому нуждается в узкоспециализированной подготовке, поскольку для этих целей нужен минимум умений и способностей.
   Вместо того, чтобы относиться к образованию как таковому или какому-то из его видов как к безусловно ценному для туземца приобретению, европейцы могли бы принять во внимание следующее: те блага, которые африканец берет от европейской культуры, могут стать барьером или проклятием, недугом или травмирующим фактором, если благодаря полученному перед ним открываются новые горизонты и в нем развиваются амбиции, требующие подняться до тех жизненных стандартов, которые для него в принципе недоступны.
   Оценка ситуации с точки зрения общего интереса, «общей меры», в первую очередь требовала бы тщательного изучения того, какую роль должен и будет играть квалифицированный, образованный африканец, как и того, какие из европейских типов книжного обучения, умений и способностей ему понадобятся в условиях наличия ограничений, установленных вследствие сегрегации, политики различий, профессиональной беспомощности. Принцип общей меры гласит, что посредством образования туземцу следует давать только то, что эффективно и полезно как для него, так и для европейского сообщества, притом в форме, полностью совместимой с его будущими функциями. То, что такое образование никогда не должно полностью разрушать его племенные узы, отдалять его от семьи и клана и, помимо всего прочего, не должно вызывать в нем презрение ко всему африканскому, – это подразумевается во всей нашей аргументации{67}.
   Перейдем к проблемам контакта, с которыми неизбежно приходится сталкиваться в работе миссионера. Миссионер – это главный наставник, главный строитель новой африканской морали, тот, кто стоит во главе процесса оценки африканцами всего того, что есть наилучшего в западной культуре. Часто именно он первым приходит к оптимальной позиции в решении африканских проблем, и столь же часто именно он последним отходит от нее. Но в то же время миссионеру препятствуют скрытые от поверхностного взгляда трудности, противоречивость, присущая его работе, и ассоциации, затрудняющие его деятельность. Начнем с последнего из названных: он должен читать проповедь о всеобщем братстве в той атмосфере, где призывы, содержащиеся в этой проповеди, отнюдь не всегда осуществляются на практике. В самом деле, там и тогда, где и когда принцип цветного барьера официально (или неофициально) выступает в качестве закона страны, вся работа миссии вдвойне затруднена. Этот негативный общий фактор выражен в конфликтах и противоречиях, присутствующих внутри европейского лагеря.
   Почитание предков во многих отношениях представляется мне ключевой проблемой и критерием оценки работы миссионера. Именно в отношении этого аспекта африканской культуры репрессивная тенденция миссии послужила причиной задержки процесса обращения в христианство. Одной из неправильных позиций по отношению к почитанию предков является восприятие его как целиком и полностью достойного осуждения просто потому, что оно образует сердцевину африканского язычества и что оно включает в себя жертвоприношение, гадание и общение с предками, представляющиеся в высшей степени не соответствующими христианским принципам и нормам. Обычно европейцы занимали именно такую позицию. Но более полное знание о том, что заключает в себе обычай почитания предков в Африке и в чем суть религиозных принципов туземцев, заставило бы миссионеров придерживаться иного образа действия, который, – по крайней мере, в некоторых областях – еще не поздно было бы ввести. Ибо требование почитать предков сам по себе столь же здравый в теоретическом отношении принцип, сколь и четвертая заповедь Евангелия. Постепенно заставить его перейти в подчиненное положение, сделать его следствием, вытекающим их монотеизма, короче говоря, полностью согласовать его с христианской позицией сыновней почтительности и глубокого уважения к предкам, – реализация всех этих задач достигла бы той же цели хотя и более медленным, но гораздо более эффективным способом. При таком компромиссе может быть найден общий фактор между христианством и почитанием предков.
   Почитание предков, в его настоящем виде загнанное в подполье, часто выживает в форме чувств трепета и страха, сохраняющихся по отношению к умершим. Этот обычай благодаря неверной позиции служителей христианской религии сохраняется, хотя и уходит в тень, и в любой момент готов стать искрой, способной разжечь костер религиозной розни. В целом принцип открытого и честного выражения собственных позиций предпочтительней подавления инакомыслия, проводимого с неистово пуританским усердием. Но наиболее важный момент, касающийся почитания предков, состоит в том факте, что данный обычай связан с типом социальной организации – с семьей и кланом; и вся правовая система туземного общества тесно с ним связана. Полное уничтожение догмы, таким образом, с социологической точки зрения вредно. Переведение догмы на подобающее ей место с сохранением ее социальных, экономических и правовых влияний дало бы те же самые догматические результаты и удовлетворило бы пуританские запросы миссионера без того, чтобы привести к отвратительным последствиям{68}.
   Суммируя предыдущие аргументы и примеры, мы можем сказать, что повсюду, где существует общая мера, применяемая для достижения согласия между намерениями европейского влияния и существующими потребностями африканского общества, изменения могут привести к новым жизнеспособным формам культурного взаимодействия. Когда же, напротив, европейцам необходимо (или представляется таковым) отобрать у африканца его территорию, сократить его возможности, использовать его труд в ущерб туземному предприятию без удовлетворительной компенсации, тогда отсутствие общего фактора ведет к конфликту.
   Понятие общей меры, или общего фактора, – это прямое следствие того нашего принципа, что человеческие институты соизмеримы. Их общность позволяет перейти разделяющую их культурную границу и состоит в том, что в каждой из культур аналогичные институты выполняют одну и ту же функцию, хотя и подчиняются детерминизму разного типа. Африканская семья и тип брака эквиваленты европейскому браку и семье. Но правовое понятие брака, гарантии, тип родства отличаются по существу. В Африке, как и в Европе, тоже существуют центральная власть, образование, экономическое богатство и ценность. Каждое выполняет ту же функцию, и, таким образом, Африке может быть – постепенно и конструктивно – привито европейское управление, денежная экономика или книжное образование. В то же время мы знаем, что у института есть его правовое и религиозное обоснование, что он должен располагать материальным аппаратом и что он организует группу людей, объединенных ради осуществления определенной задачи. Теперь понятно, что если та же самая группа людей должна быть реорганизована для удовлетворения совершенно другими средствами некой известной потребности, процесс этот далек от простоты и легкости.
   Представим себе африканское сельскохозяйственное сообщество и взглянем на туземцев как на группу производителей пищи, то есть как на экономический институт. Нет никаких оснований, по которым мы не должны были бы предвидеть, что в будущем они станут возделывать почву высокоразвитыми методами, применяя все современные приспособления с невероятно возросшей производительностью. Но, во-первых, для достижения такой трансформации будут необходимы огромные затраты капитала; во-вторых, правовое отношение человека к окружающей среде должно будет основательно измениться: нужно будет ввести не только мелиорацию почвы, но и новые системы землевладения. В-третьих, если производится избыток товарных культур, нужно будет создать или гарантировать возможности для маркетинга{69}.
   Есть еще один фактор, который нельзя забывать. Переход от африканского племенного сельского хозяйства к высокоразвитой аграрной системе западного типа не может произойти внезапно. Введение новых методов дезорганизует старые. Чтобы двигаться вперед, африканец часто должен миновать стадию хаоса и дезориентации, и ему надо было бы помочь перейти через эту стадию. В прошлом такой помощи, как правило, не предвиделось. Точно такому же анализу можно было бы подвергнуть вопрос административного изменения, особенностей переходного периода в организации семьи и домашнего хозяйства и, что еще более насущно, трансформационных процессов в вопросах образования, морали и религии.
   Тем самым последняя реальность в культурных изменениях зависит от того факта, что соответствующие институты в двух культурах удовлетворяют аналогичные потребности различными способами и с помощью различных способов; но по ходу дела они должны пользоваться одними и теми же человеческими и природными ресурсами: землей, капиталом, рабочей силой, политически организованной силой, побуждениями человека к воспроизводству, а также стандартизированными чувствами, ценностями и пристрастиями, которые являются индивидуальными для каждой культуры. Это означает, что институты не могут быть заменены быстро, по частям и без значительных уступок и жертв со стороны того сообщества, которое дало начало изменениям и продолжает контролировать их осуществление. По обе стороны барьера у нас один и тот же спрос на ограниченные материальные ресурсы и ограниченные человеческие силы. Невозможно ни развивать африканца на его собственных путях, ни сделать из него цветного жителя Запада без того, чтобы оставить для него солидный запас материального процветания, политической автономии и гражданских прав. Полное развитие на пути экономики и духовности также трудно, и, вероятно, даже невозможно, пока мы заставляем туземца постоянно чувствовать себя подчиненным в том, что касается его расового положения и культурного наследия. Даже максимум дарованной африканцам автономии, экономических возможностей и гражданской свободы все же будет связано с сохранением значительной меры европейского контроля. Но все это не должно заслонять от нас тот факт, что если нам предстоит привлечь африканца к участию в общем деле по удовлетворительному и гармоничному преобразованию, если африканцу предстоит сотрудничество с европейцем в освоении континента для мирного сосуществования и на условиях двойного мандата, то для нас тогда не достаточно предоставить духовную основу и ожидать от африканца отдачи в виде Марксовой доли.
   Именно в этом столкновении интересов и алчных побуждений, а также в тех трудностях, которые внутренне присущи частичному и полному институциональному изменению, и заключены по-настоящему динамические проблемы контакта и изменений. Здесь, как и в других случаях, единственный выход из такой трудности, из такого конфликта двух комплексов имущественных интересов, до известной степени непримиримого, лежит в компромиссе. Научный анализ учит тому, что компромисс должен быть столь же реальным, сколь и по-умному достигнутым. Знание фактов и соответствующим образом приобретенная информированность при разработке политического курса обязательны. Но будем помнить: беспристрастный научный анализ также учит нас тому, что более сильный партнер не может полагаться только на свое собственное разумение и на то, что сможет кормить более слабого красивыми фразами и уверениями в своих добрых намерениях. Он также должен честно, пусть даже и с тяжелым сердцем, отказаться от некоторых своих материальных преимуществ и некоторых привилегий, научиться делить свою политическую власть и влияние с туземным населением. Ибо нельзя развить сильную и здоровую культуру ни на чем ином, кроме как на материальной основе, необходимой для нее. Нельзя также основать политически здравое общество, если низвести некоторых его членов до уровня сходства, а временами даже тождества, по сути, с рабами. К тому же невозможно привить туземцам моральную ответственность, если заставить их ощутить, что никакие принципы моральной справедливости не применяются по отношению к ним самим.
   Но несмотря на то что задачей науки с полным правом считается предельно ясное и убедительное указание истины, все же ее главное дело состоит в мыслительной активности. Мы обнаружили, что ключевым понятием нашего анализа является общая мера. Этим подразумевается, что существует ряд известных элементов общего интереса, задач, ради которых африканцы и европейцы могут сотрудничать, будучи объединены общностью интересов. Отсутствие общего фактора, или общий фактор в его негативной форме, проявляется всякий раз, когда европеец, преследуя свои собственные цели, вынужден отбирать некоторые из тех элементов, которые выступают в качестве существенных для африканского прогресса, будь то земля или рабочая сила, уверенность в себе или чувство собственного достоинства туземца, дорогое его сердцу верование или разновидность обычного права, необходимая для исправного функционирования брака, семьи или племенной жизни.
   Поскольку это центральное понятие, очевидно, может быть определено только как результат прямого соотнесения европейских и африканских интересов и институтов, наилучший путь достижения общего фактора лежит через сопоставление двух культурных реальностей. Здесь, как и во всякой научной работе, полезно разработать реальное формальное средство обращения со свидетельствами. Мы уже в порядке пробы наметили подобный прием, когда обсуждали понятия механической смеси культурных элементов и нулевого уровня племенной культуры. Мы увидим, что он в то же время будет полезным и как схема, используемая в полевой работе, и как метод теоретического представления свидетельств, и как простой и сжатый способ выведения практических следствий.

VII. Научные принципы и инструменты изучения культурных изменений

   Прием, который обосновывается в настоящей работе, есть реализация нескольких принципов, но только представленных в сжатом виде и сведенных в таблицу. Мы обнаружили, что два культурных порядка, африканский и европейский, полностью независимые друг от друга в своем изначальном состоянии и до сих пор в значительной степени сохраняющие свою культурную обусловленность, встречаются, взаимодействуют и в столкновении друг с другом производят третью культурную реальность. Мы сохраним верность этому принципу, когда в таблице будем распределять все наши аргументы по трем колонкам. В первую колонку (колонку «А», как мы можем раз и навсегда ее обозначить) мы будем записывать все, касающееся европейского влияния, интересов и намерений. Мы зафиксируем там принципы белой политики, идеалы миссионеров, цели предприятия, лозунги и реальные намерения поселенцев в их отношении к любой конкретной проблеме, будь то земля, рабочая сила, колдовство, питание или промышленность. В колонку «B», которая будет озаглавлена «Процессы культурных контактов и изменений»{70}, мы введем то, что имеет отношение к процессам и видам деятельности, в которых белые и черные непосредственно встречаются, сотрудничают и влияют друг на друга. В колонку «С» мы поместим данные о сохраняющихся формах традиционных институтов, воспоминаниях и легендах о прошедших временах, – но лишь постольку, поскольку они выступают в качестве сил, действующих в современной жизни. Эта колонка отличается от предыдущей тем, что она содержит такие элементы африканской жизни, которые официально не признаются белой администрацией, и такие процессы – очень часто «загнанные в подполье» сильным внешним давлением и внутренними силами сопротивления, – в которых продолжается старая африканская жизнь. Например, нам следует расположить здесь верования, практику и этические влияния, связанные с почитанием предков в том виде, в каком они обнаруживаются даже в христианских сообществах. При обсуждении землевладения и экономической деятельности нам придется ввести в данную колонку свидетельства об остатках старого обычного права, полностью игнорируемого европейским правом и управленческой машиной или даже временами противоречащего принципам, отмеченным в качестве воздействующих на туземную культуру и помещенным в колонке «А».

   Образец схемы, применяемой при анализе культурных контактов и изменений


   Чтобы окончательно прояснить нашу аргументацию, было бы полезно присовокупить дополнительную колонку, назовем ее «D», содержащую реконструкцию условий, существовавших до европейского влияния, – в настолько точном виде, насколько возможно этого достигнуть научным путем, подразумевающим проверку. Коль скоро для антрополога эта задача имеет существенное значение, колонка «D» составляет закономерную часть нашей обзорной схемы. В то же время важно понять, что она никогда не может быть результатом фактического наблюдения и что надежность представленных в ней данных – совершенно иного порядка, чем в других трех колонках. Это происходит потому, что в колонках «А», «В» и «С» полевой исследователь помещает описания фактов, реально наблюдаемых. В колонке «D» он может только обнародовать свое мнение по поводу того, что с наибольшей вероятностью могло существовать в предшествующую эпоху.
   Наконец, в некоторых случаях было бы уместно добавить еще одну рубрику. В колонку «Е» мы можем внести сведения о новых силах спонтанной африканской реинтеграции или реакции. Сюда могут войти данные о таких феноменах, как африканский расизм, местный национализм и переинтерпретация племенного патриотизма. Подобные факты, как мы уже имели случай утверждать, должны рассматриваться антропологами. Будет правильным методологическим приемом отделение их как от явлений совместных изменений и культурного контакта, записанных в колонке «В», так и от архаических элементов, занесенных в колонку «С»{71}.
   Коль скоро мы разрабатываем метод как анализа, так и наблюдения и практического доказательства, который основан на наборе принципов и может быть представлен в виде схемы (см. ниже), лучше всего, вероятно, было бы продолжить наши рассуждения, обратив внимание читателя на прилагаемые таблицы. С левой стороны (см. таблицу I) изложены принципы, разработанные нами в ходе предшествующего обсуждения проблемы. Каждому из них будет соответствовать определенное практическое правило, которое в то же самое время составляет применяемое в полевой работе методологическое правило, руководящий принцип для ведения любой дискуссии и способ разбора любого свидетельства, который может использоваться практиком. Как и в случае с любыми разумными правилами метода, те, что расположены с правой стороны (см. таблицу II), могут быть непосредственно преобразованы в форму схемы.

Комментарий к таблице I
Принципы

   Так, в нашем первом принципе мы резюмировали необходимость трехстороннего подхода и подчеркнули тот факт, что каждая из трех основных фаз, наблюдаемых в культурной реальности Африки, обладает автономной культурной обусловленностью. То, что мы имеем в виду, говоря эту последнюю фразу, сейчас станет понятно. В нашем критическом обсуждении, приведшем нас к отказу от представления культурных изменений в качестве интегрального целого, а также при выработке доказательств того, что процесс передачи со стороны европейцев столь же важен, сколь и процесс принятия со стороны африканцев, мы постоянно сталкивались с фактом наличия особого культурного детерминизма. Это означает, что имеются такие факторы и силы, которые подталкивают человека, индивидуума и коллектив поступать специфическим для каждой данной культуры способом в тех вопросах, которые не только выходят за пределы чисто биологических импульсов и непосредственного влияния окружающей среды, но и видоизменяют их. Каждая культура в ходе своей исторической эволюции развивает системы знания, создает набор представлений о ценностях – экономических, социальных и эстетических – и, наконец, что не менее важно, формирует верования и убеждения, основанные на сверхъестественном откровении. Каждая культурная ценность, или императив, определяет, что служит руководством к действию в таких основополагающих вещах, как приверженность определенным типам еды и питья, ответ на половые побуждения и желание семейной жизни, чувство юмора и способность отличать правильное от неправильного, тип и подбор развлечений, объекты, рассматриваемые в качестве культурных ценностей. Цели физического усилия и социального соревнования отличаются столь же значительно, сколь общество охотников за головами и каннибалов от тоталитарного государства, европейской националистической власти, демократии или африканской монархии. Даже в нашей собственной недавней истории, в истории Европы, мы относились к рабству и крепостничеству как к естественным институтам и неотъемлемому элементу Божественного плана вселенной, мы сжигали ведьм, мы убивали магометан во время крестовых походов и вели кровавые войны из-за религиозных идеалов. От всего этого мы отреклись как от чрезмерного варварства и дикости.
   Важно понять, что именно сейчас в африканском мире, мире изменений и контактов, существуют три основных типа культурной обусловленности. Члены западной цивилизации подчиняются одному набору предпочтений, идеалов, положений кодекса чести и экономических ценностей. То, что этот кодекс ценностей, обычаев и идеалов не в полной мере гармонизирован, специально подчеркнуто в одном из принципов, помещенном под номером 4 в нашей таблице. Но этот кодекс как целое настолько существенно отличается от африканских племенных кодексов в их экономических и технических следствиях, в их политическом механизме, номинально основанном на христианских принципах, но связанном с нашей капиталистической экономикой и империализмом, что ему следовало бы выделить специальное место в нашей таблице и в нашем рассуждении. Эта европейская цивилизация, как отражено в нашем принципе номер 3, также играет и другую роль в целостном процессе, потому что она есть действующий и динамичный фактор изменений.
   Что касается африканских культур, то очевидно, что относиться к ним как к одной объединенной системе невозможно. Расхождения между исламскими обществами в Западном Судане, готтентотами, баганда, бушменами и пигмеями Конго столь значительны, что включение их в одну и ту же категорию выставило бы на смех все обобщение. Таким образом, при рассмотрении каждой области специальное обсуждение будет необходимо там, где мы сталкиваем европейское воздействие с реакцией со стороны племенного общества. Но при этом остается один фундаментальный факт: в каждом случае мы должны соотносить западное влияние с определенной племенной культурой. Здесь антрополог должен методично разъяснять всем тот элементарный, но игнорируемый в ходе истории факт, что во всех попытках контактировать с африканской частью человечества европеец имеет дело не с tabula rasa[11], не с неоформленным пластичным материалом, который можно использовать для целей духовного подъема или трудовой деятельности, для нужд налогообложения или морального исправления вне связи с существующей культурной конституцией. То утверждение, что живущие в племенном обществе африканцы подчиняются особому, их собственному, культурному детерминизму, означает, что для того, чтобы привить им или новые привычки в питании, или новые методы в сельском хозяйстве, или новые уставы и законодательство, мы должны заместить определенные культурные реальности иными культурными реальностями, и что если данный процесс осуществляется без внимания к существующим силам, то это может привести просто к дезорганизации и конфликту. Отношение к колдовству, стремление немедленно обратить туземцев в христианство, тенденция давать африканцу образование без понимания того, что именно это образование разрушает в его жизни, что оно несет в себе касательно гражданства и возможностей, трактовка лоболы как «дикого обычая продажи невесты» – все это без исключения есть примеры полного игнорирования действующими агентами принципов африканского культурного детерминизма.
   В нашем анализе жизнестойкости африканских институтов, в нашем поиске оснований и причин этого феномена мы пришли к выводу, что старый культурный порядок Африки испытал глубокое аффективное воздействие, что в некоторых случаях на смену ему пришла чистая анархия, но что повсюду, где есть живые и процветающие африканцы, живущие племенной жизнью или отошедшие от племенного уклада, туземная система социальных, экономических и правовых факторов и ценностей все еще остается источником силы и вдохновения для туземца. Здесь, опять-таки, ряд примеров – сохранение лоболы в большинстве отошедших от племенного уклада общин в Южной Африке, тот факт, что образованные африканцы выступают в защиту власти вождя у бунга Транскея, или же то, что африканец должен полагаться только на свою собственную экономическую организацию и ресурсы в получении средств к существованию и только на социальное страхование в обеспечении при безработице, – эти примеры сами собой проясняют то, что в данный момент имеется в виду. Мы доказали, что африканец до сих пор имеет свой культурный мир и живет, ориентируясь на его ценности и стимулы, по целому ряду причин: во-первых, потому, что этот мир лучше всего приспособлен к его потребностям, ибо сформировался в ходе долгой истории; во-вторых, потому, что избирательность европейской передачи благ – то есть отказ от передачи некоторых желаемых и ценных элементов нашей культуры, принципы цветного барьера в промышленности и племенной сегрегации – отбрасывает части туземного населения назад, к ресурсам их собственной культуры{72}. Если взглянуть на наши принципы, помещенные под номерами 7 и 8, то мы увидим, что они согласуются с этой частью нашего рассмотрения, кратко подводят ему итог, – в предыдущих разделах читатель сможет найти больше примеров и относящихся к этим принципам данных.
   Что такое культурный детерминизм африканца, который живет на «ничейной земле», в сфере контактов и изменений? Рабочий в шахтах, работник на плантации или урбанизированный туземец не отказался полностью от своего племенного закона, своих обычаев, своих родственных привязанностей и даже своей преданности по отношению к племенной власти. Но его чувства испытали на себе глубокое пагубное влияние. Не приняв европейского мировоззрения, он никоим образом полностью не подчинен европейскому культурному детерминизму. Ни одно человеческое существо не может полностью принять набор религиозных воззрений и ценностей, если только ему не позволено быть полноправным членом религиозной конгрегации, не оказываясь за неким духовным культурным барьером, разделяющим ее членов. Ни один человек не следует системе законов добровольно и с полным согласием, если только он не пользуется в полной мере всеми привилегиями, предоставляемыми в силу исполнения предписываемых этой системой обязанностей. Равным образом невозможно полностью связать себя с экономической системой, в которой только на один слой возлагается большинство обязанностей, при том что в большинстве привилегий ему отказывается.
   Но при определении культурного детерминизма в африканском мире изменения и перехода, имея главной целью понятийную ясность и точность, мы можем сказать, что этот детерминизм проистекает не из «смеси» европейского и африканского, но, скорее, из воздействия нескольких направляющих (или дезориентирующих) принципов европейской политики и влияния. Детерминизм также испытал глубокое пагубное влияние расколов и непреодолимых противоречий внутри европейского лагеря – между миссионером и предпринимателем, с одной стороны, и реалистической политикой, проявляющейся при создании поселений, в законах Союза и требованиях экономического предприятия – с другой. Необходимо, кроме того, помнить, что все в целом феномены изменений включают в себя не только африканцев, но и европейцев.
   Белые и черные всегда работают вместе в новых институтах (это утверждение справедливо, если мы делаем исключение для известных новых автономных африканских движений). Изменения, таким образом, представляют собой новый тип культуры – в самом деле, новый тип, в значительной степени зависящий от характера европейского влияния, но всегда охватывающий также и реакцию на эти влияния со стороны старых племенных ценностей, а также осмысление и оценку этого воздействия. Новые законы, управляющие контактом и сотрудничеством, новыми политическими системами, новыми типами экономического предприятия, как мы часто подчеркивали, не имели прецедента ни в одной из культур. Их не следует понимать путем прямой, непосредственной отсылки к любой из культур-прародительниц, но следует изучать как процесс, совершающийся на своих собственных основаниях и идущий своим особым путем. Этот подход отводит полевому исследователю, занимающемуся изучением контакта, роль, гораздо более важную, чем в том случае, если бы мы признали, что можно выявить и предсказать характер культурных изменений посредством изучения только «заимствований» или «смешения» элементов. Если бы посредством выявления того, какая доля европейской культуры, а какая – африканской содержится в горнодобывающем предприятии, или африканской церкви, или школе банту, мы могли бы предвидеть, как будут развиваться эти институты, не было бы необходимости в тщательном и всестороннем изучении каждого конкретного учреждения.
   Вообще говоря, все рассмотрение проблематики изменений, представленное в данной книге, содержит один важный вывод для метода исследования. Мы всюду наблюдали, что процесс жизни, как и процесс культурных изменений, нельзя изучить только по документам и словесным высказываниям. Полное знание о действительном значении культурных изменений и об их признаках может быть приобретено только теми мужчинами и женщинами, которые по-настоящему работали в трех областях, составляющих африканские изменения. Они должны хорошо быть знакомы с европейской политикой, с принципами и, прежде всего, с практикой белых в Африке. Они должны получить из первых рук знание об африканских способах мышления и поведения, что достигается благодаря полевой работе в типичном африканском районе. Они также должны распространить свою полевую работу на типичные и важные фазы культурных изменений – на Ранд или Медный пояс, плантации и школы, церкви и суды.

Некоторые замечания по поводу структурных особенностей схемы

   Прежде всего, если схема соответствует всем предъявляемым к ней требованиям, то есть требованиям оказывать реальную помощь, ее структурные особенности должны соответствовать определенным реалиям. Схема – это таблица с тремя основными колонками, сущность которых уже более или менее очевидна. Они выражают трехсторонний подход, по которому мы уже достигли согласия. Как определяются линии, разделяющие материал, размещаемый в колонках «А», «В» и «С» в принципе и на практике? Столь же ли они жестки и прочны в действительности, сколь на бумаге? И что значит в реальной жизни вертикальное разделение, столь четко выраженное в нашей схеме?
   Начнем мы сразу же с колонки «В», которая шла обычно последней во всем нашем обсуждении. С понятийной точки зрения она наиболее важна и на самом деле занимает центральное место в нашей схеме – уже потому, что проблемой является изменение. В колонке «В» мы обнаруживаем перевод рубрики «А» (европейских намерений, благожелательности и алчности, характерных для европейского влияния) в практическое действие; и колонка «В», как мы замечаем, рано или поздно обязательно шаг за шагом поглотит и заместит собой целиком колонку «С». De facto колонка «С» в том виде, в каком она существует сейчас, есть побочный продукт колонки «В»{73}. Ибо наличие сохранившихся сил и воздействий племенного строя обусловлено, во-первых, тем фактом, что европейцы не могут и не хотят привлечь на свои «фабрики изменения» все африканское население; во-вторых, тем фактом, что проводящее различия, одностороннее европейское воздействие не только привлекает, но и отталкивает туземца, – не только влечет африканца вперед, но и отбрасывает его назад, к его собственным племенным ресурсам.
   Теперь в этих высказываниях мы уже определили настолько точно, насколько это необходимо, две вертикальные линии. Разграничение между материалом, который мы заносим в колонку «А», и тем, который мы помещаем в колонку «В», должно проводиться на основании следующего вопроса: входит ли до сих пор данная культурная особенность (закон, образовательный проект, реформа гигиены, установление косвенного управления или административная мера) в группу европейских намерений? То есть имеем ли мы дело с проектом, планом или предварительным шагом со стороны европейского населения; или же это план, находящийся в процессе действия, превращенный в совместный институт? Пока мы имеем дело с культурными фактами, разрабатываемыми исключительно европейцами и содержащими исключительно шаги белой администрации, коммерческих групп и сообществ поселенцев, мы располагаем свидетельствами, принадлежащими нашей колонке «А»{74}. Стало быть, под рубрикой «А» мы запишем такие общие принципы политики, как лозунг «страна белого человека», а также политику европейских колониальных министерств – будь это косвенное управление или аккультурация, старое грабительское законодательство в районе Конго или новая конституция бельгийских политиков, колониальные амбиции фашизма или законы Хертцога в Союзе. Миссионерская политика, экономическое предприятие – постольку, поскольку оно использует ресурсы дешевой рабочей силы как само собой разумеющееся, цели и амбиции белых поселенцев, не вышедшие за черту планируемого, – все это отделено первой линией и помещается под рубрикой «А».
   Закономерность этой процедуры оправдана тем фактом, что значительная часть европейского планирования происходит так, как если бы африканцев со всеми их потребностями, их собственными экономическими занятиями, их любовью к независимости, их желанием самовыражения не существовало. Другое оправдание для помещения европейских интенций под рубрикой «А» в качестве отдельного фактора проистекает, конечно, из многообразия отдельных агентств. Когда, например, дело доходит до образования, недостаточно только внести в список взгляды и планы зачинателей духовного подъема, защитников интересов туземцев и чиновников из отдела образования. Туземному образованию в его различных аспектах противостоят белые рабочие объединения в Южной Африке, заинтересованные круги капитала, предпочитающие иметь дело с теми рабочими, кто не так легко поддается пропаганде, а также те европейцы, кто живет под вечным лозунгом «Пусть у меня всегда будет неотесанный туземец». В вопросах половой морали, посещения церкви и создания африканских христианских церквей миссионерское влияние не может рассматриваться как нечто изолированное. Нам также следует внести в список факторов воздействия и отношение белых, которое подрывает миссионерское влияние, как только то начинает успешно действовать. Иначе половина феноменов изменений окажется необъяснимой. Все это подчеркивалось неоднократно, но нужно помнить, что именно этот факт делает колонку «А» обязательной и вместе с тем дает ей возможность, в свою очередь, развернуться, то есть вычленить в ней несколько самостоятельных рубрик под своими заголовками.
   Какова будет линия разграничения между колонками «В» и «С»? Если мы используем для определения этого приведенные выше замечания, то мы сможем утверждать с известной мерой точности, что везде, где у нас имеются институты или структурообразующие факторы организованной работы, в которой белые достигли столь же важного положения, сколь и черные, феномены должны быть внесены под рубрику «В». Такие институты, как туземные школы, работающие под наблюдением белых, шахты и плантации, смешанные суды, системы косвенного управления и туземного управления в целом, – все будут фигурировать в этой колонке.
   В колонке «С» нам следует поместить все те фазы африканской жизни, где традиция племенного уклада является главным определяющим фактором руководства, организации и верования. Тем самым колонка «С» относится не просто к племенным сферам. Ее главное действующее лицо – не неотесанный африканец, вырядившийся в шкуры или грубую ткань, занятый в ритуалах колдовства или охоты на львов или леопардов. Стоит нам применить подход трех колонок к урбанизированным туземцам Йоханнесбурга, нам все равно пришлось бы вписать в эту колонку свидетельства влияния племенной традиции во всех тех регионах, где люди признают в принципе или на практике свое членство в племени, говорят на языке своего племени, платят подати или отдают дань преданности вождю, женятся по африканскому племенному закону, пускают в ход родственные долговые расписки банту, открыто или тайно верят в колдовство, отправляют культ предков и отдают предпочтение пиву банту даже перед виски. Стало быть, линия разграничения между колонками «В» и «С» равным образом ясно определена.
   Как мы увидим ниже, при последующем конкретном анализе, представитель муганда, который сейчас владеет своей землей на условиях нового правового основания, до сих пор следует условиям торгов старой формы землевладения – не всегда, но в большинстве случаев. И в большинстве своих действий он отчасти руководствуется как новыми интересами товарных культур и денежной экономики, так и отчасти старыми идеями и привязанностями. Мы также увидим, что в то время как вождь при косвенном управлении принимает на себя новые функции, обязанные своим существованием намерениям белых, сердцевина его авторитета восходит к традиционной власти, основанной на веровании, культе предков, родословной и воспоминаниях об историческом прошлом. Здесь вновь, даже в обсуждении одной-единственной линии поведения мы можем отделить эти факторы от тех, что принадлежат колонке «А», и показать, как взаимодействие с данными, занесенными под рубрику «С», производит «В». Линия разграничения между колонками «В» и «С» столь же отчетлива, сколь между «А» и «В».
   Может оказаться, что мы подошли очень близко к такому подходу к анализу культуры, который соответствует пониманию результата изменений как «смеси» и «заимствования». До известной степени это верно, но такое мнение весьма поверхностно и заставляет нас сделать две фундаментальные оговорки. Анализ и расшифровка действующих сил необходимы; но прежде всего, европейская культура, как мы видели, – это не просто некая совокупность возможностей, из которых африканская культура может взять все, что пожелает. В колонке «А» мы не записываем европейскую культуру в качестве сокровищницы, наполненной товарами, ценностями и благодеяниями, из которой можно было бы взять что угодно, чтобы воздействовать на смесь. Европейская культура стоит лицом к лицу с африканской или, скорее, атакует последнюю, будучи хорошо организованным набором интересов, или, правильнее, будучи множеством организованных интересов каждый из которых имеет собственную ориентацию, каждый действует ради определенной цели и дает не менее и не более, чем это заложено в системе имущественных интересов. И будем помнить, что все эти интересы никоим образом не скоординированы, не гармонизированы, не объединены. Вторая поправка, которую мы должны внести, заключается в том, что колонка «В» никоим образом не является механическим соединением или прямым продуктом смешивания колонок «А» и «С». Тот способ, которым происходит воздействие со стороны «А» и реакция со стороны «С», в итоге проявится под рубрикой «В». Это должно быть ясно наблюдаемо, эмпирически удостоверено, а не просто умозрительно выведено из факторов «А» и «С».

Часть вторая[12]

VIII. Африканское военное дело

   Сформулировав методы и принципы, необходимые для изучения культурных изменений, мы можем теперь применить их к некоторым конкретным африканским институтам. Рассмотрим ведение войны у африканских туземцев. Организация многих африканских племен от Судана до Пондоленда была связана с властью вождя, а через вождя как военного предводителя – с военной деятельностью племени. Возрастная градация, религиозный характер лидерства, военная магия, формирование подразделений, даже брак и семейная жизнь определялись тем фактом, что молодые неженатые мужчины должны были принимать участие в более или менее регулярных военных походах. Некоторые из подобных походов являлись завоевательными войнами, но обычно это были набеги в охоте за рабами, скотом или добычей.
   Здесь мы имеем дело с феноменом чисто африканского характера. Первой акцией европейского влияния – миссионерского, административного и экономического – стало полное прекращение сражений и исключение войн, а также ликвидация военной организации. Тогда становится ясно, что пока мы говорим о современных африканских условиях, нам приходится иметь дело с фактором, совершенно стертым с доски. Мы также имеем дело с той ситуацией, в которой единственно возможным вкладом антрополога, как кажется, могла бы быть только реконструкция прошлого и сравнение его с настоящим. И все же сразу же оказывается очевидным, что такое сравнение не могло бы дать руководящего критерия в научной работе и не имело бы никакой практической ценности. Ибо факт состоит в том, что какие бы функции – полезные или вредные, организующие или разрушительные – ни выполняла африканская война в прошлом, ни одна из этих функций не возможна в настоящем, и мы не могли бы представить себе их возрождения в будущем. С одной стороны, европеец, правильно или неправильно, отмечает, что африканская война в Африке полностью аморальна, хотя он и не может применить тот же подход для оценки его собственных действий в Европе. С другой стороны, и это даже представляется более важным, европейская оккупация практически упразднила рабство и крупномасштабный угон скота, отменила старую межплеменную вражду и покончила с независимостью и суверенностью африканских царств и племен. Единственное, что можно сказать о прошлом туземного военного дела, это то, что оно мертво в отношении всех условий, породивших его, поддерживавших его и позволивших ему стать причиной определенных как организующих, так и разрушающих воздействий.
   Однако будет ли правильным заявить, что традиция старых военных занятий в африканском племени полностью мертва? Прежде всего, хорошо известно, что даже там, где туземная власть и власть вождя полностью игнорируется административной машиной европейцев, она не умерла для африканцев. Когда бывшим германским восточноафриканским колониям было навязано косвенное управление, было нетрудно найти где-нибудь законных вождей или вновь учредить их власть. Когда в 1929 г. Северная Родезия решила пойти по этому пути, институт власти вождя, который полностью игнорировали и законодательно уничтожали на протяжении почти тридцати лет, возник вновь – сильный, действенный и исправный. Наиболее европеизированный совет африканцев, а именно у бунга в Транскее, снова и снова принимал «резолюцию о просьбе правительству рассмотреть статус наследственных вождей в Транскее»{75}. Так и было сделано, с той аргументацией, что наследственная власть вождя означает авторитет во всех отношениях, даже в отношении родителей в домашних делах, и потому она необходима, чтобы вновь придать единство и целостность семейной жизни. Доклад Комиссия по экономическим проблемам туземного населения в Южной Африке (1930–1932) сообщает нам, что уважение к вождю и его семье – это «…качество, глубоко укорененное в среде банту. Значительное количество образованных туземцев, никогда не живших под властью вождя, очень настойчиво призывали… к некоторым мерам по восстановлению этой формы власти»{76}.
   Для африканца вождь был духовным представителем и верховным жрецом племени; он был высшим судьей, а также военным предводителем. Традиции былой славы, власти и независимости не умерли. Д-р Моника Хантер в своем анализе войны в Пондоленде ясно показывает, насколько жива и как сильна память сегодняшнего народа пондо во всем, что касается былой славы племени и власти вождя. До сих пор есть возможность выявить традиционные принципы организации армии и элементы лидерства; возможно даже узнать довольно подробно детали, относящиеся к племенным обрядам, совершаемым для того, чтобы укрепить силы и мужество воинов и добиться их неуязвимости в сражении{77}.
   Прежде всего мы замечаем, что в данном случае антрополог смог реконструировать этнографию войны на основе сведений, сохранившихся в памяти живущих людей. В качестве традиции прошлое такого феномена, как туземное ведение войны, никоим образом не умерло, и нет необходимости реконструировать его в любом другом смысле, кроме как в смысле исследования до сих пор существующей устной составляющей племенного знания, его сегодняшнего влияния на престиж, ценность и важность власти вождя. Институциональный аспект тоже не полностью уничтожен. Значительная часть той социальной организации, которая изначально была обусловлена именно интересами ведения войны, все еще существует; вожди, помощники вождей и предводители крупных и мелких отрядов воинов, в силу своего предписанного традицией наследственного положения военных лидеров, все еще исполняют некоторые из своих прежних – административных, судебных и религиозных – обязанностей. Во время краткого пребывания в Свазиленде, где власть вождя и военная организация имеют сходство с теми, что существуют в Пондо, я мог наблюдать старые воинские структуры и оценить их новые функции. Сегодня они действуют как важные образовательные агентства или большие трудовые лагеря, а также выступают в качестве обязательных составляющих элементов отправления магических и ритуальных действий, оставаясь неотделимыми от самой сущности племенной власти, власти вождя и даже семейной организации свази.
   До какой степени все это оказывает влияние на европейскую сторону? Везде, где администрация предпринимает попытку использовать туземные институты, она должна принимать во внимание традиционные силы, сохраняющиеся до сих пор, – в данном случае в качестве таких традиционных факторов выступают власть вождя и племенная основа туземной организации. Здесь существенным представляется разграничение между живой и умершей историей: между всем, что исчезло вместе с изменением условий, с одной стороны, и институтами, сохраняющимися до сих пор, и духом прошлого, продолжающим существование сегодня в качестве действенного фактора, с другой стороны. Это разграничение важно потому, что некоторые аспекты, полностью и естественным путем ушедшие в небытие, очевидно, не следует привлекать к делу или даже рассматривать, например такие, как набеги с целью приобрести рабов, практика нанесения увечий, совместно осуществляемые кражи или дележ военной добычи. Их следует принимать во внимание только постольку, поскольку воспоминания об этих занятиях все еще удерживаются в памяти, поскольку они сообщают некоторым племенам чувство аристократического превосходства над другими.
   Упомянутое разграничение важно даже для нашего собственного высокоразвитого общества. Народная традиция описания событий прошлого полностью отличается от научной исторической реконструкции. Это относится также и к Африке. Племенная гордость со всей мифологией и историческими легендами, подкрепляющими ее, – это активная сила, действующая и влияющая на ситуацию до сих пор. Достоверные факты, касающиеся прошлых событий, которые в некоторых случаях все же могут быть реконструированы усердным трудом антрополога, представляют интерес только постольку, поскольку они устанавливают расхождение между мифологией и историей{78}.
   Чтобы в более ясной форме представить некоторые обсуждаемые вопросы, мы можем перейти к анализу проблемы войны в сегодняшней меняющейся Африке с помощью представленной выше общей схемой{79}. Начнем с колонки «А», с определения европейской политики, принципов и законов. В качестве первого вхождения запишем такую очевидную вещь, как европейское завоевание и политический контроль. В качестве пункта «А2» в числе благ, полученных благодаря цивилизованному управлению, нам следует вписать «мир» – постольку, поскольку наблюдается ликвидация туземного военного дела через полное или частичное разоружение. С другой стороны, мы не должны забывать, что в последнюю четверть века Африка была втянута европейцами в разрушительную войну, в которой африканцы сражались с африканцами, не имея ни повода враждовать, ни выгоды и, в конечном итоге, без всякой цели, – так как судьба войны не зависит от пролитой на Черном континенте крови. Мы не можем забыть проявлений жестокости и ужасающих побоищ последней Абиссинской кампании, в которую европейцы принесли не мир, но войну со сражениями гораздо более разрушительными и варварскими, чем любое исконно африканское столкновение. Тем самым, рядом с ликвидацией туземного военного дела нам следует ввести пункт «Расширение (или распространение) европейских мировых войн на территорию Африки» («А3»). Мы также должны добавить пункт «Использование европейцами африканской живой силы за пределами Африки», так как отправка африканцев в качестве солдат оккупационной армии в некоторые районы Европы вызвала серьезные последствия, во многом обращенные против африканцев как расы, а также опасные для мирного времени в будущем и для взаимопонимания в мире как целом{80}.
   Как следствие, вытекающее из вышеозначенных вхождений, как и в связи с установлением мира на обширной территории, мы должны ввести такие позиции, как игнорирование туземной военной организации и европейская система превентивного контроля – запрет на продажу оружия туземцам, карательные экспедиции и бомбежка с воздуха мирных деревень («А2»). Наконец, под рубрикой «А4» мы должны записать пункт «Европейские этические доктрины (христианская, образовательная и коммунистическая) и война». В данном случае в Африке мы имеем дело с тем же самым феноменом, что и у себя на родине, а именно с глубоким конфликтом между идеалами и практикой, между торжественными заверениями во всеобщем братстве и их полной подчиненностью требованиям «справедливой и законной войны».
   Что соответствует этим вхождениям в нашей второй колонке, обозначенной литерой «В»? В качестве «В1» у нас имеются пункты «Новая политическая система», на которую повлияла утрата африканским племенем или монархией военного суверенитета, и «Результирующие изменения в племенных отношениях и племенной организации». Вместе с тем здесь может быть позиция «Развитие новых военных сил смешанного африканского и европейского характера». Решительная и бескомпромиссная ликвидация практики туземных боевых действий («А2») привела к упадку известных институтов, занятий и источников дохода, прямо зависимых от войны («В2»). Это вхождение носит чисто негативный характер, но оно может поставить ряд существенных вопросов, например, до какой степени данное обстоятельство повлияло на определенные личные ценности, на понимание чести, мужества, ответственности, силы и лидерства. В конце концов, в Африке мы трактуем эти проблемы по-другому, чем в Европе. Дома мы все еще относимся к войне как к источнику многих личных и общественных качеств, которые мы неохотно приносим в жертву идеалу всеобщего мира. С этой проблемой полевой исследователь должен столкнуться обязательно{81}.
   Что в сегодняшней Африке (в колонке «В») соответствует третьему вхождению колонки «А», то есть способу ведения войн, принесенному в Африку непосредственно европейцами? Нам следует рассмотреть здесь следующие факторы: влияние – политическое, экономическое и социальное – африканских военных подразделений на племенную жизнь; понимание того, что Европа разделена так же, как Африка; что у европейцев принято вести войны, и, при всем том, необходимо учесть такое обстоятельство, как подрыв престижа европейцев («В3»). Европейскому игнорированию африканской военной организации («А2») со всей очевидностью соответствует огромный набор проблем, который можно было бы описать как новое приспособление возрастной дифференциации, военных отрядов и других туземных военных подразделений к функциям, допускаемым администрацией: речь идет о таких функциях, как образовательная, экономическая, политическая и церемониальная. Некоторые из них до сих пор являются традиционными функциями, выполнявшимися в прошлые времена наряду со сражениями, другие приобрели новую значимость и новый характер. Тем самым мы могли бы ввести под рубрикой «В2» пункт «Согласие европейцев с наличием остаточных форм деятельности старой боевой организации и совместный контроль над ними». Нет нужды говорить, что все эти проблемы должны быть изучены антропологом как факторы, релевантные общественной ситуации, и изучены без политических пристрастий, предвзятости или тенденциозности.
   Переходя к «Сохраняющимся формам традиции», как мы озаглавили колонку «С», нам нужно будет отметить сопротивление и политическую покорность африканцев, а также влияние этих факторов на существующую сегодня память и реакцию на воздействие со стороны европейцев («С1»). Нам нужно будет записать напротив упадка военных институтов («В2») живые воспоминания о прошлой славе, о романтике и преимуществах войны так, как это описано выше для среды бемба, пондо, нгони («С2»). В то же время под рубрикой «С4» мы должны поместить африканские идеалы храбрости, а также ценности войны. В изучение старых cadres[13], насколько они сохранились сегодня, мы должны ввести те функции и ту деятельность, которые не были приняты во внимание европейскими агентствами: это феномены колонки «С», не признанные в колонке «А», – африканские жизненные интересы и институты, не учтенные при разработке европейской политики. Сравнение между этим вхождением («С2») и пунктом 2 из колонки «В» может продемонстрировать, насколько велика польза, извлеченная из старых военных отрядов и при косвенном управлении, и при других системах, нацеленных на приспособление африканской жизни к новым требованиям. Например, совсем недавно Национальная школа Свазиленда была воссоздана посредством приспособления принципов, на которых строились старые войсковые части, к преподавательской работе{82}. Этот факт, очевидно, будет внесен, как уже указывалось, в колонку «В», но воспитание в духе преданности вождю, обучение племенным традициям и привитие половой морали, которое годами велось в старых военных лагерях без всякого участия и даже без расчета на сотрудничество или признание со стороны миссионера, педагога или правительственного чиновника, – все это относится к теме колонки «С». Наконец, как позиция, соответствующая распространению европейских войн («А3»), нам нужно будет изучить в колонке «С» остаточные реакции со стороны военной организации туземцев или пассивное подчинение вербовке.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Комментарии

1

2

3

4

5

6

7

8

   Примерно в это же время проф. Р. Редфилд, проф. Р. Линтон и проф. М. Дж. Херсковиц сформулировали определение аккультурации и культурных изменений, которое я помещаю здесь с целью сравнения: «Аккультурация охватывает явления, возникающие тогда, когда группы индивидуумов, являющиеся носителями различных культур, входят в длительный первичный контакт, влекущий за собой изменения в первоначальном культурном устройстве одной группы или обеих из них… В таком определении аккультурацию надо отличать от культурных изменений, ибо она является лишь одним их аспектом, и от ассимиляции, которая время от времени становится фазой аккультурации. Ее также надо отличать от диффузии, того явления, которое, проявляясь во всех примерах аккультурации, не только часто имеет место без наличия описанных выше в определении типов контакта между сообществами людей, но и составляет лишь один аспект процесса аккультурации… Диффузию можно воспринимать как один аспект культурных изменений, который включает в себя передачу техники, отношений, понятий и точек зрения от одного сообщества к другому, происходит ли это при посредстве одного индивидуума, или группы, или при контакте непродолжительном или постоянно поддерживаемом» (Herskovits M. J. Acculturation: A Study of Culture Contact. N. Y., 1938. P. 10, 14).

9

   Я бы хотела, пользуясь возможностью, выразить здесь благодарность Международному институту африканских языков и культур за разрешение воспроизвести бо́льшую часть этой статьи.

10

11

12

13

14

15

16

   Инициатива в этом вопросе исходила от Международного института африканских языков и культур, который к тому же в большой степени финансировал данные исследования. В число ученых, принявших участие в осуществлении данного проекта, входили: д-р О. И. Ричардс из Йоханнесбургского университета; д-р М. Рид из Лондонской школы экономики; д-р А. Шапера из Кейптаунского университета; д-р М. Хантер, д-р С. Надель и д-р Г. Браун; д-р Л. П. Мэйр из Лондонской школы экономики; Г. Уилсон, директор Родезийского Ливингстоунского института (Северная Родезия); д-р М. Фортес, д-р Г. Вагнер и д-р К. Оберг – все они проходили обучение на отделении антропологии Лондонского университета.
   Супруги Криге, г-жа Хеллман и г-жа Х. Бимер из Йоганнесбурга под руководством проф. Э. В. Хурнле провели исследование сообществ Союза, утративших племенные связи; они работали в среде свази, изучая сектора с преобладанием племенных и неплеменных отношений.
   Особый вклад в развитие теории и методики исследования контакта и изменения внес XV Меморандум Международного института африканских языков и культур, озаглавленный «Методы изучения культурных контактов в Африке» (см.: Methods of Study of Culture Contact in Africa / The International Institute of African Languages and Cultures. Memorandum XV. L., 1938), перепечатанный журналом «Africa» (см. номера VII, VIII и IX). Остальные номера журнала «Africa», являющегося печатным органом данного института, также будут полезны всем интересующимся современными проблемами практической антропологии, и особенно исследованиями культурных изменений.

17

18

   Применимость антропологии для решения административных проблем также подчеркивалась лордом Хейли, который утверждает: «Исследование реакции африканцев на европейскую культуру в таких вопросах, как свадьба, наследование, частное владение на землю, а также законодательные и распорядительные санкции, возможно, является самым важным аспектом работы антрополога сегодня». Однако Хейли допускает, что «правительства, как правило, оказывают незначительную прямую поддержку как особым исследованиям того типа, что был описан выше, так и практическим мерам, – будь то создание поста правительственного антрополога или субсидирование работы ученых-исследователей». (Hailey M. An African Survey. 1938. P. 43, 45). – Прим. Ф. М. К.

19

20

21

   В уже упоминавшемся издании XV Меморандума Международного института африканских языков и культур была опубликована серия статей, посвященных изменениям культуры, под общим заглавием «Методы изучения культурных контактов в Африке». Многие из авторов в явной или неявной форме предлагали ответы на поставленные выше проблемы. Поскольку материал они почерпнули из нашей области исследования – Африки – и поскольку антропологи в других концах мира придерживаются тех же методов и теорий, что и они, я затрону в следующей главе некоторые поднятые ими вопросы, касающиеся культурных изменений.

22

23

24

   Критика Малиновским данной точки зрения может быть отнесена также к позиции д-ра М. Глакмана, выраженной в его статье под заглавием «Анализ социальной обстановки у современных зулу» (см.: Gluckman M. Analysis of a Social Situation in Modern Zululand // «Bantu Studies». 1940. Vol. XIV). Глакмен утверждает: «Мы видим, что преобладающая форма общественного устройства – это существование внутри обособленного сообщества (курсив мой. – Ф. М. К.) двух сотрудничающих групп, которые отличаются друг от друга не только по цвету кожи, но и по многим иным критериям, причем различие это настолько значительно, что они могут противопоставлять себя друг другу или даже друг с другом враждовать». М. Глакман признает существование «цветного барьера»; в то же время он, к сожалению, не дает определение термину «сообщество». Если все же, мы понимаем под сообществом территориальную группу, входящую как часть в общую культуру, то – памятуя о глубоком различии языков и культур двух участвующих здесь групп – нам будет трудно уяснить, каким образом этот термин может применяться к африканской ситуации контакта. – Прим. Ф. М. К.

25

26

27

28

   Следует добавить, что проф. Шапера в своей статье вносит в карту этнографической работы исследование «разнообразных мотивов и интересов, побудивших каждое из этих агентств посягать на местных жителей» (см.: Schapera I. Op. cit. P. 33). Однако способ, каким он хотел бы заложить основы полевой работы, судя по его очерку под заголовком «Фундаментальные исследования», не вполне совместим с данной у него ниже более корректной формулировкой проблемы (см.: Schapera I. Basic Investigations // Op. cit. P. 27 ff.).
   Проф. Шапера высказывает еще одно соображение, в котором я склонен усомниться. Настойчивость, с которой он говорит о «личностях» в их противостоянии «учреждениям», меня серьезно озадачивает. Так, например, данная позиция побуждает его к такому заявлению: «Для туземца… никакой западной цивилизации вообще не существует» (Ibid. P. 34). Но разве не общественное мнение, превратившее западный мир как целое в объект нелицеприятных оценок и резко негативных эмоций, составляет сущность национализма банту, как и иных панафриканских движений и позиций, выступающих за противодействие племени контактам с белыми?

29

30

   Помимо этого, Малиновский в своей работе «Современное состояние исследований культурных контактов: Некоторые соображения по поводу американского подхода» высказывает подобную же критику, обсуждая точку зрения М. Дж. Херсковица: «Разбивка культуры на “характерные особенности” и собирание их вновь в “специфические комплексы” несовместимо с научным анализом культуры с разложением ее на реальные единицы по интересам и видам деятельности. До сих пор единственной остается попытка дать полное и отчетливое определение “характерных особенностей”, предпринятая Гребнером и полностью одобренная и поддержанная В. Шмидтом, Уисслером и Кребером. Она основана на тождестве иррелевантной формы и произвольной конкатенации – т. е. на том тождестве культурных факторов, которое для функционалиста непримемлемо» (Malinowski B. The Present State of Studies in Culture Contact: Some Comments on an American Approach // «Africa». 1939. Vol. XII. P. 31). Более подробную критику диффузии см. также в статье Малиновского «Антропология» в Британской энциклопедии (Malinowski B. Anthropology // Encyclopaedia Britannica. 13th ed. 1926). – Прим. Ф. М. К.

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

   Как мы увидим позже, есть возможность принять другие критерии, и все наши авторы явно или скрыто остановились на иных подходах, гораздо более плодотворных, чем реконструкция нулевой точки. В опубликованных ими работах все они в действительности пользовались такими методами полевой работы и приемами, которые будут признаны удовлетворительными с любой точки зрения. Основополагающая статья Л. Мэйр превосходна как введение к серии. Она указывает относящиеся к делу вопросы, устанавливает некоторые главные принципы без догматичного навязывания каких бы то ни было конкретных решений. И вновь здесь не следует забывать, что д-р Мэйр не просто касается некоторых относящихся к культурному контакту вопросов. В своих двух книгах «An African People in the Twentieth Century» (London, 1934) и «Native Policies in Africa» (London, 1936) она доказала, что вполне способна работать над этой проблемой непосредственно. Ее монография о баганда содержит превосходное описание африканского сообщества в переходный период. Ее теоретический анализ туземной политики в Африке должен быть прочитан каждым антропологом, занимающимся изучением контактов, как введение в общую проблематику в более широком европейском контексте исследования.

47

48

49

50

51

52

53

   Дифференцированное исследование областей, для которых критерием для включения в список изучаемых служит степень отхода от устоев племенного строя, для данной работы имеет огромнейшее значение. Этот метод, который д-р О. Ричардс отстаивает в своей статье, являющейся, быть может, одной из первых систематичных попыток определить проблемы культурного контакта, включает в себя выбор некоторого количества типичных деревень, каждая из которых открыта контактным воздействиям различного типа и различной степени (см.: Richards A. I. Anthropological Problems in North-Eastern Rhodesia // «Africa». 1932. Vol. V. № 2).
   Чтобы не упустить из виду гетерогенность картины, представляющейся взору антрополога в любой отдельно взятой деревне, О. Ричардс также разработала более точный метод исследования, а именно анализ историй болезней и использование вопросника для составления социологической переписи. Вопросы жителям деревни задавались во время серии визитов от дома к дому, чтобы документы составлялись на основе данных, полученных не только от отдельных индивидуумов, но и семей, групп родства и кланов. Этот конкретный подход, осуществляемый через изучение историй болезней на большом количестве образцов, необходим для исследования контакта. Пример применявшихся типов вопросника приведен в упоминавшейся выше работе О. Ричардс «Роль переписи населения деревни в изучении культурных контактов» (см.: Richards A. I. The Village Census in Study of Culture Contact. P. 55).
   В Центральной Америке Роберт Редфилд использовал подобный метод проведения дифференцированных исследований общин, подвергающихся изменениям, в одном округе. Он выбрал для этой цели город, поселок и деревню в Юкатане, которые находились в контакте друг с другом. См.: Redfield R. Culture Changes in Yucatan // «American Anthropologist». Vol. XXXVI. N. s. 1934. – Прим. Ф. М. К.

54

   Richards A. I. Tribal Government in Transition // «Journal of the Royal African Society». Vol. XXXI. Suppl. 1935. October. Данное обвинение не распространяется на базирующуюся на предельно хорошей осведомленности, мудрую и антропологически корректную работу, проведенную при основании института косвенного управления на территории Таганьики. Инструкции, разработанные, если я не ошибаюсь, сэром Дональдом Камероном и сэром Филипом Митчеллом, следует изучить в равной мере и антропологу, и администратору как образцовую модель прикладной антропологии.

55

56

   В более поздней статье, озаглавленной «Человеческая культура и человеческое поведение», Малиновский определил институты как «группы людей, объединенных на основе общего интереса, наделенных материальным оборудованием, следующих правилам своей традиции или соглашениям и способствующих работе культуры как целого» (см.: Malinowski B. Man’s Culture and Man’s Behavior // «Sigma XI Quarterly». 1941–1942. Vol. XXIX, XXX). Далее в статье он сводит институт к форме таблицы со следующими элементами: совокупность правил, персонал, нормы, материальное оборудование, деятельность и функции. Ниже он утверждает: «Это можно прочесть следующим образом: человеческие существа организуются на основе совокупности правил, которая определяет их общие цели и которая также определяет состав группы и нормы руководства группой. Через применение этих норм и с использованием материального оборудования члены включаются в деятельность, посредством которой они способствуют объединяющей функции института» (Ibid. Vol. XXX. P. 74–75). – Прим. Ф. М. К.

57

58

59

   После того, как это было написано, вышел в свет доклад, составленный подкомиссией Консультативного комитета по образованию в колониях (1943) и содержащий рекомендации по массовому образованию в Африке. Он настаивает на необходимости ускорить образовательный рост и развивать новые технологии решения проблем образования в отдельных населенных пунктах. Была также назначена Комиссия по изучению высшего образования в Восточной Африке. Это движение за реформы следует иметь в виду, читая анализ образования в следующей главе. – Прим. Ф. М. К.

60

   Я говорю здесь конечно же, прежде всего об условиях на британском юге и востоке Африки, включая Союз. Условия в других частях – португальской, бельгийской или французской – внешне как будто отличаются от ситуации в указанных регионах. Во французской Африке, например, малой элите даны огромные привилегии, не предоставляемые британскими поселенцами и властями. Но это на деле означает только то, что черта проведена в ином месте и иным образом. В реальности граница распадается на две линии раздела: ту, что все-таки отделяет местную элиту от европейцев, и ту, что проходит между элитой и рядовыми людьми.
   (Приведенный текст представляет собой выдержку из работы Малиновского «Современная антропология и европейское правление в Африке», см.: Malinowski B. Modern Anthropology and European Rule in Africa. P. 20. Таганьика и Нигерия как регионы, в которых осуществляется политика косвенного правления и где принцип первостепенного значения туземных интересов широко соблюдается на практике, попадают в другую категорию. – Прим. Ф. М. К.)

61

   Литература, выходящая из-под пера образованных африканцев, часть которых придает своим взглядам форму мрачной выдержанности и изрядной проницательности, представляет собой корпус свидетельств, требующих научной обработки. Белому антропологу рано или поздно с необходимостью придется взять на себя подобную научную работу. Такие произведения, как «Десять африканцев» мисс Мэрджери Пёрем, могут стать полезным чтением для любого, кто желает получить полное представление об африканской позиции. – Прим. Ф. М. К.

62

63

   Здесь следует отметить, что анализ Малиновского был произведен главным образом применительно к условиям, имеющим место в Союзе. Законодательство в отношении туземцев, благодаря политике сегрегации, приняло в последние годы более ограничительный характер. Однако в то же время распространилось понимание того, что уровень здоровья, образования, сельского хозяйства и условий жизни в туземных районах должен неуклонно повышаться, что эти изобильные земли должны быть обеспечены всем необходимым для экономического развития. Это отмечалось в уже упоминавшейся работе лорда Хейли (см.: Hailey M. An African Survey. P. 371). В этой же книге Хейли предложил учредить грант на исследование в области социальных и физических наук и основать Африканское бюро как организацию по распространению информации (Ibid. P. 1662).
   После этого начиная с 1938 г., было проведено значительное количество исследований по землевладению, использованию местных ресурсов в целях экономического развития, по питанию и воздействию европейских законов на туземный брак в Уганде. В начале 1940 г. британским правительством было принято наиболее важное решение ассигновать 5 млн фунтов стерлингов в год в течение десяти лет на колониальное развитие и социальное обеспечение, а впоследствии – решение о выделении 500 тыс. футов стерлингов в год на исследования. Был назначен Колониальный комитет по исследованиям с функциями организатора и совещательного органа в вопросах организации исследований, приема определенных заявлений по фондам и введения в действие новых проектов. Очерк исследований, осуществленных в Африке за истекшие годы, читатель найдет также в работе «Колониальные исследования в Британской империи» (см.: Colonial Research in the British Empire // «Agenda». 1942. October-December). – Прим. Ф. М. К.

64

65

66

67

68

   Одна из величайших проблем в работе миссионера – это проблема пола. Должны быть найдены цель и научное определение половой морали, то есть особого рода регулирования в контексте данной культуры, которое находится в гармонии с присущими этой культуре институтами брака и семьи. Если добрачные отношения как форма пробного брака разрешены, то отменять их без изменения контекста опасно. Это может привести к развитию противоестественных порочных связей и скрытого, взамен явного, прелюбодеяния. Здесь вновь очевидно то, что части института должны трансформироваться постепенно и согласованно друг с другом.

69

   В то же время, пока нельзя еще утверждать, что в африканских сообществах что-либо из названного Малиновским осуществилось в столь широком масштабе, следует заметить, что товарные культуры на экспорт выращивались в определенных областях: так, хлопок – в Уганде, кофе – в Таганьике и какао – на западном побережье. В виду сделанных выше замечаний важно то, что на западном побережье новые системы сельского хозяйства имели результатом новые концепции землевладения. См.: Hailey M. Op. cit. P. 884. – Прим. Ф. М. К.

70

71

72

73

   Поскольку термин «побочный продукт» встретился в оригинальном тексте, я оставила его здесь, хотя мне кажется, он может быть неверно понят. Он несовместим с характерным для Малиновского подчеркиванием того момента, что африканская культура имеет свой собственный культурный детерминизм, свои собственные ресурсы жизнестойкости. Фраза «колонка “С” в том виде, в каком она существует сейчас, есть побочный продукт колонки “В”» может быть понята только в том смысле, что существующий остаток африканской культуры обязан своей формой влияниям и модификациям, вызванным колонкой «В». – Прим. Ф. М. К.

74

75

76

77

78

79

80

81

   Данное вхождение должно стыковаться с соответствующим пунктом в схеме, составленной при изучении племенной власти, так как полное подавление власти вождя как военного лидера со всей очевидностью лишило его большой части авторитета, источников дохода, а также личного престижа. И здесь, вероятно, как и в предыдущих случаях рассмотрения проблем культурных изменений, можно подумать о том, чтобы предложить замещающие факторы и влияния с целью подкрепить институт, не только являющийся жизненной силой племенной жизни, но и существенный для европейцев, живущих в условиях действия принципа косвенного управления.

82

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →