Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Метроном, задающий ритм качанием, был изобретен специально для глухого Бетховена.

Еще   [X]

 0 

Хелот из Лангедока (Хаецкая Елена)

Один из первых романов русского fantasy, «Меч и Радуга» стал классикой жанра, не утратив при этом своей занимательности, мягкого юмора и глубокой мудрости.

Год издания: 0000

Цена: 49.9 руб.



С книгой «Хелот из Лангедока» также читают:

Предпросмотр книги «Хелот из Лангедока»

Хелот из Лангедока

   Один из первых романов русского fantasy, «Меч и Радуга» стал классикой жанра, не утратив при этом своей занимательности, мягкого юмора и глубокой мудрости.


Елена Хаецкая Хелот из Лангедока

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Часть первая
Разбойник поневоле

Глава первая

   Хелот из Лангедока был странствующим рыцарем. Во всяком случае, пытался им быть. Как явствует из его имени, родился он в Лангедоке, но о родине своей имел весьма смутные воспоминания, ибо с детства странствовал по различным землям, сначала в качестве слуги, потом оруженосца, потом самостоятельно, поскольку в одном из захолустных замков, после долгого нытья и просьб со стороны подростка, какой-то подгулявший барон ударил-таки его перчаткой по шее и тем самым посвятил в высокий рыцарский орден. Хелот встал с колен, взял свое оружие и уехал. Ему было тогда четырнадцать лет.
   За несколько лет он успел провести кое-какие поединки и заработать косой шрам через бровь, дырку в левой ладони и два с половиной года заточения.
   В тюрьму он попал после того, как сразился с Хрунгниром Датчанином, человеком могучим и свирепым. Датчанин приставил меч к горлу своего юного противника и сказал рокочущим басом: «У меня есть сынишка твоих лет, но я тебя все равно убью, ибо дал страшную клятву извести тридцать девять рыцарей в память о своей несчастной супруге Лауре, которую изрубил в тридцать девять кусков сексуальный маньяк сэр Брюс Безжалостный». Видно было, что вызубрить наизусть такую тираду стоило барону много трудов, и только частая практика повторения помогла ему выпалить ее без запинки.
   Видимо, лицо Хелота все же растрогало этого великана, потому что он неожиданно опустил меч и принялся бормотать себе под нос имена, загибая при этом толстые пальцы. При этом он держал Хелота за волосы, оттягивая его голову назад, чтобы было удобнее перерезать ему горло. Бормотал же он довольно долго, потому что все время сбивался со счета, и у Хелота затекли колени.
   Стояла поздняя осень, листья уже опали, небо было серым, и вдобавок моросил дождь. На душе у юного рыцаря было, как легко догадаться, очень и очень тоскливо.
   Наконец Хрунгнир отпустил его волосы, сказав, что не может припомнить, всех он убил или еще не всех, и, пока он припоминает, Хелот будет ждать его решения в подземелье замка.
   Хелот поплелся за бароном по убранному полю, спотыкаясь и увязая в грязи по колено. Широкая спина Датчанина качалась перед его глазами. Кожаная куртка была в потеках благородного баронского пота.
   Вокруг расстилалась усталая от урожая земля. Она лежала плоским блином, окрашенная в безрадостный серый цвет. За жухлой рощицей, скорее всего, располагалась деревушка, но отсюда ее было не видать.
   Хелот пытался понять, куда они направляются, но не видел ничего похожего на дорогу в замок. Под ногами была только раскисшая земля. Барон оступился, и из-за его плеча Хелот увидел замок, стоящий на островке посреди озера. Он был сложен по старинке, из необработанных булыжников, и Хелот сразу понял, что ядра никогда не разбивали этих стен.
   Они подошли к берегу. Пляж был устлан ломаным камышом, и волны, слабо шурша, набегали на него. Барон взял за шиворот какого-то рыбака и велел ему переправить свою сиятельную персону на остров. Парень молча отвязал лодку и разобрал весла. Одним толчком барон швырнул в лодку пленника, уселся сам и величественно принялся счищать грязь с рукава. Впрочем, он мог бы этого и не делать: вся куртка барона была заляпана сверху донизу, да и сам барон не производил впечатления человека, уделяющего излишнее внимание чистоте бренной плоти.
* * *
   Так Хелот и попал в плен, продолжавшийся два с половиной года.
   По прошествии этого времени, бедного событиями, но богатого размышлениями, по большей части горькими, в темную камеру вошел стражник с факелом, а следом за ним появился молодой человек в богатых черных одеждах.
   – А здесь кто содержится? – спросил он скучающим тоном. Видно было, что обход тюрьмы ему не в радость.
   Стражник сунул факел прямо под нос Хелоту. Тот едва успел отпрянуть, загремев цепями. Молодой человек предался созерцанию. Хелот ждал, пока стражник уберет свой факел. Яркий свет ударил по глазам хуже бича.
   – Сними с него цепи, – распорядился молодой человек в черном и протянул руку за факелом.
   Дюжий стражник передал ему факел и принялся с готовностью лупить молотком по железу. Маленькая тесная камера наполнилась звоном. Звуки точно висели в воздухе и подпрыгивали при каждом ударе молота, так что Хелоту в конце концов начало казаться, будто он оказался в мешке с монетами, который трясут и подбрасывают.
   Наконец ему удалось рассмотреть того, кто отдавал приказания. Он увидел задумчивое, довольно приятное юное лицо. Мальчику в черном было не больше четырнадцати лет. Он был бледен, беловолос, с острыми и мелкими чертами лица.
   Величественным жестом подросток приказал Хелоту следовать за ним. Хелот пошел, стараясь не упасть, поскольку ноги у него подкашивались от слабости. Они поднялись по винтовой лестнице и вышли во двор. Свежий воздух подействовал на Хелота как хороший удар кулака. Он задыхался. Почти сразу же заломило виски. Молодой человек подождал, пока его пленник придет в себя, не выказывая, впрочем, нетерпения или досады, и спустя несколько минут они пошли дальше, направляясь в жилые помещения замка.
   Хелота усадили за большой деревянный стол, дали нож и принесли несколько кусков мяса и кувшин с неразбавленным вином. Хелот ел долго, жадно и безобразно, хотя мысленно все время уговаривал себя соблюдать приличия. Потом он разом так опьянел от вина и сытости, что пробормотал: «Извините, сэр», растянулся на жесткой лавке и блаженно уснул, засунув под голову кулак.
   Когда он проснулся, было утро. Его разбудил свет, проникший через пять узких окон, между которыми висели старые гобелены, кое-где заштопанные, в грязных потеках от вечной сырости. На одном Хелот разглядел поклонение волхвов; остальные сохранились гораздо хуже. В центре комнаты стоял стол; у противоположной стены находился большой камин, украшенный стрельчатыми арками – по новой остроугольной моде, которую Хелот в душе не одобрял.
   Было очень тихо. Хелот встал и подошел к окну, сквозь стены и крыши башен посмотрел на озерцо. Вода была синей, кое-где еще проплывали льдины. Еще дальше, за желтой полосой прошлогодней осоки, начиналось поле, памятное Хелоту по бесславному поединку с бароном. Посреди поля стояла виселица с четырьмя повешенными. Вороны уже утратили всякий интерес к полуистлевшим телам в лохмотьях. Деревья в рощице были окутаны нежной зеленоватой дымкой, возвещая приближение чаровницы весны.
   Откуда-то из-за рощицы в небо вздымались клочья черного дыма. Поразмыслив, Хелот предположил, что горит деревушка.
   Он постоял немного у окна, потом решил пройтись по замку, но тут вошел вчерашний юноша и весьма учтиво с ним поздоровался. Хелот ответил ему тем же. Молодой человек предложил разделить с ним утреннюю трапезу, на что Хелот, разумеется, ответил благодарным согласием. Слуги принесли воду с розовыми лепестками, дабы благородные господа освежили свои руки; после подали первую перемену блюд.
   Молодой человек в черном сидел за одним концом длинного стола, Хелот – за другим. Сперва они молчали, отдавая должное заячьему жаркому, потом принялись развлекать друг друга беседой.
   – Кого же мне благодарить за гостеприимство и спасение от томительного плена? – осведомился Хелот, энергично двигая челюстями.
   – Мое имя Греттир Датчанин, – ответил юноша, опуская белые ресницы, – я хозяин этого замка.
   – Не может быть! – вырвалось у Хелота по неосторожности. – То есть… простите, сэр. Я хотел спросить: а где же барон?
   – Отец уехал отвоевывать наши земли в Камбрэ и погиб в неравном бою с пятью доблестными противниками, – сдержанно и с достоинством произнес юноша.
   Подавив вполне закономерное «слава Богу!», Хелот нашел в себе силы пробормотать:
   – Это великой жалости достойно…
   Они помолчали немного, соблюдая краткий траур по барону. Потом разговор сам собой зашел о поединках, турнирах, служении дамам и прочей дребедени, и Хелот довольно правдиво рассказал парнишке почти всю свою скудную биографию. У Греттира во время рассказа было очень счастливое лицо, и всякий раз, когда Хелот произносил слова «копье», «меч», «сразил насмерть», оно озарялось таким светом, что Хелот невольно проникся к нему искренним участием.
   Молодой человек принялся расспрашивать гостя о его шрамах, а также об известных славных бойцах, и Хелот добросовестно излагал ему все, что знал.
   Греттир Датчанин слушал, опустив подбородок на сплетенные пальцы рук.
   – Как ваше имя? – спросил он внезапно. – Простите мою неучтивость, я должен был задать этот вопрос еще вчера…
   – Неважно, сэр. Вы сделали для меня куда больше. Меня зовут Хелот из Лангедока, – добавил Хелот, боясь показаться невежливым.
   Греттир задумался.
   – Я никогда не слышал о таком имени, – признался он.
   – Потому что оно ничем не знаменито, господин мой.
   – Но, может быть, я слышал о ком-то из ваших друзей?
   Тут пришел черед задуматься Хелоту. Когда-то у него был приятель, но это было очень давно. Еще до встречи с покойным отцом Греттира.
   – Петипас из Винчелси, – сказал Хелот, сам удивляясь тому, что еле вспомнил, как его звали. А ведь клялись когда-то в вечной дружбе!
   Греттир грустно покачал головой.
   – Нет, – сказал он, – не слышал…
   – Нас обоих как-то победил сэр Тор, который преследовал рыцаря с белой сукой, – выдавил из своей памяти Хелот.
   – А кто это – сэр Тор?
   – Внебрачный сын короля Пеллинора…
   – Я не знаю короля Пеллинора, – сказал Греттир.
   Так они беседовали до темноты. Когда-то Хелоту доводилось ночевать в замке, где в свое время останавливался Гури Длинноволосый, знаменитейшая в рыцарском мире личность, известная своими подвигами и чудачествами. О нем говорят, рассказывают и повествуют Бог весть что, и всему приходится верить, ибо доподлинно известно, что многие его деяния даже приписывают другим рыцарям. Содеянное неукротимым валлийцем буквально растащили по клочкам. Ведь – подумать только! – его похождений хватило на то, чтобы разукрасить биографии сэров Ивэйна, Гавэйна, Агравэйна и Гахериса, и еще осталось на долю сэра Гарета, но тот поскромнее других, хотя тоже любитель приврать.
   Хелот не стал разочаровывать мальчика и говорить ему, что покамест Гури восседал на почетном месте во главе стола и разглагольствовал, брызгая соусом на платье хозяйки замка, он, Хелот, пытался заснуть в углу на охапке свежего сена, коим для благоухания устилали полы. Над ухом у него раскормленный рыжий пес с хрустом грыз сахарную косточку, и все это, в совокупности с визгливым голосом Гури и бархатистым смехом хозяйки, ужасно мешало ему спать.
* * *
   Когда в комнату вошли сумерки, вместе с ними ворвался лязг оружия. Затопали стражники, прерывая изысканный разговор. Дверь распахнулась. Вошли слуги с факелами, и по узкому проходу между ними пробежал человек в растерзанной одежде. Он домчался до Греттира, лицо которого мгновенно стало строгим, и упал, упираясь ладонями в пол. Греттир молча взирал на его лохматую макушку.
   Гонец оторвал лицо от пола и, задыхаясь, проговорил:
   – Рауль де Камбрэ идет сюда. Он уже на берегу…
   Греттир резко встал и подошел к окну.
   – Деревня горит, – сказал он.
   «Я знал это еще утром», – подумал Хелот, но из благоразумия промолчал.
   Гонец выпрямился.
   – Рауль уже на берегу, – повторил он.
   – Я вижу его костры, – ответил Греттир, чуть повернувшись вправо. Он пошевелил губами, видимо считая, а потом спросил: – Сколько рыцарей с ним?
   – Двенадцать.
   «Двенадцать рыцарей, – подумал Хелот, – и с каждым человек по десять – двадцать пехотинцев… Какого черта этот щенок терял время на дурацкие куртуазные беседы?» Он подавил желание надрать своему освободителю уши.
   – Трубите тревогу, – устало распорядился Греттир.
   Стражники затопали прочь. Гонец жадно выпил вина из кубка, который протянул ему Хелот. Бывший пленник молча смотрел в его истомленное лицо, покрытое копотью. Борода у солдата обгорела и торчала черно-желтыми клочьями.
   – Это все папашка твой, да упокоится в мире его беспокойная душа, – обвиняюще произнес за спиной Хелота женский голос. Дама обращалась, видимо, к Греттиру.
   Хелот обернулся как ужаленный. В комнате только что не было никакой женщины. И вот… на лавке, подобрав под себя ноги, сидела девица совсем юных лет. Ее карие глаза были опущены у висков книзу, что придавало ее узкому аристократическому личику капризное выражение.
   – Отстань, Санта, – отозвался Греттир. – Видишь, не до тебя.
   – Позарился на Раулевы земли, теперь барона-то кокнули, а тебе отдуваться, – склочно проговорила девица и зашуршала платьем, устраиваясь поудобнее.
   – Чем ворчать, скажи лучше, что мне теперь делать?
   – Откуда мне знать? – огрызнулась она. – Это раньше надо было думать.
   – Вредина, – сказал Греттир. – Я тебя в цепи посажу под крест.
   Она сощурилась и посмотрела прямо в глаза Хелоту. От этого холодного взгляда ему стало не по себе.
   – А ну, представь меня гостю, – потребовала девица.
   – Хелот из Лангедока, странствующий рыцарь, – отрывисто бросил Греттир. – Бьенпенсанта Злоязычная, называемая также Добронравной. Моя прабабушка.
   Хелот поклонился. Бьенпенсанта усмехнулась, покачивая туфелькой.
   – Сознайтесь, рыцарь, ведь вы удивлены?
   – Да не особо… – сказал Хелот, однако девица проигнорировала его замечание.
   – Да-а… – протянула она. – Я призра-а-ак… Меня убил из ревности прадедушка этого молодого человека. – Она указала на Греттира острым подбородком. – И с тех пор я затаила лютую злобу. Я – проклятие его рода…
   Со двора донесся гнусавый звук трубы, который сорвался и бесславно заглох. Греттир двинулся к выходу и на пороге обернулся, сделав Хелоту знак следовать за ним.
   Воинство уже построилось у стен замка. Вооружены все были кое-как, но сердца горели решимостью. Расчет врага был примитивен: он хотел задушить замок голодом. Греттир страшно рисковал, выступая против Рауля де Камбрэ в открытом бою, но иного выхода у него не было.
   Хелот стоял в стороне, глядя на хрупкую фигурку молодого барона, окруженного дюжими стражниками, и понимал, что видит его в последний раз, поскольку в предстоящем бою юноша будет убит первым.
   Греттир нашел его глазами. Датчанин был очень бледен. Хелот знал, что молодой человек отчаянно трусит, но ничем не мог ему помочь. Греттир помолчал немного, а потом опустился на одно колено и попросил посвятить его в высокий рыцарский орден.
   – Я не опозорю вашего имени, – добавил он тихо.
   Хелот чуть не заплакал.
   И тут во дворе появилась Бьенпенсанта.
   – Что здесь такое? – протянула она. – Сознавайтесь! Видение хочет быть в курсе!
   На нее никто не обратил внимания. Хелот торопливо ударил Греттира плашмя по плечу и сказал:
   – Встань, сэр Греттир Датчанин, и иди вперед без страха!
   Греттир встал. Правое колено у него было вымазано сырой глиной.
   Бьенпенсанта, надувшись, уселась на бревна, сваленные неподалеку от стены.
   – Сэр, – обратился Хелот к Греттиру, – позвольте мне сразиться за вас.
   Он покачал головой и надел шлем. Другого Хелот и не ожидал, но все же надеялся уломать своего молодого хозяина.
   – Вы ведете себя как ребенок, сэр, – сказал Хелот. – Поверьте моему опыту. Я старше вас. В конце концов, возраст ведь тоже кое-что значит. Я прожил на этой земле двадцать два года и…
   Бьенпенсанта истерически расхохоталась.
   – Между прочим, я прожила на двести лет больше вашего, – вставила она.
   «В жизни не встречал более надоедливого призрака», – подумал Хелот с досадой.
   – За двести с лишним лет ты могла бы научиться не вмешиваться в мужские дела, – сказал Греттир.
   Она обиженно передернула остренькими плечиками.
   – Если бы за Рауля взялась я… – начала она.
   Не обращая внимания на призрак, молодые люди продолжали свой спор. Хелот видел, что Греттиру очень хочется, чтобы гость его уговорил, но из интеллигентского идиотизма продолжал стоять на своем. В результате оба молодых человека обменялись оружием и решили идти в бой рука об руку.
   Между тем солдаты стояли в строю, переминаясь с ноги на ногу и почесываясь алебардами. Легкой походкой, не касаясь земли, Бьенпенсанта подошла к коню, которого держал под уздцы один из стражников, и вихрем взвилась в седло, обнаружив под старомодным синим блио длинные ноги довольно-таки соблазнительной формы. Стражник разинул рот, на что привидение не обратило ни малейшего внимания.
   – Солдаты! – звонко сказала прабабушка сэра Греттира. – Я поведу вас в бой сама! Вы босы и плохо вооружены! Гром и молния! Сапоги мы снимем с убитых! Вперед!
   Добавить к этому пламенному призыву было нечего. Солдаты воодушевились и завопили, потрясая оружием. Их тени закривлялись на стенах замка. Бьенпенсанта отобрала у стражника копье и воинственно взмахнула оружием.
   – Двести лет назад из этого замка к берегу вел подземный ход. – Она указала копьем на бревна. – Разобрать поленья! Мы нападем на них с тыла, когда они обожрутся и завалятся спать!
   Пятеро солдат бросились исполнять приказание. Действительно, вскоре под дерном обнаружилась черная дыра, закрытая чугунной решеткой. Призрак снял с пояса кошель, вынул оттуда ключ и бросил стражникам. На юном личике привидения появилось мечтательное выражение.
   – Здесь-то он меня и заморил, – пробормотала она. – Я так боялась умереть. А чего бояться-то? Как только я умерла, я тут же освободилась…
   Раздался адский скрежет, и на лицах, озаренных багровым светом факелов, появилось радостное выражение. Решетка была снята. Из отверстия потянуло холодом и сыростью.
   Бьенпенсанта закричала, не давая солдатам поддаться вполне естественному чувству страха:
   – Друзья! Враг уверен, что мы заперты в ловушке! Он ждет, пока мы решимся переправляться водой, чтобы расстрелять наши лодки из пушек!
   Хелот приблизился к стремени и поднял голову.
   – Мадам, я восхищен.
   Санта наклонилась к нему с седла.
   – А, пустое, – небрежно ответила она. – Я случайно вспомнила про этот ход. Я пользовалась им когда-то, бегала на свидания… А потом прадедушка моего любимого потомка спрятал здесь мой изуродованный труп.
   Она засмеялась.
   Солдаты один за другим исчезали под землей. Последним спустился Хелот, и над его головой заскрежетала решетка. Он поднял голову и увидел, что тонкая фигурка девушки тает, исходит белым дымом и медленно просачивается сквозь прутья. Что-то звякнуло. Хелот наклонился и поднял – ключ.
   – Возьмите его себе и смотрите, чтоб вас не убили, – прошелестело из темноты.
   Хелот повесил ключ на шею и побежал по низкому, скользкому ходу, стены которого были укреплены бревнами.
   Внезапное появление на берегу целого воинства вызвало у людей Рауля де Камбрэ недоумение, но отнюдь не панику. Сам Рауль, огромный детина в длинной, едва ли не до пят, кольчуге, заревел, как бык, и храбро повел своих в атаку. Однако даже пьяного и неукротимого графа де Камбрэ смутило жуткое чудовище, внезапно выросшее перед ним из ночного мрака. Завывая и показывая оскаленные клыки, чудище неслось впереди защитников замка. Верхом на страшном звере восседала молодая девица, идеально сложенная, но маленькая, как новорожденный ребенок. Заглушая вой зверюги, она пронзительно верещала:
   – Конец света! Конец света! Я – Вавилонская Блудница на звере! Покайтесь!
   «Выглядит вполне убедительно», – подумал Хелот, однако от крестного знамения удержался – не потому, что не был благочестив, но по той лишь причине, что жизнь научила его не размахивать попусту руками, если в руках обнаженный меч.
   Враг дрогнул и побежал. Те немногие, что пытались сопротивляться, были смяты и уничтожены. Сам Рауль упал на землю с рассеченным черепом.
   Наутро победители возвращались в замок на лодках, захваченных у врага. Хелоту очень хотелось спать. Греттир сидел в лодке мрачный как туча и не отрываясь смотрел на воду. Когда лодка ткнулась в берег, он первым выскочил на песок и, не оглядываясь, пошел в замок.
   До самого вечера Хелот спал. Болело все тело, отвыкшее от нагрузок. Под окнами радостно галдели солдаты.
   Проснувшись, он взял свое оружие и спустился во двор. Греттир стоял у внешнего рва, глядя на восход багровой луны.
   Хелот помялся немного, а потом сказал, глядя ему в спину:
   – Прощайте, сэр.
   Греттир не обернулся.
   – Вы уходите?
   – Да, – ответил Хелот. – Странствующему рыцарю не пристало долго задерживаться в гостях.
   Греттир уныло бросил в воду камешек и сам отвязал рыбацкую лодку.
   – Наверное, вы правы, – сказал он. – Тяжело жить рядом с такими неприятными воспоминаниями. Мне жаль, что мы были так мало знакомы.
   Хелот уселся и взял весла, ужаснувшись при мысли о том, что не умеет грести. Однако он довольно храбро оттолкнулся веслом от берега и сказал:
   – Быть может, еще увидимся, сэр.
   Греттир не ответил.

Глава вторая

   Хозяева, оба небольшого роста, рыжеволосые и веснушчатые, не то брат и сестра, не то муж и жена, подозрительно осматривали пришельца. Был он худ и одет в сущие лохмотья. Темные глаза незнакомца также не внушали им доверия. Они не любили иметь дела с чужими. Он видел это по их тупо сосредоточенным минам.
   Хелот снял с шеи мешочек и вынул оттуда римский динарий (в одной из деревень, подрядившись копать могилу для умерших от оспы, он случайно нашел клад монет, оставшийся здесь еще от легионеров Цезаря). Простодушные селяне вцепились в монетку, однако к самому Хелоту отнеслись без всякого интереса. Хозяйка слегка посторонилась, и, не дожидаясь более любезного приглашения, Хелот просочился в узкую щелку между ее круглым бочком и дверным косяком.
   Трактир представлял собою грязную комнату с деревянными скамьями вдоль стен и массивным столом, на котором неплохо смотрелась бы пара-другая гробов. В очаге еле-еле шевелился огонь.
   Хелот снял дырявые башмаки, пошевелил пальцами ног и босиком подошел поближе к теплу. Он уселся прямо на пол, осторожно поджав под себя ноги, и принялся наслаждаться свободой. Греттир Датчанин освободил пленников своего папаши, томившихся в подземельях и чердаках захудалого замка, и отпустил их на все четыре стороны, дабы без помех предаваться размышлениям. Хелот оставил лодку на берегу озера и ушел пешком, отягощенный лишь мечом и ножом. Меч ему пришлось продать, а нож он прятал в лохмотьях.
   За несколько месяцев путешествия он забрался далеко на север и сейчас был неподалеку от города Ноттингама. Бывший рыцарь из Лангедока успел превратиться в отменного бродягу.
   Хозяйка швырнула ему на колени миску с бобами. «Могла бы и повежливее», – подумал Хелот, грязными пальцами вылавливая из жидкого соуса бобы.
   Он ел руками, не замечая, что бобы недоварены. На манеры свои Хелот давно уже плюнул. Это раньше, в баронской темнице, он каждое появление тюремщика встречал требованием подать ему столовый прибор. Впрочем, на это требование тюремщик регулярно отвечал зуботычиной и удалялся. Хелот плевался кровью ему вслед, ругал на чем свет стоит и облизывал миску языком. Он постоянно был голоден.
   Обсасывая пальцы, Хелот подумал, что ему явно не хватает сейчас красных лап тюремщика, поросших черной шерстью. Ах, какое упоительное воспоминание: вот они держат миску с отвратительной на вид (и вкус) баландой, затем складываются в метательный снаряд, после чего пленник видит их уже под своей челюстью. Хрясь! И толстая спина в лопнувшей кожаной куртке неторопливо исчезает за дверью.
   В глубочайшей задумчивости Хелот оглядел трактир. Ночь обещала быть прохладной и, возможно, дождливой. А уж под утро точно выпадет роса. Если дать хозяйке еще динарий, она, возможно, разрешит переночевать где-нибудь в углу. Только бы добраться до города, а уж там человек с образованием найдет себе занятие. Все-таки на дворе просвещенный XIII век, не дикость какая-нибудь и варварство.
   Бывший рыцарь из Лангедока умел читать и писать. Он рано остался сиротой, и доблестные родители не успели привить ему отвращения к книгам. Этим и воспользовался изнывающий от скуки местный капеллан. Хелот полагал, что грамотность при надлежащем ее использовании – большая сила. К моменту своего неудачного поединка с покойным бароном Хелот успел прочесть несколько римских авторов, в том числе Сенеку. Впрочем, последнее он старался не выставлять напоказ.
   Хелот смотрел в огонь и грыз ногти, когда почувствовал, что кто-то толкает его в спину коленом. Он ощутил знакомую тягомотную тоску и молча поднялся на ноги, даже не пытаясь оглянуться.
   Кто-то стоял прямо у него за спиной. Еще двое – справа и слева. Справа – монах, немытый и пьяный, от которого разило чесноком; слева – стройный светловолосый юноша в зеленом плаще. Хелот поежился, угадывая за спиной человека громадного роста и силы. Все трое молчали. Хелот ждал.
   Неожиданно монах грубо расхохотался, шлепнулся на скамью и нетвердым голосом потребовал пива. Пиво возникло откуда-то из мрака само собой, и кто подал его столь стремительно, так и осталось сокрытым во тьме неведения. При виде этой услужливости, на которую неожиданно оказались способны неотесанные содержатели трактира, Хелот утвердился в своей первоначальной догадке: грабители.
   – Садись, – предложил ему светловолосый.
   Хелот послушно опустился на скамью, покосился на человека, стоящего возле огня, который действительно производил устрашающее впечатление. Однако заправлял здесь юноша в зеленом плаще (Хелот заметил серые глаза и веснушки).
   Монах хлестал пиво и фыркал в кружку гулко, как в погреб. Руки у служителя Господня были точь-в-точь как у незабвенного тюремщика. Хелот даже взгрустнул на мгновение.
   Веснушчатый парень, с минуту поизучав остроносую физиономию Хелота, вытащил из-за пояса широкий нож, с силой воткнул острие в доски стола и спросил довольно властно:
   – Кто ты такой?
   Хелот растерялся и просто назвал свое имя. Он тут же пожалел об этом, лопатками ощутив, что гигант у очага неодобрительно шевельнулся.
   Серые глаза парня потемнели.
   – И что ты делаешь в наших краях, Хелот?
   – Иду в город, – ответил Хелот и снова почувствовал, что сказал невпопад.
   – Зачем?
   – Хочу найти себе занятие по душе…
   – Интересно… И какое же занятие тебе по душе? – издевательски спросил монах и фыркнул на Хелота пивом.
   Хелот обтер с лица пену.
   – Слушайте, что вам нужно? Я брожу по дорогам, у меня всего несколько монет, да и те фальшивые, – сказал он почти умоляюще. – Не знаю, чем еще я могу вас заинтересовать.
   Вся компания, как по команде, пришла в страшное возбуждение. Сероглазый вцепился в свой нож.
   – Ты что? – холодно спросил он. – Ты принимаешь нас за грабителей?
   Хелот промолчал. Нож оказался у него под подбородком. Над ножом сверкали серые глаза.
   – Да или нет? – настойчиво повторил парень.
   – Да, – сказал Хелот, моргнув. – Я принимаю вас за грабителей.
   К его величайшему удивлению, парень убрал свой нож.
   – Ты прав, – согласился он совершенно спокойно. – Если бы ты солгал, я перерезал бы тебе горло. Однако честные люди могут нас не бояться. Мы грабим только богатых, которые жиреют на человеческой нужде. И шпионов…
   – Но я не шпион, – сказал Хелот. – Я вообще чужой в ваших краях.
   – Выпей, – предложил монах.
   Хелот отказался.
   Гигант уселся на скамью рядом с ним и несколько секунд изучающе разглядывал птичий профиль и всклокоченные черные волосы Хелота. На его широком простодушном лице большими буквами было написано недоверие.
   – Знаешь что, – сказал он, обращаясь к светловолосому парню, – давай его прикончим, и хватит дурацких разговоров.
   Хелот покосился на всклокоченную бороду верзилы, в которой застряла солома. Парень в зеленом рассмеялся:
   – Тебе лишь бы кого-нибудь прикончить, Джон. Ну, идет себе человек в город, так что в этом подозрительного? – Обращаясь к Хелоту, он бросил повелительно: – Ну-ка, встань!
   Хелот послушно поднялся со скамьи. Сероглазый, сняв со стены коптящий факел, принялся бесцеремонно разглядывать лангедокца, попутно комментируя увиденное.
   – Полюбуйтесь на него, ребята, – говорил он, опустив пламя факела вниз, и на Хелота с одинаковым детским выражением любопытства уставились две физиономии. – Ничто так не расскажет вам о человеке, как его ноги. Ноги, как говорит святой Сульпиций, – великий предатель. (Хелот невольно поджал пальцы: он был бос). Эти колени протерты не на молитвах. А как они дрожат!..
   Хелот подумал немного и решил возмутиться.
   – Врешь, – сипло сказал он.
   Факел мгновенно оказался на уровне его лица.
   – Повтори-ка, – посоветовал сероглазый из темноты.
   – Врешь ты все, – с тоской повторил Хелот. – Не дрожат у меня колени.
   – А почему? – поинтересовался парень. – Ведь я могу в любую минуту тебя зарезать, приятель. Рожа твоя мне очень не нравится. Не водится в наших краях пиковой масти, спроси хоть Милли… Ты что, не боишься?
   – Боюсь, – сказал Хелот. – Но колени не дрожат.
   – Ладно, – великодушно произнес парень, убирая факел. – Можешь тут переночевать. Я скажу хозяйке, чтоб тебя не трогала. И не плати ей, она свое уже получила.
   Вся троица принялась дружно поглощать пиво в чудовищных количествах, а Хелот молча стоял у очага и с завистью смотрел в их широкие спины и красные затылки.
   Внезапно сероглазый, точно вспомнив, повернулся к нему.
   – Что стоишь? – резко сказал он. – Сказано же тебе: иди спать.
   Хелот осмотрел темную комнату, потом забрался под лестницу и мгновенно уснул, подложив под голову свои башмаки.
* * *
   Проснулся он от пинка. Пинал его бородатый. Хелот уважительно отметил добротность обуви, занесенной над его головой.
   – Вставай, ты, рвань, – сказал бородатый, которого, как вспомнил Хелот, звали Джоном. – Живо вставай, слышишь?
   Хелот вылез из-под лестницы и с трудом поднялся на ноги. Его макушка приходилась как раз вровень со всклокоченной бородой. И вдруг Хелот разозлился настолько, что у него пропал даже инстинкт самосохранения. «Если этот бандит сейчас меня убьет, – подумал он, изнемогая от ненависти к самому себе, – то одним дураком будет меньше, вот и все». Он задрал голову и заорал, брызнув слюной на бороду Джона:
   – Ты зачем меня разбудил, оглобля деревенская?
   Разбойник неожиданно расхохотался, гулко хлопнув Хелота по плечу:
   – Вот это по-нашему! Ха! А то мне вчера показалось, что ты обыкновенная бледная сопля, из таких, кто строчит доносы.
   – Я и есть сопля, – пробормотал Хелот себе под нос и отвернулся.
   Зеленый плащ легко сбежал по лестнице. Лицо раскраснелось, глаза сияют, светлые волосы торчат дыбом – забыл их пригладить, вскочил и сразу помчался куда-то.
   – Отлично, все в сборе, – сказал он. – Просто замечательно. Отец Тук уже возле Двойной Березы, а мы сейчас идем к повороту возле Старого Дуба. Ребята, не задерживайтесь.
   – Идем, что стоишь, – сказал бородач.
   Хелот вытаращил глаза:
   – Я?
   – Ну, ты. Конечно, кто же еще.
   – Вы с ума сошли! – закричал Хелот. – В вас демоны вселились! Бегемот и этот… Бафо… не помню, в общем, они!
   – Что-что? – угрожающе спросил бородатый детина. – Кто вселился? Богохульствуешь?
   – Наоборот! – отрезал Хелот. – Взываю к Господу! Оставьте меня в покое! Я не имею никакого желания ввязываться в ваши проклятые грабежи и бегать по вашему проклятому лесу…
   Он не успел договорить, потому что гигант несколько раз ударил его и отшвырнул к стене.
   – В таком случае тебя нужно хорошенько изувечить, чтобы ты не успел на нас донести.
   Хелот потрогал стремительно оплывающий глаз.
   – Делайте со мной, что хотите, – сказал он, отплевываясь, – и будьте прокляты.
   Сероглазый посмотрел на него с откровенным отвращением.
   – Да ты настоящий холуй, – сказал он убежденно, – но я сделаю из тебя свободного человека.
   – Никого еще не удавалось загнать к свободе палками, – сказал Хелот, припомнив одного из античных авторов.
   И, как всегда, цитата пришлась некстати.
   Хелот подобрался. Он подтянул колени к животу – и очень вовремя. «Этот кретин сделает меня хромым на всю жизнь», – подумал он.
   – Оставь его, Джон, – брезгливо сказал парень.
   Хелот осторожно встал и посмотрел в широко расставленные серые глаза упрямым и грустным взглядом. Видно, при дневном свете парень усмотрел в его лице что-то новое, потому что внезапно изменил тон.
   – Послушай, – сказал он, – я бы оставил тебя в покое, как ты просишь, но кто тебя знает? Ты видел нас здесь, слушал наши разговоры. Это ставит под угрозу жизнь многих честных людей. Я должен взять тебя с собой, чтобы ты ненароком не оказался соглядатаем, понимаешь?
   – Да не соглядатай я, – взмолился Хелот, – и никому ничего не скажу.
   Робкая искорка надежды была грубо прихлопнута.
   – Ты можешь не выдержать пыток, – предположил Джон со свойственным ему черным юмором.
   Хелот покачал головой.
   – Я не знаю, кто ты, – сказал он сероглазому, – хотя слышал, конечно, что здешние леса кишат разбойниками. Похоже, ты их главарь. Ты мне не нравишься. Я свободный человек и буду жить так, как мне нравится.
   – Кто свободный? Ты? – поинтересовался парень. – Чего стоит твоя свобода? Ты идешь с нами, или я тебя убью.
   Хелот угрюмо пожал плечами.
* * *
   Они вошли в лес, обступивший урочище Зеленый Куст, – огромный, враждебный городским людям, населенный недобрыми духами, старыми богами и разбойниками. Ветки, которые, казалось, сами расступаются перед лесными жителями, изо всех сил хлестали Хелота по лицу. Исцарапанный, он мысленно посылал проклятия двум зеленым спинам.
   Внезапно они вышли на обочину дороги. Это была широкая, хорошо утоптанная дорога, и видно было, что ею часто пользуются.
   Парень вскарабкался на старый дуб, ветви которого простирались над самой дорогой, и спрятался в густой листве. Хелот и Джон встали у ствола.
   Напротив, возле березы, давней грозой расколотой надвое, маячил развеселый монах. Он не особенно таился.
   Вскоре показались и всадники, которых поджидали. Впереди ехали два солдата в кожаных куртках с неудобными, похожими на тазы шлемами. За ними следовал рослый мужчина с окладистой, хорошо ухоженной бородкой, в модном тюрбане с красными перьями. Его оружие везли два оруженосца.
   – Вырядился наш Гарсеран, – пренебрежительно проворчал скрытый в листьях парень.
   Свистнули две стрелы, пущенные Джоном и монахом, и два солдата, раненные в плечо, одновременно покачнулись в седлах, кривясь от боли. Кавалькада остановилась. Парень легко спрыгнул на землю и улыбнулся во весь рот.
   Господин в тюрбане выехал вперед, намеренно наезжая на разбойника лошадью в узорной сбруе.
   – Это опять ты, Робин из Локсли, – сказал он сердито. – Ну что ж, привет.
   – И тебе привет, сэр Гарсеран из Наварры, если я ничего не перепутал, – ответил Локсли. – Что, опять шляешься по моему лесу без разрешения?
   Из-за березы донесся гогот отца Тука. Гарсеран толкнул лошадь вперед, вынудив Локсли отступить на пару шагов. Впрочем, на большее рыцарь не отваживался, поскольку дорожил своей шкурой. Он ограничился тем, что пожал плечами.
   – Грубиян, – процедил он сквозь зубы.
   – А ты плохо воспитан, Гарсеран, – сказал Локсли. – Плати за проезд. Или ты хочешь, чтобы мы пригласили тебя к ужину?
   От одного воспоминания об этом Гарсерана передернуло. Он выругался, снял с шеи массивную золотую цепь, отвязал от пояса два кожаных кошелька, туго набитых, прибавил перстень с указательного пальца и бросил все это в дорожную пыль. Робин пошевелил добычу носком башмака.
   – Маловато, – заметил он и потрогал нож на поясе. – А я-то был о тебе куда лучшего мнения, Гарсеран.
   Рыцарь залез под шелковую рубашку, снял с шеи мешочек, в котором вез драгоценные камни, и в сердцах швырнул его в Робина.
   – Будь ты проклят, грабитель! – воскликнул он.
   Локсли наклонился, посмотрел на разбросанные по дороге драгоценности и деньги, затем выпрямился.
   – Проезжайте, – разрешил он и махнул рукой солдатам наваррского рыцаря, чтобы не боялись. – В Зеленом Кусте, где трактир, вам помогут. Не забудь накормить людей. Если узнаю, что ты сам все сожрал, – смотри, я тебя и в Ноттингаме найду.
   – Прощай, грабитель, – сказал Гарсеран, трогая коня.
   Локсли, усмехаясь, уселся на краю дороги и рассыпал по траве самоцветы, любуясь игрой камней. Монах, огромный Джон и Хелот подошли поближе. Хелот взял в руки красный окатыш и посмотрел сквозь него на солнце. Ему показалось, что пальцы его запылали. Джон ударил его по кисти руки, и камень упал на дорогу.
   – Подними, – вдруг сказал Джону Локсли. Джон захохотал, но сероглазый был настроен серьезно. – Я сказал, а ты слышал, – напомнил он.
   Джон повел пудовыми плечами, желая скрыть смущение, однако драгоценность поднял. Локсли подставил ладонь, принимая камень.
   – Славный рубин, – сказал он, щурясь от удовольствия.
   – Это не рубин, – внезапно сказал Хелот. – Этот камень называется альмандин.
   – А ты что, понимаешь толк в драгоценных камнях? – спросил Локсли. – Странный же ты бродяга.
   Хелот прикусил губу.
   – Мало ли чему научишься, пока бродишь, – сказал он уклончиво. – Тут разговор, там беседа…
   За его спиной разбойники переглянулись.
   – А ну, – распорядился Локсли, – расскажи нам, невеждам, что за яички снес сегодня храбрый рыцарь сэр Гарсеран.
   Хелот взял с его ладони один из камней и, улыбаясь, подбросил в воздух.
   – Это аметист, – сказал он, не замечая, как вытягиваются лица его слушателей, – камень трезвости и ума. Древние греки разбавляли вино водой…
   – Во жулики! – возмутился отец Тук.
   – Да, чтобы не нажраться случайно до поросячьего визга, – пояснил Хелот. – Камень напоминал им, какого цвета должно быть разбавленное вино. – Он взял в руки кольцо и показал голубой, в коричневых прожилках, непрозрачный камешек. – А это тюркис. Она живет и умирает, как живое существо. Если не носить ее на руке, она будет стареть… Говорят, что в тюркис превращаются кости людей, погибших от любви…
   Молчание, в которое погрузились Локсли и его приятели, вдруг показалось Хелоту угрожающим, и он замолчал.
   – Да, – тяжело уронил Локсли, – если ты и не платный осведомитель, то, во всяком случае, человек очень и очень подозрительный. В последний раз спрашиваю: кто ты? Запомни хорошенько: если вздумаешь врать, тебя исповедует отец Тук. А уж он это умеет.
   – Умею, – подтвердил монах, потирая жирные лапы.
   – Я есть хочу, – сказал Хелот. – Оставьте меня в покое. Если бы не вы, я уже сидел бы в какой-нибудь харчевне в Ноттингаме. Денег у меня на это бы хватило. А ты, Робин из Локсли, или как тебя, – ты мне не нравишься.
   – Послушай, Хелот, ты не настолько хорош, чтобы выбирать, нравлюсь я тебе или нет.
   Хелот вдруг понял, что ему стало скучно.
   – Ты можешь меня убить, – предложил он. – Вижу, другого способа избавиться от тебя у меня нет.
   Все трое грабителей стояли, а бродяга продолжал упрямо сидеть, подтянув колени к подбородку. Он устал и был голоден. Нелепость происходящего, как ему казалось, даже не заслуживала того, чтобы над ней задумываться. Удивительная страна Англия, чего только не встретишь!
   – Нравлюсь я тебе или нет, – сказал Локсли, – но сейчас ты пойдешь со мной.
   Хелот поднял голову и молча уставился на него.
   – Имея такую морду, как у тебя, парень, лучше не спорить, – вмешался Джон, с удовольствием разглядывая синяки лангедокца.
   – Вы, ребята, идите, – сказал своим друзьям сероглазый. – Я с ним сам разберусь.
   Джон с монахом затопали в заросли, откуда вскоре донесся их сочный хохот.
   Робин уселся рядом с Хелотом. Тот не шевельнулся.
   – Напрасно обижаешься, – сказал Робин. – Джон слегка погорячился сегодня утром, но согласись, у него были на то основания.
   Хелот покосился на него, но ничего не ответил.
   – Сам знаешь, что с нами будет, если нас поймает сэр Ральф, доблестный шериф Ноттингамский.
   – Повесят, что же еще, – неожиданно согласился Хелот. – Но это еще не причина бить меня по ребрам с утра пораньше.
   – Ты пойми, – принялся уговаривать упрямца Робин, – твое поведение вызывает серьезные подозрения. Ты явился в трактир и потребовал… Чего?
   – Еды! – сердито сказал Хелот. – И если я опять попаду в трактир, то опять потребую еды.
   – Вот! – с торжеством подхватил Робин. – А не пива! Это во-первых. Местные в первую очередь требуют пива, чтоб ты знал. Во-вторых, ты смотрел так, будто старался запомнить на всю жизнь. Перепугал Милли до того, что она поскакала к нам в лес и чуть ли не на коленях умоляла избавить трактир от шпиона. Местные смотрят на все мутным, рассеянным взором. Это во-вторых. Ты запоминай, дурак, запоминай. Я тебя зачем учу?
   – Зачем? – спросил Хелот, зевая, за что тут же получил увесистый тумак.
   – Чтоб ты живой остался! – сказал Робин. – Я сам вижу, что ты никакой не шпион. Но за тобой другой грех: ты ЧУЖОЙ. Волосы темные, глаза темные, галка галкой. Если ты при такой роже начнешь глазами зыркать, то долго не протянешь. Выловят тебя из быстрой речки с камнем на шее, и никому уже ничего не объяснишь.
   – Ясно, – угрюмо сказал Хелот. – Послушай, Робин, отпустил бы ты меня. Я голоден.
   Робин рассмеялся, легко, от души.
   – А если я тебя накормлю, – сказал он, – ты станешь поразговорчивее?
   – А что это бедного Гарсерана так передернуло, когда ты предложил ему пообедать у тебя? – поинтересовался Хелот.
   Вместо ответа Робин повалился в траву, содрогаясь от хохота.
   – С тобой такого не будет, – посулил он.
   – Уважаемый грабитель из Локсли, – сказал Хелот, прижав руку к сердцу. – Я тебе благодарен от всей души за добрые пожелания, но все же попросил бы оставить меня в покое. Я пока что сам могу заплатить трактирщику.
   – В этих краях тебя никто на порог не пустит, – сказал Локсли. – Ты в благословенном Ноттингамшире, не забывай. Люди здесь боятся доносов, боятся шерифа, а меня боятся еще больше, чем шерифа. При виде чужих у них вообще душа в пятки уходит. Так что выбора у тебя нет. Не упрямься, тебя больше не будут бить. Я скажу ребятам, чтобы тебя не трогали.
   Хелот промолчал. Он и сам видел, что выбора ему не оставляют, и вдруг ощутил странное облегчение.
   Следом за Робином он двинулся сквозь лес, проклиная свою мягкотелость. Через несколько минут Робин уверенно взял вправо и по еле заметной тропинке спустился к ручью.
   Там был разбит лагерь. Кипела работа по разделыванию туши оленя. Кровь на траве еще не высохла. Несколько веселых пареньков, как на подбор огненно-рыжих, ловко орудовали огромными тесаками и обменивались на ходу впечатлениями от недавней охоты.
   – Привет, Робин! – крикнул один из них. – Как улов? Много рыбы поймал?
   Локсли приветственно махнул им рукой. Все четверо посмотрели в сторону вновь пришедших, и, когда четыре пары разбойничьих глаз остановились на угрюмой физиономии Хелота, грянул дружный хохот.
   Внезапно Хелот ощутил острую зависть. Он покосился на Локсли, но и тот кусал губы, чтобы не рассмеяться.
   Из палатки (по правде говоря, это была оленья шкура, натянутая на обнаженные корни могучей ели) выбрался, скребя пальцами в бороде, заспанный отец Тук.
   – А-а! – заорал он в восторге. – Ты привел его, сын мой! Твой духовный отец очень доволен тобой, Робин!
   Пошатываясь и хватаясь за поясницу, он подошел к Хелоту вплотную и уставил на него бороду. От святого отца противно разило чесноком и перегаром. Другие разбойники, словно вырастая из-под земли, подходили со всех сторон. Отец Тук охотно разъяснял им, тыча в Хелота толстым пальцем:
   – Вот этот молодчик – ик! Он свалился прямо с того света в харчевню Тилли и Милли. Хорошо еще, что бедная женщина давно утратила способность беременеть, не быть мне отцом Туком! Будь она на сносях, с ней бы тут же случились преждевременные роды, так она перепугалась! У-у, вражина! – Он поднес к носу Хелота кулачище, потом внимательно осмотрел свои пальцы, звучно рыгнул и продолжил обличительную речь: – Ну вот, мне он сразу не понравился, клянусь кишками Святейшего Папы! Малютка Джон почесал об него свои ручки, но пусть меня съедят свиньи, если ему это пошло на пользу. Наверняка он умеет читать и писать. Эй ты… ик! Умеешь читать?
   Хелот растерянно кивнул. В толпе враждебно загудели.
   – В-вот! – завопил отец Тук, взмахнул руками и чуть не упал. Кто-то из прихожан благочестиво поддержал святого отца. – Даже я, ваш духовный отец, делаю это с большим трудом. Провалиться мне к Аиду, если грамота не нужна только доносчикам и прочей швали!
   Хелот вздрогнул, когда худой озлобленный человечек нащупал на поясе нож и уставился на пленника неподвижными глазами, в которых неугасимо пылала ненависть. Хелот понял, что этот ударит первым. А потом их уже не остановишь.
   Внезапно Робин из Локсли закрыл его собой.
   – Вы что, белены объелись? – спросил он негромко, но так внушительно, что люди замолчали и даже отец Тук застыл с разинутым ртом. Робин продолжал: – Этот человек пришел сюда вместе со мной, и, кем бы он ни оказался, сейчас вы пальцем его не тронете, потому что он принадлежит мне. А тебе, – он повернулся к озлобленному человеку, – стыдно!
   – Чего мне стыдиться, Робин? – упрямо спросил человек и провел пальцем по шраму, рассекавшему его лицо.
   – Ты хочешь зарезать человека, который не может даже себя защитить.
   Тот растерянно посмотрел на Хелота, потом на свой нож и наконец на Робина.
   – Но ведь отец Тук говорит, что он шпион. Пусть наши враги помогут своему псу, если смогут. При чем тут я? Враг есть враг.
   – Отец Тук говорит то, что ему кажется, – возразил Робин. – Но это вовсе не значит, что так оно и есть на самом деле.
   Разбойники поглазели еще немного, потом, пожимая плечами, стали разбредаться.
   Ушел и Робин.
   Хелот, наконец-то оставленный в покое, повалился в заросли осоки и мгновенно заснул.
* * *
   Проснулся он оттого, что на него сверху извергается холодное пиво. Он открыл глаза и увидел счастливую детскую физиономию рыжего паренька. Заходящее солнце нестерпимо ярко сверкало в его буйных кудрях. Хелот вздохнул, вытер грязным рукавом лицо и сел. Парнишка присел рядом на корточки, с любопытством разглядывая чужеземца, за которого заступился сам Робин. Хелот взял кружку из рук юного разбойника, но парнишка в тот же миг вскочил и ловко выбил ее ногой. Пиво облило Хелоту колени. Хелот молча поднялся на ноги, неторопливо стряхнул капли. Рыжий помирал со смеху, когда твердая рука бывшего рыцаря зацепила его за шиворот и подтащила прямо к угольным глазам. Вторая рука между тем уже стянула с парнишки штаны. Через мгновение мальчик уже лежал животом поперек острого колена и крепкая ладонь мерно отвешивала ему удары. Потом Хелот столкнул его на землю, повернулся и пошел к костру, откуда доносился сладостный запах жареного мяса.
   Увидев его, Робин кивнул и потеснился, освобождая место у костра. Хелот сел, нацепил на нож кусок оленины. Ему было противно. «Мальчишку поколотил, проявил геройство, – думал он, – а небось Малютке Джону такая наглость сошла бы с рук. Гнать, гнать из высокого рыцарского ордена, свинью такую».
   Горестные размышления Хелота прервал Робин, толкнувший его в бок.
   – Послушай, – сказал он, – эй… как тебя зовут, говоришь?
   – Хелот из Лангедока, – машинально ответил бывший рыцарь, занятый совершенно другими мыслями.
   – Лангедок – это не в Англии, – поделился сомнениями отец Тук. – Это… ик! оплот ереси.
   Хелот потрогал подбитый глаз и всерьез расстроился. И люди вокруг были совершенно чужими. Как и вообще все люди. Он пытался вызвать в памяти хотя бы одно лицо, с которым были связаны добрые воспоминания, – и не смог. Разве что Греттир. Но мальчик был ему неинтересен – он был еще слишком молод.
   «Итак, – сказал Хелот сам себе, – мне двадцать два или двадцать три года, я шляюсь по дорогам этой страны, на чужбине, потому что на родине мне нечего делать. Здесь, впрочем, тоже. Зачем я стараюсь понять людей? Все они либо трусливы, либо жестоки. Интересно, – вымученно подумал он, – можно ли понять человека, который ни с того ни с сего подбил тебе глаз? Во всяком случае, это было бы по-христиански».
   А вокруг ели и галдели. Хелот заметил, что Робин помалкивает, думая о чем-то. Внезапно разбойник тронул своего гостя за локоть и шепнул:
   – Идем-ка.
   Солнце уже село. Они вдвоем отошли от костра и оказались в росистой темноте. Хелот невольно поежился в своей рваной одежонке.
   – Давай руку, – сказал Робин. – А то оступишься, провалишься в канаву.
   Хелот подал руку, и Локсли потащил его за собой, сперва вверх от ручья, потом сквозь какие-то непроходимые заросли, и наконец они оказались возле охотничьей хижины, поднятой на столбе – чтобы звери не лазили. Хелот потрогал избушку, нащупал дверь – это была натянутая на раму звериная шкура – и забрался внутрь. Там царила непроглядная тьма.
   – Стой у порога, – сказал Робин, – и держи дверь.
   Хелот повиновался. Луна осветила каркас, напоминающий ребра, пятна на шкурах и несколько огромных сундуков. Это были циклопы сундучьего мира. Робин поднял крышку одного из них и вынул, порывшись, плащ с меховым капюшоном, рубаху и штаны, потом подумал, изрядно поворошил одежду и с самого дна извлек еще пару кожаных сапог.
   – Это тебе, – заявил он, сбрасывая одежду на землю и спрыгивая следом. – Переодевайся и не позорь своим видом лесных стрелков. Мы люди вольные, нам не пристало сверкать голым задом сквозь лохмотья.
   Хелот оглядел добротные, почти новые вещи.
   – Хм, – заметил он как бы про себя, – моя рваная одежда, значит, позор, а тряпье с чужого плеча, значит, не позор?
   Локсли побледнел.
   – Молчать, рвань! – рявкнул он. – Благодари небо, что тебя подобрали щедрые и незлобивые люди.
   Хелот отвернулся. Утренние побои еще болели, и он с тоской предвидел новые. «Но теперь можно дать сдачи, – решил он. – Тогда их было трое, теперь один, с одним можно попробовать».
   – Я, конечно, нищий, – сказал Хелот. – Но, во всяком случае, не грабитель с большой дороги. И не нападаю на невинных людей.
   Робин с силой дернул его за плечо.
   – Ты что, – прошипел он, – решил, что мы жируем и наживаемся на грабежах?
   – Отстань, – вывернулся Хелот. – Я не нуждаюсь в твоих откровениях.
   – Нет, теперь ты меня выслушаешь. Ты глубоко оскорбил всех нас.
   – Это уж слишком, – разозлился Хелот. – Ты тоже обидел меня. И куда более серьезно.
   – Все награбленное, – торжественно объявил Робин, – мы раздаем бедным людям. Мы делаем их немного счастливее. Мы хоть чуть-чуть, но уравниваем богатых и бедных. Мы боремся за сча…
   – Ну да, – перебил Хелот. – Берете в руки дубинки и дубасите по голове бедных тупых крестьян, пока они не согласятся взять ваши дары, заранее зная, что завтра придет сеньор, вещи отберет, а их повесит за сообщничество.
   Он уже приготовился к изрядной драке, когда вдруг почувствовал, что в глазах у него чернеет и земля уходит из-под ног.

Глава третья

   Хелот обнаружил себя в этом непонятном жилище лежащим на широкой кровати под лоскутным одеялом. С некоторым облегчением он установил, что Робина из Локсли поблизости не наблюдается. Где-то рядом что-то булькало и пыхтело. Повернув голову, Хелот увидел ничем не примечательного человека, склонившегося над маленьким тиглем. Крошечная жаровенка, в которой раскалились угли, стояла перед ним на столе. В тигле кипела жидкость странного золотисто-зеленого цвета.
   Кося глазами, Хелот принялся разглядывать этого человека, в котором признал алхимика. Алхимик был лет сорока, с лысинкой, брюшком, с сереньким лицом и редкой бородкой. Одет был в монашескую одежду, однако без явной принадлежности к какому-либо ордену, и, в отличие от отца Тука, был очень опрятен.
   – Урочище Дальшинская Чисть, – не отрывая глаз от тигля, отрывисто произнес человек.
   – Что? – Хелот растерялся.
   Человек засмеялся и добавил в тигель немного зеленого порошка, который осторожно взял стеклянной ложечкой с глиняного блюдца. Жидкость мгновенно почернела, побурела, вскипела, заливая угли. Человек едва успел отскочить в сторону, когда тигель взорвался и осколки стекла полетели во все стороны. К счастью, жидкость залила угли и пожара не возникло. С секунду алхимик горестно созерцал плоды своих усилий, после чего снова обратился к Хелоту.
   – Ведь ты собирался спросить меня о том, где ты находишься, не так ли? – сказал он. – Я и отвечаю: ты в моем доме на болотах, в урочище Дальшинская Чисть. Могу добавить, что тебе здесь ничего не грозит.
   – А вы кто такой, отец мой? – спросил Хелот шепотом.
   Алхимик обтер руки о полотенце и подсел к нему на кровать.
   – Ты же сказал, – засмеялся он. – Я твой отец.
   – Это я символически, – сказал Хелот, закрывая глаза.
   – А, – протянул алхимик, и Хелоту показалось, что он разочарован. – Жаль, иначе я бы тебя хорошенько выпорол. Терпеть не могу странствующих рыцарей. От них одни неприятности.
   – Откуда вы знаете, что я рыцарь? – Хелот так удивился, что даже приподнялся на кровати, тут же обнаружив жуткую боль в затылке.
   – Догадался, – обрубил алхимик. – Я святой Сульпиций, да будет тебе известно, невежественный отрок. Что, не похож на святого?
   Хелот покачал головой.
   – Простите, отец Сульпиций, – добавил он поспешно, заметив, что святой угрожающе нахмурился. – Глядя на священные изображения, я всегда думал, что святые и угодники имеют лики благолепные и мудрые…
   – Мудрые лики, дитя мое, имеют только дураки, – назидательно проговорил отшельник и поднял палец, пожелтевший от возни с химикатами. – Почему у меня такая простецкая физиономия? Потому что думать для меня занятие привычное. Другое дело – когда думать принимается настоящий дурак. Тут такой скрип стоит, что прохожие оборачиваются.
   – А почему вы не любите рыцарей, святой отец?
   – Потому что от них одни хлопоты да неприятности, – сказал отшельник, снимая с полки миску с полбяной кашей. – Поешь-ка. Третий день ты у меня валяешься.
   – Как я к вам попал, святой отец?
   – Как обычно, – проворчал отшельник. – Тебя приволок этот сумасшедший Робин из Локсли. Взял моду – творить добро. И именно для таких, кто в жизни ничего хорошего не видел. Взять, к примеру, образованных людей. Им помогать – одно удовольствие. Во-первых, они понимают, что им оказали благодеяние, а это само по себе уже великое дело. А во-вторых, умеют поблагодарить как надо: в меру трогательно, со слезой. Нет, надо разбойничку возиться именно с теми, кто даже не знает, как реагировать на доброту. Чаще всего пугаются до смерти, вот и вся благодарность.
   – Я что, был серьезно болен?
   Отшельник посмотрел на него с откровенной насмешкой:
   – Да ты, по правде сказать, помирал, дружок. Локсли привез тебя за два часа до лунного затмения, когда я собирался приступить к решающей стадии своего опыта. И вот, вместо того чтобы посвятить свое время чистой науке, я должен был все бросить и возиться с каким-то умирающим. Где ты подцепил эту хворь?
   Отшельник ткнул в Хелота острым пальцем. Молодой человек сжался:
   – Не знаю, отец мой.
   – Похоже на оспу… – проворчал отшельник. – Тебе повезло, что в такой легкой форме. У нас тут была повальная хвороба, вымирали целыми деревнями. Ушкуйная Ладья, например, вся ко дну пошла, если можно так выразиться.
   – Знаю, – сказал Хелот. – Я там братскую могилу копал. Остались всего двое, дед старый и с ним паренек лет семи.
   – А говоришь: «Не знаю», – упрекнул его отшельник. – Небось еще и покойников в эту могилу сносил? Беда с вами. Да на меня молиться надо за то, что я от сожжения еретическую книгу Бонифация Отступника спас…
   – Какого Отступника? – Хелот вдруг очень заинтересовался.
   – Такого, такого… Когда Мать Наша Святая Церковь производила грандиозную ревизию рукописей по всем монастырям, тут такое творилось! У монахов из-под матрасов вытаскивали всяких Сенек, Софоклов, ернических Аристофанов… Святые братья рыдали, как малые дети, у них книги чуть ли не с отрубанием пальцев из рук вырывали… За что и были ослушники суровому наказанию преданы: одних сослали в отдаленные обители на границе с дикими валлийцами, на других такие эпитимии наложили, что лучше бы сразу на костер. Да что я тебе, дубку молодому, перечисляю! Разве ваш брат рыцарь хоть раз об Аристотеле, к примеру, слыхал?
   – Да, – сказал Хелот.
   – Что «да»? – разозлился отшельник. – Ты хоть понимаешь, о чем я глаголю, отрок?
   – Понимаю, – сказал Хелот, приподнимаясь на кровати. – Я читал Сенеку однажды… Когда помогал святым братьям оборонять обитель святого Криспина от крестьян, впавших в грех противоборства властям.
   – Где это было? – жадно спросил святой Сульпиций.
   – На юге, в Лангедоке… – Хелот неопределенно махнул рукой.
   – Интересно, интересно, – пробормотал святой. – Ну и о чем были сии произведения?
   – О чародейке Медее.
   – Медея? Никогда не слышал, хоть Сенеку читал преизряднейше. Расскажи-ка мне, отрок, в чем там суть.
   Отшельник уселся рядом поудобнее и впился глазами в лицо Хелота.
   – Медея… – Хелот произнес это имя и вдруг увидел, как наяву, обитель святого Криспина, высокие крепостные стены и башни, монахов в развевающихся одеждах, солдат, многие из которых были в кольчугах и почти все в металлических шлемах. А внизу бушевало людское море, и волны слепой ярости захлестывали старые стены монастыря. Хелот, тринадцатилетний нерадивый оруженосец, сидит, пользуясь всеобщей суматохой, в келье старого монаха и бегает глазами по страницам, исписанным неровным почерком, – видать, переписчик спешил. От этой осады Хелоту остался на память шрам через бровь. Он до сих пор иногда видел во сне, как падает под ударом крестьянской дубины и кровь заливает ему глаза…
   Из потока воспоминаний его вывел энергичный тумак отца Сульпиция. У Хелота зазвенело в ушах.
   – Рассказывай, – потребовал святой.
   – Она, то есть Медея, была чародейкой, – послушно начал Хелот, – и попала в страну, где ее никто не знал, кроме одного человека по имени Язон. Ему она родила детей, а он задумал жениться на царевне. Тогда она погубила царевну, зарезала своих сыновей и улетела на небо…
   Святой Сульпиций содрогнулся.
   – Чудовищно! – сказал он.
   – Сенека ее жалеет, – сказал Хелот. – Я, когда читал, чуть не заревел. – Он хмыкнул. – Стрелы летят, обитель горит, а я в огне вижу Медею на солнечной колеснице. Потом оказалось, что это мятежники отца настоятеля живьем спалили…
   – А ты, братец, мечтатель, – усмехнулся и святой Сульпиций. – Да, удивительно мне встретить грамотного рыцаря. Ну хорошо, тогда расскажу тебе о своей книге. Я был тогда в монастыре святого Антония, это на востоке Ноттингамшира. Мы все там грешили понемногу, в основном баловались книжками, которые переписывали ночами, таясь от отца настоятеля. Когда начались гонения на книги, мне пришлось уйти из монастыря.
   – Почему?
   Отец Сульпиций прищурился:
   – Отказался поджечь костер под нашими рукописями. Но главное было в другом – я прятал под рясой труды Бонифация Отступника, а за ними-то и велась главная охота.
   – А что он сотворил, этот Бонифаций?
   – Написал обширный трактат о траволечении, о ядах, о причинах болезней и повальных хворей. У нас ведь тут думают, что все в руках Божьих. А я так считаю, что Господь не против, если ему немного помогают, а не вешаются на шею с криками «Господи, воля твоя!». Эдак никакая шея не выдержит…
   Хелот вдруг испугался. В какое-то мгновение ему казалось, что сейчас молния поразит и избушку, и богохульника, и того, кто не противясь внимает еретическим речениям. Святой заметил это и расхохотался.
   – Господу делать нечего, как только подслушивать, что о нем болтают в каждой избе, – сказал он. – Не бойся ты. Я ведь ничего плохого не делал. Я по этой книге стал исцелять хворых и убогих. Многим помогло. Вот и ты скоро на ноги встанешь…
   Кряхтя, отшельник поднялся и принялся наводить порядок на рабочем столе.
   Святой Сульпиций оказался прав: через несколько дней Хелот уже встал на ноги и довольно бодро управлялся с несложным домашним хозяйством отшельника. Святой сказал, что смирение – лучшая школа, и заставил своего гостя перечистить все котлы, миски и тигли, загаженные отшельником и не отмытые за нехваткой времени.
   Когда последний котел засверкал первозданной медью, святой объявил, что лечение завершено успешно и выставил Хелота из своей избы.
   – Пойдешь по гати до проселочной дороги, – наставлял он, держа Хелота за плечо и указывая свободной рукой на болото, имевшее довольно гиблый вид. – Смотри, с дороги-то не сворачивай, иначе сгинешь и костей не найдут. Дальшинская топь не шутит… и святой Сульпиций тоже. По дороге забирай к северу. Ступай, отрок. Некогда мне.
   Хелот поцеловал отшельнику руку, получил небрежное благословение и затопал по болоту.
* * *
   Был уже вечер, когда он выбрался на дорогу. Идти ночью ему не очень-то нравилось: нож не защита от волков, если нападут. Впрочем, он уповал на то, что летом волки не так голодны, чтобы бросаться на человека.
   Луна светила ярко, дорога под ногами сама бежала навстречу – чистая, усыпанная прошлогодней хвоей. Хелот надеялся миновать обиталище разбойников и к утру выйти в город. На ногах у него были хорошие сапоги, и он с удовольствием думал о них. Новую одежду он нашел в обители отшельника возле своей кровати и ни секунды не сомневался в том, что ее доставил туда вместе с убогим сам Локсли. Однако он не чувствовал себя обязанным вернуться к разбойникам. Ему хотелось одиночества. По лесу гулко прокатилось:
   – Ро-о-о-обин…
   И тут же возле дерева, совсем неподалеку, тихонько свистнули. Из листвы донеслось:
   – Рыцарь. Один, без оруженосца. Пропустить?
   Хелот остановился, потом сделал несколько осторожных шагов и вышел на яркий свет. Он думал, что речь идет о нем, однако разбойники ограничились лишь тем, что схватили его за руки и утащили в тень.
   – Вечно ты не вовремя, – проворчал Малютка Джон. – Так что с рыцарем делать будем, Робин?
   – Я так думаю, это подкрепление сэру Гаю, – предположил Робин. – Давайте-ка его остановим, братцы. Не люблю я ихнего брата.
   Малютка Джон хмыкнул так, что листья зашелестели.
   Робин натянул лук. Из-за поворота на дороге показался всадник, и яркий лунный свет залил его. Стрела вонзилась в землю перед самым конем. Всадник натянул поводья и стал озираться.
   – Я здесь, – сказал Робин, появляясь перед ним на дороге.
   Всадник повернулся к темной фигуре в плаще с низко опущенным капюшоном, сощурил глаза. И в этот миг Хелот узнал его.
   – Мое имя Греттир Датчанин, – высокомерно произнес всадник. – Меня ждут в Ноттингаме. Кто ты такой и что тебе нужно?
   – Фи, как грубо, – ухмыльнулся Робин и взял коня под уздцы. – Давай поговорим куртуазно. Почему ты ездишь по моему лесу без дозволения, благородный рыцарь?
   – Я спешу, – был ответ. – Немедленно отпусти меня. Греттир Датчанин не нуждается в твоих позволениях.
   – Ох как ты ошибаешься, благородный лорд, как ошибаешься! Тебе придется повременить. Слезай.
   Греттир схватился за меч, но Робин успел опередить его. Спустя секунду юный рыцарь уже лежал на дороге, а разбойник возвышался над ним и чертил мечом в пыли узоры.
   – Вставай, – сказал он. – Дай честное слово, что не пустишь оружия в ход, и оставь его при себе.
   Греттир молчал, бледный от унижения.
   – От имени лесных стрелков предлагаю тебе разделить с нами ужин, – продолжал Робин. – Мы как раз подстрелили замечательного жирного оленя, который теперь не достанется шерифу. Зато насытит нас, вольных людей! Неужели ты откажешься от ужина?
   – Мне нечем заплатить, – сказал Греттир.
   – Пустяки, у нас не постоялый двор. Мы сами разберемся, чем и как ты заплатишь. Эй ты, из Лангедока, забыл твое имя, помоги благородному рыцарю встать. И забери у него меч, раз он не хочет дать клятву.
   Хелот подошел к Греттиру, протягивая ему руку. Тот поднялся, снял пояс. Робин в этот момент созерцал полную луну и был весьма далек от земных забот.
   – Мое имя Хелот, – сказал бывший рыцарь раздельно. – Потрудись запомнить его, Локсли.
   Греттир смотрел на него, широко раскрыв глаза.
   – Вы, – шепнул он.
   Робин резко оторвал взор от луны и уставился на датчанина.
   – Значит, я не ошибся, – сказал он. – Вы, двое, знакомы?
   – Да, – сказал Хелот.
   Локсли нахмурился:
   – Кто он такой, а, Хелот?
   – Датский рыцарь.
   – Я с удовольствием повешу его на первом же суку, – сообщил Робин. – Терпеть не могу северян.
   – Сначала повесь меня, – заявил Хелот.
   – Я дал слово и сдержу его, – мрачно сказал Робин. – Тебя никто пальцем не тронет. Но он – он другое дело. Он рыцарь, едет на службу к шерифу. Он враг.
   – Локсли, – сказал Хелот. – Отпусти его. За это я обещаю тебе целый год верной службы.
   Робин задумался. Хелот тронул его за плечо:
   – Я умею читать и писать, кроме того – слагать стихи, играть на роте, знаю язык норманнов и язык куртуазной поэзии…
   – А это-то ты откуда знаешь?
   – Это мой родной язык, – сказал Хелот. – Можешь меня за это повесить. Лангедок – это на юге Франции. – Он улыбнулся.
   – Час от часу не легче. – Робин выглядел растерянным.
   – И я могу быть тебе полезен, – продолжал его уговаривать Хелот. – Локсли, ведь я когда-то умел держать в руках оружие.
   – Слабо верится, господин трус, – недоверчиво сказал Робин.
   Хелот рассмеялся:
   – Я постараюсь исправиться. Решайся, Локсли. Берешь меня на год в обмен на жизнь и свободу для этого рыцаря?
   – А с какой стати ты так печешься об этом мальчишке с петушиным гонором? Надеешься, что при случае он замолвит за тебя словечко? Кто он тебе?
   – В какой-то степени он мой крестник, – неопределенно произнес Хелот.
   – Темнишь. – Робин покачал головой. – Ох, темнишь… Но ты прав, ты действительно мне нужен. Жизнь сопляка не стоит твоих познаний. С ним я всегда успею разделаться, если он не покинет Ноттингамшира… – Он критически осмотрел худенького невысокого мальчика с льняными волосами. – Иди, ты свободен, – проговорил разбойник. – И помни, кто и какой ценой тебя спас.
   Греттир молча поцеловал Хелоту руку и вскочил в седло. Робин вытаращил глаза. Даже в знак благодарности потомок знатного рода не сделал бы этого, будь перед ним человек низкого происхождения… разве что Хелот был духовным лицом. Конь перешагнул через стрелу, косо вонзившуюся в землю, и вскоре всадник исчез за поворотом. Робин проводил его глазами, покосился на Хелота.
   – Вот какие почести оказывают у нас норманнские рыцари разным проходимцам…
   Хелот пожал плечами.
   – Мальчик хорошо воспитан, – сказал он, – и я им доволен.
   – Хорошо воспитан? – переспросил Робин. – Ты что, священнослужитель, Хелот из Лангедока?
   Хелот не ответил.

Глава четвертая

   Она съежилась и послушно перестала всхлипывать, но Хелот заметил, что она дрожит всем телом. Однако верзила Джон не обращал на это ни малейшего внимания.
   – Успокоилась? Вот и хорошо, – удовлетворенно заметил он и перевел самодовольный взгляд на Хелота. – Эй, Хелот, накорми почетную гостью. Поднеси эля и все, как положено.
   Хелот еле заметно улыбнулся, входя в лесной дом, оплетенный кустарниками так, что и днем было трудно его отыскать. Гостеприимство было одной из разбойничьих традиций лесных стрелков. Прежде чем ограбить, жертву полагалось как следует попотчевать. Во время трапезы уточнялись размеры мзды и определялся моральный облик будущей жертвы. После чего гостя грабили и отпускали с Богом. Бывало и наоборот: сотрапезника щедро оделяли. Таких гостей было принято встречать с особым почетом. А сейчас к стрелкам пришла за помощью простая женщина из близлежащей деревни – ее надлежало встретить, как королеву.
   Хелот нарезал мясо на куски, положил сверху краюху хлеба, в одну руку взял кружку эля, в другую – блюдо с едой и вышел из дома. Женщина молча сидела в кресле, грубо вытесанном из большого пня. Согласно легенде, при изготовлении этого трона в качестве мерки использовали седалище отца Тука как самого объемного из всех разбойников – дабы пользоваться «троном» могли бы все без изъятия и не чинилось бы никакой несправедливости, ни в малом, ни в большом.
   Женщина откинула капюшон. Открылись растрепанные волосы, кое-как заплетенные в косы, наполовину рыжие, наполовину седые. По оттенкам рыжего цвета можно было бы установить, из какой деревни она родом. Хелот подал ей обед.
   – Поешьте, сударыня, – произнес он. – А вот и эль, чтобы запивать трапезу.
   При виде этого великолепия женщина шарахнулась.
   – Матерь Божья! – вскричала она. – Да ведь блюдо-то с гербами!
   – Из чистого серебра, сударыня, – заверил ее Хелот. – Могу подать и на золотом.
   Она поежилась.
   – А Бог меня не покарает? – недоверчиво спросила она.
   – Думаю, что Бог прекрасно разберется в таком простом деле, – очень серьезно ответил Хелот и вспомнил рассуждения святого Сульпиция. – Скорее, блюдо недостойно вас, сударыня, чем вы – блюда.
   Она ничего не поняла и снова задрожала, со страхом глядя на темноглазого разбойника, так не похожего на местных жителей. Джон с видимым неудовольствием отстранил его.
   – Да ешь ты, мать, – досадливо сказал он. – Вечно парень ляпнет невпопад.
   Хелот ушел в дом подальше от испуганных глаз женщины. «Может быть, перекрасить волосы в желтый цвет?» – подумал он мрачно. Когда он предлагал им деньги, пусть даже древнеримские (но ведь не фальшивые же!), за еду и ночлег, они разве что ноги об него не вытирали. Теперь у него на боку меч, и они готовы ползать на животе от ужаса.
   Эти размышления прервал донесшийся снаружи возмущенный рык Малютки Джона:
   – Свинство!!! Негодяи!!! Удавить их собственными кишками!
   Хелот выскочил из дома:
   – Что случилось?
   Увидев его, женщина вздрогнула.
   – Да ты не бойся его, мать, – сказал Джон, – это наш стрелок, который не умеет стрелять из лука, но для устрашения носит меч.
   Хелот повольготнее встал в дверном проеме.
   – Вот, только один сын у меня и есть, – причитала женщина, – больше никого, все померли. И завтра моего последнего ребенка повесят в Ноттингаме.
   – Возмутительно! – громыхал Малютка Джон, нависая над «троном» угрожающей громадой. – Только у нас так могут! Повесить человека из-за какого-то паршивого подстреленного зайца!
   – Он встретил лесничего, когда шел с охоты домой. Конечно, он нарушил закон, – торопилась вдова, – но ведь это все из-за неурожая. Работать некому, оспа всех скосила подчистую…
   – В общем, Хелот, мы с ней сейчас идем в деревню, – сказал Джон как отрезал. – Найдешь Робина, расскажешь ему все.
   Он обнял женщину за плечи и, утешая как мог, повел назад к деревне. Хелот проводил их глазами и в глубокой задумчивости принялся кидать нож в дерево, стараясь попасть в середину ствола.
   Робин, как всегда, появился неожиданно и бесшумно.
   – Хелот, – позвал он.
   – Привет, Локсли, – откликнулся Хелот, выдергивая свой нож. – Только что здесь была вдова из Гнилухи. Сказала, что завтра ее единственного сына повесят в Ноттингаме за браконьерство. Парня застукал лесничий.
   – Где она?
   – В деревне. С ней ушел Малютка Джон.
   – Та-ак, – сказал Робин. – В деревню, значит, пошли?
   Хелот кивнул.
   – Не нравится мне это, – заявил Робин. – Джон может там наломать дров. Он хороший парень, но увлекающаяся натура.
   – Я знаю, – напомнил Хелот.
   Робин пропустил это замечание мимо ушей. Он сел прямо на землю и задумался. Хелот стоял рядом и ждал. Когда появлялся Робин, на душе сразу становилось спокойно.
   – А Джон, конечно, рвал и метал? – уточнил Робин, подняв голову.
   – Разумеется.
   – Думаю, нам с тобой нужно пойти за ними.
   – Нам? – переспросил Хелот.
   – Что тебя удивляет?
   – Ты никогда прежде не брал меня с собой.
   Робин фыркнул:
   – Все происходит когда-нибудь в первый раз, как говорил отец Тук одной девственнице, задирая ей подол. Ты, конечно, стрелок никудышный, доверия не внушаешь никому, кроме меня. Но ты нужен мне для представительства. Будешь молчать и делать свирепое лицо.
   Они двинулись через лес. Робин легко находил еле заметные тропки, выводящие к человеческому жилью.
   – Вот она, Гнилуха, – сказал Робин, откинул капюшон и прищурился. – Похоже, мы с тобой вовремя. Иди за мной и не отставай.
   Они спустились с холма и по единственной улице вышли к деревенскому колодцу. Против колодца, возле большого дома, царило оживление. Местные жители деловито обкладывали хворостом стены дома, суетились и давали друг другу полезные советы. Чисто одетый человек лет тридцати пяти стоял возле колодца связанный, с тупой безнадежностью наблюдая за происходящим.
   – Что здесь происходит? – громко спросил Локсли.
   К нему сразу же угодливо подбежали несколько человек, гордых своим участием в правом деле. Один из них энергично сказал:
   – Да вот, Робин, собираемся сжечь дом этого предателя.
   Локсли метнул взгляд в сторону связанного.
   – А с ним что хотите сделать?
   – Повесить, как по его доносу завтра повесят сына вдовы.
   – Развяжите его, – устало приказал Робин. – А Джон где?
   – На крыше. Командует.
   Робин задрал голову и громко крикнул:
   – Джон! А Джон! Слезай!
   – А, это ты, Робин! – донеслось откуда-то с небес. Произошло маленькое землетрясение. Улыбаясь и стряхивая со штанов землю, Джон подошел поближе:
   – А вот и я.
   Хелот между тем осторожно разрезал веревки, которыми был связан преступник. Джон схватил лангедокца за руку так, что едва не сломал ему запястье.
   – Ты что делаешь, ублюдок!
   Хелот молча высвободился. Тогда Джон набросился на своего командира.
   – Робин, что он делает, этот убогий? Кого освобождает? Этот человек выдал сына вдовы!
   Робин посмотрел на него в упор:
   – А ты уверен, Джон?
   – Что сомневаться-то? Люди сразу на него показали. Том Бушби, самый богатый человек в деревне. Кто, кроме него, мог это сделать?
   – Но ведь лесничий встретил браконьера в лесу, – напомнил Робин. – Нам не к лицу творить несправедливый суд.
   Джон замолчал, раскрыв рот. Бушби повалился на колени и зарыдал. Ни Джон, ни Робин не заметили этого, увлекшись спором.
   – У кого есть лошади? – крикнул Робин, обращаясь к толпе. – Кто даст нам трех лошадей? Мы попробуем догнать людей сэра Гая.
   Лошадей привели, и стрелки помчались по дороге к Ноттингаму.
   Деревня осталась недоумевать. Люди потихоньку расходились, судача вполголоса. Том Бушби осторожно убирал хворост подальше от стен своего дома. А вдова сидела у колодца до темноты.

   – Опоздали!.. – сказал Робин и прибавил несколько энергичных слов. – Сэр Гай опередил нас.
   Они стояли на холме, вглядываясь в подвижный горизонт. Один холм перекрывал другой, небо то поднималось, то проваливалось в ложбины между холмами. Здесь заканчивался лес и начинался мир людей. Впереди лежал город.
   Хелот тихонько вздохнул, вспомнив свои благие намерения. Робин как будто прочитал его мысли, потому что сказал:
   – Вот и увидишь скоро свой Ноттингам. Заодно поймешь, что не имело смысла так туда рваться.
   – Нашего брата, – сообщил Джон, – возят туда с единственной целью – повесить.
   – Ну, с сыном вдовы этот номер у них не пройдет, – заявил Робин. – Поехали к дому, ребята, по дороге обсудим.
   – По-моему, все просто, – сказал Джон, разворачивая лошадь. – Надо устроить у подножия виселицы небольшую, но смачную потасовку…
   Его глаза мечтательно затуманились.
   Робин тронул коня и сделал Хелоту знак следовать за ним. Забавляясь, Хелот покосился на Локсли. Сейчас в этой светловолосой голове складывается какой-то хитроумный план. С такой энергией можно было бы завоевать Иерусалим, а он тратит столько сил на освобождение безвестного крестьянского паренька, имевшего неосторожность подстрелить королевского зайца.
   Малютка Джон почти дружелюбно толкнул его в бок.
   – Эй, Хелот, о чем задумался?
   Хелот не ответил.
   Робин остановил коня, соскочил на землю, и оба стрелка последовали его примеру. Локсли свернул с дороги в лес.
   – А кони? – спросил Хелот.
   Джон радостно облапил его за плечи:
   – Дурачок, кони сами найдут дорогу домой.
   Хелот с неудовольствием высвободился из непрошеных объятий. «Ну тебя к черту, – подумал он. – Ведь повесил бы несчастного Тома Бушби, если бы Робин не подоспел вовремя».
   Робин остановился возле лесной хижины, где хранилось разнообразное платье, оружие и, как выражался отец Тук, «галантерея».
   – Я вот что надумал, братцы, – заговорил Робин. – Один из нас должен отправиться в город, разведать, что и как. Дело это опасное…
   – О чем речь, Робин? – загремел Джон. – Я пошел.
   – Стой! – крикнул Локсли, хватая его за рукав.
   Джон ужасно разобиделся и покраснел под огненной бородой так, что, казалось, еще немного – и от его волос повалит дым.
   – Как знаешь, Робин. Кроме меня, все равно идти некому. По-твоему, от этого, – он кивнул в сторону Хелота – будет хоть какой-то толк?
   – Не знаю. Хелот, ты был хоть раз в бою?
   – Был, – отозвался Хелот. – Неоднократно. Одно сражение даже выиграл.
   Локсли насмешливо сузил глаза, а Джон загоготал на весь лес.
   – Могуч как лев! – заливался верзила. – Что бы делали без тебя победоносные армии крестоносцев?
   Хелот прикусил губу.
   – Не обижайся, – сказал Робин. – Просто ты забавно выразился. У нас в Англии так не говорят. Переоденешься торговцем. А еще лучше – рыцарем. Хотя… не знаю. Ты сможешь изобразить рыцаря?
   – Могу, – сказал Хелот.
   – Я тоже могу, – встрял Малютка Джон.
   – Ты-то можешь, да кто тебе поверит? – возразил Робин. – Не говоря уж о том, что твою рожу видела половина ноттингамских богачей, ты погляди на свои руки. Хелот, по крайней мере, не изнурял себя ни пахотой, ни косьбой. Кстати, Хелот, чем ты себя изнурял? Может, признаешься наконец?
   – Мыслями, – сказал Хелот.
   – Все-таки ты беглый монах, – с сожалением заметил Робин. – Грустно, но факт. Иди, подбирай себе одежду… твое преосвященство.
   Хелот скрылся в хижине. Пока он возился, перерывая содержимое доброго десятка сундуков и сундучищ, два стрелка ждали, сидя на упавшей березе.
   – А какой он, сын вдовы? – спросил Джон. – Ты знаешь эту семью?
   – Знаю, – ответил Робин. – Обыкновенный парнишка. – По голосу было слышно, что он улыбается. – Его зовут Робин. Пятнадцать или четырнадцать лет. И глаза синие, как будто в черепе просверлили две дырки в погожий день.
   – Ну ты скажешь, – заметил Джон и вдруг вскочил и невольно схватился за нож.
   Из хижины вышел подтянутый воин в очень дорогой одежде. На руке кольцо с редким изумрудом чистой воды, на груди цепь из белого золота. Черно-красное одеяние поверх кольчуги, плащ тамплиера, из-под которого топорщится меч-бастард.
   Рыцарь остановился, бросил на онемевших стрелков надменный взор.
   – Мужичье! – процедил он и вдруг заорал: – Встать!
   Локсли вскочил как ужаленный.
   Рыцарь расхохотался. Он смеялся до слез, до боли в животе.
   – Я тебя убью! – крикнул Локсли. Он бросился на Хелота с кулаками, но тот встретил его таким жалобным стоном сквозь слезы, что даже Локсли растерялся.
   – Сейчас умру! – стонал Хелот. – Ведь вскочил, надо же! Вот что значит воспитание… дай я тебя поцелую, Локсли!
   – Да отстань ты! – рассердился Робин и вдруг фыркнул: – Здорово он нас, а, Джон? Где ты научился этим манерам, Хелот?
   – А тебя кто приучил вставать при виде знатного сеньора, Робин?
   – Врасплох ты нас застал, – принялся оправдываться Робин. Хелот еще не видел его таким смущенным.
   Хелот вытер слезы. Локсли тихонько свистнул, и неожиданно поблизости раздалось нежное ржание. К избушке выбежал из леса вороной конь.
   – Шериф, – ласково позвал Робин и погладил коня по шее. – Вот, прошу. Шериф – не лошадь, а любимое дитя Эпоны. Береги его, пожалуйста. Заодно узнаешь, каково кататься на шерифе…
   Коня оседлали. Хелот забрался в высокое рыцарское седло и направился к славному городу Ноттингаму.
* * *
   Город был хорошо виден с холма. Северные его ворота, посвященные святому Дунстану, были открыты. Летом часы длиннее, чем зимой, поэтому можно было особо не торопиться. Впереди целый день.
   Впервые за свою жизнь Хелот был хорошо вооружен и красиво одет. Он подумал о том, что ему это, пожалуй, нравится. Надо будет побеседовать со святым Сульпицием об умерщвлении плоти. Вдруг святой что-нибудь дельное присоветует?
   Когда Хелот подъезжал к воротам святого Дунстана, до захода солнца оставалось совсем немного. Конь зацокал по мощеному внутреннему дворику башни, и вскоре всадник оказался на узкой улочке, круто поднимающейся наверх. Хелот шагом ехал по вечернему городу. Сворачивая из улицы в улицу, он вскоре оказался на ратушной площади города Ноттингама. Огляделся: ратуша, церковь во имя встречи Марии и Елизаветы, несколько лавок, трактир «Казни египетские». Наискось от трактира на площади был сколочен помост. Посреди площади колодец, над ним ажурная башенка и статуя Роланда с мечом.
   Хелот спешился и подошел к тяжелой деревянной двери трактира. Судя по воплям, жизнь била там ключом. Хелот открыл дверь и тут же увернулся от пущенной в его голову кружки. Грянувший было хохот смолк, когда мрачные черные глаза обвели багровые лица подгулявших ноттингамцев. В полной тишине, грохоча оружием, Хелот сделал несколько шагов и подозвал хозяина, согнув палец.
   – Есть ли в этом заведении комната для благородных сеньоров? – спросил он с сильным северным акцентом (так выговаривал слова незабвенный стражник в замке Греттира).
   Хозяин уставился на него, беспомощно разинув рот. Хелот скрестил руки на поясе.
   – Ты что, немой, трактирщик? – высокомерно спросил Хелот.
   Трактирщик отчаянно затряс головой. «Он думает, что я его убью из-за этой дурацкой пивной кружки, – догадался Хелот. – Ну и страна. Как они здесь живут, бедные?»
   Хелот почти дружески похлопал трактирщика по плечу:
   – Ну, не унывай, дружище.
   Тот рухнул на колени, обливаясь слезами и бессвязно бормоча что-то насчет «жены и пятерых детишек». Хелот брезгливо обошел его и самостоятельно обнаружил второе помещение, в котором собралось достаточно изысканное общество. Он услышал норманнскую речь, что его вполне устроило. Четыре физиономии вояк понравились ему сразу: тупые, пьяные, самодовольные и сытые. Пятый, с льняными волосами, сидел к двери спиной.
   Хелот остановился в дверях и громко сказал:
   – Привет вам, благородные рыцари.
   Теперь все пятеро смотрели на него – и тот, светловолосый, тоже. Хелот еле заметно кивнул ему, и Греттир бросился к нему навстречу, схватил за руки:
   – Это вы, господин мой!
   – Я, сэр, – не стал отпираться Хелот. Он по-настоящему обрадовался этой встрече.
   – Я счастлив видеть вас, сэр. Но как вам удалось?..
   Хелот приложил палец к губам, и Греттир воскликнул, обращаясь к остальным:
   – Сеньоры! Позвольте представить вам рыцаря, бывшего для меня всегда образцом служения и верности долгу. Перед вами – Хелот из Лангедока, посвятивший меня в высокий рыцарский орден! Он преподал мне первый урок воинского искусства!
   Все сразу загалдели. Последним Хелоту поклонился сэр Гай Гисборн, и Хелот внимательно всмотрелся в лицо этого врага лесных стрелков. Гай был невысокого роста, широкий в кости, скуластый, с темно-русыми волосами. Он сидел с краю и большей частью молчал, лишь изредка вставляя в разговор слово-другое.
   Неожиданно Хелот вспомнил отца Тука, и ему стало смешно. «Интересно, что сказали бы все эти высокородные сэры, если бы узнали, зачем я здесь?» Хелот фыркнул в свою кружку, и пивная пена полетела во все стороны. Сэр, сидевший слева, удивленно посмотрел на Хелота.
   Никогда прежде Хелот не ощущал такого подъема. Святой Сульпиций сказал бы, что он сравнивает себя с Гаем Гисборном в пользу себя, и осуждающе покачал бы головой. К счастью, здесь не было святого Сульпиция, и никто не мешал Хелоту любоваться собой и своей ловкостью. Думая о завтрашнем и отводя себе в грядущей потасовке главную роль, Хелот ни разу не вспомнил о сынишке вдовы.
   И вдруг, в разгар хвастливого рассказа соседа справа (с которым Хелот, по обычаю, ел из одной тарелки) о том, как тот вдвоем с преданным оруженосцем разгромил полчища неверных, Хелот увидел лесную хижину, двух стрелков, сидящих на поваленной березе, услышал голос Локсли – и покраснел. Он бросил взгляд на Греттира – мальчик сидел и с открытым ртом слушал вранье, извергавшееся на него водопадом.
   Хелот налил вина, дождался паузы в патриотическом повествовании, встал и протянул кубок Греттиру. Греттир вспыхнул, вскочил и принял кубок обеими руками. Рыцари замолчали, предвидя трогательную сцену.
   – Благородные рыцари! – вскричал Хелот. – Соратники! У меня сегодня воистину счастливый день. Всего несколько часов могу я провести в Ноттингаме, ибо спешу к благочестивому отшельнику, святому Сульпицию, о котором рассказывают и повествуют удивительные вещи. И не смею я медлить, ибо о том просил меня соратник, умирающий от руки неверного.
   Это он выпалил единым духом. Господа, чутко реагируя на требование момента, поспешно наливали себе вина.
   – Всего несколько часов было мне отпущено для того, чтобы подкрепить свои силы, – продолжал Хелот с небывалым воодушевлением, не потрудившись объясниться насчет умирающего соратника и особенно насчет того, откуда в Англии взялись неверные. – И вот судьбе угодно было послать мне встречу с другом. С братом! С человеком, который дороже всех для меня на земле с тех пор, как я потерял своих родных! – Хелот перевел дыхание. – Ибо он получил из моих рук посвящение, как он сам о том поведал. Но о другом умолчал благородный Греттир. Когда я томился в мучительном плену… – Хелот заметил слезы на глазах соседа слева, – сэр Греттир освободил меня! И он, господа, отказался от всех выгод своего благородного поступка. Поэтому позвольте осушить этот кубок, за моего брата, за ближайшего друга – сэра Греттира!
   Греттир, всхлипывая, бросился ему на шею. Он был сильно пьян. Хелот шепнул:
   – Уйдем отсюда.
   Не раздумывая, юноша громко сказал:
   – Надеюсь, друзья, никто не затаит на нас обиду, если мы покинем этот пир, дабы провести вместе немногие отпущенные нам часы?
   Теперь прослезились уже двое. Хелот сжал руку своему другу, и оба выскользнули за дверь. Пьяные вояки качали головами и врали наперебой.
   После духоты трактира ночь казалась особенно чистой. Два приятеля остановились возле колодца, освещенного луной.
   – А ты действительно рад меня видеть, Греттир? – тихонько спросил Хелот.
   – Почему вы задаете мне этот вопрос? – удивился Греттир.
   – Ты же знаешь, у кого я теперь на службе.
   Греттир взъерошил свои льняные волосы.
   – Но ведь это все из-за меня. Ох, они настоящие звери, эти одичавшие вилланы.
   Хелот улыбнулся.
   – Ошибаешься, – сказал он. – Они просто люди, вроде нас с тобой.
   – Вы хотите сказать… что служите им по доброй воле?
   Хелот покачал головой:
   – Нет. Будь моя воля, я никому бы не служил. Послушай, Греттир, я пришел в город не для того, чтобы искать тебя. Хоть я и рад этой встрече, как неожиданному подарку.
   – Это они вас прислали? – осторожно спросил Греттир, и Хелот заметил, что юноша боится его обидеть.
   – Да, – сказал он. – Я расскажу тебе. Сегодня утром в тюрьму бросили мальчика твоих лет. Он подстрелил зайца в королевских лесах. Завтра его повесят.
   – Да, слышал. Этот помост как раз для него, – кивнул Греттир. – Вы хотели посмотреть на казнь?
   – Освободить мальчишку.
   Греттир недоумевающе уставился на своего друга:
   – Освободить? Зачем? Какое вам до него дело?
   – А тебе не жаль мальчика? – спросил Хелот.
   Греттир пожал плечами и признался:
   – Я как-то не думал об этом. Мало ли кого в Англии вешают…
   – Придется нам с тобой об этом думать. Помоги мне, Греттир. Ты должен знать, где его содержат.
   Греттир вытаращил глаза.
   – Скажите, – проговорил он наконец, – только правду: это ОНИ вас заставляют, или это ВЫ хотите освободить какого-то холопа?
   – Тебе это так важно?
   Греттир кивнул.
   – Я действительно хочу его спасти, – ответил Хелот. – Сегодня утром я видел его мать…
   – Ваше желание для меня закон, – сказал Греттир. – Хотя мне трудно вас понять. Идемте, я знаю, где здесь тюрьма. В Ноттингаме недавно целую башню под это дело отвели.
   – Спасибо, – просто сказал Хелот.
   Греттир отвернулся и шмыгнул носом.
   Они прошли через площадь. Любимое дитя Эпоны осторожно ступало следом. На окраине, за грязными лавками, возле ворот святой Цецилии, находилась круглая приземистая башня без единого окна. В булыжной стене вырисовывалась дверь, обитая железом, возле которой маялся, наваливаясь на алебарду, стражник.
   В ярком свете луны Хелот увидел волосатые пальцы стражника, сжимающие древко. «Интересно, почему все стражники вызывают у меня такое стойкое отвращение? – подумал Хелот. – Наверное, старею. Становлюсь сентиментальным. Никак не могу отвязаться от воспоминаний о проклятом прошлом».
   Он оглянулся. На перекрестке возле казармы патрульные мирно переругивались, проигрывая друг другу в кости последнюю амуницию. Больше не раздумывая, Хелот выдернул из-за пояса кинжал-мизерикорд отменных боевых характеристик, и оружие, свистнув, воткнулось между лопаток блюстителя. Стражник беззвучно упал лицом вниз.
   – Зачем вы так? – прошептал Греттир.
   Отстранив его, Хелот перешагнул через покойника, выбрал из связки на поясе убитого ключ и открыл замок.
   В тюрьме было очень темно. Хелот постоял, подождал, пока привыкнут глаза, но глаза упорно не желали этого делать. Тогда он громыхнул ключами и позвал:
   – Эй, Робин, ты где?
   Тишина. Хелот почесал ухо. Сбежал он, что ли? Да нет, не мог мальчик отсюда сбежать. Хелот вынул из ножен меч и пошарил вокруг, используя благородное оружие как простую палку. Вскоре он натолкнулся на что-то мягкое. Для верности Хелот потыкал в это мягкое рукоятью, потом толкнул ногой.
   – Вставай, – сказал он.
   Послышалось сердитое сопение. Хелот присел на корточки и наугад схватил сопевшего. Под рукой оказались жесткие волосы, полные соломы. За эти волосы Хелот и выволок узника под свет луны. Узник, оказавшийся подростком с покрасневшими от слез глазами, был закован в устрашающее количество цепей. Чертыхаясь, Хелот снимал их одну за другой. Подросток глотал слезы и бросал на своего мучителя гордые взгляды.
   – Не трудись меня запугивать, малыш, – сказал ему Хелот, который как раз возился с железным обручем, оцепившим пояс злоумышленника.
   Греттир созерцал действия своего друга со сдержанным восхищением. Рыжие волосы Робина под луной казались серыми. Парнишка собрался с духом и заявил:
   – Меня обещали казнить только на рассвете.
   – Пришлось поторопиться, – ответил Хелот. – Чтобы Локсли не успел тебя спасти.
   – Я протестую, – сказал осмелевший подросток, поскольку на первое его выступление не последовало зуботычины. – Вы отнимаете у меня несколько часов жизни.
   – Сэр, – изысканно обратился Хелот к Греттиру, – если бы вы, сэр, могли бы оказать мне неоценимую услугу и оттащили покойника в камеру…
   Греттир вздохнул и принял участие в злодеянии. Хелот ногой отодвинул гору железных цепей к стене. Сын вдовы, окончательно утратив нравственные ориентиры, изготовился к побегу, но в последнюю секунду Хелот стиснул его плечо:
   – Бежать задумал, а, Робин?
   Робин посмотрел на него исподлобья.
   Хелот набросил на недавнего узника свой плащ, и все трое неторопливо прошли мимо казармы. Один из стражников бросил им вслед ленивый взгляд.
   – Вроде, их двое было, – заметил один.
   – Не, трое, – отозвался другой. – Тот, с крестами тамплиера, – раз. Важный господин – два. И высокородный сэр Греттир из Дании – три…
   Между тем злоумышленники оказались на пустынной улице. Там Хелот остановился и, крепко держа мальчишку за плечи, развернул его к себе:
   – Скажи-ка мне, тебя много били?
   – Так, пару раз по шее, – небрежно отозвался подросток.
   – Это хорошо, – заметил Хелот. – Я бы добавил, да времени нет. Руки-ноги не болят?
   – Не болят.
   – А почему ты хромаешь? Тебе что, кости переломали?
   Рыжий мотнул головой:
   – Я от рождения хромой. Когда меня мать рожала, бабка пьяная была и вывихнула мне ногу – так мать говорит. А бегаю-то я быстро, – добавил он, стрельнув глазами в сторону темного переулка.
   – Хромота – это уже ненадолго, – успокоил его Хелот. – Утром тебя повесят, так что это не будет иметь никакого значения.
   Греттир кивнул Хелоту:
   – Идемте, вы проведете ночь у меня.
   – А если нас у тебя схватят?
   Греттир небрежно махнул рукой:
   – Если бы не я, вам вообще не пришлось бы этим заниматься. Я обязан вам помогать, сэр.
   Они двинулись вперед. Хелот шел следом за своим пленником, подталкивая его в спину.
   – Куда мы идем? – поинтересовался обнаглевший Робин и тут же получил удар между лопаток.
   – Тише, ты, – сказал Хелот.
   Дом Греттира стоял возле маленькой церковки во имя святой Касильды-В-Розах. Сия Касильда, будучи женою сарацинского конуга, имела обыкновение носить в подоле хлеб для христианских узников, чью веру она втайне приняла. Что вызывало естественное неодобрение со стороны сарацинского конуга. И вот однажды подстерег он ее возле узилища, решив положить конец этой благотворительности. Тем временем узники уже почуяли запах съестного.
   – Касильда пришла, – пронеслось из камеры в камеру, – сейчас пожрать даст.
   Но тут, как гром среди ясного неба, прозвучал голос супруга добродетельной дамы:
   – А, это вы, мадам?
   – Я, господин мой, – трепетно отвечала Касильда.
   – Зачем вы здесь, мадам?
   – Это допрос, сударь?
   – Да, три тысячи чертей! – воскликнул нечестивец. (Узники торопливо осенили себя крестом).
   – Отвечайте, мадам! – приставал муж.
   – Я здесь во имя милосердия, – робко отвечала Касильда.
   – Милосердие – поповское слово, – сказал сарацин и оскалил все свои зубы. – Что у вас в подоле, мадам? Клянусь кишками шейх-уль-ислама, я вас заставлю отвечать!
   – Розы, – соврала бедная Касильда, совершенно растерявшаяся перед разъяренным кровопийцей.
   – Ах, розы?!! – возопил сарацин, окончательно выведенный из себя. – Гром и молния! Вы хотите сказать, что принесли этим недоумкам понюхать пару цветочков?
   – Да, сударь, – пролепетала Касильда.
   – Три тысячи чертей!!! Я прикажу обыскать вас, мадам!
   Касильда гордо выпрямилась:
   – Надеюсь, сударь, никто из ваших грязных рабов не посмеет прикоснуться ко мне?
   – Мадам, – спокойно, но твердо сказал сарацин. – Предъявите нам розы, которые, как вы утверждаете, у вас в подоле, и можете быть свободны. Но если там у вас, как мне донесли, хлеб и сушеная рыба, то я прикажу отдать вас на поругание матросам.
   Несчастная закрыла глаза и, предавшись на волю Господню, вывернула свою ношу из подола на мостовую. И – о чудо! – это оказались действительно розы. Так, дети мои, истинная вера творит чудеса.
   Христианские узники, впрочем, были ужасно разочарованы: они рассчитывали закусить, а тут какие-то растения с колючками…
   «Жития святых в изложении отца Тука, как правило, грешат неточностями», – думал Хелот, поднимаясь вслед за Греттиром по лестнице и крепко держа пленника за руку, чтобы тот не сбежал.
   Они вошли в большую комнату со сводами, где по стенам стояли кресла с высокими прямыми спинками, а посередине красовался гигантский стол. Хелот снял со стены факел и зажег три свечи в массивных подсвечниках. Греттир, не желавший, чтобы прислуга знала о случившемся, сам подал на стол остатки дневной трапезы.
   Хелот толкнул мальчика, и тот плюхнулся в кресло, где и остался сидеть, вызывающе болтая ногами. Однако за едой потянуться не решался. Греттир сказал, впервые за все это время обращаясь непосредственно к пленнику:
   – Угощайся, мальчик.
   Рыжий покосился на Хелота, видимо признавая в нем хозяина. Хелот кивнул ему и сказал с набитым ртом:
   – Лопай, хромоножка.
   Тотчас грязные пальцы вцепились сразу в два самых жирных куска мяса, и только хрящи затрещали под напором добротных англосаксонских челюстей. Оба рыцаря прыснули. Мальчишка жевал и что-то, видимо, обдумывал. Желая подразнить его, Хелот сказал:
   – Поспеши, приговоренный. Это твой последний ужин.
   Его удивило, что истребитель королевских зайцев сразу ему поверил. Из синих глаз потекли настоящие слезы. Видно, паренек уже начинал надеяться.
   Греттир бросил на старшего друга укоризненный взгляд. Но Хелот был беспощаден. Он плеснул плачущему мальчику в лицо остатки вина.
   – Прекрати реветь, – сердито сказал он. Длинный язык мгновенно слизал сладкие капли с губ и щек. Затем последовал горестный вздох.
   – Ну, в чем дело? – осведомился Хелот. – Почему ты плачешь, Робин? Только что ты был полон готовности бросить вызов всему ноттингамскому рыцарству. А теперь… неужели тебе страшно?
   Мальчик кивнул.
   – Не бойся, – утешил его Хелот, – Англия вполне христианская страна, не Испания какая-нибудь. А вот древние римляне – те вообще стаскивали осужденных в пропасть крючьями. Подцепят за подмышки, еще кусок руки оторвут, если неосторожно. У них был такой закон, – разглагольствовал Хелот, во зло используя прочитанного в том же монастыре Светония, – девственниц казнить запрещалось. И если случайно попадалась таковая, ее растлевали, а потом уже…
   – Перестаньте мучить человека, – сердито перебил его Греттир.
   – Что-о? – возмутился Хелот. – От кого я это слышу? Кто меня только что уверял, будто они не люди, а настоящее зверье?
   – Дурак какой-нибудь, – не моргнув глазом, ответил Греттир. – А ты успокойся, дубина.
   Мальчик даже поперхнулся и недоверчиво уставился на Греттира, сбитый с толку. А тот продолжал:
   – Завтра утром, как только откроют ворота, ты вместе с рыцарем Ордена Храма…
   – Отправишься к Гробу Господню, – заключил Хелот, допивая вино. Он страшно веселился. «Какой я молодец, – думал он, – как удачно все складывается».
   Мальчик переводил глаза с одного рыцаря на другого.
   – Значит, вы отпускаете меня? Я свободен?
   – Никто тебя не отпускает, но ты свободен… будешь завтра.
   – Вы шутите?
   Рыжий вскочил и бросился к двери. Хелот успел схватить его за руку.
   – Ну-ка, сядь! – властно сказал он. – Никто тебя не собирается вешать, мог бы уже понять. Шериф об этом, разумеется, еще не ведает…
   – Но ведь вы… но почему Орден Храма…
   – Орден Храма тут ни при чем. Знаком ли тебе Робин из Локсли, лесной стрелок?
   – Ищете Локсли, – кивнул мальчик. – Нет уж, пусть меня лучше повесят. Я вам ни слова не скажу.
   Хелот вздохнул:
   – Обещай по крайней мере молчать, когда мы поедем через ворота.
   В наступившей тишине все трое услышали адский скрежет опускаемого моста через ров у ворот святой Цецилии.
   – Пора, – сказал Хелот. Он сжал Греттиру руки. – До встречи. Помни: если у тебя случится беда, я найду способ выручить тебя.
   Греттир недоверчиво улыбнулся.
   Они спустились во двор. Хелот вскочил на коня, мальчишка пристроился за его спиной, и оба вскоре исчезли за поворотом. Стражники пропустили их, даже не потрудившись рассмотреть повнимательнее. С тамплиерами вообще старались не связываться. К тому же пропажу узника, судя по всему, еще не обнаружили – чисто английское разгильдяйство.
* * *
   Утро было ясное, росистое. Хелот свернул с большой дороги на проселочную – и очень вовремя. Через несколько минут он увидел отряд человек в сорок. Над головами воинственно вздымались копья, вилы и косы. Хелот обернулся к мальчишке.
   – Видишь, что ты наделал, браконьер? – сказал он. – Лесные стрелки идут на штурм города, чтобы спасти тебя от неминуемой гибели.
   Он остановил коня. Из толпы вышел Локсли. Сын вдовы соскочил на землю и кинулся Робину на шею. Стрелки смотрели на эту трогательную сцену и тихо ухмылялись.
   – Хорош! – сердито сказал Робин Гуд. – А теперь быстро беги в деревню, успокой свою мать. И сразу же к нам. Скоро тебя начнут ловить по всему лесу. Только вряд ли у них это получится.
   Сверкнули грязные пятки, и мальчишка исчез. Хелот лениво слез с седла.
   – Зачем ты послал мальчика в деревню, Локсли? Туда мог сбегать кто-нибудь другой, кого не ищут.
   – Во-первых, всех нас ищут. А во-вторых, другому мать не поверит.
   Тут Хелоту показалось, что на его плечо упало тяжелое полено. Это Малютка Джон ласковым похлопыванием выражал свое отношение к случившемуся.
   – Снимай эти рыцарские тряпки, дружище, – прогудел он, распространяя запах пива. – И давайте отпразднуем боевое крещение отличного парня из Лангедока!
   – Беглого монаха, – вставил отец Тук, который весьма ревниво относился к чести мундира.
   Хелот ощутил прилив счастья. Он понял, что ему дороги эти простые бородатые физиономии. Особенно теперь, когда они улыбаются ему. И тот, что собирался зарезать Хелота в самый первый день, тоже смотрел на него ясными глазами. Хелот увидел, что почти все зубы у него выбиты.
   Вдруг Хелот помрачнел.
   Робин, с любопытством наблюдавший за ним, заметил это и тихонько спросил:
   – Что-нибудь случилось?
   – Да. Какой я идиот!.. Кинжал…
   – Какой еще кинжал?
   – Я оставил свой кинжал между лопаток стражника. Теперь они догадаются обо всем…
   – Вот уж точно, – согласился Робин и вдруг захохотал так, что слезы брызнули у него из глаз. – А ты хоть знаешь, что это был за кинжал?
   Хелот уставился на него в недоумении.
   – Мы отобрали его у сэра Гая Гисборна, – пояснил Робин, вытирая слезы. – Во время его последней экспедиции в лес.

Глава пятая

   Кое-кто из стрелков уже подыскал себе для зимовки место в деревне. Остальные кое-как устроились в лесу. Хелот нашел уютную пещеру, которую местные жители именовали Кривой Норой. Она обладала целым рядом неоспоримых преимуществ, одним из которых было расположение: прямо у входа в Нору начинался густой малинник.
   Свое логово Хелот обустраивал сам и втайне очень гордился им. Стрелки снисходительно посмеивались над его причудами, но Хелот полагал, что образованному человеку необходимо уединение, и переубедить его не удавалось.
   Неожиданную поддержку он обрел в лице отца Тука. Духовный наставник лесных грабителей упорно продолжал считать бывшего рыцаря чем-то вроде беглого монаха, и потому делом чести для него стало вступаться за товарища по классу. «Уж коли кто к келье сызмальства привык, – многозначительно говорил отец Тук, – того вповалку спать не приучишь. А наш Хелот, по всему видать, воспитывался в суровом уставе…» Хелот устал с ним спорить, и поэтому отец Тук беспрепятственно распространял небылицы о строгом монастырском воспитании нового стрелка. Многие верили.
   Прозрачным осенним днем, отвлекая бывшего рыцаря из Лангедока от созерцания и размышлений, преподобный отец в очередной раз возник у него за спиной. Хелот сидел на бревне и грыз ногти в задумчивости. Отец Тук потоптался, посопел и наконец воззвал:
   – Хелотище…
   От неожиданности Хелот даже подпрыгнул.
   – Из Ноттингамшира я уйду заикой, – объявил он сердито. – Что ты пристал ко мне, Тукало-Вонюкало?
   – Давай поговорим как интеллигент с интеллигентом, – предложил отец Тук. – Тоска с этим мужичьем. Тьфу! Никакого политесу, ограниченные люди…
   Из этого краткого, но выразительного заявления Хелот сделал совершенно правильный вывод о том, что монах успел с утра разругаться со своим неразлучным другом Малюткой Джоном.
   Оба помолчали, настраиваясь на интеллектуальное общение.
   – Осень… – уронил отец Тук многозначительно.
   – Да, – отозвался Хелот. – Вот, наступила… листья падают…
   Он подставил ладонь, в которую тихо опустился увядший лист.
   – Ты, говорят, на зиму хорошо устроился, – завистливо сказал отец Тук. – Не жалеешь, что из монастыря ушел?
   – Да не был я ни в каком монастыре, – с досадой отозвался Хелот. – Отстань ты от меня ради Бога.
   Отец Тук хихикнул.
   – Христианский Бог тебе в этом лесу не поможет, Хелот. Здесь до сих пор бродят древние боги кельтов. – Теперь беглый монах заговорил вполне серьезно. – Люди полагают, что они давно умерли, но это не так. Как-то раз, когда я еще не был блудным сыном Матери Нашей Святой Церкви, одна девушка по имени Эни Бонн примчалась в деревню с криком, что видела дьявола. Я ей не поверил. Станет дьявол гоняться за какой-то Эни! Нужна ему больно какая-то девка! Я-то знаю, и женщины говорили, что это был сам Кернуннос, коли рога у него оленьи, а сложением настоящий богатырь. Бедняжку Эни всю трясло от страха, когда она прискакала ко мне на исповедь.
   – Она тебе о дьяволе, а ты ей – о пользе язычества? – Хелот не мог сдержать улыбку, представив себе эту странную исповедь.
   Святой отец позволил себе широко ухмыльнуться.
   – Ага. – Он взмахнул рукой, описывая полукруг, чтобы слушателю было понятнее. – Вот церковь Божья, вот я сижу – а тут Эни елозит по каменному полу на своих толстых коленках и захлебывается плачем. Враг, говорит, рода человеческого и всего святого высунулся из-за кустов и смотрел на меня огненными глазами! Эни – первейшая потаскушка в округе. Ах, какая девочка – розан! – Отец Тук облизнулся. – Бормотала что-то о власянице и вечном покаянии, чуть ли не об обете не притрагиваться больше к мужчинам. Но я ее успокоил. Рассказал о кельтских богах. Невежественные люди в наших деревнях, чудовищно невежественные…
   – Что-то мне до сих пор никаких богов не встречалось, – сказал Хелот.
   Его удивило, что отец Тук по-настоящему испугался.
   – Тише ты, болван. Если они услышат, тебе несдобровать. Здесь тебе не город, школяр ты недоученный.
   Помолчав, Хелот сменил тему.
   – Ты давно знаком с Локсли? – спросил он, устраиваясь поудобнее на своем бревне.
   Отец Тук плюхнулся рядом и провалился увесистым задом в трухлявую древесину. Ворча и барахтаясь, он кое-как выкарабкался и сердито засопел, уставив на Хелота неопрятную бороду.
   – Порядочно, – сказал он наконец. – Он славный парень. Не то что некоторые.
   Злобный выпад святого отца Хелот пропустил мимо ушей. Он давно уже собирался разузнать побольше о Локсли, тем более что до него стали доходить всякие слухи насчет происхождения лесного разбойника: дескать, не такой уж он простой крестьянин. «Баронская дочь на охоту пошла, пеленок с собой она в лес не брала…» и прочие сплетни.
   – Сколько ему лет?
   – Думаю, двадцать или около того. А что?
   Хелот сорвал позднюю травинку, сунул ее в рот.
   – Да так, – ответил он невнятно. – Просто командует людьми так, будто его с детства этому учили.
   – Жизнь его научила, – сказал отец Тук. – А потом вошло в привычку. Я знаю, что года четыре или около того у них в Локсли случился большой неурожай. Ты, вероятно, знаешь, что такое голод.
   – Нет, – признал Хелот. – Я всегда ел досыта.
   Отец Тук скользнул глазами по его тощей фигуре и откровенно усомнился.
   – По тебе не скажешь, – заметил он. – Ну ладно, слушай. Был неурожай, к тому же шериф неудачно поохотился прямо на крестьянских полях и вытоптал все подчистую. Дичь в лесах королевская, ее убивать кому попало не разрешается. Словом, народ подумал-подумал и стал потихоньку вымирать. – Глазки святого отца затуманились, щеки – и те обвисли печально. Он вытащил из рыжей бороды несколько подозрительных соломинок и уставился на них в недоумении.
   Хелот подтолкнул его в бок:
   – Дальше-то что было?
   Отец Тук сердито икнул.
   – Мог бы и сам догадаться. Когда деревенские поняли, что их ждет, они снарядили трех человек в город просить помощи. Рассчитывали, что если даже кто-нибудь по дороге помрет, то хоть один-то из троих добредет по назначению. Пошли Робин и еще двое, муж и жена. А может, брат и сестра, кто их разберет, дикие люди. Эти-то, прямо скажем, ребята умом не блещут, туповаты малость, но зато это единственный их недостаток, других не имеется. Да ты их знаешь, Хелот, – они содержат теперь тот трактир, где мы с тобой впервые повстречались… гм… – Отец Тук звучно почесался под рясой. – Словом, – продолжал он, – вся эта компания в конце концов предстала перед славным шерифом. Он долго смеялся и так распотешился, что ограничился распоряжением дать каждому из посланцев по десяти ударов плетью, после чего отпустить с Богом. Тилли и Милли – оба в слезы. Так и изошли бы плачем на дерьмо у шерифских сапог, если бы Робин не пнул их, как следует, и не велел замолчать. Гордый попался, вот ведь как. Он пообещал шерифу извести всех оленей в Шервудском лесу. За это шериф удвоил ему наказание. Как ты понимаешь, через два дня Робин убил своего первого оленя, а еще через пару дней в деревню был послан отряд под командованием Гая Гисборна и деревню сожгли. Мужчины, те, что уцелели, ушли в лес. С того и началось…
   Хелот сорвал еще одну травинку.
   – Обычная история, – сказал он.
   Отец Тук раскрыл уже было рот, чтобы продолжить рассказ, и вдруг замер.
   – Посмотри вон туда, – шепнул он.
   Хелот, привстав, вытянул шею, вглядываясь в лесную чащу. Сперва он не видел ничего, а потом заметил и затаил дыхание. Между валунов, среди березовых стволов, в ливне беззвучно падающих листьев, лежала белая лошадь, озаренная таинственным светом. У нее была светлая спутанная грива, темные глаза, розовые ноздри.
   – Эпона, – прошептал монах, – мать лошадей… – Он подергал Хелота за рукав: – Ты смотри, смотри…
   Теперь Хелот ясно различал на спине лошади полупрозрачную тень очень маленькой и очень юной женщины с длинными светлыми волосами. Она стояла, обернув к людям ладони поднятых рук и едва касаясь лошадиной спины кончиками пальцев ног, как плясунья. Все ярче и ярче проступали на бесплотном лице большие глаза, глядящие из седой древности. Хелот видел длинные белые ресницы, расширенные зрачки, которые надвигались, надвигались на него, грозя поглотить.
   Отец Тук схватил его за руку:
   – Уйдем отсюда.
   Оба торопливо пошли прочь, но через несколько шагов обернулись. Видение исчезло бесследно. Даже трава в том месте, где лежала лошадь, не была примята, и только листья падали и падали с берез неудержимым потоком, и их все не убывало – осень была в самом начале.
* * *
   Расставшись с отцом Туком, Хелот направился к малиннику у Кривой Норы в надежде поживиться остатками малины. После видения языческой богини ему хотелось побыть наедине со своими мыслями.
   Однако возле малинника его ожидал неприятный сюрприз в виде совершенно незнакомого человека, одетого в нелепые в лесу белые одежды. К тому же, как, присмотревшись, определил Хелот, рваные и довольно-таки грязные.
   Хелот замер, созерцая спину наглеца, и потихоньку вытащил из-за пояса длинный кинжал, подарок Малютки Джона. «Мало ли что может случиться, – подумал он, – а при встрече с неизвестным ножик не помешает». Попутно Хелот мельком отметил, что у незнакомца черные волосы – бедняга, каково ему в этом царстве рыжих…
   Хелот тихонько свистнул. Человек, однако, и не подумал оборачиваться – как сидел, так и продолжал рассиживаться. «Ну, это уже наглость», – подумал Хелот. Он с треском прошелся по сучьям и приблизился, держа нож в опущенной руке.
   Незнакомец бросил на кинжал быстрый взгляд и, не говоря худого слова, откинул голову назад, подставляя под удар беззащитное горло. По-дурацки приоткрыв рот, Хелот смотрел на это в полной растерянности.
   Смятение длилось с минуту, после чего бывшего рыцаря одолела лютая злоба. Он схватил непрошеного гостя за шиворот, едва не изорвав при этом в клочья и без того ветхую одежду, как следует встряхнул и заставил встать на ноги, а сам уселся на бревно.
   Тут он заметил, что руки у незнакомца связаны и лунки ногтей посинели. Ругаясь шепотом, Хелот разрезал кинжалом веревки. Человек стоял перед ним совершенно спокойно и давать объяснения, судя по всему, не собирался. Что ж, Хелота это вполне устраивало. Чем скорее тот уберется отсюда, тем лучше. Закончив свое дело, Хелот оборвал с худых запястий веревки и пробормотал:
   – Ты свободен, уходи.
   Но незнакомец продолжал стоять неподвижно.
   – Иди же, – повторил Хелот, на всякий случай подталкивая его в спину, чтобы лучше понял.
   Но чужой человек продолжал навязывать ему свое общество, и Хелот со вздохом взял на себя труд познакомиться с ним поближе. Он внимательно посмотрел незнакомцу в лицо и обнаружил, что непрошеный гость был смугл, скуласт и горбонос. В Англии, во всяком случае, с такой внешностью жить не рекомендуется.
   – Сарацин, – прошептал Хелот с отвращением.
   Сарацины не могли вызывать у него иных чувств, ибо все они до одного кровожадные людоеды. Об этом он наслушался еще в Лангедоке, от Гури Длинноволосого, перебившего их целую сотню. Зарезать злодея, что ли, пока безоружен? Но тут Хелот некстати вспомнил, с какой готовностью связанный человек подставлял под его нож горло, – и устыдился.
   Положение приобретало оттенок безвыходности. Хелот почесал ножом за ухом.
   – Ты откуда взялся? – спросил он наконец.
   Он не ожидал ответа, но сарацин тут же отозвался:
   – Ушел.
   – Истинно сарацинская лаконичность, – разозлился Хелот, и без того сбитый с толку. – Говори подробно: откуда ушел, зачем и как тебе это пришло в голову? Ты хоть понимаешь человеческий язык?
   – Я понимаю. Гарсеран… – начал объяснять человек, но Хелот тут же перебил его:
   – Где он?
   – Шел в Ноттингам с караваном. Много золота вез. Людей много вез. Я сбежал в лес, он не стал искать.
   – Ты из его свиты?
   Сарацин шевельнул ноздрями, и верхняя губа у него дрогнула, открывая очень белые зубы, отчего лицо стало злым.
   – У вас это так называется? Да, из свиты.
   – Почему же он не стал тебя искать, когда ты сбежал?
   – Я умираю, – пояснил сарацин так спокойно, что Хелот поначалу не поверил. – Я хотел умереть один.
   Хелот растерянно заморгал:
   – Почему ты умираешь? Ты разве ранен?
   Сарацин не ответил.
   Хелот заорал, криком пытаясь скрыть смятение:
   – Отвечай же, черт тебя возьми!
   – Я не знаю, – сказал сарацин.
   Хелот отвернулся. Этот человек решительно выводил его из себя. Он явно нуждался в помощи, и, как ни претило Хелоту оказывать благодеяния личности с такой людоедской наружностью и варварскими привычками, поступить по-другому он не решался: это было бы против всех лесных законов. Он только не мог выбрать, добить ли ему умирающего или попытаться все же его спасти.
   – Ладно, – проворчал он наконец и снова заставил себя посмотреть в эти пылающие черные глаза. – Как тебя зовут?
   – Алькасар.
   – Ужасное имя, – вздохнул Хелот. – Ты кто, Алькасар? Пленный воин, убивший тысячу врагов?
   Но тот, к великому разочарованию Хелота, покачал головой:
   – Нет, я родился рабом.
   Хелота охватила глубокая тоска. Только этого ему не хватало. Однако те полгода, что он провел у лесных стрелков, уже сделали свое дело – теперь в затруднительных случаях ему на помощь приходило первое правило Локсли: сперва накормить человека до отвала, а там, глядишь, и видно будет, что с ним делать.
   Поэтому Хелот встал.
   – Иди за мной, – велел он.
   Вдвоем они проникли в Кривую Нору. Сразу у входа помещался небольшой очаг, сейчас остывший. На хитроумном опускающемся крюке у очага висел чугунок. Хелот снял крышку и пальцами вытащил кусок оленины.
   – Ешь, – сказал Хелот Алькасару. Себе он налил пива и, усевшись на пороге Норы, принялся потягивать, стараясь при этом не слушать, как за его спиной чавкают и захлебываются слюнями. «Голодный, – подумал Хелот. – А ведь его, пожалуй, стошнит, если он будет так лопать. Ладно, пусть, раз я его не зарезал».
   Он обернулся:
   – Хочешь молока?
   Алькасар не ответил. Хелот налил ему молока.
   – Скажи-ка мне, с чего ты взял, будто умираешь?
   Ответа не последовало. Хелот подошел совсем близко и, перемогая отвращение, пристально вгляделся в смуглое лицо. Он увидел, что веки и губы сарацина воспалены. Тогда, усилием воли ломая отвращение к этому варвару, Хелот потрогал его полыхающий лоб.
   После чего лангедокцу было над чем призадуматься.
   – Послушай, Алькасар, – сказал он наконец, – если бы я сразу понял, что ты сарацин, я бы тебя, конечно, зарезал еще в малиннике. Но поскольку я имел неосторожность тебя накормить, придется мне возиться с тобой и дальше. Пойдем.
   За очагом помещалось непосредственно логово, где стояла настоящая кровать – первый опыт обращения Хелота с плотницким топором. Кровать обладала рядом достоинств, одним из которых была прочность: ее проверял лично отец Тук. А уж коли она не развалилась под духовным наставником, то тощего Хелота всяко выдерживала.
   Хелот смотрел на просторное ложе, устланное шкурами, и тягомотно стало ему при мысли о том, что оно будет осквернено присутствием злобного иноверца. Потом покосился на Алькасара и вдруг заметил, что, покуда боролся со своими христианскими чувствами, его пленник тратил последние силы на то, чтобы держаться на ногах. Побелев, сарацин молча цеплялся за стену. Выругавшись, Хелот бросился к нему. Уже теряя сознание, Алькасар качнул головой, словно отказываясь от чего-то. Бывший рыцарь из Лангедока перетащил его в кровать и укрыл шкурами.
   Кровожадный людоед показался ему вдруг совсем беспомощным. Только сейчас Хелот заметил, что Алькасару едва ли больше лет, чем ему самому.
   Покуда сарацин метался по кровати и что-то бормотал, Хелот развел в очаге огонь, вскипятил воду и бросил в чугунок разнообразные целебные коренья, чтобы заваривались. В целительстве он не очень был силен, однако коренья подарил ему святой Сульпиций, так что источник мог считаться вполне надежным. Отшельник излечил Хелота от неизлечимой болезни, и в памяти благодарного пациента запечатлелось, как святой поил его невообразимой дрянью, и вот она-то его и спасла. Словом, когда Хелот опробовал свое варево, он остался вполне доволен: гадость отменная.
   С кружкой в руках он направился обратно к сарацину и влил в его воспаленный рот божественное питье. Алькасар глотал так покорно, что Хелот поневоле был растроган. Потом сарацин сообщил, что мавры не сдали франкам только Сарагосу, но уж этот город держать будут крепко, после чего совершил попытку к бегству.
   – Лежи, болван! – закричал Хелот, ухватив его за плечи. – Иначе сдохнешь. Тяжкие кары насылает Эпона за мои богохульства!
   Оборвав причитание, он прислушался и уловил у себя в Норе чавканье. Этот звук Хелот не перепутал бы ни с каким другим. Он оставил своего пленника метаться с риском упасть с кровати и пошел посмотреть, кто же это шарит по кладовкам и припасам на зиму. Однако никого не было видно. Но Хелот шкурой чувствовал в Норе дыхание еще одного носа. И довольно близко.
   Он обнаружил взломщика возле самого выхода. Там стоял, втираясь в стену рядом с толстой балкой, рыжий мальчишка – Робин, сын вдовы. Он очень серьезно вылупился на Хелота своими ярко-синими глазами.
   – Ну, – обвиняющим тоном произнес Хелот, – чем ты тут чавкал, урод?
   Сын вдовы одарил его взмахом пушистых ресниц.
   – Совершенно распустился, – продолжал Хелот, – не здороваешься со старшими, не отвечаешь на их вопросы…
   Поскольку Робин-второй упорно молчал, Хелот схватил его, прижал к стене и для пробы провел пальцем вдоль торчащих ребер мальчишки. Результат пытки превзошел все ожидания. Рыжий побагровел и фыркнул прямо Хелоту в лицо похищенными из чугунка бобами, которые не успел проглотить.
   – Так бы и выдрал паршивца, – сказал Хелот, обтираясь.
   – Я сирота, – поведал хромоножка, – калека, – он скривился жалобно, – и жертва произвола…
   – Зря тебя не повесили тогда в Ноттингаме, – сказал Хелот. – То-то бы я повеселился! И покоя было бы больше. А теперь слушай. Я прощаю тебе все твои безобразия, прошлые и грядущие, если ты принесешь мне коньяка или что-нибудь в этом роде.
   Синие глаза заморгали.
   – И побольше, – угрожающим тоном добавил Хелот.
   Рыжий даже вспотел.
   – Где я тебе в лесу найду коньяк?
   – Ищите и обрящете, – процитировал Хелот в подражание святому Сульпицию, после чего величественно удалился в логово. Мальчик шмыгнул за дверь и с топотом умчался.
   В логове ничего не изменилось. Алькасар метался по кровати и заунывно бредил. Хелота разбирала тоска. Почему-то представилось, как он, раненый или больной, умирает в чужом краю и ни одна живая душа не понимает, о чем это он шепчет в свой последний час на не известном никому языке.
   Затем Хелота посетила хорошая мысль: дабы сарацин не свалился с кровати, его нужно привязать. Он снял со стены моток веревки (два месяца назад украденной с казенной виселицы) и совершил этот бесчеловечный поступок. После чего уселся рядом и стал переживать. Не очень-то было ему приятно возиться с умирающим, который не был даже пленным вражеским воином. «Впрочем, – подумал Хелот – человек от природы не злой и справедливый, – вряд ли я сам был симпатичнее, когда валялся у святого Сульпиция. Небось и потом разило, и слюни текли…» Словом, Хелот боролся с собой.
   Шустрый сынишка вдовы вернулся на удивление быстро. С ним явились Локсли и отец Тук, причем оба последних горланили нетрезвыми голосами. По осеннему лесу, раскалывая хрустальную тишину, разносилось:
   – Это, значит, пока мы в поте своего лица кормим доблестного Гарсерана и слушаем весь тот бред, который он несет с перепугу…
   – Он, видите ли, засел в своей берлоге! Интеллигент!
   – Ему, значит, выпить захотелось!
   – На коньячок его, значит, потянуло! На графский!
   – А сам даже бобов поганых для боевых товарищей жалеет! – петушиным голосом вставил сын вдовы.
   – Молчи, отрок! – громыхнул отец Тук. («Быстро же набрался», – подумал Хелот с досадой.) – Хелот, сын мой, неужели ты будешь спиваться под землей? Один? Подумай о спасении души и обратись в истинную веру!
   Хелот выбрался наружу. Эти двое стояли по обе стороны от пузатого бочонка с гербами и свой дуэт исполняли слаженно, как два полухория в античной трагедии.
   – Горе, горе грешным нам! – выразительно декламировал отец Тук, закатывая глаза и сотрясаясь брюхом. – Среди нас завелся эгоист, жалкий пьяница, горе-аристократ, скрывавший свои пороки до той поры, пока не прокатился слушок о графском коньячке…
   – Да заткнись ты, – сердито проговорил Хелот. – Коньяк мне нужен сугубо для важного дела…
   Все трое дружно взревели.
   Хелот решил не обращать на них внимания и потащил коньяк в Нору. Скорбно качая головой, Тук взгромоздился на массивный пень возле малинника и раскрытым ртом стал ловить на ветках последние ягоды, раскисшие от дождей.
   К великому неудовольствию Хелота, Локсли пошел в Нору за ним следом.
   – Что у тебя случилось, Хелот? – спросил лесной разбойник.
   – Ничего.
   Однако Локсли неотвратимо трезвел прямо на глазах, и отделаться от него не было никакой возможности. Но признаваться, для чего потребовался коньяк, Хелоту очень не хотелось. Кто знает, может быть, своим поступком он оскорбил патриотические чувства англичанина.
   – Гарсерана, говоришь, встретили? – спросил Хелот. – И где он теперь?
   – Хорошо покушал его светлость и теперь оплачивает обед.
   – Скажи, Робин, с ним были какие-нибудь рабы или пленники?
   – Ни одного, – ответил Робин. – А почему ты спросил об этом?
   – Из любопытства.
   – Ткани вез, благовония, драгоценные камни. Золотые монеты. Словом, как обычно.
   – Слушай, Робин, а зачем лесным стрелкам благовония?
   Робин засмеялся:
   – Что-то ты темнишь сегодня, Хелот! Я всегда знал, что ты себе на уме. Говори лучше прямо, что там у тебя стряслось.
   Хелот вздохнул:
   – Пойдем, покажу.
   Он осторожно поднял бычью шкуру, закрывающую вход в логово, намотал на палку и в свернутом виде положил на два крюка, специально прибитых над притолокой. Вдвоем они подошли к сарацину. Хелот встал рядом с больным, волком посмотрел на Робина и сказал скороговоркой:
   – Конечно, я поступаю отвратительно, поскольку это вонючий сарацин и беглый раб, но он у меня в доме, и сначала ты убьешь меня, а потом уже…
   Тут он окончательно почувствовал себя дураком и замолчал. Локсли осторожно потрогал лоб сарацина, посмотрел десны, потом послушал сердце.
   – Он не ранен? – спросил Робин. – Вроде, у него не оспа.
   – Нет, это какая-то горячка. Он говорил мне, что умирает, и, по-моему, не так уж далек от истины.
   Совместными усилиями лесные стрелки натерли умирающего коньяком, и бедняга заблагоухал. Остатки коньяка оставили для внутреннего употребления. Прошло около получаса. Хелот и Робин сидели рядышком, потягивая коньяк, и вдыхали коньячные пары, которыми исходил больной. Отец Тук наверху по-прежнему сосредоточенно ел малину, а юный Робин сбежал поглазеть на сокровища ощипанного Гарсерана.
   Хелот спросил заплетающимся языком:
   – Скажи, Робин, почему сэр Гарсеран ездит по этой дороге?
   – Во-первых, – ответствовал Локсли, – другой дороги нет. А во-вторых, на другой дороге другие разбойники, куда более кровожадные, чем мы. И свирепые… свирепые-то жуть!
   – Но ведь и мы тоже не сахар, – заметил Хелот.
   – Нет, – горестно согласился Локсли. – Не сахар. Отнюдь.
   – И все-таки мы лучше… Ты, например, Робин… Ты – лучше…
   Они обнялись.
   Хелот ощутил острую потребность обогатить память Локсли всем тем, чему сам успел научиться. Пусть он будет такой же образованный! Ведь он невежественный крестьянин, но какое благородное сердце! Наверняка Хелот послан судьбой для того, чтобы открыть для него свет познания!
   Хелот поковырялся в своих арсеналах и извлек оттуда одну весьма подходящую историю.
   – Вот ругают, ругают норманнов, что они оккупанты, – начал он, – а ведь если бы не их нашествие, не было бы и коньячка. Когда… – Тут Хелот обнял Робина за плечи. – Когда Вильгельм Завоеватель плыл сюда, предательски обратив щиты внутрь корабля в знак своих якобы мирных намерений, он вез с собой конечно же вино. Но вина он мог взять на корабли мало. А хотелось бы – много. И вот он сгущал, сгущал вино, увеличивая крепость, чтобы потом разбавить и пить, понимаешь? Но уже в Англии попробовал, что получилось, и подумал: зачем портить хороший продукт? Так-то вот норманны изобрели коньяк.
   – Все-то ты знаешь, Хелот, – умилился Робин. – Всему-то тебя научили в твоих монастырях.
   В Кривую Нору вломился отец Тук.
   – Да вы с ума посходили, – заявил он, принюхиваясь. – Вы задохнетесь.
   – Тсс, спугнешь больного. В нем жизнь еле теплится, а ты орешь, как на проповеди.
   Отец Тук боком протиснулся к кровати и своей лапищей провел по лбу умирающего.
   – Да он уже остыл, пьянчуги проклятые, – объявил отец Тук. – Кого это вы тут заморили? Сознавайтесь!
   Хелот бросился к постели. Алькасар мирно спал. Горячки как не бывало, ибо средства к больному применялись сугубо чудодейственные. Установив это, Хелот бросился перед кроватью на пол и зарыдал.
   Никогда прежде (и никогда потом) ничего подобного с ним не случалось.
   Отец Тук икнул сочувственно.
   – Он спасен, – захлебывался Хелот, – исключительно благодаря травам святого Сульпиция! Воистину великий святой этот отшельник! Благословенна земля, по которой он ходит! Благословен воздух, которым он дышит!
   – Это точно, – сказал отец Тук и, хмыкнув, сгреб Хелота и Робина в охапку. – А знаете ли вы, дети мои, какое искушение было послано святому Сульпицию?
   Оба стрелка горестно замотали головами, сетуя на свое невежество.
   – Женщина! – торжественно объявил отец Тук и звучным голосом исполнил песнь о трех святых, двое из коих погибли, посрамляя дьявола.
   Из них первому, разливался духовный наставник, дьявол представился воздухом. Но святой, ибо был он знатоком своего дела, залепил себе рот и нос воском и задохнулся. И тем посрамил дьявола!
   Отец Тук перевел дыхание и завел с новой силой о втором святом. Тому дьявол явился как раз в час обеда. И прикинулся нечистый буханкою хлеба. Но святой залепил себе рот глиной и умер от голода – и так посрамлен был дьявол во второй раз.
   И вот (отец Тук повысил голос) явился дьявол святому Сульпицию и прикинулся женщиной.
   Локсли тихо заржал. Но Хелот упорно требовал, чтобы ему пояснили, как именно святой отшельник посрамил дьявола. Дальнейшее представлялось ему как в тумане.
* * *
   Когда Хелот открыл глаза, была глубокая ночь. Подумав немного, он снова их закрыл. Второе пробуждение оказалось более удачным, ибо солнце уже встало. Хелот вылез из Норы и направился к большим пещерам – полюбоваться на ограбленного Гарсерана.
   К сожалению, наваррский рыцарь уже отбыл, а его барахло Хелота мало интересовало. Он доел остатки оленя – после трапезы стрелки храпели богатырским сном, беспечно оставив на полу изрядные куски хорошего мяса. Пару кусков Хелот прихватил с собой в Нору.
   Алькасар уже проснулся. Хелот размотал веревки, которыми вчера привязывал его к кровати, и дал ему холодной оленины.
   – Раз не помер вчера, – сказал он, – то продолжай жить дальше.
   Алькасар уселся поудобнее и стал жевать мясо. Хелот, недавно прошедший через это испытание, поглядывал на него сочувственно. Шервудские олени не для всяких зубов, они в лесу жилистые, особенно если их плохо прожарить.
   Неожиданно Алькасар улыбнулся. Улыбка у него оказалась трогательная. Вообще, сарацин выглядел довольно симпатичным парнем, если, конечно, отвлечься от того, что он людоед и варвар. Хелот совсем было уж собрался учинить ему допрос по всей форме – кто его родители и как там, в рабстве, но тут вошел Локсли и проделал все это сам.
   – Привет, – громогласно произнес он, появляясь в Норе.
   Алькасар сразу сообразил, что их почтил посещением самый главный, и сделал отчаянную попытку приветствовать его как положено. Робин долго ругался и кричал, что всем хороши сарацины и Сарагосу они не сдали франкам, но чинопочитание способно довести до пляски святого Витта даже англосакса.
   – Даже поганые норманны так гнусно себя не ведут! – возмущался он. – Прости, Хелот.
   (Вторая легенда о происхождении Хелота состояла в том, что его считали норманном.)
   Сообразив, что разгневал важного господина, Алькасар совершенно сник и в ужасе заметался. С присущей ему чуткостью Робин уселся рядом, хватил его кулаком по плечу и велел не суетиться, а отвечать по порядку на все вопросы. Алькасар затих.
   – От Гарсерана, говоришь, сбежал? – ухмыльнулся Локсли. – Как тебе это удалось?
   – Когда вошли в лес, выломал доску из повозки, – ответил Алькасар, осторожно поглядывая на Хелота. – Все были заняты. Дорогу осматривали. Боялись какого-то Робина из Локсли. Гарсеран все время повторял: «Этот чертов бандит опять нас подкарауливает. Знает, собака, что я золото везу. И откуда он все знает?» А другие говорили, что этот Локсли водится со злыми духами леса. Нарочно друг друга пугали.
   – Почему он не пустился тебя ловить?
   – Очень просто. Я умирал, он знал это. Зачем рисковать из-за умирающего?
   Робин хмыкнул. Хелот видел, что он доволен.
   – А ты, значит, не боялся ни злых духов леса, ни бандитов?
   – Когда умираешь, никого не боишься.
   – Очень трогательно, – заметил Робин. – Теперь скажи: ты умеешь владеть оружием?
   – Ножом и копьем, – поведал Алькасар застенчиво.
   – Копье тебе вряд ли пригодится, – вставил Хелот.
   – Стрелять из лука не умеешь? Меча в руках не держал? – приставал Робин.
   – Нет.
   Локсли поморщился. Его симпатий к новичку сразу поубавилось.
   – Ладно, научишься. Скажи-ка, приятель, этот чертов норманн тебе не объяснил, к кому ты попал?
   Алькасар покачал головой.
   – Это неважно, – сказал он. – Всем хозяевам я служил одинаково плохо.
   – Хозяев в лесу нет, – сообщил Робин. – А я тот самый Робин из Локсли. Этот лес мой. И здесь все совершенно свободны… Время от времени приходится объяснять это шерифу и другим непонятливым господам. Тебе все ясно?
   Алькасар засветился как осенний лист.
   – Вы разбойники? Это вас боялся Гарсеран?
   – Нас. – Робин самодовольно улыбнулся.
   – Вы ограбили его?
   – Ну разумеется.
   Хелот невольно залюбовался снисходительным выражениям, появившимся на лице Локсли.
   – Я хочу видеть его голову на шесте! – жадно сказал Алькасар.
   «Все-таки людоед, – подумал Хелот. – А жаль, казался таким симпатичным».
   – Ограбить-то мы его ограбили, – сказал Локсли, – но никаких голов на шесте ты не увидишь. Во-первых, мы христиане… гм… добрые люди. И напрасных злодейств не творим. Лишнее это и мешает спасению души. А во-вторых, если мы прикончим твоего Гарсерана, то будем последними дураками, потому что потеряем хороший доход. Мы с ним не впервые встречаемся на большой дороге, и всякий раз эта встреча приносила нам удачу.
   – А разве христиане не едят людей? – с детским любопытством спросил Алькасар, и Хелот покраснел.
   Робин расхохотался, но сарацин продолжал настаивать:
   – Я и раньше слышал, что они питаются человеческой плотью. Когда меня продали Гарсерану, я в это поверил.
   – Он что, слопал кого-нибудь у тебя на глазах? – захохотал Робин.
   Но Алькасар даже не улыбнулся.
   – Он зверь, – ответил он. – Вы плохо его знаете.
   Робин хлопнул его по плечу.
   – Скорее вставай на ноги, – сказал он. – А Гарсерана забудь. Когда-нибудь ты убьешь его в честном бою.
   И Локсли ушел.
   Теперь черные глаза сарацина блуждали по логову. Он явно что-то обдумывал.
   – Значит, теперь я свободен? – поинтересовался он.
   – Законный вопрос, – отозвался Хелот. – Конечно свободен.
   – А меня заставят переменить веру?
   – Вот уж о чем тебя никто даже не спросит.
   – Вчера мне показалось, что я видел здесь вашего монаха.
   – Ты видел отца Тука, он язычник.
   Он помолчал еще немного, а потом, смущаясь, снова заговорил:
   – Прости, я забыл спросить твое имя.
   – Хелот из Лангедока.
   – Скажи, почему ты не убил меня, Хелот из Лангедока?
   – Будешь задавать дурацкие вопросы, – разозлился Хелот, – я продам тебя в базарный день в городе Ноттингаме, а на вырученные деньги устрою пьяный дебош.
   – Я невыгодный, – радостно сообщил Алькасар. – Когда Гарсеран меня покупал, он не знал, как выбирать. Ему меня всучили.
   – А как выбирать? – заинтересовался Хелот, разом позабыв свой гнев.
   Алькасар задрал рубашку.
   – Смотри здесь, между лопатками.
   – Значок какой-то синий. Вроде звездочки или снежинки… Ну и что?
   Алькасар опустил рубаху и торжествующе посмотрел на Хелота.
   – Это значит, что я строптивый. Попытка к бегству и дерзкое поведение, понял?
   Хелот ощутил слабый укол зависти. Полагая себя человеком трусливым и образованным, он легко мог предположить, что за него вполне закономерно потребовали бы кругленькую сумму: еще бы, два достоинства сразу! Он даже расстроился. Алькасар сразу это заметил и коснулся его руки:
   – Я тебя обидел?
   – Смотри ты, учтивый, черт бы тебя побрал, – проворчал Хелот. – Нет, не обидел. С чего бы это? Расскажи лучше про Гарсерана.
   Алькасар помрачнел, пробормотал несколько слов на непонятном языке, потом заговорил торопливо и сбивчиво, видимо стараясь проскочить эту тему как можно скорее.
   – Когда он заплатил за меня серебром, тут торговцы и стали потешаться. Объяснили, что он осел. Тогда он решил: полюбуется, как я сдохну, раз другого от меня не добьешься. Но я живучий. Он долго меня допекал, не давал пить, потом еще по-всякому. А в лесу я от него ушел. Пусть подавится.
   Хелот вздохнул:
   – Да, жалко, что ребята отпустили Гарсерана. В следующий раз ты его получишь. Только до смерти не убивай, здесь это не принято.
   Алькасар взял руку Хелота и стиснул ему пальцы.
   Отец Тук потом ехидничал: «Рыбак рыбака видит издалека, а уж беглый беглого и подавно».
   – Да не беглый монах я! – ругался Хелот, выведенный из себя намеками отца Тука.
   – А кто ты в таком случае? – сипел духовный наставник, распространяя густой аромат пива и чеснока. – Кто ты, о юноша, проникнутый духом христианских добродетелей?
   Перемогая острое желание выдрать трясущуюся от хохота клочковатую бороду святого отца, Хелот твердо сказал ему:
   – Я рыцарь.
   И, как всегда, святой отец ему не поверил.

Глава шестая

   – Будешь держать в Норе запасы целебных зелий, – заявил Робин. – У тебя там хорошая обстановка. Чисто – ни костей обглоданных, ни пьяных удальцов, ни тюков эдесского бархата с вшами и тараканами…
   – Да ты с ума сошел, Робин, – отнекивался Хелот. – У меня нет образования. Я академиев не заканчивал.
   – Грамотный, – значит, разберешься, что к чему. Сходи к святому Сульпицию, он тебе хороших советов даст. Заодно и целебными зельями разживешься.
   Словом, Локсли был непреклонен. Хелот поломался еще немного и вынужден был согласиться.
   Отшельник жил в двух днях езды от Ноттингама. Но поскольку друзья отправились пешком, прогулка заняла у них почти неделю.
   Алькасар оказался удивительным чистоплюем. Там, где Хелот вымазывался грязью с головы до ног, он ухитрялся проходить как по воздуху, сохраняя свежесть белой рубашки и непорочность сапог из мягкой кожи. Алькасар предпочитал одежду, принадлежавшую до ограбления самому Гарсерану, а тот, как было известно всем в Ноттингаме, отдавал свои рубахи и штаны в стирку лучшим прачкам, владеющим секретами превращать серое от времени полотно в белоснежное.
   На пути к отшельнику Алькасар ужаснул Хелота, бросившись, как к желанному другу, к прозрачному роднику, бьющему среди снегов. От одного только вида ледяной воды бросало в дрожь. Но сарацин возликовал. Он подставил ладони под капли, срывающиеся со скалы, и долго переливал их из руки в руку, пока пальцы у него не покраснели.
   – Тук пьянеет от пива, – сказал Алькасар, согревая руки дыханием. – А я от воды.
   Хелот неопределенно пожал плечами и плотнее закутался в меховой плащ.
   Обиталище святого Сульпиция помещалось недалеко от большой деревни под названием Владыкина Гора. Владыкину Гору лесные стрелки предусмотрительно обошли стороной и краем поля спустились к малой речке Голопупице, истоки которой терялись в болоте Дальшинская Чисть. На болото-то они и свернули, не слишком заботясь о том, что две фигуры, одиноко бредущие по заснеженному болоту, хорошо просматриваются с холмов (ибо, подобно Древнему Риму, Владыкина Гора раскинулась на семи холмах). Увязая в снегу, путники пошли по Дальшинской Чисти. Кругом были лишь занесенные снегом кочки, высохшие черные деревца, чахлые кустики – зимой не поймешь, живые или уже погибшие. Вдруг под ногами заскрипели бревна старой гати. Они вышли на дорогу. Через несколько минут увидели и дом святого. Хелот сразу признал его, ибо провел здесь не самые приятные дни своей жизни.
   – Вот и оно, урочище Дальшинская Чисть, – сказал он Алькасару.
   По высокой, скрипучей от мороза лестнице они поднялись к двери и, пригнув головы, вошли в низенькую комнатку. В первое мгновение Хелот даже зажмурился: ему показалось, что стены скромного отшельничьего жилища инкрустированы янтарем и что вся комната озарена солнцем. Но потом разглядел: просто по стенам висели заготовленные на зиму гирлянды лука.
   А на лавке восседал отшельник и щурился на своих нежданных гостей.
   – Благословите, святой Сульпиций, – сказал Хелот.
   Оба приятеля дружно поклонились.
   – Благословляю, – отмахнулся отшельник. – Голодные небось с дороги?
   Хелот и Алькасар, как по команде, принялись мяться и уверять, что явились к мудрецу отнюдь не обжираться. Слушая, как они разливаются, святой Сульпиций кивал и между делом выставлял на стол деревянные миски и плошку с луковым супом. Гости набросились на суп как звери, даже не заметив, что каждому предлагалось вкушать из отдельной посуды. Они сопели, сталкиваясь ложками в гигантской плошке, а отшельник сидел в сторонке и откровенно любовался.
   – Люблю молодежь, – сказал он так внезапно, что Хелот подавился. – Есть в ней что-то… первозданное – еще от древних кельтов. От язычников.
   – Я мусульманин, – некстати брякнул Алькасар.
   Святой Сульпиций строго заметил:
   – А это очень нехорошо, сын мой.
   Алькасар густо покраснел и решил, что, когда доест суп, непременно скажет святому какую-нибудь гадость.
   Хелот заметил это и, в свою очередь, постарался переменить тему разговора. Но не нашел ничего лучшего, как спросить:
   – А это правда, святой отец, что вы посрамили дьявола?
   – Когда? – живо заинтересовался святой Сульпиций. – Ибо я делал это неоднократно.
   – Ну… когда он прикинулся женщиной.
   Святой Сульпиций нахмурился:
   – Эти грязные сплетни распускает обо мне отец Тук, когда напьется. Он считает, что это остроумно. Сын мой, дьявол действительно являлся ко мне в образе женщины, но я посрамил его совершенно иным способом. – Он поскреб лысинку. – И хватит об этом. Вы, вероятно, явились ко мне за травами?
   – Сами понимаете, ваше преподобие, – ответил Алькасар, проявляя вежливость.
   – Это Локсли затеял, – добавил Хелот, поспешно сваливая ответственность на другого. – У нас же в лесу как? Как на войне! То грабеж, то облава. И все время стреляют!
   – Из арбалетов стреляют, собаки! – добавил Алькасар, сверкнув глазами.
   – Собаки стреляют из арбалетов? – живо заинтересовался святой Сульпиций, но сарацин даже не заметил иронии и с жаром ответил:
   – Они хуже! Хуже собак! Их оружие, этот арбалет, – оружие трусов. Слабый может без всякой опасности для себя подло убить сильного и смелого. Когда стреляешь из лука – тут нужно искусство и верная рука. А с арбалетом – что нужно? Крути коловорот, за тебя все сделают болт и пружина…
   Хелот уловил в речах своего друга заметное влияние рассуждений Малютки Джона.
   – Говорят, Папа Римский собирается отлучить арбалет от Церкви, – задумчиво проговорил отшельник.
   – Вот это правильно! – одобрил Папу Римского мусульманин.
   – Да нет, прогресс не остановишь, – невнятно отозвался святой Сульпиций. – К сожалению…
   Кряхтя, он поднялся и ушел в глубь дома, чтобы вернуться через несколько минут с толстой книгой, спасенной, по его словам, от расправы Матери Нашей Святой Церкви. Книга была в деревянном окладе, засаленном и лоснящемся от частых прикосновений, и застегивалась на ремни, такие же потрепанные и замусоленные.
   – Вот это травник, дети мои, – объявил отшельник, роняя книгу на стол, крякнувший под ее тяжестью. – Называется «Прохладный вертоград». Хелот, убери-ка посуду на лавку, а то неровен час замараем сие сокровище.
   Пока гости поспешно очищали стол (Хелот даже протер рукавом пятно супа, оставленное им в порыве жадности на крышке стола), отшельник неторопливо расстегивал ремни. Хелот встретился с отшельником глазами, и тот улыбнулся.
   – Сейчас на вас, дети мои, хлынет поток знания, вырвавшийся из плена «Прохладного вертограда», – сказал он. – Не чудо ли книга – огромный мир, зажатый меж двух резных досок и стянутый застежками?
   – И про мандрагору здесь тоже есть? – жадно спросил Хелот.
   – Покажу, покажу… главное – нам с вами потребны травы, способные исцелить рану или изгнать из тела лихорадку… Мандрагора же – это легенда. У нас, во всяком случае. Может быть, в иных мирах… Тот, кто владел книгой до меня, оставил на полях заметку: «Сказки все это». Я проверял, он прав. Но коли интересно, то почитай.
   Хелот впился глазами в страницу, пытаясь продраться сквозь полузабытую латынь, и наконец сдался. Еле заметно усмехнувшись, отшельник отобрал у него драгоценную книгу и прочитал:
   – «Поиск мандрагоры. Трава сия при срывании гибелью может для срывающего обернуться, мстя за убиение корня своего. Дабы избегнуть напасти и сохранить свою жизнь, отнюдь не отказываясь при том от владения колдовским корнем, потребна помощь иного существа. Лучше всего для отведения глаз чародейским силам прибегнуть к черной собаке. Привязавши к хвосту последней посредством веревки листья мандрагоры, заставить ее вырвать растение как бы своей волей. Выходя из дома своего, издаст мандрагора стон, от коего содрогнется душа твоя, но духом оставайся тверд. Собака же падет безжизненно на землю и более не послужит уж тебе ничем. Бережно взявши корень в руки, попервоначалу определи, какого пола мандрагора оказалась во власти твоей. Обмывши же ее, обряди в платье, пристойное полу и званью. Здесь завершается „Поиск мандрагоры“».
   Алькасар слушал раскрыв рот и, когда чтение закончилось, высказался:
   – Здорово!
   – Но бесполезно, – заметил святой Сульпиций, переворачивая страницу.
   До темноты он заставлял своих гостей заучивать наизусть различные советы и правила, названия, время сбора трав и способы их хранения. Истомленные познанием, они заснули на полу в луковой комнате.
   Наутро выяснилось, что ни один, ни второй не в состоянии ничего вспомнить. Терпеливый отшельник снова взялся за обучение, в который раз благословляя предусмотрительность составителей книги за то, что наиболее важные советы облекли в стихотворную форму, пригодную для зазубривання самыми бестолковыми лекарями, зубодерами и шарлатанами.
   После трех дней непрерывной зубрежки молодые воины уже кое-что воспроизводили. Отец Сульпиций, человек воистину святой и в очередной раз бесспорно посрамивший дьявола, был весьма доволен ими. Обычно он пристраивался на ступеньках своего дома, а Хелот с Алькасаром кололи для него дрова.
   Алькасар ударит и крикнет:
   – Сию траву разбавь слюной!
   Хелот ударит и ответит:
   – И заживет сама собой!
   Алькасар бросит половинки полена в поленницу и крикнет:
   – Любой гнойник, любая язва!
   А Хелот поступит точно так же и отзовется:
   – А также вас спасет от сглаза!
   Святой Сульпиций прихлебнет, сидя на ступеньках, горячую чагу и заметит вполголоса:
   – Сглаз – это от невежества и предрассудков, ибо народ наш темен. А вот насчет язвы – все в точности.
   Так прошла неделя.
* * *
   Однажды утром их разбудил стук лошадиных копыт. Оба вскочили, заподозрив предательство, и спросонок загремели оружием. Затем, сделав Хелоту знак стоять наготове у двери, Алькасар осторожно приблизился к окну и выглянул. Сперва он показал Хелоту украдкой один палец: к отшельнику прибыл один человек. Это Хелот и так слышал. Потом хищное лицо сарацина дрогнуло в усмешке, и Алькасар опустил меч, а после и вовсе сунул его в ножны.
   Хелот не успел последовать его примеру: дверь уже отворилась и звучно хлопнула молодого рыцаря по лбу. Он выронил меч и схватился за лоб.
   – Так и знал, – с удовольствием произнес отшельник. – Оба юных героя уже сидят в засаде. Идемте завтракать, я познакомлю вас с моей любимой духовной дочерью.
   Чувствуя себя полным дураком, Хелот криво улыбнулся и кое-как оделся. Лишний раз он отметил, что рядом с Алькасаром выглядит настоящим чучелом. И как это парню удается носить одежду с чужого плеча так, словно ее шили специально на него лучшие портнихи Ноттингамшира?
   Смывая с лица дорожную грязь, над лоханью с водой склонилась молодая девушка. На ней было платье горожанки, темно-синее, с меховой оторочкой и атласным корсажем. Хелот с удовольствием увидел темно-русые волосы, рыжеватые на висках и надо лбом, заплетенные в две косы. Вот она выпрямилась, отняла от лица полотенце – и на лесных стрелков глянули очень светлые голубые глаза, золотистая россыпь веснушек, еле заметных зимой, широкие скулы, веселый рот.
   Отшельник ласково обнял ее за плечи и подтолкнул к обеденному столу, где уже дымилась горячая каша.
   – Погляди только, каких молодцев занесло ко мне за премудростями врачевания, дитя мое, – сказал он, усмехаясь, и кивнул в сторону Хелота. – Вот удивительный рыцарь из Лангедока по имени Хелот, который обучен грамоте. И с ним его друг из неверных, который, наверное, был в своей стране принцем, а в наших болотах стал просто свободным человеком.
   – Алькасар, – сказал сарацин, без улыбки разглядывая порозовевшую девушку. – Так меня назвали в память о том месте, где я родился.
   Хелот перебил его вежливым вопросом, как бы желая показать собеседнице, каковы воистину хорошие манеры:
   – Позвольте также мне и моему другу узнать ваше имя, миледи.
   Девушка заметно растерялась.
   – Но я вовсе не «миледи», – пролепетала она, приседая перед лесными стрелками в очень милом поклоне. – Рада познакомиться. – Ее глаза остановились на смуглом лице Алькасара. – При крещении мне дали имя Дианора.
   Алькасар шевельнул губами, как будто повторял про себя это новое слово.
   – Будешь сегодня за хозяйку, дитя мое, – распорядился отшельник. – Принеси-ка из моих подвалов доброго эля, и побольше, и разлей этим господам. А заодно потешь славным напитком и своего духовного наставника. Грешен, люблю хороший эль в хорошей компании.
   Девушка убежала так легко, словно не касалась земли.
   Мужчины молча уселись за стол. Хелот избегал встречаться глазами со своим другом: девушка понравилась обоим, и Хелоту не хотелось, чтобы она послужила причиной для ссоры. Отшельник, который, казалось, читал в душах молодых людей так, будто они были прозрачными, откровенно усмехался.
   Вернулась Дианора с большим кувшином в руках. Наливая эль, она серьезно хмурила брови – боялась пролить, а кувшин был тяжелым.
   – Налей и себе, Дианора, – сказал Алькасар, подавая ей кружку. – Ведь ты не замужем, некому запретить.
   – По-твоему, жизнь женщины заканчивается вместе с замужеством? – ехидно спросил Хелот.
   – Смотря по тому, какой муж, – тут же ответил Алькасар. – Если поглядеть, нет такого обычая, который бы не запрещал. Но если муж любит, разве он запретит? Он все сделает, лишь бы улыбалась.
   При этих словах он так грозно посмотрел на девушку, что она залилась краской.
   Отшельник откинулся назад на скамье и расхохотался до слез. Хелот слева, Алькасар справа от святого Сульпиция помрачнели и дружно замолчали, уткнувшись носами в свои кружки.
   Завтрак прошел в траурной тишине. Потом Дианора собрала грязную посуду и унесла к очагу, чтобы помыть. Алькасар, даже не поблагодарив отшельника за отменный эль, вышел из-за стола, и вскоре Хелот увидел, как его друг слоняется по двору, а после и вовсе исчезает в снегах болота, раскинувшегося на множество миль вокруг урочища Дальшинская Чисть.
   – Давай-ка мы с тобой еще по кружечке, – сказал святой Сульпиций.
   – Кто она такая, святой отец? – спросил Хелот, жадно поглядывая на дверь, ведущую в кухню.
   – Кто? А, малышка… Ни за что не поверишь, сын мой. Когда-то отец Гая Гисборна выиграл в карты молоденькую девушку, которая вскоре принесла ему дочь, а спустя еще пару лет умерла. Года полтора Дианора даже жила здесь, пока однажды сэр Гай не забрал ее к себе. Я сам крестил ее.
   Хелот покачал головой:
   – Никогда бы не поверил, что у Гая есть сестра, да еще такая славная.
   Он сделал движение, как будто хотел встать из-за стола, но святой Сульпиций удержал его за руку.
   – Сиди, – резко сказал отшельник. – Не мешай им.
   – Кому?
   – Я уверен, что Дианора выбралась из дома через окно кухни и уже нолчаса как бродит по болоту с твоим некрещеным приятелем. И незачем тебе злиться. Она свободная девушка и может сама сделать выбор.
   Хелот насупился и опустил глаза. Сейчас ему не хотелось видеть умное, усмешливое лицо святого. Он предпочел бы чью-нибудь пьяную морду, можно даже Малютки Джона, только чтоб лыка не вязал.
   Но святой взял его руку и стиснул ему пальцы. Хелот удивился: он не подозревал в отшельнике такой силы.
   – Обещай мне, – сказал святой Сульпиций, – что никогда не сделаешь ничего, что могло бы повредить Дианоре. Она моя любимая дочь в этих мирах, и я знаю, какая трудная судьба ждет ее впереди. Если ты любишь Бога, если ты любишь ее, если любишь свою душу, поклянись!
   – Евангелие запрещает клятвы, – прошипел Хелот, пытаясь вырвать руку из цепкой хватки отшельника.
   – Зато Коран, кажется, разрешает, – сердито сказал отшельник. – И я разрешаю. Клянись!
   – Клянусь, – сказал Хелот и высвободился.
   – Вот и хорошо, – спокойным тоном, как будто ничего не случилось, заметил отшельник и налил еще по кружке эля.
   К вечеру Дианора уехала.
* * *
   По истечении первоначального курса обучения отшельник снабдил своих студентов мешком сена, сплошь лекарственно-чудодейственного, и, благословив, отправил домой, в лес.
   – Хороший человек, – с чувством произнес Алькасар, топая по болоту с мешком на спине.
   Хелот шел рядом налегке. Именно поэтому встречные крестьяне принимали их за хозяина и работника; Хелоту кланялись, на Алькасара же едва бросали взгляд. Сарацин замечал это, усмехался, но молчал. Молчал, покуда им не повстречалась хорошенькая девушка с вязанкой хвороста. Едва она начала приседать перед Хелотом, кланяясь очень мило и грациозно, как Алькасар вдруг заявил:
   – Пора бы тебе, бездельник, хотя бы хлеб свой отработать!
   И с этими словами бесцеремонно взвалил мешок на Хелота. Пока ошеломленный лангедокец возился с целебным сеном, дабы не рассыпать его по снегу, проклятый сарацин взял девчушку за подбородок и чмокнул в упругую щеку. Девушка покраснела и убежала.
   – Смотри ты, освоился в христианских землях, – заметил Хелот. Несмотря на то что он подавил зарождавшееся в нем чувство к Дианоре, легкий след обиды на друга еще остался.
   Сарацин хмыкнул.
   – Шалости, – сказал он, щуря глаза.
   Хелот посмотрел на него искоса, безошибочно угадав в этом словце влияние духовного наставника лесных грабителей.
   – Отец Тук даже правоверного, как я погляжу, совратит.
   Но Алькасар даже не заметил язвительного тона своего собеседника. Жесткие черты его лица смягчились, когда он выговорил имя сестры Гая – так осторожно, будто боялся повредить небрежным произношением:
   – Дианора – она из другого народа. Я думаю, она их тех, что жили на холмах всегда. Еще до христианского Бога. Из эльфов или полубогов. Полубогиня.
   – Выдумываешь, Алькасар. Ты ведь знаешь, кто она такая на самом деле.
   – Нет. – Сарацин удивился. – Откуда мне знать?
   – Ты же провел с ней почти весь день.
   – Разве я об этом с ней говорил?
   – А о чем?
   Он пожал плечами:
   – В мире много чудес. Об этом говорили.
   Хелот на мгновение устыдился. Он хорошо знал, что непременно стал бы выспрашивать у девушки, кто она родом, где живет, чем занимается.
   – Дианора дочь рабыни, – сказал Хелот. Он почувствовал, что слова его повисли в воздухе чем-то лишним, и замолчал.
   – Вот хорошо, – обрадовался Алькасар. – Я и она – одного поля… как говорит отец Тук? Ягоды с одного поля.
   Хелот был так зол, что молчал весь день. К вечеру, настилая для ночлега лапник на погасшее кострище, он сказал:
   – Когда-нибудь я нарочно тебя в кости проиграю, чтоб ты на каком-нибудь руднике сгинул. Каторга.
   Алькасар с любопытством бросил взгляд на Хелота:
   – Это я-то каторга? А сам ты кто?
   – Если хочешь знать, – сказал Хелот в сердцах, – я рыцарь. Самый настоящий. Не такой, как этот болван сэр Гарсеран.
   Алькасар расхохотался.
* * *
   Наутро им стало не до ссор и препирательств. В лесу запахло дымом. Они вскочили на ноги, прислушиваясь.
   – Деревня горит, – определил Алькасар и махнул рукой в сторону Гнилухи, расположенной к востоку от Владыкиной Горы. – Наверное, этот ваш Гай пожаловал. Небось нас и ищет.
   Перед глазами Хелота встало мрачное лицо сэра Гая, и почти сразу же он подумал о Греттире Датчанине: неужели мальчишка тоже принимает участие в шерифских гнусностях? Хелот мотнул головой, отгоняя эти мысли.
   – Бежим туда, – сказал Алькасар.
   – Давай-ка порознь, – предложил Хелот. – Если один попадется, останется надежда на второго.
   – Как ты думаешь, кого-нибудь из наших схватили?
   – Кто знает…
   Алькасар молча кивнул и исчез в чаще. Хелот посмотрел ему вслед и еле заметно вздохнул. Хотя бы слово добавил. А ему, Хелоту, что теперь делать? Как он проклинал себя за то, что мало занимался луком! Ведь говорил же ему Локсли, ругал, заставлял стрелять в цель! В глубине души Хелот полагал, что лук – оружие для смердов. Вот теперь и поплатится за дурацкое высокомерие. Меч и два ножа – это маловато.
   По тропинке Хелот спустился к речке. У берегов лед был обломан. На снегу, спустив бессильные руки в воду, лежал убитый солдат. Хелот взял его меч и обломал стрелу, торчавшую из спины. Это была стрела Локсли.
   Ломая тонкий лед, Хелот перешел речку и прижался всем телом к истоптанному снегу на берегу. Осторожно поднял голову, вгляделся. Два дома в Гнилухе уже догорали. Возле колодца четыре солдата с алебардами понукали местных жителей, которые лениво сколачивали виселицу.
   – Второстепенных мы повесим на месте, – разглагольствовал толстомордый стражник, расхаживая взад-вперед и размахивая алебардой. В морозном воздухе его голос разлетался далеко, и Хелот хорошо слышал его. – А самого главного уведем в Ноттингам. Чтобы все графство знало, что Робина вашего удавили! Чтобы никто тут не надеялся, что этот ублюдок воскреснет!
   По интонациям Хелот догадался, что каждая фраза завершалась пинком. Он предположил, что пинают Робина, и расстроился.
   Хелот высунулся, однако ничего толком не разглядел. Тогда он осторожно прополз вдоль берега, скрываясь под обрывом, и вышел на деревенскую окраину со стороны огородов. На бревнах сидели еще два солдата, один их них ковырял в носу. Этого Хелот убил сразу. Второй же успел на него напасть и сделать целых два выпада. Теперь у Хелота было уже четыре меча, и он стал сам себе напоминать ежа.
   Он двинулся вдоль деревни дворами, не особенно скрываясь. В третьем по счету огороде обнаружил сынишку вдовы, Робина-второго. Мальчишка лежал неподвижно, снег вокруг был забрызган кровью. Хелоту показалось, что крови очень много. Он подошел поближе, сел на корточки и перевернул мальчика на спину.
   – Эй, Робин… – позвал он тихонько.
   Губы мальчишки расползлись в плаксивой улыбке.
   – Хелот…
   – Ты ранен?
   По сравнению с устрашающим количеством крови на снегу рана оказалась пустяковой, и Хелот с облегчением вздохнул.
   – А ты, что, Робин, решил отлежаться в огороде?
   Мальчишка съежился.
   – Не знаю, – пробормотал он. – Дай мне меч…
   – Держи, – сказал Хелот, решив не унижать мальчишку и дальше. – Скажи-ка мне, Робин, ты видел, сколько солдат здесь осталось?
   – Не знаю… не больше десяти.
   – А в город кто-нибудь ушел?
   – Да нет… вроде, нет.
   – Значит, когда здесь началось, их и было всего-то десять?
   Мальчик кивнул. Хелот возвел глаза к низкому серому небу:
   – Господи, да как же им удалось вас захватить?
   – Так и нас оставалось всего семеро. Да вы двое ушли к святому – пять, стало быть, нас было. Мы пошли к маме. Сегодня же Валентинов день, праздник, так-то. А кто-то и донес. Зря тогда Тома Бушби не повесили, наверняка он к шерифу бегает.
   Хелот и Робин вышли на главную улицу, где, не помня себя, бросились в драку. В свое время Хелота научили замечательному приему с двумя мечами, и теперь он пустил свои познания в дело. Но солдат оказалось гораздо больше, чем предполагалось. Рыжий мальчишка дрался как волчонок. Хелот успел это заметить, когда на него накинулись сразу пятеро, повалили на снег и стали топтать. Они сопели и рожи у них были багровые. (Потом выяснилось, что они в тот момент закусывали в соседнем доме и выскочили к Хелоту почти безоружные – это и спасло его от немедленной расправы.)
   Толстомордый с особенным удовольствием несколько раз ударил лангедокца в бок своим пудовым башмаком. Хелот приподнялся и увидел, что возле виселицы лежит на боку Робин из Локсли в рваной и окровавленной одежде и что руки у него связаны. Вероятно, остальные находились в столь же плачевном состоянии; Хелот их не видел. Мальчишка, которого Хелот заставил покинуть убежище и обречь себя на смерть, размазывал слезы грязными руками. Хелоту было его жаль, но иначе поступить он не мог.
   Гремя по ступенькам крыльца подкованными сапогами, Гай Гисборн вышел во двор. Он мельком оглядел всех пленников и остановился возле Робина. Локсли не потрудился поднять на него глаз. Впрочем, и Гай не баловал его вниманием. Он сказал солдатам:
   – Этих повесить немедленно. А их вожака я заберу в город.
   Привели коня. Гай вскочил в седло. Робина поставили на ноги, и конец веревки, которой были стянуты его руки, привязали к луке седла. Два конных стражника их сопровождали.
   Когда процессия скрылась за околицей, к Хелоту вразвалку подошел толстомордый и сказал пыхтя:
   – Эй, ты, чурка! Ты повиснешь первым.
   Хелот жалел теперь только об одном: последним из увиденного в жизни будут поганые морды наемников.
   Они заволокли Хелота под перекладину и немытыми пальцами стали пристраивать петлю на шею своему пленнику. Он морщился, отворачиваясь от их тяжелого дыхания, обдававшего со всех сторон.
   Звонкий стук копыт заставил всех обернуться. По деревенской улице мчался всадник.
   Они вылетели словно из старинной сказки о потерянном принце – прекрасный вороной конь и ладный всадник в белой рубахе с хлопающим за спиной мохнатым меховым плащом, с развевающимися черными волосами. Конь остановился перед виселицей как вкопанный.
   – Сюда смотрите! – заорал с седла Алькасар. Тупые рожи солдат оборотились на крик. Недоумение стало проступать в их чертах, когда они разглядели наконец, что Алькасар не одинок на вороном Шерифе. Перед ним в седле сидел бледный как полотно Греттир Датчанин. Вся грудь у него была в крови. Сарацин аккуратно взял его за волосы, оттянул его голову назад и показал на горле юного рыцаря надрез, из которого сочилась кровь.
   – Я зарежу его, – крикнул Алькасар стражникам. – Что вам за это будет?
   Ничего хорошего им за это не будет. Солдаты стали топтаться на снегу, с сомнением поглядывая то на виселицу, то на Греттира.
   – Скажи им, чтобы отпустили всех наших, – потребовал сарацин, склоняясь к своему пленнику.
   – Проклятый язычник, – прохрипел Греттир, вздрагивая всем телом.
   Алькасар хладнокровно провел ножом по ране. Греттир забился в его железных руках и затих, дыша раскрытым ртом.
   – Скажи им, – повторил Алькасар.
   Толстомордый подошел поближе и, широко расставив ноги, остановился перед носом коня. Стражник задрал свою морду и озабоченно посмотрел на Греттира снизу вверх.
   – Ну так что, сэр, – спросил он как ни в чем не бывало. – Отпустить их, сэр?
   Греттир молчал, кося глазами на своего мучителя. Алькасар снова потянул его за волосы, и Греттир не выдержал.
   – Отпусти их, – прошептал он. – И убирайтесь в город. Все уходите. Слышите?
   – А вы, сэр?
   – Он задержится, – сказал Алькасар.
   – Ребята, уходим! – бодро крикнул толстомордый, который наконец получил ясную директиву и не собирался уклоняться от выполнения воинского долга.
   – Эй, – негромко окликнул его Алькасар.
   – Что еще? – удивился стражник.
   – Оружие… Вот сюда, в кучку… и ножи тоже…
   Стражник перевел глаза на Греттира; тот кивнул. Солдаты побросали мечи и ножи и лениво побрели нестройной толпой в город.
   Убедившись в том, что они вышли на лесную дорогу, Алькасар вышвырнул из седла пленника, легко спрыгнул на землю и, даже не взглянув на свою полумертвую жертву, бросился к Хелоту. Хелот тем временем уже вылез из петли. Алькасар схватил его за руки и засиял белозубой улыбкой. Тем же самым ножом, которым только что пытал несчастного Греттира, он разрезал веревки, связывавшие Хелота. На обрывках остались следы крови.
   – А где остальные? – спросил он.
   Сынишка вдовы, скорчившись, сидел возле виселицы на земле. Хелот подошел к нему; мальчик вцепился в его штаны, и Хелот плюхнулся рядом. Ему ни о чем не хотелось сейчас думать. Даже о Робине, которого увезли в город. Алькасар присел перед ними на корточки.
   – Где остальные? – повторил он.
   – В сарае, – ответил рыжий, махнув рукой. Он глядел на Алькасара с обожанием.
   Вскоре Хелот услышал, как с сарая сбивают доски. Загалдели стрелки, вырвавшиеся на свободу. Отца Тука, мертвецки пьяного и так и не осознавшего ни поражения, ни плена, ни чудесного освобождения, вынесли на руках верные друзья и положили на снег – пусть отходит, бедолага.
   Хелот сидел возле виселицы и тупо смотрел, как Греттир, хватаясь за горло, глотает грязный снег. Когда стрелки узнают, что Локсли попался в лапы шерифа, они Греттира не пощадят. Шериф не станет менять захудалого рыцаря на такого важного преступника, как Робин. Кто такой Греттир? Кто его знает? Другое дело – знаменитый разбойник.
   Греттир закашлялся, и кровь стала сочиться у него между пальцев, которыми он стискивал шею. Он встретился с Хелотом глазами, но Хелот отвернулся.
   Голоса стрелков зазвучали громче – узнали, наверное, какая участь уготована Робину. Потом закричал Алькасар:
   – Хелот, иди сюда!
   Греттир вздрогнул и опять посмотрел на своего друга. Хелот поднялся на ноги и прошел мимо.
   Отец Тук протрезвел и теперь был мрачнее тучи.
   – Хелот, сын мой, – загудел он, – мы все чудом спаслись из петли, за что следует благодарить Господа, Эпону и этого юного нечестивца. – Он махнул рукой в сторону Алькасара. – Однако боюсь, что жить нам осталось недолго, ибо Локсли в плену, а мы его не оставим.
   – Знаю, – сказал Хелот.
   – Как ты думаешь, шериф обменяет нашего Робина на того недорезанного выродка?
   Все посмотрели на Греттира, который не слышал, о чем идет речь, и съежился.
   – И не подумает! – горячо сказал Малютка Джон.
   – Я тоже так думаю, – честно признался Хелот.
   – Тогда повесим его, – предложил Джон.
   – Не вижу смысла, – отозвался отец Тук, вызвав тем самым тайную благодарность Хелота.
   – Уходим, – сказал Джон. Он обернулся к погорельцам. Это были две семьи примерно одного возраста, с детьми от восьми до двенадцати лет, общим числом шесть человек. Где чьи дети, определить было сложно. Они так и стояли, сбившись в кучу.
   – Идите с нами, – предложил им Малютка Джон. Крестьяне застенчиво смотрели ему в рот. Раскиснув от чужого сочувствия, женщины стали потихоньку всхлипывать.
   Хелот тронул Алькасара за рукав:
   – Надо забрать травы святого Сульпиция. Размокнут в снегу-то.
   Он кивнул, и друзья пошли обратно к виселице. Ставни во всех домах были теперь плотно закрыты. Греттир заметил, что они возвращаются, прижался спиной к колодезному срубу и широко распахнул глаза.
   – Алькасар, – сказал Хелот, – у тебя рубашка чистая. Оторви рукав, пожалуйста.
   – Зачем еще? – искренне удивился он.
   – Погляди, видишь – человек истекает кровью. Для чего нас святой Сульпиций учил?
   – Где человек? – поинтересовался Алькасар. Он кивнул на Греттира и нехорошо улыбнулся. – Он пришел в лес, чтобы убить нас.
   – Пожалуйста, – повторил Хелот. – Алькасар, я тебя прошу. Оторви рукав и дай мне. Я сам его перевяжу.
   Сарацин покачал головой и, ворча под нос, стал раздирать тонкое полотно.
   – Пользуешься тем, что тебе я не могу отказать, – заявил он и отвернулся.
   Хелот улыбнулся.
   – Иди сюда, – приказал он Греттиру. Тот подошел, с трудом передвигая ноги. Хелот обернул его рану рукавом, который сразу промок, и крепко взял за руку.
   – Ну так что, – сказал Алькасар хмуро, – мы идем за травами?
   Втроем они пошли к той елке, под которой остался мешок с драгоценными травами и кореньями. Хелот развязал его и вытащил листья того растения, которое надлежало разбавлять слюной, чтоб зажило само собой.
   – Дай-ка второй рукав, – сказал он Алькасару, – все равно рубаха испорчена.
   Сарацин повиновался.
   – Я как этот… как святой Мартин, – сообщил он внезапно.
   От удивления Хелот чуть не проглотил траву, которую как раз разбавлял.
   – Ну да, – с важностью пояснил Алькасар. – Отец Тук замечательно про него рассказывает. Святой Мартин тоже портил хорошие вещи. Рвал плащи. Делился с разными вонючими мерзавцами.
   Хелот приложил к горлу Греттира зеленую примочку и аккуратно привязал ее двумя рукавами.
   – Зачем с ним возишься? – спросил Алькасар, жадно трогая свой нож.
   – С тобой я тоже зря возился? – разозлился Хелот. – Откуда ты знаешь, что он за человек?
   – А он вообще не человек, – ответил Алькасар, широко улыбаясь. – Разве я смог бы зарезать его, если бы думал иначе?
   Греттир так испуганно взглянул на Хелота, что в душе лангедокский рыцарь почувствовал удовлетворение.
   – Греттир, ты можешь разговаривать?
   Он кивнул:
   – Могу… только тихо.
   – Как тебя занесло в деревню?
   – Не знаю… – ответил он, подумав. – Сэр Гай сказал: «Спалим пару домишек. Это же как охота: не любишь убивать, развлекайся другим способом».
   – Твои лирические наклонности спасли мне жизнь, – сказал Хелот, заканчивая возиться с повязкой. – Если бы ты не отъехал в сторону полюбоваться природой, меня бы повесили.
   Алькасар захохотал, блестя белыми зубами:
   – Это точно!
   Греттир содрогнулся.
   – Меня убьют? – спросил он.
   – Когда-нибудь – несомненно, – утешил его Хелот и затянул завязки мешка с целебными травами. – Но, во всяком случае, не сейчас.
   – Эй, постой, – вмешался Алькасар. – Мне показалось, что ты хочешь отпустить его, Хелот.
   – Правильно.
   – Он никуда не пойдет, – заявил сарацин. – Это мой пленник, и я говорю: он останется здесь.
   – Да? – спросил Хелот странным голосом. – И что ты, в таком случае, собираешься с ним делать?
   Сарацин слегка нагнул голову и ответил очень сдержанно:
   – Я поступлю с ним, как захочу.
   Хелот посмотрел ему прямо в глаза прямым, тяжелым взглядом. Он молчал так долго, что сарацин неожиданно смутился и закричал:
   – Эта бледная сопля предаст тебя за первым же углом! Разве можно доверять рыцарю, да еще норманну? Ты сошел с ума, Хелот!
   – Он уйдет в Ноттингам, – повторил Хелот совсем тихо и коснулся своего меча.
   Алькасар побледнел, отступил на шаг, потом пробормотал сквозь зубы ругательство на своем языке, резко повернулся и пошел прочь, расшвыривая ногами лежавшие на земле комья снега и ветки.

Глава седьмая

   Накануне ему пришлось выдержать штормовой гнев Малютки Джона и ядовитое кипение отца Тука, которые негодовали на него за «дурацкое и трижды дурацкое» (по выражению духовного отца) решение отпустить Греттира Датчанина. Положение смягчил сынишка вдовы, который весьма кстати вспомнил, что у Хелота, вроде бы, действительно был в Ноттингаме какой-то приятель из норманнских вельмож и вот этот-то вельможа и помог вызволить браконьера из тюрьмы. Заявление рыжего Робина вызвало всеобщее недоумение. Алькасар был мрачнее тучи и на Хелота не глядел.
   – В Ноттингаме меня знают как рыцаря Ордена Храма, – заявил Хелот. – Думаю, не будет ничего страшного, если я отправлюсь туда завтра один и посмотрю, что можно сделать.
   Они сидели в харчевне Тилли и Милли в урочище Зеленый Куст и от волнения поглощали эль в чудовищных количествах. Милли запыхалась и стала красной как свекла, умаявшись таскать кувшины и наполнять кружки.
   – Сын мой, у твоего плана есть чудовищный недостаток, – заявил отец Тук. – Его основа – доверие к человеку, которому мы никак не можем доверять. Надо было прирезать этого Трентира, или как там его, и дело с концом.
   Стрелки закивали, Алькасар смотрел на своего друга угольными глазами, пылающими лютой злобой.
   – По-моему, – неожиданно сказал сарацин, – мне надо бы пойти вместе с Хелотом.
   Хелот задумчиво потыкал пальцем в пену, вскипевшую в его кружке, чтобы она опустилась, потом все так же задумчиво облизал палец.
   – Это до первой встречи с Гарсераном, – сказал он наконец.
   – Вот уж не думаю, что он меня узнает, – пробормотал Алькасар без особой уверенности.
   – Вот как раз тебя он узнает с первого взгляда, – сказал Хелот и залпом допил свою кружку, после чего уставился Алькасару в лицо прямым взглядом. – Ты ему столько крови попортил, что он тебя и на смертном одре вспомнит.
   Отец Тук громогласно заржал и опустил на плечо Хелота свою красную лапищу.
   – Еретик из Лангедока, как всегда, прав, – заявил он. – Иди один, мой сын, и да пребудет с тобой святой Бернард Клервоский.
* * *
   И вот зимним утром он едет один по зимнему лесу, и вороной Шериф тихо ступает по наезженной ноттингамской дороге – для одних торной, для других полной неожиданных опасностей.
   Вдруг вспомнился день, когда он впервые увидел Робина из Локсли, знаменитого разбойника. Хелот был уверен – хотя, откуда взялась такая уверенность, еще не понимал, – что когда-нибудь все эти замечательные разбойничьи приключения закончатся большой кровью. Слишком уж много Локсли занят тем, что пытается заставить окружающих ценить свободу. Для этого он избрал, несомненно, кратчайший путь, а именно: тыкать людей носом в их же собственное дерьмо. Интересно, что сказал бы по этому поводу святой Сульпиций?
   Неожиданно Хелоту пришло на ум, что, возвращаясь в Ноттингам к Греттиру, он полностью отдает себя в руки юного датского рыцаря. Ведь мальчик при желании мог бы его выдать шерифу в любой момент. Однако Хелот отмахнулся от этих мыслей. Греттир был еще в том возрасте, когда люди поступают соответственно ожиданиям окружающих. И если от мальчишки ждать одного только благородства, то он, скорее всего, проявит себя достойным потомком древних датских королей – не реальных, конечно, а из легенд.
   Хелот без труда отыскал дом Греттира неподалеку от ворот святой Цецилии. Улица поднималась в гору, и Хелот ехал не спеша, чтобы не утомлять попусту вороного Шерифа. Это была старая часть города, и здесь сохранились еще дома, у которых верхние этажи были на три-четыре локтя шире нижних. Некоторые почти смыкались, закрывая небо, и поэтому улица была довольно темной и достаточно унылой. Хелот поймал вдруг себя на том, что задыхается, – привык к лесной вольной жизни.
   Когда он спешился и загремел дверным кольцом, приоткрылось зарешеченное окошечко над воротами и там показался блестящий глаз.
   – Доложите о Хелоте из Лангедока, рыцаре Ордена Храма, – велел Хелот, старательно копируя хамский тон Гури Длинноволосого.
   Окошечко лязгнуло и закрылось. В ожидании, пока ему откроют, Хелот поглаживал своего коня, оглядывая улицу с таким видом, будто собирался купить здесь пару десятков домов, затем, утратив терпение, пнул дверь сапогом – и тут она раскрылась. На пороге, согнувшись в поклоне, стоял слуга. Не удостоив его взглядом, Хелот прошествовал мимо и только бросил на ходу:
   – Присмотри за лошадью.
   Греттир вышел ему навстречу, путаясь в длинной ночной рубахе. Он старательно прикрыл за собой дверь спальни, и Хелоту почудилось, будто оттуда донесся недовольный женский голос. Греттир покраснел и воровато оглянулся на спальню, однако Хелот сделал вид, что ничего не замечает.
   – Мой Бог, сэр, – сказал Хелот, – я не ожидал, что в этот час вы еще в постели. Прошу простить это вторжение…
   – В таком случае я, с вашего позволения, оденусь, – проговорил Греттир, пристально всматриваясь в лицо Хелота, точно стараясь найти в нем признаки угрозы.
   – Я подожду, – успокоил его Хелот. – Не беспокойтесь. Если вас не затруднит, прикажите подать мне вина.
   Спустя полчаса Греттир вышел к нему, бледный, в черной одежде. Соломенные волосы топорщились из-под бархатного берета с пером из белого и желтого золота.
   – Чем могу служить?
   – Я хотел бы повидаться с шерифом, сэром Ральфом.
   Греттир, казалось, не верил своим ушам.
   – И это все?
   Хелот засмеялся:
   – Конечно нет. Но пока что большего мне не требуется.
   – Я провожу вас и представлю, – сказал Греттир и снова покосился на дверь спальни, откуда доносились недовольная возня и характерное булькание вина, наливаемого из кувшина в бокал. – Сейчас сэр Ральф, я думаю, у себя дома.
   – Спасибо, – искренне сказал Хелот. – Не знаю, что бы я без вас делал.
   Когда они вышли на улицу и двинулись в сторону Ратушной площади, Греттир тихонько спросил своего старшего друга:
   – Скажите, сэр… А если бы я не был вам нужен здесь, в Ноттингаме, вы дали бы меня убить?
   Хелот поскользнулся на гнилой корке и чуть не упал.
   – Как такая дикая мысль могла прийти в столь умную голову?
   Греттир слегка покраснел.
   – Простите, – пробормотал он. – А этот… человек, который меня… – Не договорив, он коснулся своей шеи. – Кто он?
   – Алькасар? Так, один неверный. Очень славный парень.
   Греттир еле заметно дернул ртом, однако от комментариев воздержался.
   Дом шерифа был, пожалуй, самым роскошным в Ноттингаме. По фасаду его украшали четырнадцать аллегорических фигур, искусно вырезанных из песчаника: семь пороков и семь добродетелей с атрибутами в руках. Добродетель, именуемая Смирением, имела отдаленное сходство с Дианорой, а порок под названием Необузданный Гнев – с Алькасаром, когда сарацин злился.
   Слуга провел посетителей через несколько пустых комнат во внутренний дворик, откуда доносился голос шерифа. Судя по всему, сэр Ральф был сильно разгневан.
   Развалившись своим грузным телом в неудобном кресле с высокой спинкой, шериф кричал на Гая:
   – Вы идиот, Гисборн! И знаете почему? Кровь Господня! Я вам объясню! Всех ублюдков, которых вы захватили в Гнилухе, нужно было вешать незамедлительно! На месте!
   Шериф замолчал и уставился на сэра Гая, немилостиво сощурившись.
   Воспользовавшись паузой, Греттир вышел вперед и произнес вежливое, но достаточно сдержанное приветствие. Шериф в ответ махнул рукой и уставился на Хелота, которого видел впервые.
   – Позвольте вам представить моего друга. Доблестный Хелот из Лангедока, – произнес Греттир немного громче. – Рыцарь Ордена Храма.
   Хелот поклонился.
   – Счастлив видеть вас, сэр Ральф Ноттингамский, – сказал он по возможности звучным голосом. – Ибо наслышан о подвигах ваших, о смелости и вместе с тем осмотрительности.
   – Рад познакомиться, – сказал сэр Ральф. Он смотрел на Хелота довольно приветливо, а последние его слова окончательно прояснили взор сэра Ральфа. – Садитесь, господа. Вина?
   Господа сели, и вино было принесено, после чего беседа потекла сама собой.
   – Сколь дивен сей туманный край, – завел Хелот, – поистине небеса эти притягивают взор и заставляют вспомнить о божественном.
   – О да, – кивнул сэр Ральф. – Вы, видимо, обратили внимание на фигуры, установленные на фасаде моего дома. Они служат в назидание горожанам, ибо всякий раз, проходя мимо, эти бедные люди поневоле задумываются над тем, что есть добродетель, а что порок.
   – Чудесные фигуры! – согласился Хелот. – Как вы, должно быть, счастливы в этой стране…
   – Увы, – сказал шериф с ноткой доверительности в голосе. – Хлопоты, мой друг, хлопоты, ничего, кроме забот и неблагодарности людской. То какие-нибудь холопы бегут в леса, то мои рыцари совершают глупость за глупостью. Вообразите… – Он мелко захихикал, что никак не вязалось с его представительной наружностью. – Вообразите, мы до сих пор не можем поймать какого-то Робина из Гуда…
   – Из Локсли, – угрюмо поправил Гай. – Но он-то как раз пойман…
   – Поистине, – заключил шериф, не соизволив расслышать последней реплики, – счастлив лишь тот, кто предоставлен сам себе.
   – К сожалению, таких обетованных уголков не найти более, – сказал Хелот.
   – Я слышал, сэр, что на вашей родине сейчас тоже кипит война, – вставил Греттир и с еле заметным беспокойством повел на Хелота глазами.
   Хелот кивнул:
   – Святейший Папа Иннокентий благословил воинов христовых на поход против лангедокской ереси. Увы, иного выхода он не нашел, ибо немыслимо более терпеть процветавшую в тех землях чудовищную проказу. Там, где я родился, говорят, более тридцати лет не служили мессу. К счастью, с ранних лет я странствую в обществе людей весьма благочестивых и чистых помыслами.
   Шериф покивал:
   – Сам я не имел несчастья видеть, но говорят, что эти отступники приносят в жертву младенцев, а храмы уродуют так, что они и на храмы-то не похожи. Я слыхал об одной церкви, где при входе стоит омерзительная статуя князя злых демонов Асмодея. На стенах же этого богопротивного храма развешаны картины с изображением крестного пути, и в деталях рисунков сокрыто множество гнусных противоречий, неявных или откровенных отклонений от общепризнанного. Об этом рассказывала леди Марион, известная своим благочестием.
   Хелот сдержанно пожал плечами:
   – Не хочу, чтобы вы превратно меня поняли, сэр. Я не защищаю ересь. О, напротив! Однако позволю себе заметить, что тамплиеры не вмешиваются в события в Лангедоке.
   – Позвольте вам не поверить! – горячо возразил сэр Ральф. – Мне достоверно известно о том, что многие рыцари Храма предоставляют убежище альбигойцам и даже защищают их с оружием в руках. И уж ни у кого нет сомнений в том, что альбигойцы вступают в ваш орден и занимают там высокие должности. Более того! Я знаю, что в Лангедоке среди высокопоставленных тамплиеров больше альбигойцев, чем католиков.
   – Не знаю, – высокомерно сказал Хелот. – Я не принадлежу к числу высокопоставленных братьев, и семья моя издревле была католической. Не стану отрицать: великий магистр в обращении к Папе указывал на то, что настоящие крестовые войны следует вести лишь против сарацинов…
   – Мудрое замечание! – воскликнул Греттир, которого так и передернуло при слове «сарацин».
   Гай во время этого разговора молча потягивал вино. Встретившись неожиданно с ним глазами, Хелот уловил дружеское расположение. Этот спокойный, молчаливый человек начинал нравиться лжетамплиеру. Сейчас он замечал сходство сэра Гая с Дианорой: те же широкие скулы, светлые глаза, та же рыжина в волосах.
   Разговор сам собой перешел на женщин.
   – Не понимаю тех, кто дает обет безбрачия, – лукаво усмехнулся шериф и посмотрел на Хелота. – Как можно существовать без женщин? Без этих дивных созданий! Видели бы вы наших дам – леди Ровэна, леди Джен, леди Марион… Одна другой краше.
   – ВИДЕТЬ женщин не запрещает никакой обет безбрачия, – улыбнулся Хелот и тронул крест тамплиера у себя на груди. – Одно лишь созерцание прелестного личика, пышных волос, гибкого стана – все это дарит высокое наслаждение…
   Шериф откровенно расхохотался.
   – Да вы гурман! – вскричал он. – Созерцание, смотри ты!.. Эдак и обет может рухнуть…
   – Посрамление дьявола не в том, чтобы бегать от нечистого, – отозвался Хелот. – Напротив, следует смело идти ему навстречу, не убоявшись решительной схватки. Взять хотя бы святого Сульпиция. Воистину великий святой этот отшельник святой Сульпиций, – заливался Хелот, а перед глазами у него так и стояла янтарная комната, пахнущая луком. – Вот кто неоднократно посрамлял дьявола. Господь наделил его светлым разумом. Этот святой исцелил меня от раны и сопровождавшей ее трясучки.
   – Не нравится мне этот ваш отшельник, – сказал Гай Гисборн. – Не верю я ему. Больно уж свят. Наверняка либо приворотными зельями приторговывает, либо кормится от разбойников. Я еще займусь им поближе, как только время будет.
   Шериф сделал неудачную попытку сесть поудобнее в своем кресле с прямой спинкой, приятнейше улыбнулся и сказал:
   – Повесим завтра их главаря, вот и будет время разделаться с остальными поодиночке.
* * *
   Вскоре после этого беседа угасла сама собой. Хелот, Греттир и Гай вышли на улицу втроем и остановились возле ратуши. Каменный конный Георгий с копьем охранял городской колодец. Несколько женщин остановились с кувшинами, чтобы набрать воды, но увлеклись беседой, кивая в сторону виселицы, сооруженной загодя.
   – А можно поглядеть на этого главаря? – спросил Хелот. – Столько разговоров, столько слухов… От благородного Греттира, сэр, я слыхал, что это настоящее чудовище. И как мне сомневаться в том, если кровопийцы едва не перерезали ему горло…
   – Это правда, – согласился Греттир и, подумав, добавил: – Бой был жаркий.
   – О, я думаю, один вооруженный рыцарь легко может справиться с шайкой каких-то оборванцев.
   Лицо Гая осталось неподвижным. Он не стал тратить времени на пустые возражения.
   В этот момент какой-то школяр или подмастерье весьма гнусного вида остановился возле троих собеседников, поглазел на них нагло и неожиданно разразился бранной тирадой, понося норманнов и тамплиеров и призывая на их головы всевозможные кары Господни.
   Гай выхватил из-за пояса кинжал и, не говоря худого слова, метнул в школяра. Однако парень, юркий, как юла, успел увернуться и мгновенно скрылся за углом. Подобрав свой кинжал, Гай обтер руки об одежду и брезгливо сказал:
   – Житья не стало от студентов.
   – А вы их сажайте в тюрьму и вешайте, сэр, – дружески посоветовал Хелот.
   Греттир вдруг быстро шагнул в темноту аркады, окружавшей ратушу. Приученные войной к постоянной бдительности, Хелот и Гай машинально последовали его примеру. Мимо них оживленно прошуршали две пышные дамы. Хвосты их туалетов подметали растоптанный снег мостовой. На лицах Гая и Греттира появилось одинаковое выражение отвращения.
   – Хвостатые, как дьяволицы, – прошептал Греттир, осеняя себя крестом.
   – Кто это? – поинтересовался Хелот.
   – Леди Ровэна и леди Марион, – сказал Гай. – Не знаю уж, которая из двух глупее. Если бы они нас заметили, нас ждала бы медленная смерть. Кстати, леди Марион собирается в монастырь и напоследок пустилась во все тяжкие.
   Дождавшись, чтобы опасность миновала, все трое направились в сторону Голубой Башни.
   – Однажды оттуда уже был совершен побег, – спокойно рассказывал по дороге Гай. – Сбежал мальчишка браконьер. По мне, так вообще не стоило с ним возиться. Но здесь несомненно одно: поработали эти так называемые лесные стрелки. Больше некому.
   – Вы думаете, здесь нет заговора или… – начал было Хелот.
   Гай невесело рассмеялся:
   – Бросьте, сэр! Парнишка настоящий варвар из местных жителей, дикое и примитивное существо, обреченное прожить в тяжких трудах и умереть в грязи и неведении. Кому до него дело? – Помолчав, он добавил: – Кстати, эти лесные стрелки не лишены остроумия: стражник, охранявший вход, убит моим собственным кинжалом.
   – Вашим? – фальшиво удивился Хелот, но в его темных глазах засветился огонек.
   – Да, – подтвердил Гай. – Я думаю, это оружие попало к ним в руки месяца за два перед тем.
   – Какие негодяи! – пробормотал Хелот, внезапно ощутив легкий укол совести.
   Голубая Башня имела четыре этажа, причем последний был надстроен совсем недавно. Она была сложена из необработанного булыжника, а название свое получила из-за крыши, выкрашенной в синий цвет. Верхние этажи были отданы под склад, на втором помещались казармы, а подвалы занимала городская тюрьма.
   Три собеседника миновали охрану и оказались перед тяжелой дверью в подвал. Вниз уходила узкая винтовая лестница, скользкая от нечистот. Каменные стены как будто смыкались, грозя поглотить любого, кто осмелится пройти по этому тесному пути. Спускаясь вниз, Хелот то и дело задевал плечом замшелый камень и всякий раз ежился.
   Внизу открылось просторное помещение с земляным полом и двумя желобами вдоль стен – для стока крови. Здесь стоял старый, устоявшийся гнилостный запах. Дыба, вся в пятнах крови, небольшая жаровня, сейчас холодная и вполне безобидная на вид, острые козлы и грузила, предназначенные для растяжения суставов, – вот, собственно, и весь пыточный арсенал Ноттингамской тюрьмы.
   От сопровождающего Гай отказался; впрочем, стража и не настаивала: солдатам лень было прерывать игру в кости. Гай зажег факел, безошибочно отыскав его на стене, и дал его в руки Хелоту. Пламя высвечивало то низкий свод, то грязные стены, то высокий столик для писца, которому надлежало записывать показания преступников.
   – Сюда, – сказал Гисборн и, пригнувшись, вошел в длинный коридор. Возле двери, забранной решетками, он остановился. Увидев посетителей, одинокий стражник, изнывавший от скуки, заворчал и поднялся с соломы, где было задремал.
   – Встань прямо, скотина, – сказал ему Гай. На ленивой физиономии стражника явственно проступило недовольство. Гисборн ударил его по лицу перчатками. Хелот, который терпеть не мог стражников, невольно залюбовался.
   – Открой, – велел Гай.
   Стражник повиновался. Все трое вошли в маленькое, лишенное света помещение, откуда доносились запахи прелой соломы и человеческих испражнений.
   Хелот поднял факел повыше и в углу, на грязной соломе, увидел Робина из Локсли. Его светлые волосы слиплись и в беспорядке падали на лицо. Руки были не скованы, а связаны так, что веревка впивалась в тело. Он сидел, прислонившись спиной к влажной стене камеры. При появлении посетителей Локсли только прикусил губу.
   – Встань и подойди поближе, – приказал ему Гай.
   Арестованный не шевельнулся. Небрежным жестом руки Гисборн подозвал стражника, зная, что тот все равно наблюдает. Голова в кожаном шлеме нехотя всунулась в дверь.
   – Чего?
   – Объясни этому мужлану, что от него требуется.
   – Это мигом, – сказал стражник. Он вразвалку подошел к Робину, несколько раз ударил его и поднял за шиворот.
   – Куда его? – спросил стражник.
   – Сюда, ко мне, – ответил Гай.
   Стражник швырнул арестованного Хелоту в ноги. Локсли молчал и не сопротивлялся – берег силы. Он остался лежать неподвижно лицом на каменном полу. Ухмыляясь, стражник пнул его в бок, затем схватил за подмышки и поставил на ноги.
   – Ежели понадоблюсь, позовете, – произнес он, удаляясь.
   Теперь ясные серые глаза Робина остановились на детском лице Греттира. Разбитые губы знаменитого разбойника зашевелились.
   – Я узнал тебя, щенок, – сказал Робин хрипло. – Зря я тебя не повесил тогда… – Он скверно улыбнулся.
   Хелот, ощутив, что Греттир оскорблен до глубины души, сжал в темноте руку юноши.
   – Гай Гисборн пожаловал собственной персоной, – продолжал Робин. – А вот кто третий? Свет бьет меня по глазам, я плохо вижу…
   – Мы здесь не для того, чтобы ты разглядывал нас, смерд, – проговорил Хелот. – Мы сами пришли посмотреть на тебя.
   С этими словами он опустил факел пониже и обратился к своим спутникам:
   – Посмотрите, господа, на эти колени. О, ноги – великий предатель! Как они дрожат, высокочтимые господа! Приятно поглядеть, не так ли?
   Локсли действительно вздрогнул, как от удара.
   – Врешь, – еще более хрипло сказал он. – Не дрожат у меня колени.
   Хелот сунул факел ему под нос.
   – Зря ты надеешься на своих бандитов, – заявил он. – Им тебя не выручить. Клянусь девственностью святой Касильды, здесь ты и подохнешь. – После чего обернулся к Гаю Гисборну. – Сэр Гай, не было бы более осмотрительно заковать его в цепи? Веревки не кажутся надежными, когда речь идет о таком преступнике.
   – Да, это была оплошность, – согласился Гай и крикнул: – Стражник! Разбойника в цепи!
   В этот момент Хелот незаметно отстегнул от пояса кинжал. Гисборн двинулся к выходу, плохо видя в темноте и глядя лишь на узкую полоску света, сочившуюся в полуоткрытую дверь. Хелот подтолкнул Греттира и еле слышно шепнул:
   – Сделай так, чтобы Гай подождал меня в камере пыток.
   Греттир послушно шагнул вслед за Гисборном. Хелот воткнул факел в гнездо на стене и стремительно повернулся к узнику:
   – Робин, руки!
   Не раздумывая, Локсли протянул ему связанные руки, и Хелот полоснул по веревкам ножом, содрав попутно кожу с левого запястья. Стражник уже втискивался в дверь. Хелот оставил Робину кинжал, снова вооружился факелом и неторопливо пошел догонять своих спутников.
   – Друг мой, – обратился он по пути к горе мяса и жира в кожаном шлеме, – разбойник… э… очень опасен.
   – Это связанный-то? – ухмыльнулся стражник и пошел навстречу своей гибели.
   Приятели-рыцари поджидали Хелота в камере пыток, оживленно беседуя.
   – Сэр Хелот знает толк в тюрьмах, – донеслось до Хелота, когда он приблизился. – Ведь он был узником в замке моего отца. Я освободил его и клянусь вам, сэр Гай, за один этот добрый поступок был вознагражден трижды!
   – Сэр Греттир, я прощаю вам неуместные восхваления лишь потому, что верю в искренность вашей дружбы, – произнес Хелот и сам удивился: вот это слог!
   Тем временем «стражник», изрядно похудевший за столь недолгий срок, неторопливо выбрался из камеры и тщательно запер дверь, после чего лениво развалился на соломе. Подавляя острое желание удрать с места происшествия, Хелот лениво шел между Гаем и Греттиром, многословно повествуя о том, как сэр Тор преследовал белую суку и о сэре Петипасе из Винчелси, который был упомянутым Тором убит.
* * *
   В день казни Робина из Локсли утро было превосходное, свежее, ясное. Знатные господа заняли места на галерее ратуши, откуда был прекрасно виден помост. По четырем углам эшафота стояли дюжие стражники. Палач деловито прогуливался под виселицей, постоянно задевая петлю, от чего она раскачивалась. Небольшой отряд лучников, расположенный на крыше ратуши, готовился встретить лесных стрелков, которые, по общему мнению, должны были вот-вот появиться.
   Шериф лениво жевал, глядя на эту картину. Гай Гисборн, спокойный, бледный, мрачноватый, стоял неподалеку. Несколько рыцарей оживленно беседовали между собой, причем все они говорили одновременно.
   Хелот из Лангедока в плаще тамплиера, суровый и строгий, замер несколько в стороне от остальных. Прямые черные волосы удерживал тонкий обруч из чистого золота. Темные глаза скользили по толпе, собравшейся внизу. Все это море светловолосых голов колыхалось и шумело в ожидании обещанного зрелища.
   Слева от Хелота устроилась леди Марион, и он услышал ее басовитый голос, прерываемый хихиканием леди Ровэны. Леди Марион объясняла леди Ровэне, каким именно образом организовано покаяние для грешниц в монастыре святой Флавии, и долго смаковала различные детали тоном знатока. Хелот даже не пытался отвлечься от жуткого рассказа, который жизнерадостная леди вколачивала ему в уши. Наконец леди Марион отчаянно зевнула.
   – Ну где же он, этот Локсли? – громогласно поинтересовалась она и свесилась с перил.
   На помосте и впрямь происходило что-то странное. Стражник, посланный за осужденным еще полчаса назад, вернулся один и теперь делал какие-то знаки.
   – Что происходит, Гисборн? – спросил шериф.
   Гай, ни слова не говоря, спустился на площадь. Толпа расступилась перед ним. Хелот не слышал слов, которыми обменивались стражник и норманнский рыцарь, но лжетамплиер и не нуждался в этом, чтобы понимать происходящее.
   – Где Локсли, болван? – тихо спросил Гай. Стражник молчал, блуждая печальными глазами. – Что случилось? Отвечай, дубина! – Гисборн тряхнул его за плечо.
   – Сбежал Локсли, – брякнул стражник. – Охранник убит.
   Гай скрипнул зубами.
   – Что еще? – спросил он, с трудом сдерживаясь, чтобы не начать бить этого насмерть перепуганного человека на глазах у шерифа.
   – Он оставил странную ладанку, кровью на клочке рубашки…
   Гай вырвал из пальцев стражника клочок ткани, на котором и в самом деле расплывались какие-то значки. Поскольку читать рыцарь не умел, то он просто сжал ткань в кулаке. Стражник стоял перед ним, втянув голову в плечи. Гай брезгливо посмотрел на него.
   – Надо бы тебя повесить вместо Локсли, – сказал он. – Зачем лишать людей удовольствия?
   – Я не виноват, – пробормотал стражник.
   – Исчезни, – с тоской сказал Гай. – Немедленно. Пока я ничего не сообщил шерифу. Иначе он сделает то, чем я тебе пригрозил. У тебя две минуты. И чтобы никто о тебе ничего не знал.
   Он резко повернулся и пошел обратно к галерее.
   Сэр Ральф вытянул шею.
   – Ну, что там, Гисборн? – крикнул он.
   – Локсли бежал, – спокойно ответил Гай, с деланным равнодушием ожидая криков негодования. Дав им улечься, продолжил: – Охранник убит. По-моему, сэр, здесь не обошлось без колдовства. Вот заклинание, написанное кровью, – оно, вероятно, и отворило двери.
   Леди Ровэна взвизгнула и упала в обморок на руки сэру Гарсерану. Тот, похоже, не имел ничего против. Леди Марион несколько раз осенила себя крестным знамением. Благородное собрание с интересом и ужасом передавало из рук в руки загадочный клочок ткани.
   Смутно догадываясь о том, кому адресовано послание Робина, Хелот подошел поближе к леди Джен, которая нюхала тряпочку, вонявшую кровью, потом и сеном. Хелот коснулся ее руки, и леди Джен устремила на него липкий взгляд из-под тяжелых век.
   – Позвольте мне, сударыня, – произнес он и взял ладанку из ее розовых пальчиков.
   Осенив себя крестом, Хелот разложил записку на ладони и прочитал корявые, неумело выписанные слова.
   – Да, – сурово произнес наконец Хелот. – Это страшное заклинание, и, если мы не сожжем его на костре под виселицей, оно погубит нас. Проклятые языческие суеверия. – И он перешел на латынь, процитировав краткий отрывок из Светония.
   Вокруг Хелота образовалось пустое пространство. Благородные лорды шарахнулись в ужасе.
   – Сэр Хелот, вы, как лицо отчасти духовное, можете совершить этот обряд, – предложил шериф.
   – Хорошо, – важно согласился тамплиер. – Мне должна помогать невинная девушка.
   Дамы потупились, а леди Марион шумно вздохнула:
   – Боюсь, сэр, здесь только одна невинная девушка. – И она томно протянула ему свою пухлую руку в веснушках и ямочках.
   Худой, стройный, серьезный, Хелот помог ей взойти на помост. Леди Марион залихватски оторвала несколько досок и с треском переломила их о колено. Стоя под виселицей, Хелот задумчиво смотрел на толпу. А глашатай уже надрывался:
   – И пусть еретики и язычники из Шервудского леса не рассчитывают на то, что их грязные чары могут поколебать устои нашей веры и нашей государственности!..
   Вдруг в толпе мелькнуло знакомое лицо. Хелот бросил быстрый взгляд направо – и там тоже, И слева. Лесные стрелки явились помочь ему в случае разоблачения, а такое весьма возможно.
   И тут Хелот сообразил, что стоит на помосте под самой петлей. Кое-кто из его друзей уже потихоньку изготавливался к бою. Хелот поднял руку и крикнул:
   – Верные христиане! Друзья! Побывав у Гроба Господня и воюя с сарацинами… – Перед глазами Хелота на миг мелькнул Алькасар, его единственный знакомый сарацин, но видение тут же исчезло за несвоевременностью. – …Я дал нерушимые обеты, дабы совесть моя была чиста! Без страха и упрека предаем мы сожжению зловещее заклинание…
   Он с облегчением заметил, что стрелки незаметно пробираются с площади в боковые улицы. И в этот момент кто-то снизу потянул его за плащ. Хелот обернулся и увидел горожанина средних лет, протягивающего ему охапку соломы.
   – Возьми, славный защитник Ноттингама и веры, – тихо сказал он, – и пусть это будет моя скромная лепта в общее дело.
   Его выгоревшие глаза смотрели так, словно он боялся, что его накажут. Рыцарь из Лангедока дрогнул. Он взял смиренное подношение, благословил горожанина и торжественно обложил сеном небольшой костерок, разложенный умелыми руками палача. Горожанин тихо плакал от счастья.
   Хелот поднял высоко над головой зловещее заклинание и бросил его в костер. Леди Марион зажгла солому.
   Через минуту все было кончено. Люди расходились притихшие, с таким чувством, будто их только что избавили от огромной опасности.
* * *
   Поздно вечером, сидя у камина и потягивая из больших кубков красное вино, Хелот и Греттир Датчанин обсуждали странные события этого дня. Призрак Бьенпенсанты сидел на каминной полке, болтая ногами прямо у них перед носом. Хелот старался не замечать этого.
   – Одного я не понимаю, сэр, – сказал Греттир Датчанин наконец. – Эта тряпочка… Страшное заклинание… Что это было на самом деле?
   Хелот усмехнулся:
   – Записка.
   – Записка? Так Локсли, выходит, умеет писать? Как же он научился?
   – Невелика хитрость, коли есть учитель.
   – Кто же его научил?
   Хелот в упор посмотрел на своего друга.
   – Я, – сказал он после краткой паузы.
   – И записка адресована тоже вам?
   – Конечно.
   Привидение свесилось с каминной полки и уставилось прямо в лицо Хелоту горящими желтыми глазами.
   – Ух! – воскликнуло оно, выставив окровавленные клыки, которые, впрочем, тут же исчезли. – Разве ты не видишь, что ребенок сгорает от любопытства? Что там было написано, Хелот? Расскажи уж нам, не мучай.
   – Санта! – покраснев, вскричал Греттир.
   Бьенпенсанта захихикала.
   – Помнишь, – начал Хелот, – когда мы навестили разбойника в его узилище, я сказал: «Клянусь девственностью святой Касильды, тебе отсюда не выбраться».
   – Помню. Ну и что?
   Хелот задумчиво поворошил угли в камине, бесцеремонно просунув кочергу сквозь бесплотное тело призрака. Бьенпенсанта злобно зашипела, но на это никто не обратил внимания.
   – «Святая Касильда не была девственницей» – вот что он написал.
   – Бог мой! При чем тут… – начал Греттир.
   – Поаккуратнее выражайся, внук, – рассердилось привидение, мерцая то красным, то зеленым светом.
   Хелот рассмеялся:
   – А при том. Отец Тук рассказывал нам житие этой особы. Она была женою сарацинского конуга. ЖЕНОЮ… Робин правильно меня понял.

Глава восьмая

   На второй или третий вечер, когда Греттир отправился к Гисборну, преследуя одну-единственную, не скрываемую им цель – напиться, Хелот решил остаться дома, предпочитая общество сварливой Бьенпенсанты обществу пьяного мальчика. Впрочем, вслух Хелот выразился куда благопристойнее, и Греттир ушел, не обидевшись.
   Как только он скрылся за дверью, в комнате материализовалась Бьенпенсанта. На сей раз она не пыталась никого напугать и вела себя мышкой, насколько это вообще было возможно для прабабушки Греттира.
   Хелот подложил в камин дров. Слуг он отослал – мешали своим мельтешением. Сидя в кресле с ногами, Санта наблюдала за ним с легким любопытством. Наконец она сказала:
   – Хотите выпить? У моего внука здесь хороший запас вина.
   Хелот повернулся к ней и неожиданно для себя улыбнулся:
   – Разве призраки пьют? Я не знал.
   – Я и сама не знала, пока не начала напиваться. Подождите здесь, не уходите. Я быстро принесу два бокала и бутылочку.
   Бьенпенсанта поднялась, и ее просторные одежды зашуршали, как настоящие. Уже возле самой двери она обернулась, бросила на молодого рыцаря проницательный взгляд и добавила:
   – А если вы вздумаете уснуть, сэр, я обещаю вам кошмары. Сами не обрадуетесь. Если проснетесь после этого седым, считайте, что повезло.
   И скрылась в коридоре.
   Но Хелот и не думал спать. Слишком многое заботило его в этот вечер, чтобы он мог уснуть. Когда Санта вернулась, держа в руках покрытую пылью бутылку с действительно хорошим красным вином, Хелот почти обрадовался. Привидение, когда хотело, было по-настоящему хорошим собеседником: чутким, умным, парадоксальным.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →