Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Среднее имя британского тележурналиста Дэйвида Фроста (р. 1939) – Пэрэдайн.

Еще   [X]

 0 

Грустный оптимизм счастливого поколения (Козлов Геннадий)

Книга для тех, кто заинтересован в оптимальной реализации предначертаний своей судьбы, будущей судьбы землян и, главное, нашей российской судьбы.

Повествуя о днях былых, сегодняшних и будущих, автор избегает глубокомысленной безысходности в рассуждениях и заключениях. В силу мягкой ироничности стиля книга вас не утомит.

Чтение даст возможность отвлечься от сиюминутных проблем, не раз улыбнуться и задуматься о глубоко личном.

Кому-то она добавит уверенности в своих силах и простимулирует к большей целеустремленности.

 – выпускник физического факультета МГУ, доктор физико-математических наук, лауреат Государственной премии СССР, действительный государственный советник Российской федерации первого класса. Более 25 лет проработал в Физическом институте АН СССР и Институте общей физики РАН. Длительное время работал заместителем министра науки, возглавлял Российское агентство по системам управления. Член Союза писателей России. Автор книг «Познание судьбы», «Воплощение судьбы», «Лаборатория» и «Наука под углом зрения».

Год издания: 2015

Цена: 199 руб.



С книгой «Грустный оптимизм счастливого поколения» также читают:

Предпросмотр книги «Грустный оптимизм счастливого поколения»

Грустный оптимизм счастливого поколения

   Книга для тех, кто заинтересован в оптимальной реализации предначертаний своей судьбы, будущей судьбы землян и, главное, нашей российской судьбы.
   Повествуя о днях былых, сегодняшних и будущих, автор избегает глубокомысленной безысходности в рассуждениях и заключениях. В силу мягкой ироничности стиля книга вас не утомит.
   Чтение даст возможность отвлечься от сиюминутных проблем, не раз улыбнуться и задуматься о глубоко личном.
   Кому-то она добавит уверенности в своих силах и простимулирует к большей целеустремленности.

   Геннадий Викторович Козлов – выпускник физического факультета МГУ, доктор физико-математических наук, лауреат Государственной премии СССР, действительный государственный советник Российской федерации первого класса. Более 25 лет проработал в Физическом институте АН СССР и Институте общей физики РАН. Длительное время работал заместителем министра науки, возглавлял Российское агентство по системам управления. Член Союза писателей России. Автор книг «Познание судьбы», «Воплощение судьбы», «Лаборатория» и «Наука под углом зрения».


Геннадий Козлов Грустный оптимизм счастливого поколения

   © Г. В. Козлов, 2015
   © ООО «Издательство «Этерна», 2015
* * *

   Книга для тех, кто заинтересован в оптимальной реализации предначертаний своей судьбы, будущей судьбы землян и, главное, нашей российской судьбы.
   Повествуя о днях былых, сегодняшних и будущих, автор избегает глубокомысленной безысходности в рассуждениях и заключениях. В силу мягкой ироничности стиля книга вас не утомит. Чтение даст возможность отвлечься от сиюминутных проблем, не раз улыбнуться и задуматься о глубоко личном. Кому-то она добавит уверенности в своих силах и простимулирует к большей целеустремленности.

Часть первая
Становление и достижение

Глава первая
Точка отсчета



   Мальчишкой каждый год родители отправляли меня из Москвы на все лето в деревню Тихвинку, что под Санкт-Петербургом, вблизи железнодорожной станции Тайцы. И сложилось так, что именно с этой деревней связано для меня понятие родного края и именно отсюда берет начало моя память.
   Тогда, в пятидесятых годах прошлого века, деревня насчитывала около тридцати сильно обветшалых домов, два покосившихся, но еще довольно крепких двухэтажных дома свидетельствовали о прежних, более благополучных временах. Посреди деревни, протянувшейся вдоль пыльной дороги, в небольшой ложбинке приютился заросший пруд. По мере удаления от дороги дома уступают место сараям, огородам, лугу, кустарнику и, наконец, лесу. Лес, обступающий деревню с двух сторон примерно в полукилометре, несомненно, является важнейшим достоянием местности.
   Картина деревни, как и любой пейзаж, была бы неполной без неба, тем более что небо здесь поистине огромно со всех сторон, куда ни бросишь взгляд. Кажется, что этот простор занимает больше половины небесной сферы. И ничто, пожалуй, не трогает в Тихвинке душу горожанина так, как песня жаворонка в поднебесье на фоне тиши и простора. Нигде мне не доводилось слушать столь мелодичного и бескрайнего звучания неба, освежающего и успокаивающего душу.
   До войны в деревне большей частью жили финны, которые потом были выселены. И только один пожилой малорослый финн как-то остался, вероятно в силу своей неприметности. Он жил одиноко в домике, сложенном из бутового камня. Так же из бута были выложены тропинки и глубокий колодец на его участке. Вода в нем была отличная, и ей пользовалась значительная часть примыкающей деревни. Все на участке было в образцовом порядке, даже дрова старик пилил по мерке, работая непременно в нарукавниках и аккуратном сером фартуке. И взять бы деревне с него пример, ан нет, беспорядок на других дворах был столь привычен, что и подступаться к нему не считалось нужным.
   В 1947 году мои родственники по линии мамы купили один из покинутых финнами домов. Во время войны дом зацепили вскользь два снаряда, а может быть, мины. Один прилетел со стороны Ленинграда и был, видимо, свой. Второй – явно неприятельский – прибыл с противоположного направления. Они повредили два противоположных угла дома: пробили крышу по краям возле карниза, ободрали снаружи бревенчатые стены и, потеряв скорость, вошли в землю не взорвавшись.
   Кроме этих двух серьезных ранений, крыша и сруб дома собрали великое множество мелких осколков.
   Судя по всему, бои в этих местах были нешуточные, что неудивительно, поскольку деревня находится в пяти километрах к югу от знаменитой Вороньей горы, с которой обстреливался Ленинград. Воронками разного размера были усеяны все поля и огороды. Даже через десять лет после войны в лесу частенько можно было найти патроны, стволы от винтовок, гранаты, мины, снаряды, стоившие подчас здоровья и даже жизни некоторым моим сверстникам.
   В ста метрах от дома под сенью заботливо посаженных деревьев сохранилась и оберегается братская могила.
   Деревня была занята немцами в конце 1941 года. Дом, судя по оставшимся в нем приметам, за три огненных года не раз менял своих хозяев и постепенно разрушался. В результате к концу войны он оказался без пола и дверей. От бывшего сада осталось два чудом выживших дерева.
   Сейчас дом восстановлен. Думаю, что он переживет еще не одно поколение, так как построен был весьма добротно. Очень удачно было выбрано для него место – на едва заметном возвышении. В результате, в отличие от соседних близлежащих строений, даже в самую весеннюю распутицу в подполе не бывает воды, что, как известно, высоко ценится сельскими жителями.
   Хозяином дома был мой дед – Николай Федорович Матросов, 1881 года рождения, уроженец деревни Муравьево Тверской области. Эту фамилию он получил, вернувшись в родную деревню после долгой флотской службы на Тихом океане. Гражданскую жизнь он начал с того, что женился на Марии Николаевне Басалаевой. За первые десять лет они нажили пятерых детей: двоих сыновей – первого и последнего, и трех дочек, младшая из которых – моя мама Лидия.
   Деревенская жизнь, видимо, не очень увлекала деда, много повидавшего за время флотской службы. Он подался на заработки в Петроград, где и прошел вторую после флота школу жизни. Работал сначала в гостинице, а затем в мастерских и на заводе. Дед был человеком сметливым и расчетливым. В период революции пару раз выходил с рабочими на улицы, но после первого же обстрела на Литейном проспекте дело это оставил.
   Война 1941 года застала маму, учившуюся в Институте связи, и ее родителей в Ленинграде. Выжили они в блокаду только благодаря поддержке младшего брата Леонида, служившего в то время на охранявшем город эсминце «Славный». На второй год блокады им удалось эвакуироваться. Родители мамы по дороге едва не умерли, однако, приехав в родную тверскую деревню, все трое довольно быстро поднялись.
   Я появился на свет божий в деревне Муравьево в начале 1944 года. До войны отец был здешним директором школы и учителем истории. Война произвела его в лейтенанты, и с самого ее начала он более тридцати лет служил офицером в армии.
   По рассказам родственников, рождение мое не осталось в деревне незамеченным. Неизвестно по какой причине весь первый год я кричал без перерыва день и ночь, лишив покоя всех родственников и даже соседей. В несколько ослабленном виде эта особенность передалась потом моему сыну. Он тоже за первый год сумел измотать тем же способом всю семью.
   В жизни у деда, кроме ленинградской блокады, было еще несколько ситуаций, когда смерть подбиралась к нему совсем близко. Первый раз это случилось во время Русско-японской войны 1905 года, когда он заболел тифом и в безнадежном состоянии был списан на берег. Буквально через месяц его корабль со всей командой затонул в Цусимском сражении, а дед, на удивление врачей, выжил и продолжил службу.
   Второй драматический случай произошел с ним вскоре после демобилизации. Во время постройки дома они с шурином тесали бревно, начав с противоположных концов. То ли они были выпивши, то ли, увлекшись работой, не заметили неотвратимо приближающейся встречи в середине бревна, сказать сейчас трудно. Однако встречу эту дед запомнил на всю жизнь, получив шрам от топора шурина прямо по центру головы. Фельдшер сказал, что еще полмиллиметра – и был бы пробит не только череп, но и оболочка мозга, что по тем временам являлось смертельной травмой.
   Этими двумя случаями судьба деда напоминает судьбу его дома, также дважды уцелевшего по счастливой случайности от зацепивших его снарядов. И вообще дом был деду под стать. С одной стороны, вроде и не представлял собой ничего особенного, а с другой – оказался крепким и надежным.
   Следует упомянуть еще об одном моменте из биографии деда, имевшем для всей его жизни немаловажное значение. Служа в гостинице в качестве посыльного, дед однажды познакомился с ясновидцем, и тот предсказал ему дальнейшую судьбу, причем весьма детально, назвав количество детей, будущую специальность, место работы и проживания. В том числе он определил и продолжительность жизни в семьдесят пять лет.
   Поначалу дед не принял это всерьез, но по мере того, как предсказания одно за другим неукоснительно сбывались, не только он, но и все родственники поверили в них безоговорочно. В частности, когда в семьдесят три года у деда случился инфаркт, за его жизнь никто из нас всерьез не опасался. И действительно, все обошлось, за исключением разве того, что дед сильно изменился, стал считать себя больным и совершенно потерял интерес ко всем делам, выходящим по своим перспективам хотя бы на несколько лет вперед.
   Шли годы. Ему исполнилось семьдесят пять. Приехав как обычно в деревню, я нашел деда еще вполне крепким, но весьма удрученным. До исполнявшихся в конце года семидесяти шести лет ему оставалось пять месяцев. Прощаясь с ним в конце августа, я не сомневался, что вижу деда в последний раз. Бабушка к тому времени потихоньку приготовила похоронную одежду. В Москве мы каждый день ждали печальную весть.
   Самой трудной для деда была последняя неделя, когда до конца отпущенного срока остались считаные дни. Вечером накануне дня рождения дед простился с бабушкой и долго не мог заснуть. Но, к удивлению, он был жив и на следующее утро. Потребовалось еще несколько месяцев, чтобы поверить в ошибку предсказателя, которая, в конечном итоге, составила пять лет.
   Бабушка была значительно моложе деда, но и она в моей памяти с самого начала запечатлелась старой. Всю жизнь она была на вторых ролях, хотя, как я сейчас понимаю, именно она была сердцем и объединяющим началом всей большой семьи. На ней было все хозяйство с огородом, поросенком, козой и курами. В прежние годы была еще корова, и тогда в обязанности бабушки входила ежедневная продажа молока в Ленинграде. Но кормить корову с каждым годом становилось все труднее из-за проблем с покосом. В конце концов председатель колхоза вообще запретил косить для нее траву где бы то ни было. Дед в отчаянии даже обратился с письмом к К. Ворошилову – председателю Президиума Верховного Совета СССР. Ответ, на удивление, пришел, но уклончивый – на усмотрение колхоза. Корову пришлось зарезать.
   Образование у бабушки было крошечное – одна зима в сельской школе. Читать и писать она практически не умела. Да ей было и не до того. Вставать и зимой, и летом всегда приходилось затемно. Весь день в делах, не присесть. Передышка только за вечерним чаем:
   – Давайте попьем неторопя.
   Жили они на пенсию деда в двести десять рублей, малость откладывая из этих скудных денег «на черный день». Покупали только хлеб, соль, сахар и папиросы деду, самые дешевые – «Красная звезда». Когда при Н. Хрущеве пенсию увеличили до шестисот дореформенных рублей, они не могли поверить, что это надолго, и продолжали жить как и прежде. Разве что дед стал выписывать газету – «Лениградскую правду». В результате через несколько лет у них появились накопления, которых могло бы хватить на ремонт дома или другие назревшие нужды. Но с дедом об этом было бесполезно даже заговаривать, поскольку суровая жизнь сделала его предельно экономным.
   В отличие от деда, трудности жизни не огрубили характер бабушки. Она никогда не унывала, по крайней мере на людях, была всегда заботлива и ко всем добра. При любых конфликтах она была готова принести себя в жертву, чтобы только избежать ругани и разлада. Нечего и говорить, что за всю жизнь она никого не только не обидела, но даже не упрекнула. По живости ума она не уступала более образованному деду и была к тому же удивительно понятливой и остроумной. В ее памяти было немало прибауток времен молодости, по которым можно заключить о сохранившихся озорных черточках.
   После смерти деда бабушка отказалась переехать к детям, дабы не быть им обузой, и осталась жить в деревне одна. Во многом ее жизнь в семьдесят лет началась заново. Долгая зима инициировала ее к изучению грамоты. Она начала потихоньку читать книги и писать письма. Первое время разобрать их было крайне сложно. Каждое слово содержало столько ошибок, сколько в нем было букв. Дополнительно чтение осложнялось тем, что все письмо было написано слитно. Но уже на следующую зиму письма стали вполне читаемыми. Особый интерес у бабушки вызывали исторические романы, которые мы с удовольствием ей поставляли. Прожила бабушка после смерти мужа еще восемь лет.
   Из ценных вещей у бабушки была только швейная машинка «Зингер», а у деда – морской бинокль, который, к сожалению, не сохранился. Поначалу настоящей мебели в доме не было вовсе, но со временем ленинградские сыновья и дочери по мере новых приобретений свезли сюда кровати, стулья, диван, люстры, посуду, картины, безделушки, а также разнообразную одежду и обувь. Постепенно дом превратился в музей старых вещей, некоторые из которых пришли еще из XIX века и были сделаны весьма искусно. На чердаке собрались замысловатые по форме керосинки и керосиновые лампы, вышедшие в отставку с появлением в деревне электричества. Не помню случая, чтобы что-либо из вещей было выброшено на свалку. Да, собственно, никакой свалки в деревне и не было. Хозяйства были безотходными, даже жестяные консервные банки, коих было немного, шли в дело.
   Основное место в доме занимала русская печь, выходившая закопченной кирпичной трубой на крышу. Кроме плиты с конфорками в печи была просторная топка, над которой, как и положено, располагалась лежанка.
   Дедушка к печи относился с большим почтением – это был самый сложный и ответственный агрегат во всем незамысловатом хозяйстве. Для прочистки трубы даже приглашался профессионал – трубочист. Связано это было с воспоминаниями о деревенских пожарах, коих на памяти деда было два, лишивших в свое время половину жителей не только крова, но и всего имущества, скота и продовольствия. Более страшных бедствий российские деревни не знали.
   Бабушка каждое утро разводила в топке огонь и готовила еду. Иной раз пироги с творогом и всегда картофельную запеканку с твердой корочкой, неспешно созревшей в медленном жару остывающей печи. В духовке такую не испечешь – обязательно где-нибудь пригорит.
   Теплая лежанка на печи – тоже прелестная вещь. Лежать на кирпичах, прикрытых старым одеялом с пересохшим запахом, жестко, но это неудобство с лихвой компенсирует неспешное тепло, обволакивающее все тело. Зимой для стариков печь – единственная отрада.
   Братья и сестры моей мамы жили в Ленинграде и часто бывали у родителей, но постоянно никогда там не жили. У всех были свои семьи и дети, за исключением старшей, Марии. Когда иной раз летом в Тихвинку съезжались все родственники, набиралось до двадцати человек.
   Среди двоюродных братьев и сестер я был несколько на особом положении, так как проводил в Тайцах времени больше других и был как бы постояльцем. Старики ко мне очень привязались и ждали моего приезда уже с осени.
   Зимой мне довелось навестить их лишь пару раз. Деревню было невозможно узнать, так она была завалена снегом. Кроме дороги, только к домам, колодцам и магазину были протоптаны узенькие тропинки. Лес не доступен даже на лыжах, сразу за огородом проваливаешься по пояс в рыхлый снег.
   Зима в Тихвинке – это царство ночи. Дни настолько короткие, что солнце лишь чуть поднимается над горизонтом, чтобы вскоре скрыться за лесом. В ясную погоду длинные ночи волнуют горожанина своей сказочной красотой. В полнолуние все вокруг наполняется таинственным зеленовато-голубым светом и черно-синими тенями. Отойти от дома страшновато, но зато можно часами любоваться этим серебряным миром через замерзшее по краям окно темной комнаты.
   При малой луне все вокруг выглядит совсем иначе. Огромное черное небо наполняется невероятным количеством ярких звезд, среди которых трудно выделить знакомые созвездия. Прозрачный морозный деревенский воздух позволяет заглянуть далеко вглубь звездных миров.
   Время зимой течет очень медленно, поскольку почти ничего не происходит, каждый новый день похож на вчерашний. Их как-то совсем и не жалко, и хочется, чтобы скорее они прошли, сменившись наполненной жизнью летней суетой.
   Деревенские каникулы значили для меня очень много, там я получал свободу от школы, уроков, родителей и многих ограничений городской жизни. Целыми днями я мог пропадать с приятелями, не опасаясь никаких нотаций и тем более наказаний. А летом в деревне пацанам есть чем заняться. Можно развести костер и испечь картошку, покататься на телеге или на тракторе, сходить за морковью или горохом на колхозное поле. К осени, когда поспевают ягоды, орехи и яблоки, дел становится еще больше.
   Отношения с деревенскими сверстниками имели ту особенность, что зависели от их числа. Один на один все было просто и искренне. Но как только их собиралось трое-четверо, я сразу становился чужаком. Москвичей уже тогда недолюбливали. В любой игре деревенские пацаны блокировались и жульничали самым бесстыдным образом. Доходило иной раз и до весьма коварных замыслов. Один из них был связан с катанием на лошадях, коих в колхозе в то время было с десяток. В хорошую погоду деревенские выводили их на ночь пастись в поле. При этом они умели лихо ездить без седла и упряжи, держась за гриву лошади. Зная, что прокатиться верхом на лошади – вожделенная мечта любого мальчугана, они сговорились подсунуть мне самую норовистую кобылу и как следует ее взбодрить, предвкушая, как я с нее навернусь. Понятно, что замысел от меня тщательно скрывался, но по тому, как активно они меня уговаривали и расписывали смиренный нрав лошади, я заподозрил неладное и отказался. Уровень разочарования сорванцов убедил меня в правильности решения.
   При хорошей погоде мы с дедом ежедневно ходили в лес, заготавливать на зиму дрова, сено и веники для козы и, конечно, грибы и ягоды. К десяти годам я вполне овладел основными навыками сельской жизни и стал старикам реальным помощником.
   Дед был профессиональным слесарем и неплохим плотником. Все в доме делалось своими руками и, как правило, из ничего. Топор и пилу я взял в руки, как только появилась силенка их удержать. При этом совпало так, что убывающая сила деда как бы прирастала во мне. В результате этого количество дров и веников, приносимых нами из леса, оставалось из года в год неизменным и достаточным для того, чтобы пережить долгую зиму.
   В отличие от силы, мастерство у деда сохранилось до последних дней, и передавал он его щедро и охотно. Помню, однажды, когда дед уже окончательно слег, я решил смастерить складную двухколенчатую удочку. Главная трудность состояла в изготовлении соединительного узла. Нужно было склепать из жести две трубочки так, чтобы они плотно входили одна в другую. Возился я долго, но никак не мог достичь желаемого результата. Видя это, дед, ворча и охая, встал с кровати и слабыми дрожащими руками сделал две трубки, которые плотно соединились. Это был его последний урок. В слесарном деле так я с ним и не сравнялся. Но и того, что освоил, хватило в дальнейшем с лихвой.
   Лет с двенадцати круг моих деревенских обязанностей был уже довольно широк. Многие из них, например доставка воды из дальнего питьевого колодца, требовали немалых физических усилий. К концу лета я всегда не без удовлетворения отмечал, что ведра уже не казались столь тяжелыми и по дороге не нужно было отдыхать. Никогда всерьез не занимаясь спортом, я, тем не менее, не уступал своим сверстникам в силе, чему во многом был обязан летней закалке.
   Одна обязанность требовала от меня не столько физических, сколько волевых усилий. Смешно сказать, но связана она была с козой по имени Катька, отличавшейся необычной агрессивностью и своенравием. Рано утром бабушка привязывала ее на лугу за огородом, а днем и вечером ее нужно было приводить домой доить. Прежде это делал дед, явно не испытывая удовольствия, когда коза валила его с ног, несясь как угорелая, или бодалась по самому ничтожному поводу и даже без такового. Стоило только деду, не сдержавшись, чертыхнуться, как коза тут же оборачивалась и так воинственно становилась на дыбы, что дед мгновенно вспоминал все немногие знакомые ему ласковые слова. Поэтому при первой же возможности он с радостью передал козу мне. Сначала я старался удирать в нужное время из дома, но принять козу все же пришлось.
   Каждый раз, отправляясь за ней, я готовил небольшой задабривающий веник из рябиновых веток. Коза на нем сосредотачивалась, и я имел десяток секунд, чтобы вытащить из земли кол с веревкой. Любое промедление было чревато, так как, сожрав веник, коза вовсе не проникалась ко мне чувством благодарности, а становилась только злее от того, что удовольствие так быстро закончилось. Освободив кол, нужно было бежать за козой со всех ног, чтобы, не дай бог, не натянуть связывающую нас веревку. Все обитатели дома о приводе козы заблаговременно информировались и прятались. Особый статус имела лишь бабушка. Коза относилась к ней с безусловным уважением. Только годам к пятнадцати я обрел достаточную силу, чтобы убедить козу в целесообразности более уважительного отношения и ко мне.
   По прошествии целого ряда лет, когда жена предложила назвать дочку Катей, я с ней, возможно впервые, не согласился, и дочку назвали Светой.
   Однако даже эта злющая коза меркла на фоне красавца петуха, выросшего у всех на глазах из крошечного цыпленка и ставшего в одночасье хозяином и грозой как нашего, так и соседних дворов. Практически во всех действиях людей он усматривал опасность для своих (и соседских) любимых кур и тотчас принимал самые жесткие меры пресечения. Петуха, конечно, давно бы зарубили, как того требовали соседи и особенно почтальон, но бабушка стояла за него горой, ибо кур он содержал в образцовом порядке и неслись они как никогда прежде. Постепенно и соседи, поняв это, зарубили своих потрепанных и запуганных петухов за ненадобностью.
   Несколько раз за лето мы с дедом ездили в Ленинград, где посещали баню, иногда парикмахерскую и частенько военно-морской музей. Дед его особенно любил и неплохо знал. Возвращаясь, мы покупали у Балтийского вокзала папиросы, селедку, горячий хлеб и немного порезанной ломтиками чайной колбасы.
   В электричке я получал бутерброд, вкус и аромат которого казались мне, проголодавшемуся за день мальчишке, просто божественными. Это был аромат того времени, когда колбасу еще не умели делать без мяса.
   В электричке мы всегда ездили с билетами, но поскольку контролеры ходили редко, то по возвращении дед слегка сокрушался о напрасно потраченных деньгах. Однажды контролер все же пришел. Дед, преисполненный внутреннего достоинства, неспешно достал бумажник, сохранившийся с более благополучных допенсионных времен, и извлек из него билеты. Тогда это были небольшие картонные карточки с пробитыми по краю мелкими отверстиями, сообщающими дату приобретения. Посмотрев на просвет, контролер убедился, что билет старый. Это деда не смутило, он предложил другой, но и тот не годился. Такой же проверке подверглись еще с десяток билетов – и с прежним результатом. Оказалось, что бумажник хранил билеты за все предыдущие поездки. У контролера не хватило терпения изучить все коллекцию, и он ретировался. Дедушка же аккуратно сложил все билеты на место. На мой недоуменный взгляд он буркнул:
   – Пусть лежат.
   За этими словами стояло желание сохранить солидность отвыкшего от денег бумажника.
   Дед и сам стремился выглядеть солидно. На людях он держался степенно, встречаясь со знакомыми, обязательно приподнимал картуз со словами:
   – Мое почтение.
   Иногда дед одалживал соседям небольшие деньги и потом долгие годы вспоминал, если кто ему не вернул, сильно по этому поводу переживал, но никогда не напоминал должникам.
   Не припоминаю, чтобы дед при мне нецензурно бранился, самым «сильным» ругательством был «леший», а у бабушки и того слабее – «худой человек».
   Повзрослев, я стал ездить в Ленинград самостоятельно, навещая живших там родственников, но гораздо чаще бывал в Красном Селе, которое в то время еще не было в черте города. Здесь, в двух остановках электрички от Тайцев, жила средняя мамина сестра Вера. Все тут было иначе, чем в тихих Тайцах, и прежде всего огромное озеро, на берегу которого торжественно расположилась старинная бумажная фабрика, задававшая своими гудками ритм жизни рабочему поселку.
   В семье тети Веры было двое сыновей. Один старше меня на пять лет, а другой на столько же лет моложе. Вполне понятно, что главный интерес для меня представлял старший, Валерий, – наставник и авторитет. Он приобщил меня к рыбалке, и это надолго стало одним из самых любимых моих увлечений. Снасти у нас были почти полностью самодельными. До сих пор удивляюсь, как нам удавалось ловить плотву – одну из самых осторожных рыб – на нитку и самодельный крючок, изготовленный из тетрадной скрепки. Правда, следует признать, что крючки брат делал очень искусно. Главным их достоинством был малый размер, а недостатком – низкая прочность, не позволявшая вытащить крупную рыбину.
   С Красным Селом связана у меня и мучительная эпопея обучения плаванию. Началась она лет с семи. Брались учить меня многие: и отец, и брат, и дядя, – но совершенно безуспешно. Я прочитал несколько наставлений, старательно разучивал и выполнял их рекомендации, но не мог проплыть и метра. Неумение плавать было для меня ужасно огорчительным. Год от года число сверстников, не научившихся плавать, катастрофически сокращалось, и наконец я остался один. Это было стыдно и унизительно.
   Конец этой муке наступил лишь в восемнадцать лет, когда я был уже студентом МГУ. Под угрозой отчисления я проплыл первые сто метров на обязательном зачете по физкультуре. До этого со мной три месяца занимались профессиональные тренеры. Наблюдая за моими стараниями, они пожимали плечами и разводили руками, ибо, делая все правильно, я не мог даже на самое короткое время поднять головы над водой, чтобы вдохнуть.
   Но вернемся-таки в Красное Село. Научиться плавать в то время мне было крайне важно еще и для того, чтобы одному рыбачить на озере с лодки, не волнуя родственников. Озеро манило меня своими заросшими тростником берегами и дивными водорослями, создававшими под водой таинственный и причудливый мир, который, благодаря высокой прозрачности воды, можно было наблюдать на глубину до нескольких метров. В тихую погоду хорошо была видна снасть с крючком и насадкой. Рыбы медленно и заинтересованно подплывали к комочку из белого мякиша, но, потрогав его и почувствовав неладное, резко уходили в сторону, уступая место другим. Наконец, находилась какая-нибудь не слишком осмотрительная плотвица, которая брала насадку. Тут уж все решали доли секунды, кто окажется проворнее. Сказать по правде, особых успехов в рыбалке я не достиг. Только однажды удивил тетю, поймав двух огромных плотвиц, а так все больше кормил кошку.
   Стихией моей стал таицкий лес. Здесь я знал и чувствовал почти все, да и лес, как говорят, принял меня. Главное таинство было связано со сбором грибов. Выходить из дома нужно было затемно. К августу ночи становились холодными, туманными и росистыми, так что трудно было не вымокнуть еще по дороге. К рассвету температура воздуха достигала своего минимума, и промокшие ноги превращались в ледышки.
   Но вот встает солнце… и постепенно все вокруг меняется. Пугающая серо-черная таинственность приобретает окраску, радужное сияние охватывает капельки росы на травинках и листьях. Микроскопические шарики воды, как бисер нанизанные на тончайшие нити, открывают взору невидимое днем царство паутин. На деревьях между ветвями здесь и там развешаны симметричные кружева, достигающие подчас гигантских размеров, но всегда удивительно аккуратной работы. В траве паутинки, напротив, как сеточки, с ювелирно мелким шагом.
   Искусство плетения и особенно крепления паутин поражает своей точностью и рациональностью. Для меня необъяснимо, откуда у столь примитивных с виду паучков такие высокие конструкторские навыки, точность определения углов несущих линий и шага плетения, равномерно меняющегося от центра к периферии. Поражает и скорость работы. За день паук успевает не только починить всю оборванную непрошеными гостями леса снасть, но и создать целую систему новых ловушек для мух, бабочек и прочих букашек.
   Количество мелких обитателей леса не поддается подсчету. При внимательном рассмотрении на любом клочке земли обязательно увидишь муравьев, жучков, снующих в целеустремленном движении, ярких божьих коровок, гусениц разных размеров и типов – от малоприятных прозрачно-зеленых до очень больших пушисто-нарядных и разноцветных. Весь этот мир столь гармоничен, что вроде бы и не подразделяется на хищников и их жертв.
   Не чувствуется здесь ни злобы, ни коварства, все идет по правилам жизнепревращения, устойчивого в своем многообразии.
   Вскоре лес наполняется дневными запахами и звуками. Первыми пробуждаются птицы, затем в оркестр вступают подсохшие кузнечики. Завершает пробуждение яркий хоровод разноцветных бабочек, которые в этих местах достигают размера ладони. Красота и величие, с которыми они порхают вдоль просек, не позволяют и думать об их поимке.
   Грибными таицкие леса не назовешь. Не зная мест, в них за день едва найдешь десяток сыроежек да пару подберезовиков, и только опытный грибник может рассчитывать на успех. Самыми заветными здесь всегда были рыжики. Растут они всего в нескольких местах, причем самых живописных. Это полянки в молодом ельнике, покрытые травой и мелким мхом. Если повезет прийти сюда первым, то наберешь иной раз целое лукошко рыже-зеленых красавцев. Вкус гриба под стать его изяществу и изысканности цвета и формы. Зимой позеленевший в рассоле грибок напомнит и о хвойном смолистом аромате молодых елочек, и о нежности мягкого мха, надежно укрывающего в своей глубине малюсенькие грибочки завтрашнего дня.
   Первый же найденный гриб пробуждает азарт, и мгновенно забываешь и о прерванном утреннем сне, и о промокших ногах, и даже об окружающей красоте. Внимание концентрируется на одной цели, и редкий гриб остается незамеченным молодыми зоркими глазами.
   Обратная дорога с полной корзинкой кажется короткой и легкой. Встречающиеся на пути запоздалые грибники – самые желанные свидетели успеха. А впереди еще радость бабушки:
   – Бат-ть-тюшки-светы! Вот так грибы! Вот так молодец!
   Дед осмотрит грибы более сдержанно, поинтересуется, где что найдено, и примется их чистить, расположившись в своем любимом месте на крыльце. Часть грибов идет к обеду на жарку, другие на засол в кадушку. Рыжики всегда солятся отдельно с особой тщательностью и уважением.
   Леса, как уже отмечалось, обступают деревню с двух сторон. Тот, что с севера, – более низкий и болотистый. Из грибов там растут преимущественно сыроежки, очень крупные, на толстой ножке с ярко-красными загнутыми вовнутрь шляпками. Здесь много клюквы и морошки, но больше всего комаров. В начале лета от них просто нет спасения, и только к августу их полчища заметно редеют. Тогда сюда отваживаются ходить не только заядлые грибники, но уже и женщины с детьми.
   С другой стороны деревни лес совершенно иной – высокий и сухой. Выйдя из дома, примерно через час быстрого шага можно дойти до проходящей через лес Царской дороги. В свое время она соединяла Северную столицу с гатчинским дворцом. Впервые попав сюда, оказываешься в плену торжественного величия истории. Построена дорога очень добротно и продуманно. Засыпанная битым красным кирпичом проезжая часть вьется среди леса, делая плавные повороты каждые сто – двести метров. Уже одно это придает ей особую красоту и таинственность. Усиливают эффект растущие по обочинам огромного размера зонтичные травы, иван-чай, валериана и малина.
   С дедом мы редко доходили до Царской дороги, а лес за ней вообще считался недоступным. Когда же я его для себя открыл, то оценил и полюбил в полной мере. Там на опушке леса расположились красавицы лиственницы с мягкой хвоей и красными смолистыми шишечками. Это лучшее место в лесу для сбора маслят. Узнав, что я туда ходил, дед каждый раз уважительно качал головой и вздыхал с легкой грустью.
   Посетив Тайцы недавно после многолетнего перерыва, я первым делом направился к Царской дороге. Многое изменилось, но дорога сохранилась, хотя ее сильно разбили и замусорили грузовики за время какого-то военного строительства. Лес стал другим. В одних местах просеки и поляны заросли, в других он прорежен и больше напоминает парк. Неизменными остались только гигантские валуны – единственно надежные ориентиры цепкой памяти детства.
   Зверей в тамошних местах встретишь нечасто в силу незначительной протяженности леса. Но однажды в куче валежника я заметил крошечного зайчонка и не смог устоять перед охотничьим инстинктом – подхватил насмерть напуганную зверюшку и заспешил домой. Он так дрожал в моих ладошках, что от жалости сжималось сердце, но чувство гордости от редкой удачи брало верх над милосердием. От нетерпения показать дома добычу я сам дрожал, как зайчонок.
   Целый месяц пришлось выкармливать зайчонка из соски козьим молоком и оберегать от кошки, пока она не сдружилась с новым, повзрослевшим постояльцем. Жил заяц в доме под печкой и стал почти ручной. Осенью я с чувством исполненного долга передал подросшего зайчонка старикам на попечительство. Однако до следующего лета зайчик не дожил, зимой заболел и умер. Дедушка и бабушка о нем долго грустили, но по-разному: бабушка зайчонка искренне жалела, а дед чисто по-крестьянски переживал, что вовремя не зарезал его на суп.
   Среди маминых братьев и сестер особое место занимал младший – Леонид. Родители любили его больше других детей, в ответ на что он сызмальства доставлял им больше всех хлопот и беспокойства своими проделками и приключениями. Будучи человеком мягким и душевным, он постоянно попадал с приятелями во всякие истории. Вместе с тем, мастер на все руки, он мог спуститься под воду в водолазном костюме и очистить винт военного корабля, сменить на подстанции сгоревший в грозу высоковольтный трансформатор, отремонтировать любую машину, зарезать поросенка, стащить вилки в ресторане и т. д. и т. п. И было только одно непосильное для дяди Лени дело – он категорически не любил учиться. Ценой огромных усилий всех родственников он, работая уже мастером на Балтийском заводе, с грехом пополам закончил заочный техникум. Специалист он был, что называется, от Бога, свидетельством тому статья в «Ленинградской правде» с его портретом. Газету эту дед хранил до конца своих дней среди самых важных документов. Кроме заслуг сына в ней упоминалось и о нем, старом моряке-цусимовце.
   Отношения у меня с дядей Леней были самые замечательные, и, когда он приезжал в деревню, я всегда был у него на подхвате. Мы вместе обтесали бревенчатый дом и обили его сделанной нами же вагонкой, надрали дранки и поправили крышу, залечив раны войны. Вместе чинили велосипеды, гоняли на мотоцикле, ездили купаться и ходили за грибами. С годами я стал ему серьезным помощником. Он даже брал меня на «халтуру». Подрабатывал дядя Леня тем, что электрифицировал новые дома, которые в то время росли в Тайцах как грибы.
   Первое время моя работа сводилась к подключению розеток и выключателей, но вскоре я освоил и все остальное, включая подсоединение к сети на столбе. Для этой цели у нас были специальные металлические кошки и монтажный пояс с цепью. Не знаю, на какой размер ноги эти кошки были рассчитаны, но у меня даже в солдатских сапогах обе ноги могли поместиться в креплении одной из них. Зафиксировать в таких условиях ногу удавалось с большим трудом, и в силу этого уверенности в безопасном пребывании на столбе никогда не было, тем более что работать приходилось под напряжением.
   Однажды стальной цепью монтажного пояса я чуть было не закоротил провода воздушной линии. Привычно орудуя на столбе, я вдруг краем глаза заметил, что цепь повисла на голом алюминиевом проводе и находится в нескольких миллиметрах от другого. Только эти миллиметры да заботливая судьба уберегли меня от трагедии. В лучшем случае я бы упал со столба и пережег магистральные провода, обесточив при этом всю округу. Слез я с мокрой спиной и дрожащими коленями. Больше я эту цепь никогда не надевал, да и «халтуры» как-то закончились.
   Работая на заводе, а затем в морском КБ, дядя Леня натаскал в деревню много всякой электрической всячины. Это были старые моторы, сельсины, трансформаторы, аккумуляторы, реле, индикаторы, провода и многое другое. Все это попало в мое полное распоряжение и активное использование. На первом этапе главным интересом для меня было что-нибудь развинтить и разобрать, но постепенно я перешел и к созиданию. Так у меня появились токарный станок по дереву, зарядное устройство для аккумулятора, прибор для выжигания и другие полезные вещи. Предметом моей особой гордости стала система сигнализации для охраны сада от непрошеных «ночных гостей». Она оказалась столь эффективной и надежной, что верой и правдой прослужила более десяти лет на зависть всем соседям.
   У мамы был еще один брат, старший, Александр, который работал прорабом на военных стройках. Человеком он был на редкость тихим и скромным, во многом противоположным дяде Лене. Он считал для себя невозможным взять со стройки хоть что-то и не хотел даже верить, что другие делают это в больших масштабах. Я думаю, что если бы прорабом был дядя Леня, то в Тайцах у нас была бы хорошо оборудованная военная база.
   Мечтою дяди Лени был автомобиль. Но при его образе жизни об этом можно было разве что только мечтать. Во-первых, у него никогда не было достаточных денег, а во-вторых, в трезвом состоянии он мог удержаться не более чем до обеда. И тем не менее автомобиль в Тайцах, ко всеобщему удивлению, появился. Купил его дядя Леня за бесценок у своего приятеля. Приятель был сильно болен, и автомобиль «Москвич-401» несколько лет бесхозно простоял во дворе на радость детворе. Каким-то образом машину доставили из Ленинграда в деревню, и дядя Леня тут же приступил к ее восстановлению.
   Запасные детали достать было очень трудно, и многое ему пришлось изготавливать самому. Это был 1980 год, с момента выпуска машины прошло более двадцати пяти лет. Я тогда уже женился, окончил университет, работал и в Тайцах не был несколько лет. Жили мы с женой и двумя детьми у ее родителей, и особенность ситуации состояла в том, что у тестя был точно такой же старенький «москвич», который мне постоянно приходилось ремонтировать. Учитывая это, дядя Леня очень рассчитывал на мою помощь в оживлении своего любимца.
   Летом мне удалось сагитировать жену и детей съездить на месячишко в Тайцы. Дядя Леня ждал нас с особым нетерпением. К запуску двигателя «москвича» мы приступили немедленно по приезде. Сначала в нем не было никакого интереса к жизни, заводная ручка прокручивалась совсем без отдачи. Мы вынуждены были даже снять головку блока цилиндров, чтобы в высохшие цилиндры залить масло. К середине ночи мотор начал схватывать, но аккумулятор к тому времени уже полностью сел, и пришлось поставить его на подзарядку, а работы отложить до утра.
   Утром пришел заслуженный успех – машина завелась, и мы решили незамедлительно выехать на ходовые испытания. Нечего и говорить о том, что никто из нас не только не имел водительских прав, но и ездить толком не умел. Тесть несколько раз пытался меня учить, желая передать вымотавшую все его силы машину, но мои успехи в вождении были примерно такими же, как и в плавании. Тем не менее после короткого обсуждения, на котором были взвешены все «за» и «против», именно мне выпала честь первому сесть за руль. Сесть, правда, оказалось непросто, так как переднее сиденье в машине заменял невысокий деревянный ящик. Моя голова едва доходила до уровня узенького, как смотровая щель танка, лобового стекла «москвича». Смотреть, впрочем, в него не было необходимости, ибо выезжать из гаража предстояло задом.
   Гараж с дорогой соединяла заросшая травой межа между двумя соседскими огородами шириной чуть более двух метров. Слева от межи росла картошка, а справа – капуста.
   К торжественному моменту собрались все родственники. Старшая мамина сестра – тетя Маня, являвшаяся в то время негласной хозяйкой дома, очень нервничала, предчувствуя неприятные объяснения с соседями. Но дядя Леня успокоил ее, охарактеризовав меня как опытного водителя. Это придало мне дополнительной уверенности.
   Дядя Леня вышел вперед, мы договорились, что он будет давать мне команды. По его отмашке я включил заднюю передачу, и машина тронулась в нужном направлении, более того, удалось без происшествий выехать из гаража. Теперь предстояло вырулить на межу.
   Езда задним ходом – непростое дело даже для людей, прошедших курсы автовождения. В этом я убедился уже через несколько секунд. Машина двигалась совсем не туда, куда мне требовалось. Дядя Леня, а потом и все родственники стали кричать и показывать, в какую сторону следует крутить руль. Это окончательно парализовало мои действия. Как невменяемый, я вцепился в руль и одеревеневшей ногой нажимал на газ, ничего не видя и ни на что не реагируя. Кончился этот казавшийся мне бесконечным кошмар после того, как машина въехала в яму и мотор заглох. Мое состояние было как после пытки на электрическом стуле.
   Однако, выбравшись наконец из машины, я обнаружил, что поставленную задачу в основном удалось-таки выполнить. Машина застряла в поле в непосредственной близости от дороги. По реакции родственников, особенно тети Мани, было понятно и то, что не все прошло штатно. Из гаража следы машины круто забирали в капусту, через которую и пролегла большая часть последующего пути. Самое поразительное заключалось в том, что ни один кочан не пострадал. Уверен, что самый опытный водитель не смог бы повторить мой «капустный заезд» более удачно.
   Дальше дело пошло также вполне успешно. Выяснилось, правда, что рулевая тяга у «москвича» сильно погнута и поэтому руль поворачивается преимущественно в правую сторону. Второй серьезной проблемой оказались тормоза. Главный цилиндр заметно подтекал, к слову, как и радиатор. Поэтому воду в них приходилось подливать каждый час. Плохо отжималось сцепление, и барахлил бензонасос. Щели в полу и пробоины в корпусе, как мощные пылесосы, втягивали с дороги пыль, от чего в машине трудно было дышать. Но всё это были уже мелочи.
   Целый месяц все мы по очереди, включая жену и тринадцатилетнего сына, рулили на машине по деревне и прилегающим проселочным и лесным дорогам. Дядя Леня был очень доволен и строил грандиозные дальнейшие планы. Но, как выяснилось, этот месяц был для «москвича» лебединой песней. Он еще немного поездил, затем лет десять простоял в гараже, пока его не отдали соседям, по капусте которых я совершил свой триумфальный выезд.
   После смерти деда в 1961 году основную заботу о доме и усадьбе приняла на себя старшая дочь – тетя Маня. Это был период расцвета. Она организовала ремонт дома и закладку сада, который до сих пор обильно плодоносит. Каждая вещь в доме была отремонтирована, учтена, имела четкое предназначение и строго определенное место. Правила жизни в Тайцах в тот период были очень жесткими. Если уж не разрешалось входить в дом в ботинках, то в присутствии тети Мани никаких исключений быть не могло. По этому поводу был даже небольшой курьез. За столом в присутствии всей семьи маленькой внучке – Маше загадали загадку:
   – Не лает, не кусает, а в дом не пускает?
   – Тетя Маня, – не задумываясь ответила девочка.
   К моему приезду в Тайцы тетя Маня загодя составляла список проблем, ждущих своего решения. Дела в списке были не случайными, а именно теми, которые я мог сделать лучше других. Я воспринимал все поручения с готовностью, даже с гордостью, и не было случая, чтобы я не оправдал ее ожидания.
   Сейчас из старшего поколения в Тайцах уже никого не осталось, и все хозяйство в руках брата Валерия, который сохранил к Тайцам душевную тягу и живой интерес. Я бы тоже, имея время, подключился к нему, так как чувствую свою неразрывную связь с этим многое повидавшим домом, высоким небом и звонкой песней жаворонка над лугом.

Глава вторая
Школа



   Москвичом я стал в 1950 году, когда поселился с родителями в общежитии военной академии, в которой учился отец, на Большой Пироговской улице. Имея пять подъездов и множество крыльев, наш дом давал приют огромному числу обитателей. Номер последней по списку квартиры был ни много ни мало 672, именно в ней мы и жили. Квартира была пристроена к дому сверх проекта, она располагалась на седьмом этаже рядом с машинным отделением лифта. При ее строительстве потребовалась немалая изобретательность. Окно кухни выходило на чердак, и для того, чтобы оно давало хотя бы немного света, строителям пришлось застеклить часть крыши.
   Хозяйки хранили на чердаке картошку и овощи, а для меня окно на чердак открывало огромные пространства сразу в двух измерениях. Чердак, как ему и положено, был таинственно-мрачен и имел очень сложную конфигурацию, как и сам дом. Гулять по нему было жутковато, особенно в семилетнем возрасте. Железная крыша, на которую без труда можно было выбраться через слуховые окна, напротив, открывала перспективу на всю округу.
   В квартире жило пять семей, причем на удивление дружно. Я мог зайти в любую дверь без всякого опасения быть изгнанным. Иной раз на ночлег у соседей располагались наши гости, приехавшие из тверской деревни или Ленинграда. В нашей комнате места для них не было даже на полу. Десять квадратных метров занимали две кровати, буфет, стол и пара стульев. Все казенное, с металлическими номерками. Вскоре родилась моя сестра, и это потребовало дальнейшего уплотнения.
   По моим мальчишеским понятиям, дом был расположен идеально. Рядом с ним Новодевичий монастырь с кладбищем, два пруда с крутой горкой, окружная железная дорога с мостом через Москва-реку. За железной дорогой – Лужники. В то время там был небольшой стадион «Химик», резиновая фабрика со свалкой и песчаный склад на берегу реки.
   Монастырь и прилегающий к его высоченной стене пруд были для нас, мальчишек, излюбленными местами времяпрепровождения. В пруду мы ловили карасей и уклеек, а также пытались отыскать золотые вещи, якобы спрятанные там монахами во время войны с Наполеоном. Успеха наши старания, однако, не имели.
   Зимой на пруду расчищали каток, который собирал немало народу. Ближе к весне лед разрезали на кубики и на грузовиках увозили в ледник для хранения продуктов.
   Задние монастырские ворота ведут на известное всем Новодевичье кладбище, в ту пору совершенно открытое. Среди знаменитых захоронений больше других нас привлекали памятники летчикам, погибшим в авиакатастрофах. В монастырской стене их несколько, с изображениями самолетов и описанием происшедшей трагедии. Иногда удавалось попасть на похороны с оркестром и большим количеством народу. На погребении генералов и адмиралов всегда был салют, после которого мы разыскивали в траве или снегу приятно пахнущие порохом гильзы. На этом же кладбище у могилы Зои Космодемьянской в десять лет меня торжественно приняли в пионеры.
   За парком, берущим начало напротив нашего дома, идет спуск к Москва-реке, на берегу которой стоит дом культуры прядильной фабрики с большим кинозалом. Кино для нас было главным, а точнее, единственным культурным развлечением. В клубе мы занимали места на полу за барьером у самого экрана. Близость действия производила неизгладимое впечатление, и после каждого фильма мы долго пересказывали его друг другу на понятном только нам языке возгласов и междометий.
   Однажды перед обедом родители послали меня за хлебом в булочную, что была в соседнем доме. По дороге я встретил приятелей, направлявшихся на Ленинские горы ловить рыбу. Понятно, что это меня сразу заинтересовало, и я присоединился к дружной компании.
   Погода была отличная, мы, не задерживаясь, прошли через монастырские пруды, железнодорожный мост, речку Сетунь, а там и до высокого берега Москва-реки рукой подать.
   В те годы набережной на Ленинских горах не было, и берег пребывал в первозданном виде. Деревья и кустарники подходили к самой воде, чистые ручьи от многочисленных источников впадали в речку по узким овражкам, круто спускавшимся с горы. Ручейки были совсем мелкие с чистым песчаным дном, что выгодно отличало их от реки, по которой буксиры, оставляя за собой мазутные пятна, таскали баржи, груженные песком и лесом. Рыбешки из реки заходили в эти чистые ручейки, где едва могли плавать, цепляясь за дно. Обычно это были небольшие налимы, длиной сантиметров пятнадцать – двадцать. Ловить их можно было прямо руками. Уже через час, обойдя с десяток ручьев, мы имели неплохой улов. Сначала думали отнести добычу домой, но нести улов было не в чем, и мы решили поджарить налимов на костре, поскольку к тому времени сильно проголодались. Спички кто-то предусмотрительно захватил, и костер приятно задымил выбранную нами уютную полянку. Жареная рыба не слишком удалась, без соли есть ее было трудно. Но это настроения нам не испортило, и мы решили, что завтра поход повторим, подготовившись более основательно.
   Вернувшись, я не забыл купить хлеб. Однако дома ждали уже не столько хлеб, сколько меня. Мимолетная радость от моего появления тут же сменилась совсем иными эмоциями. Полдня, проведенные мною на природе, вызвали дома озабоченность, которая приняла для меня совершенно нежелательную форму. Больше я никогда не ходил за хлебом через Ленинские горы.
   К своему стыду, первые школьные годы я не помню так же отчетливо, как дворовый мальчишеский досуг. Более-менее устойчивая картина событий начинается только с третьего класса. В том году произошла одна из реформ школьного образования, и наша до того времени мужская школа превратилась в смешанную. Это событие было из ряда вон выходящим и поэтому четко отложилось в памяти.
   До того девчонки ни в коей степени не присутствовали в нашей мальчишеской жизни, и вдруг они появились в великом множестве, да еще со своими правилами. Нашему удивлению не было предела, когда на переменках, вместо того чтобы носиться по коридору и толкаться, они чинно расхаживали парами среди нашей кутерьмы. Никакие насмешки и более грубые воздействия не могли нарушить эти устои. Как я потом понял, такие прогулки с доверительным перешептыванием были своеобразным ритуалом для установления и демонстрации отношений, а также обсуждения коварных интриг.
   За парту меня, как и остальных мальчишек, посадили с девочкой (очень симпатичной). Естественно, что интерес к ней был весьма велик, но он тщательно скрывался. Многое в ее поведении мне было совершенно не понятно, как, видимо, и ей в моем. К примеру, мы с приятелями постоянно придумывали всяческие соревнования и испытания на силу, выносливость и волевые качества. Для проверки последних у нас было особенно много вариантов. Самый простой состоял в следующем: набрав воду в рот на перемене, продержать ее, не глотая, весь урок. При кажущейся простоте выполнить это задание без тренировки весьма сложно. Первые минут десять – пятнадцать держались все, и учителя только удивлялись необычной тишине в классе.
   Наиболее выигрышным для меня было соревнование на продолжительность висения на перекладине на одной и двух руках. В этом виде, а также в лазании по канату я был впереди даже самого сильного в классе Петьки Зорина, кстати, моего приятеля.
   На уроке физкультуры случился у нас и первый курьез системы смешанного образования. У одного мальчика, спускавшегося по шесту, задрались трусики, и стоявшая рядом девочка в изумлении вскрикнула:
   – Смотрите! Что это у него?
   Мальчик от стыда прилип к шесту. Дороги вниз для него не было, а отпустить руку и поправить трусы было страшно. Растерялся даже учитель. Но как-то все обошлось, и больше подобных неожиданностей не возникало.
   Учился я всегда достаточно старательно, но не все предметы давались мне одинаково легко. Самым ненавистным было чистописание, так как написать без помарок я не мог и строчки. Причем чем больше я старался, тем хуже все получалось. Когда этот предмет значился в расписании, день заведомо был испорчен, как походом к зубному врачу.
   Однако самая серьезная проблема у меня возникла в четвертом классе с пением. Сначала все было вполне нормально, и я даже выступал с хором со сцены. В нашем репертуаре были песни о «Варяге», пограничнике и Раймонде Дьен, которая легла на путь и не позволила пройти военному составу. Катастрофа случилась с приходом новой учительницы, решившей заслушать нас индивидуально. Когда подошла моя очередь, я добросовестно спел полагавшийся куплет песни и никак не ожидал, что это окажет на учительницу столь сильное воздействие. Она выскочила из-за инструмента, схватила меня за шиворот и с криком, что не позволит над собой издеваться, толкнула так, что я врезался в стенку головой. Во время этой экзекуции вдобавок ко всему порвался пионерский галстук.
   В таком заплаканном и сильно потрепанном виде и обнаружила меня в коридоре наша классная руководительница. По-видимому, она сообщила о случившемся директору школы, и вскоре произошла разборка. Учительница пения была страшно рассержена, поставила мне в четверти двойку и объяснила свой поступок тем, что якобы я ее грубо обругал. Поверить в это было трудно, и ее уволили (надеюсь, по собственному желанию). С этого времени уроки пения прекратились, как мне помнится, совсем.
   Заканчивая музыкальную тему, следует рассказать еще об одном случае. Как-то, зайдя к своему другу Петьке домой, я застал его за необычным занятием. Он торжественно сидел за столом с большой медной трубой в руках. Перед ним лежала маленькая бумажка с нотами, которые он старательно воспроизводил, не обращая на меня внимания. Закончив упражнение, он сообщил мне, как бы между прочим, что записался в духовой оркестр при доме пионеров.
   Петька был в классе большим авторитетом, и я сразу понял, что навряд ли переживу, если у меня не будет такой же замечательной трубы. Насладившись произведенным впечатлением, Петька обещал похлопотать в оркестре и за меня. Что и говорить, он был человеком широкой души.
   Через несколько мучительно долгих дней мы наконец поехали записывать меня в оркестр. Его руководитель – уже пожилой человек весьма строгой внешности – без лишних разговоров приступил к проверке моих музыкальных способностей; для этого он сел к пианино и стал нажимать на клавиши, требуя от меня определения их числа. Никаких признаков числа нажатых клавиш на слух я не различал и, чтобы не опозориться, пришлось незаметно подглядывать. Ошибки пошли только при нажатии большого числа клавиш двумя руками.
   Удовлетворившись первым тестом, экзаменатор начал стучать карандашом по столу. С учетом опыта, приобретенного в первом испытании, я старательно пересчитал, а потом и воспроизвел число ударов. На лице музыканта появилось недоумение, а юные дарования, присутствовавшие при моем испытании, визжали от смеха. Но он строго пресек их бестактность, заметив, что если бы у всех был такой идеальный музыкальный слух, как у меня, то ему было бы много легче работать.
   Таким образом, несмотря на сокрушительный провал во втором раунде, я был принят в оркестр, и наступил долгожданный момент выбора инструмента. Тут я вторично попал впросак, так как не выяснил у Петьки названия его трубы. Хуже того, оказалось, что я не помнил названий ни одного инструмента духового оркестра, за исключением барабана. Его и пришлось назвать, дабы сгладить неловкость. Как на грех выяснилось, что барабанщик-то как раз и нужен, так как предыдущего недавно выгнали. Руководитель оркестра велел мне купить палочки (казенные спер мой предшественник) и приходить на следующее занятие.
   Только в трамвае я пришел в себя и окончательно расстроился. Во-первых, барабан был в тысячу раз хуже красивой медной трубы. Во-вторых, барабанить в нашей комнатке было просто невозможно (как, впрочем, и играть на трубе). Стало совершенно ясно, что это был провал всего замысла, и я принял мужественное решение отказаться от своей затеи.
   В дальновидности этого поступка я утвердился много лет спустя, когда, напутствуя меня в первую заграничную командировку, жена сказала:
   – Делай там что угодно, только об одном прошу тебя: никогда и нигде не пой.
   Двойка по пению в четвертом классе, судя по всему, была заслуженной.
   В середине пятого класса учеба моя на время прервалась, так как отцу дали новую жилплощадь, на этот раз две смежные комнаты в малонаселенной квартире на Новопесчаной улице. Квартира была на втором этаже и выходила окнами прямо на спортплощадку школы № 144. Школа эта имела в округе высокий рейтинг, и меня в нее не взяли, сославшись на переполненность классов. Пришлось записаться в другую школу, расположенную у Ленинградского шоссе.
   Уже на первых уроках новые учителя обнаружили в моем образовании два серьезных пробела. Во-первых, выяснилось, что я не умел читать. Не то чтобы совсем, буквы я знал хорошо и не спеша мог составлять из них слова, но для пятого класса такой уровень был недостаточен. Для того чтобы выглядеть поприличней, я ограничивался чтением начала слов и на ходу придумывал им окончания. Учительница не сразу поняла, в чем дело, и решила сличить тексты в учебниках. Убедившись в их идентичности, она вызвала маму и рекомендовала ей принять самые серьезные меры.
   К несчастью, оказалось, что и английского языка я тоже совершенно не знаю. Да и откуда было его знать, если учили его всего полгода. В дальнейшем на русский и английский языки я потратил времени больше, чем на все остальные предметы, вместе взятые, но заметных успехов так и не достиг.
   Самыми любимыми предметами в то время у меня были естествознание и биология. Эти уроки проходили в кабинете, заполненном диковинными растениями с огромными листьями и лианами. Учительница была добрейшей женщиной, влюбленной в свой предмет. Она открыла нам многие тайны природы, показала в микроскопе жизнь клеток, ставила опыты по проращиванию семян, водила на экскурсии в музеи. Все мы с нетерпением ждали ее уроков.
   Сейчас я уже не помню всех обстоятельств, но только в один прекрасный момент к нам пришла другая учительница, очень уверенная и решительная женщина. Весной она перенесла занятия на школьный двор. Там по периметру спортплощадки на вытоптанной земле боролись за жизнь невысокие деревья. Они-то и стали объектом ее внимания.
   Каждому из нас было выделено по дереву и дано задание раскопать корни с целью подкормки. По ее замыслу, копать следовало на глубину никак не меньше полуметра.
   За один урок утрамбованную тысячью пробежавших спортивных ног землю расковырять было невозможно. В результате пару недель деревья стояли подкопанными, опираясь на несколько крупных оголенных корней на дне ямы. Наконец все ямы были углублены в достаточной степени, и нам выдали по горсти живительного белого порошка для каждого дерева. Засыпать ямы к тому времени было уже нечем, так как выкопанная земля бесследно исчезла. На этом операция по охране «зеленого друга» была завершена. Ни одно из подкормленных деревьев на следующий год ухода уже не требовало. Закончилось и наше повальное увлечение биологией.
   После шестого класса меня опять ждали перемены. Родители наконец договорились о моем переводе в близлежащую школу, где мне и суждено было завершить среднее образование.
   Новый класс, сплошь состоящий из одаренных личностей, встретил меня без особого воодушевления и даже критически.
   «Вот еще одного недоумка привели» – было написано на их светлых лицах.
   Первым в этом списке был пришедший незадолго до меня симпатичный весьма упитанный мальчик Алик Терлецкий. Близость жизненных позиций сразу сдружила нас, и эта дружба, надеюсь, одинаково важная для нас обоих, сохранилась и по сей день.
   Класс был вполне благополучный, совсем не хулиганистый, но и не слишком дружный. Вписался я в него без особых проблем. Среди мальчишек класс был разбит на несколько групп, объединившихся преимущественно по территориальному признаку. Их формирование определялось тем, что значительную часть досуга мы проводили во дворе и на улице.
   Самой заметной фигурой в нашем дворе был мой тезка и одноклассник красавец Гена. Отец у него был полковником милиции, и Гена считал себя человеком очень прозорливым, могущим распутать любое дело, кем-то типа Шерлока Холмса. Такая уверенность сформировалась у него как по наследству от отца, так и из опыта, набранного при просмотре огромного числа кинофильмов. Он был просто киноманом и не пропускал ни одного нового фильма. Однако реальных ситуаций, в которых могли бы проявиться его способности, не было. Лишь однажды мне представилась возможность помочь ему утвердиться в глазах одноклассников в качестве опытного следователя.
   В то время в школе практиковались коллективные походы в театр. Обычно нас водили на спектакли по тематике изучаемых литературных произведений, но тут купили билеты на детектив. Я уже этот спектакль видел. Там в первом акте закручивается шпионская интрига с участием нескольких подозрительных лиц. Сюжет довольно увлекательный, и в антракте все зрители гадают и спорят, пытаясь разоблачить врага народа. Но он был так замаскирован, что не угадывал никто. Развязка, наступающая в следующем акте, совершенно неожиданна. О ней я и поведал Гене перед спектаклем.
   Эффект превзошел ожидания. На следующее утро все в классе только и говорили о невероятной прозорливости Гены. Девчонки, которые и без того были влюблены в него, открыто переполнились обожанием. Гена с достоинством принял славу, хотя можно было заметить, что мое присутствие его несколько сковывало. Когда мы оказались наедине, он небрежно бросил:
   – Ты мог бы мне и не говорить, я и так сразу все понял.
   Я воспринял это как черную неблагодарность, но тайну успеха сохранил.
   Сейчас я смотрю на этот случай несколько иначе и вполне допускаю, что он был в своем заявлении искренен. Когда наперед знаешь результат, все замаскированные автором детали и мелочи становятся более выпуклыми.
   Другой одноклассник – Толик был одержим авто и тратил на свое увлечение все внешкольное время, отчего учился плохо, хотя и был способным. В одиннадцатом классе он решил построить действующую модель бензинового двигателя. Для начала сделал чертеж корпуса, раздобыл здоровенную стальную болванку и начал подобно скульптору вырубать из нее зубилом соответствующую чертежу форму. Нам всем было очевидно, что из этой затеи ничего не выйдет, но, видя то упорство, с которым наш товарищ изо дня в день стучит молотком, мы даже попытались ему помочь. Правда, энтузиазм наш закончился после первого же неудачного удара молотком по руке. У Толика вся левая рука была сплошным синяком.
   После недели напряженной работы в болванке появилась выемка весьма неправильной формы глубиной в несколько сантиметров. Взвесив все «за» и «против», Толик сдался и обратился за помощью к фрезеровщику на заводе, где он проходил практику. Через час изуродованная заготовка приобрела форму изящной детали. Толик показывал ее с нескрываемой гордостью, и мы уже даже начали верить в реалистичность его конечного замысла. Но тут нас ждала неожиданность. Толик, который еще вчера с энтузиазмом часами колотил молотком по зубилу, полностью утратил интерес к своему проекту.
   Психологию такого поведения я понял не сразу. Помог мне рассказ персонажа одной из последующих глав – Саши Волкова. В детстве он увлекся собиранием народных пословиц. Завел альбом и аккуратным почерком вписывал в него свою «добычу». Родители решили поощрить увлечение сына и подарили ему на день рождения толстую книгу «Пословицы и поговорки русского народа». Саша очень обрадовался… и потерял всякий интерес к своему увлечению. Вывод очень простой: в жизни, особенно в детстве, процесс бывает важнее результата. Собственно вся жизнь – это именно процесс.
   В классе была еще одна дружественная мне заметная личность – Владимир. Он олицетворял собой богемную часть нашего небольшого коллектива, жил под маской легкой загадочности и не был конкретен в своих мыслях и поступках. Многим девчонкам он нравился даже больше, чем удалой Гена, поскольку был по-взрослому симпатичен, остроумен и нетривиален в своих суждениях. Нас с ним объединяла именно несхожесть в отношении к жизни. Встретившись с ним лет через двадцать после окончания школы, я сделал вывод, что жизненная неконкретность не всегда приводит к успеху.
   Пора, однако, сказать и про девчонок, тем более что их было в классе немало и были они весьма привлекательными. Их внутренние отношения были более тонкими и противоречивыми, чем у ребят, а группировки менее устойчивыми. Самой заводной в классе была маленькая испанка, дочка политических беженцев Жанна. Именно она однажды инициировала письмо протеста в «Комсомольскую правду» против какой-то выходки империалистов, которое с нашими фамилиями напечатали на первой полосе и которое привлекло к нашему классу значительное внимание далеко за пределами школы.
   Кстати, в классе был еще и итальянец – Андрей. Он отлично говорил по-русски и к тому же был безупречно грамотным, так что диктанты по русскому языку я предпочитал списывать именно у него.
   В отношениях девчонок самое существенное значение имел рейтинг по красоте. Лидерам рейтинга завидовали и в девичьей среде их не любили, поскольку именно они были в центре внимания мальчишек. В нашем классе среди прочих явно выделялась одна – Татьяна. Она была не только красива, но еще и не по годам женственна и умна. У Татьяны в классе не было устойчивых подружек, и было понятно, что ее личная жизнь не ограничивается рамками школы. С мальчишками она тоже особенно не сходилась. Все мы понимали, что для нее мы слишком желторотые. Меня она несколько выделяла своим вниманием, и приятные воспоминания от этого свежи до сих пор.
   Учителя в школе практически все без исключения были замечательные, и хотя бы о некоторых из них нужно обязательно сказать подробнее. Явно обращал на себя внимание учитель математики Дмитрий Емельянович – мужчина высокого роста и крупного сложения. Даже в холодную погоду он ходил без пальто с неизменным зонтиком. Класс он требовал проветривать на перемене так, что зимой зуб на зуб не попадал. Математике учил Дмитрий Емельянович столь надежно, что все, успешно прошедшие его школу, поступали в институт без помощи репетиторов.
   Совершенно неожиданно и необъяснимо в один прекрасный день директор решил отправить Дмитрия Емельяныча на пенсию. Мы были шокированы, но повлиять на ситуацию не могли. Тогда решили подарить учителю на память часы. Деньги собрали с редким энтузиазмом и на последнем уроке часы вручили. Дмитрий Емельяныч был так растроган, что решил полгода доучивать нас без зарплаты. Вот такие нравы были в то время.
   За рамки школьной программы Дмитрий Емельяныч на уроках не выходил и слегка подтрунивал над теми, кто этим увлекался. Душу в компании с Аликом Терлецким и Витькой Степаньянцем (самым способным из нас) мы отводили в кружке, который вел другой математик – Григорий Павлович. Под его руководством мы изучили метод математической индукции, начала дифференцирования и интегрирования. Но не это было главным – большую часть времени мы тратили на задачи из олимпиадного сборника мехмата МГУ. Они коренным образом отличались от рутинных школьных, и при их решении мы впервые столкнулись с непреодолимыми трудностями. Иной раз неделями я безрезультатно бился над самой простенькой на вид задачей. Преподаватель также не мог решить большинства из них и не скрывал этого. Если кто-либо из кружковцев «раскалывал» одну из задач, это становилось событием, специально обсуждаемым и критикуемым. В критике чужих ошибок я оказался особенно силен и на этом заработал значительный авторитет.
   Весной наступало волнительное время олимпиады. Проходила она в главном здании МГУ на Ленинских горах. Все было организовано очень торжественно и по-взрослому. В огромных аудиториях нас рассаживали на некотором удалении друг от друга. Вскрывали конверт и объявляли задачи. На решение отводилось четыре часа. На третьем всех угощали булочками с изюмом.
   Несмотря на основательную подготовку, успехи нашего кружка обычно были весьма скромными, и лишь однажды из МГУ в школу пришла благодарственная грамота, которой все мы, и особенно Григорий Павлович, очень гордились.
   Несколько тоненьких книжечек с олимпиадными задачами в потертых бумажных переплетах я храню до сих пор. Когда при разборке книг они попадаются в руки, я обязательно перелистываю их и как бы ненадолго возвращаюсь в волнительную пору юности, вспоминая олимпиады и многие другие события тех лет. Некоторые из задач сейчас мне уже не представляются столь безнадежными, другие же, особенно по геометрии, так и остались неприступными.
   В одиннадцатом классе мы с Витькой решили сыграть сразу на двух «досках» – выступить на физических олимпиадах в МГУ и МИФИ. Дело осложнялось тем, что первые туры совпали по времени. В качестве выхода мы решили, что я пойду в МГУ, а Витька в МИФИ и каждый решит два варианта под двумя фамилиями. Сомнений в успехе у меня не было ни малейших. Но результат оказался ужасным – мы провалились в обоих местах. Не знаю толком, что случилось у Витьки, но я в спешке наделал массу ошибок в задачках, которые в обычной обстановке решал без проблем. Потом в жизни я не раз убеждался, что большая уверенность в победе, как правило, оборачивается большим поражением и, наоборот, опасения и сомнения частенько являются признаком успеха.
   Физика нравилась мне ничуть не меньше математики, и я с удовольствием занимался ею сверх школьной программы. Настольной книгой был «Сборник избранных задач по физике» с решениями. Все до единой задачи были настолько интересными, что я изучил их досконально. Понятно, что на уроках после такой подготовки я мог без особого напряжения блеснуть знаниями и сообразительностью, что и делал при каждой возможности.
   Преподаватель физики Юрий Львович был человек импозантный и страшно нравился всем девочкам. Не удивительно, что несколькими годами раньше он женился на одной из своих выпускниц. Моя активность вызывала у него двойственное чувство. С одной стороны, его, как преподавателя, радовали мои успехи, с другой – я постоянно нарушал создаваемую им на уроках атмосферу загадочности и его возвышенного превосходства.
   Несколько лет спустя я сам оказался в схожей ситуации, когда, будучи студентом МГУ, вел отборочные занятия со школьниками. По замыслу, на этих занятиях предстояло выявить способных ребят для зачисления в физико-математическую школу. Такая процедура представлялась нам более безошибочной по сравнению с обычными собеседованиями и экзаменами.
   Стараясь отличить заученные знания школьников от активного владения предметом и сообразительности, я на каждое занятие придумывал свежие задачи. В группе же был один паренек с удивительными способностями. Все мои домашние заготовки он раскалывал на лету, подавляя тем самым остальных. Я тогда все же смог найти против него «противоядие», поручив вундеркинду самому придумывать задачи. Несмотря на безусловные способности, ничего путного он так и не придумал, зато у меня появилась возможность спокойно работать с остальными.
   Наш же учитель физики избрал другой путь. Он старался смутить меня, подловив на какой-нибудь ошибке. Чем реже ему это удавалось, тем сложнее становились наши взаимоотношения. Критический случай произошел в десятом классе и не был связан с физикой. Юрий Львович к тому времени стал директором школы.
   Учительница истории решила сводить нас в музей Ленина. С самого начала можно было предвидеть, что затея вести в святая святых группу подростков, сплоченных иронией над окружающей действительностью, была небезопасной. Так и оказалось.
   С первых же минут мы стали задавать экскурсоводу нелепые вопросы, совершенно не соответствующие торжественности момента. Сначала не подозревавшая подвоха женщина пыталась на них серьезно отвечать, но потом, убедившись в нашей злонамеренности, отказалась продолжать экскурсию.
   Об этом ЧП мгновенно стало известно директору школы, и он потребовал назвать зачинщиков, не наказывать же весь класс. Учительница назвала меня. Должен признаться, не без оснований.
   Разборка началась прямо на уроке. Мне было велено покинуть занятия и явиться с родителями. С учетом политической составляющей проступка рассматривались два варианта моего наказания: исключение из школы или исключение из комсомола. Ни тот, ни другой меня совершенно не устраивал.
   Обсудив сложившуюся ситуацию с секретарем комитета комсомола школы, который был нормальным парнем и к тому же моим приятелем, мы решили ехать в музей и утрясать дело там. Экскурсовода мы нашли без труда. На удивление, встретила она нас очень приветливо и сказала, что меня хорошо помнит. «Еще бы», – обреченно подумал я.
   Мы коротко изложили ей суть вопроса и имеющиеся варианты его решения. Реакция ее была поразительной. Она сказала, что никакого зла вообще не держит, а проводимые в школе поиски «козла отпущения» являются вредным последствием культа личности. Еще она сообщила, что сегодня ей выдали долгожданный ордер на новую квартиру. Такое везение (я имею в виду себя) не могло прийти само по себе. Судьба и раньше была ко мне благосклонна, но столь отчетливо я почувствовал ее спасительную руку впервые.
   Мы поздравили и тепло поблагодарили счастливого экскурсовода. На прощание она дала нам свой телефон и обещала заступиться в случае необходимости.
   На следующий день я пришел в школу без родителей, но в легком волнении. Директор явился вместе с учительницей истории уже на первый урок и потребовал от меня объяснений.
   Я слово в слово процитировал экскурсовода. Наступила пауза. Директор повернулся, бросил взгляд на учительницу, от которого та вся сжалась, и покинул класс. Я понял, что победил, но радости от этого никакой не было. Состояние было примерно как в свое время на столбе, когда страховочной цепью я чуть не замкнул магистральные провода. Пуля просвистела у виска.
   Следующая, более мелкая угроза нависла надо мной уже в самом конце одиннадцатого класса. У нас не было какого-то урока, и мы втроем играли в дурака, когда в класс вошла новая учительница химии. Карты у нас были необычные – их Алик сделал сам, причем очень искусно. Они были крошечными и помещались в спичечную коробку. Мы играли в них, почти не таясь, поскольку и за проступок-то это не считали.
   На вопрос учительницы «Что вы тут делаете?» я честно ответил «Играем в карты. Не хотите ли присоединиться?»
   Это был явный перебор расхрабрившегося выпускника.
   Далее события развивались стремительно. На следующий урок прибыл директор и, сказав, что за такие дела можно заработать запись в характеристику, с которой и в ремесленное училище не примут, потребовал добровольно признаться в содеянном.
   Мы обреченно переглянулись и уже хотели было сдаваться, как вдруг нас опередила другая четверка вставших одноклассников. (В этот раз судьбе спасти меня оказалось много дешевле, чем в предыдущем случае.) Их увели, но вскоре вернули, так как химичка их не опознала. Ребята потом долго недоумевали, как их могли застукать на чердаке?
   Вообще же я был активным комсомольцев, и в одиннадцатом классе тот же директор предложил мне стать секретарем комитета комсомола школы. Предложение было очень лестным, но я его по мальчишеской строптивости сразу отклонил, о чем тут же пожалел. Но обратного хода с моим характером уже быть не могло. В дальнейшем подобное со мной случалось еще пару раз в зрелом возрасте и в еще более перспективных ситуациях. Анализируя данный случай, я прихожу к заключению, что мгновенное, неизвестно откуда пришедшее решение было верным, иначе со своей инициативностью я смог бы попасть на заметку в райком с перспективой партийной карьеры. Судьба же уже тогда, вероятно, имела в виду более интересный вариант жизненного пути.
   Самые тяжелые школьные воспоминания связаны у меня с уроками русского языка и литературы. Как и чистописание в начальной школе, это была сплошная зубная боль. Редкий диктант, а тем более сочинение приносили мне больше тройки.
   И вот однажды на одном из домашних сочинений я решил переломить ситуацию. Трудился я над ним целую неделю, отказавшись от обычного в таких случаях списывания с учебников и пособий. Я пытался изложить свой взгляд на вещи, придав ему хорошо продуманные оригинальность и образность. Сочинение получилось большим. Я его дважды переписывал, а под конец попросил родителей проверить.
   Через пару дней состоялся «разбор полетов». Я очень надеялся, что мое сочинение попадет наконец в число лучших, и с нетерпением, буквально затаив дыхание, ожидал этого счастливого момента.
   Работа моя лежала отдельно от остальных. Учительница, видимо, хотела сказать о ней специально. Это обнадеживало. Однако, как вскоре выяснилось, смысл ее комментария сводился к тому, что допущенные в домашнем сочинении восемь ошибок свидетельствуют о моем полном пренебрежении к предмету. Мне был поставлен кол, и о нем было публично объявлено на ближайшем родительском собрании, так что мама вынуждена была разделить со мной позор и ответственность.
   С этого момента я уже никогда не выходил в своих сочинениях за рамки упрощенных до предела банальных фраз. Эта жалкая по своей сути тактика позволила, тем не менее, успешно закончить школу и получить заветную тройку за сочинение на вступительных экзаменах в МГУ.
   Прямыми антиподами преподавателю литературы были учителя черчения и электротехники. Оба они преподавали в вузах, в школу пришли скорее из интереса, чем для заработка, и к делу подходили неформально.
   Чертежник на первом же уроке дал задачу по начертательной геометрии и спокойно уселся за стол, предоставив нам возможность помучиться. Наши робкие попытки найти решения все были неверны, и он их аргументированно отвергал. На следующем уроке все повторилось. Казалось, что таким методом мы вообще не сдвинемся с места. Но методика оказалась плодотворной, и дальше все стало развиваться стремительно. Знания легко ложатся на вспаханную напряженным трудом почву. В конце года мы уже уверенно вычерчивали любые сечения и пересечения сложных поверхностей, далеко выходящие за рамки школьной программы. Полученные навыки и знания оказались столь глубокими, что в МГУ преподаватель начертательной геометрии на первом же занятии поставил мне зачет, чтобы я больше не приходил и не выпендривался. Кстати, точно так же получилось со слесарной практикой, но здесь я благодарил уже не школу, а деда.
   Преподаватель электротехники был автором учебника о школьных наглядных пособиях и подходил к обучению сугубо с практической точки зрения. Выдал нам небольшие дощечки, провода, ролики, выключатель и патрон для лампочки. Нам предстояло из всего этого собрать схему, имитирующую комнатное освещение. Не говоря уже о девчонках, задание озадачило многих, но только не меня. Я понял, что пробил мой звездный час: за лето в деревне я электрифицировал не один дом.
   Привинтить ролики, выключатель и патрон натренированным рукам было столь же легко, как красиво натянуть и соединить провода. Через полчаса все было готово, и я предстал со своим детищем перед преподавателем, к чему тот был явно не готов. Сначала он внимательно осмотрел схему, а затем еще более внимательно меня. После этого пошел искать лампочку, никак не ожидая, что она понадобится так быстро. К изумлению всего класса, лампочка, ввинченная в патрон, исправно слушалась выключателя. Пощелкав несколько раз, преподаватель спросил, как мне это удалось. Я скромно пожал плечами, хотя внутри трепетал гордостью от достигнутого успеха. В заключение преподаватель преподнес мне еще один подарок – направил помогать девчонкам. Тут уж я вообще «распустил перья».
   Проучились мы в школе, как я уже упоминал, одиннадцать лет. Наш выпуск был первым, попавшим под очередную реформу образования. Начиная с девятого класса два дня в неделю мы проводили на производственной практике. Сначала мы с Аликом записались на завод, но под нажимом родителей дрогнули и перешли в проектный институт.
   Проектный институт № 2, куда нас определили, уже с первого взгляда вызывал уважение своей огромностью и солидностью. Это здание рядом с развилкой Ленинградского и Волоколамского шоссе и сейчас еще выглядит весьма внушительно.
   Мы попали в отдел автоматизации технологических процессов. Первое время всерьез нас там никто не воспринимал, но постепенно мы освоились, и на второй год я уже мог самостоятельно разработать принципиальную схему автоматизации того или иного процесса. Самым крупным моим проектом был проект автоматизация линии по производству синтетического спирта на саратовском заводе.
   Опыт и знания, полученные в проектном институте, мне не раз пригодились и в повседневной жизни, и в экспериментальной работе. Я не перестаю удивляться тому, насколько легко и быстро человек обучается в молодости и насколько прочными оказываются приобретенные в детстве навыки.

Глава третья
Университет



   Решение поступать в МГУ пришло ко мне под влиянием Алика Терлецкого и его родителей. Отец Алика – известный физик-теоретик – был профессором физфака. Физический факультет меня привлекал, но оставались и сомнения, связанные с тем, что конкурс там был больше десяти человек на место. Обнадеживало то, что вступительные экзамены на физфаке были в июле, на месяц раньше, чем в большинстве других вузов, поэтому на случай неудачи у меня был запасной вариант. К счастью, он не пригодился.
   Учеба взяла в оборот своей безжалостной рукой с первого же дня. Требования на физфаке были весьма жесткими, и заниматься приходилось много. Сейчас я отчетливо вижу, что наряду со знаниями в нас развивали еще более важный навык – умение напряженно и производительно трудиться. Это как в тренировке спортсменов, где наряду с освоением техники развивается и выносливость.
   Не все даже способные ребята сумели преодолеть начальный барьер. Слегка расслабившись вначале, они на первой же сессии попали в такой водоворот проблем, что дальше учеба была им уже не в радость. Немало среди них было детей известных ученых. Иной раз говорят, что на детях великих природа отдыхает.
   Я думаю, что все проще. В начале жизненного пути они нечасто сталкиваются с проблемами выживания, а поэтому оказываются не готовыми к тяжелому, подчас изнуряющему труду. Поблажки на экзаменах не ведут к успеху в науке.
   Самым сложным предметом на первом курсе считался математический анализ. Для меня же он стал самым любимым, захватывающим красотой своих теорем. Лекции нам читал профессор В. Ильин. Делал он это вдохновенно и даже артистично. Эти лекции не пропускал никто. Обычно я приходил пораньше и садился на первый ряд. Ильин меня приметил и сделал объектом своего внимания. Как опытный лектор он, видимо, имел привычку выбирать в аудитории одного человека и обращаться с лекцией как бы к нему, контролируя степень восприятия материала.
   Во время лекции он частенько подбегал ко мне, и я должен был быть всегда начеку, чтобы вовремя кивнуть или другим способом подтвердить высокий уровень понимания. Вскоре это заметили окружающие, и в самые ответственные моменты, когда требовалось продемонстрировать сосредоточенность и глубокомыслие, сидевшие рядом пытались меня рассмешить. Но я держался неплохо.
   Однажды, несколько припозднившись, я сел наверху в конце аудитории. Уже на первой минуте В. Ильин, как обычно, подбежал к первому ряду и, не увидев меня, был явно озадачен. Вернувшись к доске, он начал осматривать аудиторию ряд за рядом. Наконец, обнаружив меня, сразу успокоился и приветливо кивнул, а по ходу лекции несколько раз взбегал вверх по ступенькам. Я чувствовал себя виноватым, доставляя ему такое неудобство. После этого случая я уже никогда не пересаживался, а мое место никто не занимал.
   Семинарские занятия в нашей группе Ильин не вел, так что мы с ним никогда не разговаривали и, в традиционном понимании, фактически не были знакомы. Через двадцать лет судьба неожиданно свела нас в Кремле во время получения Государственных премий. Без всякой надежды на взаимность я поздоровался с ним. Он мгновенно узнал меня, как будто только вчера видел на лекции, и мы обнялись. Узнал он и жену, с которой мы обычно сидели рядом. Для меня впечатление от этой встречи было не менее сильным, чем от полученной премии.
   Другой яркой личностью на факультете был П. Моденов. Его тогда знал каждый абитуриент, поступающий в технические вузы, по знаменитому сборнику подготовительных задач по математике.
   Моденов вел у нас семинары, на каждом из которых он обязательно демонстрировал свою исключительную оригинальность. В его арсенале было несколько испытанных приемов. Например, он вызывал кого-нибудь к доске, усаживался за стол спиной к экзаменуемому и давал задачу на дифференцирование. Затем ставил оценку (обычно двойку), не глядя на доску, ориентируясь только по стуку мела. Контрольные работы проходили всегда очень нервно, он опаздывал минут на десять – пятнадцать, раскидывал задачки, через пятнадцать минут собирал работы, выгонял всех из аудитории и практически сразу же объявлял результаты, которые всегда были убийственными.
   Моденов любил вспоминать о своей работе в Московском пищевом институте. Там он обычно принимал экзамены в аудитории с двумя дверями. На входе он задавал студенту вопрос на дифференцирование и шел с ним (со студентом) к выходу. В том случае, если за это время студент не давал правильного ответа, экзамен завершался у порога второй двери. Таким образом, за несколько минут он «экзаменовал» целую группу.
   Лекции по физике читал уже довольно пожилой профессор, который не мог конкурировать с Ильиным. Тем не менее на его лекции я ходил с большим интересом, так как на них демонстрировалось множество интересных опытов, запомнившихся на всю жизнь. Именно на них, как на гвоздиках, развешены в моей памяти сведения из курса общей физики.
   Все дисциплины на физфаке вызывали у меня вполне положительные эмоции, за исключением разве что истории КПСС. Семинары по истории в нашей группе, как назло, вела лекторша, и знала она нас всех в лицо. По этой причине лекции нельзя было пропускать, а кроме того, она требовала от нас конспекты произведений классиков и постоянно устраивала всякие опросы и проверки.
   Для меня самым трудным было чтение классиков, не говоря уже об их конспектировании. Я всегда ловил себя на том, что, водя глазами по строчкам произведений исторической значимости, думал совершенно о другом. Хорошо еще, что в моем распоряжении была тетрадь конспектов отца от его учебы в Военно-политической академии. Она была аккуратно оформлена, и это преподавательнице нравилось, хотя невооруженным глазом было видно, что конспекты пятнадцатилетней давности, написанные еще перьевой ручкой.
   Семинары по истории партии не любили все. И каждый раз мы пытались отвлечь лекторшу от изнурительных опросов. Мне в этом деле отводилась особая роль, как владевшему навыком длинных выступлений ни о чем. Согласно разработанному сценарию в начале семинара я задавал какой-либо вопрос или заводил разговор о непонимании обсуждаемой темы. Группа поддерживала, втягивая, таким образом, лекторшу в спасительную дискуссию.
   Так все повторялось множество раз, прежде чем наш замысел был разгадан. Месть настигла меня на экзамене. Выслушав мой ответ, преподавательница заявила, что ставит мне (отличнику) двойку, так как я грубо исказил позицию классика. Вся группа замерла, а я не поверил своим ушам. Удовлетворившись произведенным эффектом, она предложила мне взять другой билет и после ответа поставила в зачетку четверку.
   В дипломе у меня оказалось еще две четверки, и, что интересно, получил я их в ситуациях, когда знал предмет гораздо лучше, чем во многих других случаях. К примеру, на четвертом курсе семинары по квантовой механике у нас вел аспирант, который совершенно не готовился к занятиям и просто их профанировал. Я договорился с ним, что буду ходить в группу теоретиков, где занимался до этого. Как выяснилось, тем самым я нанес ему смертельную обиду. На экзамене он признал мой ответ неверным. Ни секунды не сомневаясь в своей правоте, я стал спорить. Дело дошло до сравнения наших позиций с учебником, который однозначно подтвердил мою точку зрения. Это еще больше вывело парня из себя, и я получил четверку, зная предмет лучше экзаменатора.
   Похожий случай произошел и на экзамене по радиотехнике, который принимал подвыпивший майор с военной кафедры. Наша дискуссия была похожа на анекдот о солдате и старшине:
   – Из какого материала сделан ствол винтовки?
   – Из высоколегированной стали.
   – Верно. А из чего сделан затвор?
   – Из высоколегированной стали.
   – Неверно. Из вышеупомянутого материала!
   Нужно сказать, что подобные преподаватели являлись редким исключением. Бессменный декан профессор Василий Степанович Фурсов был человеком очень решительным, твердым и держал все в образцовом порядке. Эти два случая и запомнились мне именно своей исключительной уникальностью.
   На экзаменах подчас возникали курьезные и смешные ситуации. Одна из них до сих пор свежа в памяти. Дело было на зачете по методам математической физики – одному из самых сложных курсов. Когда преподаватель раздал нам задачи, я вдруг почувствовал в животе какую-то резкую перемену и понял, что долго высидеть в аудитории не смогу. Никогда – ни раньше, ни потом – я не решал эти жуткие задачи про колебания струн и брусков с такой скоростью, как в этот раз, со сжавшейся в кулак нижней частью тела.
   Подозвав преподавателя, я представил ему свой молниеносно-спасительный ответ. Однако он, видимо заподозрив, что я имел «домашнюю заготовку», дал еще задачу, которую я решил прямо при нем. Это его еще больше заинтересовало, и он предложил мне третью задачу. Ее я решил так же мгновенно и, получив наконец зачет, успел удовлетворить свою первостепенную физиологическую потребность. Объяснений этому феномену может быть только два: либо организм имеет невероятные скрытые резервы (как физические, так и умственные) и на него можно положиться в критической ситуации, либо у меня в суфлерах был Всевышний (больше некому), в этом случае я снимаю шляпу перед Его уровнем знания высшей математики.
   На экзамене преподаватель даже не стал меня спрашивать и сразу поставил «отлично», признавшись, что поражен моими способностям. К сожалению, подобное озарение на меня больше ни разу не снизошло. Видимо, в дальнейшем ситуации были не столь критическими.
   Студенческая жизнь была многогранной и не ограничивалась учебой. Главным культурным событием был, несомненно, зародившийся в те годы праздник Архимеда. Подготовка к нему начиналась за несколько месяцев. Многие студенты и аспиранты в азарте забрасывали учебу и писали стихи, песни и даже оперы. Не случайно среди выпускников физического факультета впоследствии оказалось немало профессиональных артистов, режиссеров, писателей и композиторов. К примеру, на нашем курсе учились Сергей Никитин – известный композитор и исполнитель песен, и Иван Киасашвили – кинорежиссер и автор сценариев «Кукол» (была такая очень смелая и популярная передача на НТВ).
   При подготовке к «Архимеду» особенно ценились шутки и остроты, направленные против химиков. Ироническое отношение к химикам и химии было у нас буквально в крови и проявлялось даже на занятиях. Где-то на втором курсе мы проходили практикум на химфаке. Вел его увлеченный и эмоциональный человек. Он настолько подробно объяснял нам простейшие вещи, что вся группа, не сговариваясь, начинала отвечать на его вопросы невпопад. Он это так переживал, а нашим дурачествам не было предела.
   Эмоциональностью преподавателя мы умело пользовались и на зачетах, где необходимо было указать направление каких-то химических реакций. Нам раздавались бумажки с химическими формулами. Между ними предстояло поставить стрелочку, показывающую направление превращения веществ. Хитрость состояла в том, что отвечающий уверенным движением руки вел линию справа налево, явно демонстрируя этим предполагаемое направление реакции. В том случае, когда это направление оказывалось неверным, преподаватель от возмущения просто подпрыгивал на стуле. Пока он еще находился в воздухе и не успевал вымолвить ни слова, следовало пририсовать острие стрелочки в противоположную сторону. На стул преподаватель возвращался уже успокоенным и сразу ставил зачет.
   На первом курсе меня избрали комсоргом группы, и я относился к этой обязанности со всей серьезностью. Во всех делах мы были в лидерах. После окончания второго семестра студентов посылали на летние работы, и шло формирование отряда на целину. Естественно, что я был в первых рядах, но предстояло пройти медкомиссию. Тут я должен вернуться к волнительным дням поступления в университет.
   Перед вступительными экзаменами тоже была медкомиссия. Там выяснилось, что у меня повышенное кровяное давление и шумы в сердце. О шумах я знал, они появились после перенесенной в раннем детстве тяжелой формы скарлатины. Давление же явилось полной неожиданностью и, как я сейчас понимаю, было связано исключительно с повышенным нервным возбуждением.
   Пришлось мне тогда проходить дополнительные обследования, и справку мне дали с большой неохотой, решив, по-видимому, что при конкурсе один к тринадцати вероятность моего поступления незначительна.
   Теперь на медкомиссии всплыли все старые записи, и врачи ехать на целину мне не рекомендовали. Я полагаю, что они бы сдались, начни я настаивать, как при поступлении, но неожиданно для себя этого я не сделал, хотя на целину съездить хотелось. Причина тому была тоже сердечная. Я дружил с девушкой из нашей группы Викой Добросельской, которая на целину не ехала. Внутренний голос, к которому я и сейчас неукоснительно прислушиваюсь, удержал меня от активных действий, за что я ему до сих пор благодарен, так как с этой девушкой мы счастливо прожили более тридцати лет. А ключевую роль в этом сыграли именно летние работы после первого курса на стройке завода «Микрон» в Зеленограде.
   Обладая исключительным обаянием, Вика привлекала к себе внимание многих парней. Только в нашей группе у меня было два серьезных соперника, причем главный – Г. Митцельмахер, мой двойной тезка (по имени и по отчеству), был одним из самых способных на курсе, но к учебе относился крайне безответственно. Иной раз пропадал месяцами, увлекшись музыкой Брамса или чем-нибудь еще. На одной из сессий он завалил решительно все, и встал вопрос об его отчислении. Дело осложнилось еще и тем, что Митцельмахер умудрился вконец испортить отношения с куратором нашего курса. Даже приезд отца, ветерана войны, не спас положение. Тогда мы решили обратиться в последнюю инстанцию – к проректору МГУ по учебной работе. О суровости этого человека ходили легенды. Рассказывали, что в разговоре со студентами он использует только два слова – «короче» и «нет».
   Я, как комсорг, возглавил делегацию из четырех человек, в которую входила и Вика. Приготовившись к худшему, мы вступили в кабинет. За одну минуту я изложил нашу просьбу, суть которой сводилась к тому, что в интересах советской науки нужно разрешить нашему товарищу пересдать все зачеты и экзамены закончившейся сессии. К нашему удивлению, проректор оказался очень отзывчивым человеком и, расспросив подробности, распорядился о помиловании, то есть продлении сессии для Митцель-махера на месяц. Забегая вперед, скажу, что Митцельмахер не подвел и, успешно окончив университет, действительно внес вклад в физику высоких энергий.
   На третьем курсе нас ждало распределение по кафедрам. Это, как теперь говорят, судьбоносный момент. Однако немногие третьекурсники имеют на этот счет определенную позицию. Главным образом каждый соразмеряет свои оценки с кафедральными конкурсами. Самой модной в тот период была кафедра биофизики. За ней шли кафедры отделений физики твердого тела и радиофизики. Рейтинг первых базировался на успехах быстро развивавшейся микроэлектроники, а вторых – на только что изобретенных лазерах.
   Однако самые высокие конкурсы всегда были на кафедрах теоретической физики и математики. Это была элита, люди в белом.
   Я не могу сказать, что теория меня сильно привлекала, скорее напротив, мне был роднее именно эксперимент, но, имея отличные оценки, я мог претендовать на высокое звание теоретика. Решающим же фактором явилось то, что профессор Я. Терлецкий пригласил меня к себе в ученики. Это было равносильно зачислению на кафедру, и я согласился.
   Задача, которую предложил Терлецкий, оказалась для меня невыполнимо сложной. Я бился над ней, как в свое время над олимпиадными задачами, с утра до ночи, но безрезультатно. Дело дошло до того, что здоровье мое совершенно расстроилось. Стало очевидно, что пора сдаваться и переходить в экспериментаторы. Как ни неловко было перед профессором, но я вынужден был сделать этот шаг.
   Особое место в нашей учебе занимала военная подготовка. Она касалась только парней. На первом курсе мы начали с занятий по строевой подготовке, а в конце семестра был уже и зачет по стрельбе.
   Занятия у нас вел отставной полковник, добрейший человек и излюбленный герой студенческих шуток и анекдотов, почти как Чапаев. На стрельбах из пистолета однажды возникла весь-ма нешуточная ситуация. У Лешки Барышникова произошла осечка. Он повернулся с направленным на полковника стволом пистолета, пожаловался на оружие и несколько раз нажал на курок. По рассказам очевидцев (я полагаю, несколько утрированным), полковник бросился на пол и пополз под стол. Барышников, зацикленный на своей проблеме, пополз к нему, где полковнику в конце концов и удалось его обезоружить.
   Ни с кем другим ничего подобного в принципе не могло случиться. Барышников же был у нас просто особой точкой. С ним постоянно что-либо происходило. Однажды на хоккее ему выбили передние зубы, и он месяц был объектом шуток всего курса. На экзаменах ему попадался именно тот билет, которого он больше всего боялся. Но самые забавные сюжеты были связаны с его любовными страданиями.
   Впервые он влюбился, причем безответно и безнадежно, уже на первом курсе в Ирину из нашей же группы. Будучи человеком совершенно открытым и очень эмоциональным, он всем рассказывал о своих переживаниях и намечающихся успехах. Зная эту его слабость, однажды и я сыграл с ним небольшую шутку.
   – Леха, тебе привет от Иры.
   – Да? – оживился он и, чтобы зафиксировать этот успех в глазах окружающих нас товарищей, спросил взволнованно, не подозревая о моем коварстве: – Расскажи, как это было?
   – Когда я прощался с ней после кино, то спросил: «Лешке передать привет?» – «Ну, передай», – ответила она.
   Чем был Лешка хорош – он никогда не падал духом и уже через секунду смеялся вместе со всеми.
   На четвертом курсе любовь у него была столь захватывающей, что за ней с интересом следил уже весь факультет. Успеха он не достиг и на этот раз, но зато после окончания университета его дела пошли явно в гору, и он даже несколько раз женился.
   Вернемся, однако, на военную кафедру, где из нас готовили офицеров противовоздушной обороны. Техника, которую мы изучали, была довольно старой, но от этого не менее секретной. Режим секретности обрушился на нас уже при изучении самых азов импульсной техники, описанных во всех открытых учебниках.
   Перед одной из контрольных работ полковник, проводивший у нас занятия, взволнованным голосом сообщил о ЧП, имевшем место в предыдущей группе. Там были обнаружены шпаргалки, и теперь велось служебное расследование. В связи с этим он предложил нам по-хорошему выложить приготовленные шпаргалки на стол в его отсутствие.
   Несколько человек последовали совету полковника. Как выяснилось, шпаргалку приготовил и мой приятель Алик, но сдать ее не решился, опасаясь, что его вычислят по почерку или по чернилам. Пометавшись, он принял решение сведения, составляющие государственную тайну, съесть. Это далось ему ценой определенных усилий. Мало того что чернильную бумагу с непривычки было трудно и противно жевать, делать это пришлось под улюлюканье и подначки всего взвода.
   Вернувшись, полковник спросил у дежурного:
   – Все успели сдать шпаргалки?
   – Так точно. Двое сдали, а один съел.
   Взвод при этом дружно посмотрел на Алика. На фоне его пурпурно-красного лица ярко выделялись черные от чернил губы. Посмеявшись со всеми, полковник разрешил Алику пойти в туалет и запить шпаргалки водичкой. Он был не чужд гуманности.
   Второй занятный случай произошел уже на четвертом курсе. Проходя на военную кафедру, мы сдавали часовому в качестве пропуска свои студенческие билеты. И вот однажды занятия прерываются и нам объявляют о новом невиданном ЧП. Кто-то прошел на кафедру по женскому пропуску. Далее следовала короткая справка о том, что именно через женщин происходит основная утечка государственных секретов, завершившаяся требованием немедленно и чистосердечно признаться в этом злодеянии. Когда же полковник назвал фамилию женщины, я понял, что признаваться придется мне.
   Меня забрали с занятий на допрос, правда без протокола. Комизм ситуации состоял в полном отсутствии цели моего преступления. В конце концов, мне разрешили отыскать жену и заменить документ. Подвел я, видимо, дежурного солдата, которому наверняка досталось за потерю бдительности.
   Весьма заметным событием была поездка в лагеря. Нас вывезли под Курск. Дивизион, в котором стояла изучаемая нами техника, боевого дежурства уже не нес и был кадрирован, то есть там был минимум офицеров и солдат. Нашему приезду в дивизионе были очень рады, так как стояла сенокосная пора, а сушить и убирать сено для соседнего колхоза было некому. Занимались мы этим с утра до вечера с перерывами на строевую и спортивную подготовку, а также обед. Кормили нас, кстати говоря, очень неважно, так что все похудели килограммов на десять. Но благодаря этому к концу сборов заметно улучшились показатели по подтягиванию на турнике, что начальство занесло себе в плюс.
   Усиленная нами футбольная каманда дивизиона разгромила местных футболистов, чего уже давно не случалось. Это так порадовало командира части, что на ужин нам дали двойную порцию макарон.
   Во время моего дежурства по кухне в часть неожиданно решило приехать командование, и нам с напарником приказали срочно мыть окна. Ему повезло больше, так как досталось окно без стекла. Принимая работу, старшина сказал, что мое окно вымыто хуже, и заставил перемыть.
   Интересно, что уровень шуточек и розыгрышей среди студентов в лагерях мгновенно понизился до солдатского. Мы также прятали друг у друга портянки, ставили в пары сапоги на одну ногу и тому подобное. Видимо, в чем-то Т. Лысенко был все же прав, доказывая определяющую роль среды в процессе эволюции.
   К концу сборов нам показали зенитную ракетную станцию и на выпускном экзамене всем поставили высокие оценки.
   После неудачной попытки стать теоретиком я определился на кафедру колебаний и вскоре был приглашен в Физический институт им. П. Н. Лебедева Академии наук СССР на практику. Там меня встретила моложавая, очень энергичная женщина. За несколько минут она уверенно объяснила, что ее группа занимается крайне важным и перспективным делом, и посоветовала, а точнее, велела без проволочек приступать к работе. Последовав ее указанию, я открыл новую, интересную и, по-видимому, самую важную страницу своей жизни, наполненную удачами, борьбой и переживаниями.
   Группа, в которую я попал, входила в лабораторию колебаний, возглавляемую молодым, недавно избранным академиком Александром Михайловичем Прохоровым. 1965 год был «звездным часом» лаборатории. Широким фронтом велись исследования по разработке и применению лазеров. А. Прохоров получил все существовавшие в СССР премии и вместе со своим бывшим аспирантом Н. Басовым и американцем Дж. Тауэнсом был удостоен Нобелевской премии по физике.
   Волевым решением А. Прохоров в одночасье изменил тематику всей своей радиофизической лаборатории на лазерную.
   Исключением была только та небольшая группа, куда попал я, занимавшаяся миллиметровыми и субмиллиметровыми волнами. Руководила группой Наталия Александровна Ирисова. В дальнейшем она не раз отмечала прозорливость этого решения Прохорова, сохранившего перспективное направление в разгар лазерного бума. Возможно и другое, более прозаичное объяснение – потенциал группы был невелик, и Прохоров не возлагал на нее больших надежд.
   Первые мои шаги, связанные с созданием сложного усилителя на полупроводниках, нельзя назвать успешными. Транзисторы тогда только-только появились, и даже в ФИАНе их было трудно достать. А я их вообще держал в руках первый раз, к тому же не имея почти никаких навыков в практической радиотехнике. Как назло, несколько транзисторов сразу же сгорели, я страшно переживал, пытался купить новые. С этой ставшей мне ненавистной схемой я возился долго и нудно, регулярно брал работу домой на субботу и воскресение, но достичь требуемого результата так и не смог.
   Вторым моим крупным заданием стал высоковольтный источник питания для миллиметровых генераторов – ламп обратной волны. Там электроника была ламповой, а в ней, благодаря военной подготовке, я разбирался неплохо. В результате уже первый блок получился лучше, чем ожидалось.
   Еще успешнее дело пошло с проведением измерений. Ирисова прониклась ко мне расположением и решила оставить работать в своей группе. Попасть в один из лучших академических институтов было вожделенной мечтою любого выпускника физфака, но в результате не вполне понятных мне в то время интриг дело это сорвалось. Но нужно знать Наталию Александровну – остановить ее было невозможно. Она выяснила, что в аспирантуре на 1967 год имеется одно незанятое место, и решила действовать в этом направлении, нимало не смущаясь того, что на дворе уже стоял ноябрь 1967 года, а заканчивать университет мне предстояло в феврале следующего, 1968 года. Таким образом, до Нового года мне необходимо было подготовить и защитить диплом, сдать госэкзамен и три вступительных экзамена в аспирантуру.
   Более-менее целенаправленно работать над дипломной работой я тогда только начал, но Ирисова оценила накопленный экспериментальный материал как вполне достаточный и велела немедленно приступить к его написанию и оформлению. В середине декабря дипломная работа была завершена и благополучно защищена на специально созванной комиссии. Как ни странно, она оказалась одной из лучших на курсе. Очень мне помогло то, что из любопытства я ходил в МГУ на факультативный курс по теории открытых резонаторов и поэтому смог быстро разобраться в полученных экспериментальных данных.
   Все заботы по организации моего экстерната Ирисова взяла на себя. Это была ее стихия. Единственная проблема возникла на экзамене по философии. Достойно подготовиться к нему я не мог из-за недостатка времени, а философы в МГУ были всегда о себе весьма высокого мнения и всякий раз пытались подчеркнуть свою значимость. Мой, скажем прямо, весьма туманный ответ не удовлетворил экзаменатора, и он предложил мне подготовиться более основательно, так как, по его мнению, больше тройки я не заслуживал. Но отступать мне было некуда, и я согласился на тройку. Однако, полистав к тому времени мою зачетку, философ изменил свою точку зрения и, видимо предвидя неприятности из-за ухудшения показателей отчетности, поставил «отлично». Очередной раз я убедился в гибкости философской науки.
   В тот же день я сдал историю партии в аспирантуру, где не без труда заработал требуемую четверку. Экзамен по специальности был обречен на успех, так как комиссию Ирисова составила из самых проверенных людей. Правда, один из них задал мне нетривиальный вопрос:
   – Почему вода в природе замерзает при минус четырех градусах, а не при нуле?
   Это его наблюдение было, как я думаю, неверным, но спорить я не стал и выложил первое, что пришло на ум:
   – Потому, что она циркулирует.
   Толком я сам не знал, что имел в виду, но ответ был принят комиссией с облегчением, поскольку вопрос озадачил и всех остальных ее членов. Еще в университете я заметил, что быстрая реакция – важный фактор успеха на экзамене.
   Экзамен по английскому языку прошел гладко, и 13 декабря 1967 года, за два месяца до официального окончания университета, я был зачислен в аспирантуру. Так в моей анкете и осталась на всю жизнь эта загадочная нелепость – в аспирантуру я поступил годом раньше окончания университета.
   Сейчас, по прошествии полувека со времени окончания МГУ, можно отметить ценность полученных знаний и навыков. Выучили нас добротно как по глубине проникновения в современную науку, так и широте ее охвата. Конечно, далеко не все пригодилось непосредственно в работе, не все свежо в памяти, но даже без активного использования этих знаний сохранилась уверенность, что в физике все постижимо, а в математике все не так страшно. Это важно, поскольку научная деятельность – это каждодневное продолжение образования.
   1968 год пришелся на заключительную фазу интенсивного развития науки в СССР. Многие выпускники распределились на работу в Академию наук, вузы и в престижные институты оборонного комплекса. В начале своей работы мы имели хорошие условия для научного роста. Однако вскоре научная сфера одной из первых почувствовала приближающуюся стагнацию общества. Еще обсуждались и планировались крупные проекты, но их реализация затягивалась или даже срывалась вовсе.
   Наше поколение успело сесть в скорый поезд научно-технического прогресса, но уже через десять лет он превратился в пассажирский, а потом и вовсе выбился из расписания. В результате из пятисот выпускников, прекрасно подготовленных и весьма щедро наделенных талантом, мало кто достиг уровня всеобщего признания. Среди ядерщиков А. Сисакян и Н. Тюрин стали руководителями крупных институтов ОИЯИ, ИФВЭ, В. Саврин и Л. Безруков – заместителями директоров НИИЯФ МГУ и ИЯИ РАН. А. Сигов успешно работает ректором МИРЭА. А. Сисакян и А. Сигов избраны в Российскую академию наук. У других, возможно, еще все впереди, так как для членов Российской академии наук 70 лет – возраст расцвета.

Глава четвертая
Физический институт



   Первое ощущение, возникшее после того, как улеглась суета с поступлением в аспирантуру, было связано с необычайной свободой от всяких обязанностей. Ирисова с чувством выполненного долга погрузилась в свои личные проблемы, которых у нее в то время было немало. Никто от меня не только ничего не требовал, но, кажется, ничего и не ждал.
   Свобода была, я бы даже сказал, чрезмерной. На ее фоне явно обозначились две трудности. Во-первых, у меня не было ни стола, ни стула, не говоря уж об установке. Во-вторых, стипендия аспиранта была восемьдесят рублей, что было явно недостаточно для человека, имеющего жену и ребенка. Во время учебы в МГУ родители мне помогали, но теперь просить их об этом было уже несолидно.
   Вторую проблему Ирисова сумела решить достаточно быстро, утвердив мне на ученом совете тему диссертации по спецтематике, а именно квантовой электронике. В результате стипендия выросла до уровня зарплаты младшего научного сотрудника. Это было сто тридцать рублей. Жена после окончания университета распределилась в почтовый ящик инженером и получала примерно столько же, так что жить было можно.
   Как это часто бывает, решение первой, самой сложной проблемы нашлось само собой. Именно в это время из нашей группы ушел один из сотрудников, и освободилась простенькая установка, находящаяся в той же небольшой комнате, где в закутке, отгороженном шкафами, сидела сама Ирисова. Эта установка и перешла мне по наследству, в результате я стал собственником, как крестьянин, получивший землю. Земли, правда, было всего ничего, пять-шесть квадратных метров, но это была точка опоры, на которой мне удалось продержаться пять лет до лучших времен.
   В выборе тематики работы я был совершенно свободен. В то время в большой моде была нелинейная оптика, и я решил попытаться обнаружить нелинейные эффекты в кристаллах на миллиметровых волнах. Для этого нужно было раздобыть подходящий кристалл с нелинейными свойствами. Тогда их производство еще только начиналось, и большие кристаллы, требовавшиеся для работы на миллиметровых волнах, были редкостью. Помогли знакомства Ирисовой в Институте кристаллографии, где мне и дали на время нужный образец.
   С самого начала было ясно, что на миллиметровых волнах эффект будет очень слабым, примерно в тысячу раз меньше оптического, и поэтому шансов на успех было немного. Но обстоятельства сложились весьма удачно. Добытый кристалл оказался самым лучшим объектом для запланированного опыта. Уже через неделю, собрав требуемую схему, я зарегистрировал модуляцию миллиметрового сигнала. Ирисова тут же доложила об успехе Прохорову, и он пришел поинтересоваться обнаруженным эффектом. Это была моя первая с ним деловая встреча.
   После регистрации эффекта путь лежит к количественному определению его параметров, а это всегда задача более сложная. Но поскольку я не находился в плену прежних подходов, удалось найти целый ряд оригинальных решений, с успехом используемых в экспериментальной технике до сих пор.
   Сохранился экспериментальный журнал тех памятных лет. По содержащемуся в нем гигантскому объему данных хорошо видно, насколько трудоемкими были наши первые измерения. Если к тому же добавить, что уровень электронной техники был весьма низким и она постоянно ломалась, то можно себе представить, какой большой энтузиазм нужно было иметь для подобной работы. Поддерживался во мне этот энтузиазм не только научным интересом, но и ответственностью перед семьей, увеличившейся за время аспирантуры еще на одного человечка.
   Завершить аспирантуру успешно и представить в срок диссертацию к защите для меня было жизненно важно. Без этого я не мог рассчитывать на зачисление в штат в качестве научного сотрудника.
   Известно, что работа над диссертацией требует не только получения экспериментальных данных, но и их осмысления и опубликования. Ирисова, которая могла оказать неоценимую помощь в решении организационных вопросов, в этом была несильна. Фактически все приходилось делать методом проб и ошибок, подчас очень досадных.
   Первое мое выступление с научным докладом состоялось уже в самом начале диссертационной работы, и сразу на крупной международной конференции по нелинейной оптике в Киеве. Там я представлял результаты по обнаруженному эффекту. Доклад прошел успешно и даже вызвал интерес.
   Второе, значительно более драматичное выступление состоялось у меня через год на конференции местного значения в Воронеже. Там я решил представить данные по другому кристаллу. В поезде мне пришла новая оригинальная идея по интерпретации результатов, ее я и изложил в докладе, на котором присутствовало с десяток человек, а через день понял, что ошибся. Это привело меня в полное замешательство. Мне казалось, что последствия того, что я ввел научную общественность в заблуждение, могут быть ужасными для человечества.
   Всю ночь я не сомкнул глаз в тяжелейших мучениях, а утром первым делом попросил дать мне слово на заключительном пленарном заседании, рассказав председателю о произошедшей ошибке. Он, к моему удивлению, не принял это всерьез и отказал. Но я не отступил от своего решения и, когда уже подвели итоги, без спроса вышел на трибуну и убитым голосом сообщил о том, что мое выступление было неверным. Судя по реакции озадаченного зала, ничего подобного никогда не происходило, никто по доброй воле в своих ошибках публично не каялся.
   Я был просто подавлен и решил, что моей научной карьере пришел конец. В Москве я все рассказал Ирисовой, Прохорову и многим сотрудникам. Я был подобен человеку, нажимающему в отчаянии на больной зуб. При этом, к своему удивлению, я отмечал, что никто не принимал моих переживаний всерьез. Более того, выслушав меня, все проявляли какую-то душевность и в дальнейшем относились ко мне более доверительно. Много позже на основе этого и других наблюдений я пришел к важному заключению: рассказывай о своих неудачах – и ты будешь желанным собеседником.
   В обязанности фиановских аспирантов входило отвечать на письма трудящихся, адресованные в Академию наук. В них, как правило, предлагались простые решения самых фундаментальных проблем науки. Первое переданное мне на рассмотрение письмо меня просто поразило. Это была целая тетрадь, очень хорошо оформленная, с аккуратными графиками. Ее авторство принадлежало инженеру из Подмосковья.
   Письмо адресовалось Главному теоретику Советского Союза и содержало единую теорию строения мира. Я не был в этом вопросе специалистом и уж тем более не считал себя Главным теоретиком Советского Союза. В силу этого, а также глубокого уважения к человеку, выполнившему такой труд, я начал консультироваться со знакомыми теоретиками. Ни один из них не принял работу всерьез. Наконец мне удалось уговорить одного доктора наук пролистать письмо. Он сразу обнаружил несколько ошибок и посоветовал указать на них автору, назидательно порекомендовав изучить курс теоретической физики. По его мнению, самое главное, в ответе не следовало давать никакого повода для иллюзий и дальнейших дискуссий.
   Такой прием казался мне в данном случае не очень удобным и даже неприемлемым, так как человек, написавший письмо, ожидал, по крайней мере, поощрения своего труда. Кроме того, у меня не было уверенности, что в письме не содержится какой-либо оригинальной, полезной идеи. Промучившись несколько дней, скрепя сердце я написал ответ, который хоть и ставил под сомнение его работу, но не был обидно отрицательным. С тех пор мне много раз приходилось сталкиваться с трудами самодеятельных открывателей и ниспровергателей истин, и я убедился, к сожалению, в суровой правоте моего наставника.
   Кроме обязанности работать с письмами, аспиранты, как и все сотрудники, должны были вести общественную работу. Я стал членом общества «Знание» и примерно раз в месяц читал лекции на заводах и фабриках. Происходило это всегда в обеденный перерыв. На лекцию собиралось человек десять с бутербродами и кефиром.
   Чаще других я избирал тему об измерении расстояния от Земли до Луны с помощью лазера. Эта лекция всегда вызывала оживленное обсуждение с непременным вопросом о том, кому все это нужно. На первых порах я не мог найти убедительных для рабочей аудитории аргументов, и встреча с рабочими кончалась снисходительным похлопыванием меня по плечу каким-нибудь местным авторитетом и балагуром. Однако постепенно я отточил свое ораторское мастерство, отработал некоторые шуточки и уже стал сам похлопывать по плечу незатейливых зачинщиков дискуссии.
   Умение быстро найти хороший ответ на неожиданный вопрос имеет большое значение в жизни научного сотрудника, и полученный опыт меня не раз выручал. Впервые я удачно воспользовался им совсем скоро, во время годового отчета на ученом совете лаборатории. Советы эти проходили довольно бурно, и аспирантов крепко «щипали». Когда подошел мой черед, члены совета уже были хорошо разогреты. Смуту внесла, как это часто бывало, Ирисова, загнав в угол предыдущего аспиранта.
   Я коротко доложил о проделанной за год работе и тотчас получил раздраженный вопрос:
   – Ну, а насколько важна вся эта ваша затея? Ты вот, к примеру, жизнь за нее отдашь?
   Не мешкая, я ответил вопросом на вопрос:
   – Могу ли я посоветоваться с женой?
   Шутка пролетела как молния. Ученый совет разразился громким смехом, и напряжение спало. Прохоров, который в этот момент отвлекся, разговаривая по телефону, заинтересовался причиной веселья. Ему все пересказали, и он, будучи сам большим любителем шутки, тут же заключил, что меня можно переаттестовать. После этого случая он меня приметил и весело здоровался при встречах.
   Второй раз опыт, накопленный на лекциях, пригодился мне в совершенно иной ситуации. В 1970 году, когда шел третий, последний год моей аспирантуры, в Институте проводилась кампания по выдвижению работ на молодежный конкурс научно-технических разработок, проводившийся на ВДНХ (Выставка достижений народного хозяйства). Ирисова велела мне принять участие, так как уже сам факт выдвижения положительно характеризовал работу группы.
   У меня были большие сомнения в целесообразности этой затеи, так как дело, которым я занимался, было понятно и интересно лишь ограниченному кругу специалистов, а никак не широкой публике. Тем не менее, приведя установку в нерабочее, но зато фотогеничное состояние, я сделал неплохие фотографии, подготовил их описание и приложил экспериментальный материал.
   Невооруженным глазом было видно, что шансов на успех все это не давало. И тогда я мысленно перенес себя с лекцией на эту тему на завод и стал воображать реакцию зрителей. Тут-то один из ехидных парней и задал извечный вопрос: «А как с этим дела у американцев?»
   Это была победоносная идея. Я привел на графике аналогичные данные американских авторов, которые оказались на порядок менее точными, и сделал весь акцент на этом, не вдаваясь ни в какие научные детали. Через пару месяцев работе присудили Золотую медаль ВДНХ. Это была первая значимая награда в моей жизни. Особенно уместна она была в конце аспирантуры.
   Диссертацию я хотя и с трудом, но представил в срок. Позиции мои в лаборатории были уже достаточно прочными, и Ирисова уговорила Прохорова зачислить меня в штат младшим научным сотрудником.
   Примерно в это же время Ирисова привела в группу двоих выпускников МИФИ и предложила мне выбрать одного из них себе в помощники. Я остановил свой выбор на более коренастом. Мое внимание в нем привлекли крупные руки, свидетельствовавшие, как мне казалось, о хорошей работоспособности.
   Выбранным оказался Александр Волков, с которым в дальнейшем мы прошли через многие радости и испытания как в жизни, так и в науке и всегда стояли спина к спине. Не выбранным мною остался Виктор Аполлонов – личность исключительно яркая. Укажи я на него, и наверняка бы моя жизнь пошла по другому руслу, наполненному непредсказуемыми водоворотами и порогами. Постоянно ставя перед собой непосильные цели, Аполлонов ценой нечеловеческих усилий достигал их, часто попадая в почти безнадежные ситуации, из которых только он и мог выползти.
   Саша оказался крепким спортивным парнем и инициировал в группе тренировки по поднятию тяжестей. Для этой цели мы сделали большую гантель весом около пуда и поднимали ее в перерывах между работой. Однажды, зайдя к нам в комнату, Аполлонов застал меня с гантелей в руках и тут же завелся:
   – Сколько раз поднимаешь?
   Я к тому времени владел рекордом комнаты – пятьдесят раз. Но тут почему-то вдвое преувеличил.
   – Подниму сто один раз! – заявил Витя.
   Мы условились это проверить вечером того же дня. На испытание собралась вся наша компания.
   Довольно легко подняв гантель сорок раз, Витя начал потихоньку сдавать. Пятьдесят раз ему дались уже с трудом. К шестидесятому разу лицо стало красным, а дыхание тяжелым. Промежутки времени между жимами с каждым разом увеличивались, и рука сильно дрожала. Когда он дошел до семидесяти, мы стали его поздравлять и уговаривать остановиться. Но оказалось, что это было только началом.
   По мере того как физические силы покидали Витю, включалась его невероятная сила воли. Фактически он уже не поднимал груз, а подлезал под него всем телом и затем миллиметр за миллиметром выпрямлялся, раскачиваясь и теряя равновесие. От красноты на лице не осталось и следа. Оно приняло сначала желтый, а потом бледно-зеленый цвет.
   Это добровольное насилие продолжалось примерно полчаса. При счете «восемьдесят» мы стали опасаться, что Витя потеряет сознание. Когда же дело дошло до девяноста, то смотреть на его муки было просто невозможно. Мы пытались остановить его, я давно во всем признался и раскаялся, но он уже не реагировал ни на что, кроме счета.
   Подняв гантель сто один раз, Витя рухнул на стул и, посидев без единого движения примерно двадцать минут, держась за стенки, вышел из комнаты.
   На следующий день он уже пришел в себя, но примерно неделю не мог поднять правую руку. Здороваясь, он осторожно приподнимал ее левой рукой и протягивал безжизненные пальцы. Я думаю, что, если бы мы засняли тогда его самоистязание, этот фильм ужасов не уступил бы современным триллерам.
   Кандидатскую диссертацию я защитил в марте 1971 года и в соответствии с традициями устроил дома банкет. Саша в тот момент лежал в больнице после сложной операции колена, но, будучи человеком рисковым, на костылях сбежал из клиники. Пропустить такое торжественное событие считалось недопустимым.
   Традиции отмечать научные успехи в лаборатории колебаний были в то время очень сильны. Успехи при желании всегда можно было найти в достаточном количестве. А такое желание у кого-нибудь да было. В связи с этим частенько после работы мы собирались с колбасой и селедкой в закутке у Ирисовой, которая на следующий день всегда недоумевала по поводу необычного запаха от своего стола.
   В какое-то время наши застолья стали столь частыми, что жены, объединившись, объявили нам войну, закончившуюся, к счастью, их победой. После этого мы сосредоточились только на официальных праздниках.
   Подготовка к ним начиналась заранее, и сил на это не жалели. Своей наивысшей точки культура празднования достигла у нас в мае 1972 года, когда Ирисовой исполнялось пятьдесят лет. К этой дате мы подготовили оригинальные подарки и даже сняли получасовой игровой фильм, в котором мне единственный раз в жизни удалось сыграть главную роль. Была подготовлена обширная программа, включающая веселую «спартакиаду».
   Все действо происходило у Наталии Александровны на даче и закончилось далеко за полночь фейерверком. Правда, порох был самодельным и ракеты плохо взлетали, но зато иногда громко взрывались на старте. Праздник имел большой успех и надолго запомнился всему дачному академгородку.
   В дальнейшем наш праздничный энтузиазм постепенно начал угасать, уступая место научным проблемам, однако несколько интересных замыслов удалось реализовать и в последующие годы.
   К следующей годовщине Ирисовой мы уже специально не готовились и хватились лишь накануне. Она к тому моменту завела прожорливого щенка и постоянно искала для него геркулес. Мы решили раз и навсегда снять эту проблему, купив ей в подарок пятьдесят одну пачку овсянки. Стоила она тогда недорого. Быстро собрав необходимые деньги, мы отправились всемером в продовольственный магазин, что напротив института. Двоим из нас предстояло купить по восемь пачек, а остальным по семь.
   Среди нас был очень осторожный человек, когда подошла его очередь в кассу, он, наклонившись в окошко, тихим вкрадчивым голосом попросил выбить чек на семь пачек геркулеса. Эта таинственность сразу привлекла внимание всей очереди. После того как еще несколько человек выбили чеки по семь и восемь пачек, уже и другие покупатели, поддавшись ажиотажу, решили не оставаться в дураках. Такое мне довелось видеть единственный раз в жизни. Вместе с нами массовую закупку геркулеса совершили еще человек пять. Получив товар, они не знали, что с ним делать, и, проклиная все на свете, пытались у нас выяснить цель закупки.
   Ирисова и особенно пес обрадовались подарку, но, к несчастью, за лето он не сумел съесть всю овсянку, и зимой на дачу на дармовой корм сбежались мыши со всей округи. К весне, невероятно размножившись, они превратили весь дом в сплошное мышиное гнездо, а глубокую эмалированную ванну – в мышиное кладбище. Это несколько смазало общее положительное впечатление от нашего подарка.
   Через три года к защите Волкова мы сделали почти в натуральную величину деревянную цыганку, чистящую ботинки. Нарядно одетая, она сидела с двумя сапожными щетками в руках. Механизм включался устройством, изъятым из автомата для продажи газированной воды. Щель для монеты была прорезана посередине пышной цыганской груди.
   Банкет проходил в ресторане «Узбекистан», и наш подарок имел у публики ошеломляющий успех. Подвыпившие посетители, как дети, облепили цыганку, установленную на столе, и подставляли под ее щетки вместо ботинок свои головы. Вскоре явился метрдотель и стал уговаривать нас продать ему цыганку, предварительно переделав на валюту.
   Приход в лабораторию Волкова существенно повлиял на ход развития производственных событий. Помня свои мытарства первых месяцев аспирантуры, я решил, что он первым делом должен заняться созданием своей экспериментальной установки. Путем всеобщего уплотнения мы выкроили кусочек пола у раковины на самом проходе. Теперь в шестнадцатиметровой комнате нас работало уже пятеро: Ирисова, ее секретарь, техник и мы с Сашей.
   Строительство новой установки шло быстро. Саша оказался парнем рукастым, а у меня к тому времени уже было припасено все необходимое. Некоторые проблемы возникли только при наладке высоковольтного блока питания, в котором возник пожар.
   Через два месяца создание установки удалось завершить, и мы приступили к измерениям свойств кристаллов. Буквально сразу обнаружилось удивительное явление, не укладывающееся ни в какие известные представления. В состоянии все увеличивающегося психологического возбуждения мы с утра до ночи множество раз проверяли эксперименты, и они повторялись во всех деталях.
   Наконец, перед тем как сообщить об открытии человечеству, мы решили еще раз более детально прокалибровать источник излучения. Тут-то и выяснилось, что все особенности были связаны с его фокусами.
   Разочарование было большим. Луч надежды, возбуждавшей наше воображение, угас. Месячная напряженная работа в одно мгновение потеряла весь свой смысл.
   На самом деле этот урок оказался весьма важным и даже переломным, так как продемонстрировал всю ненадежность придуманного нами нового метода. Я понимал, что придется вернуться к прежнему, опробованному в моей диссертации. Однако его безумная трудоемкость заставила всерьез задуматься над автоматизацией процесса измерений.
   Случилось так, что именно в это время в лаборатории появилась первая малая вычислительная машина «Мир-1». Прохоров, имея блестящую интуицию, сразу понял, что это начало большого пути. Он пригласил на работу в лабораторию известного специалиста по этим машинам и поручил ему курирование работ по автоматизации эксперимента. Замечу здесь, что машины «Мир» совершенно не были для этого приспособлены.
   Примерно через полгода специалист со своими соратниками сделал первое устройство, позволявшее в виде, понятном для машины, записывать на бумажную перфоленту экспериментальные данные. Об этом было доложено на семинаре, и я сразу загорелся сделать нечто подобное для нашего спектрометра.
   Полученный в школе, точнее в проектном институте, опыт по автоматизации позволил мне достаточно быстро представить и изобразить структуру требуемого прибора. Он существенно отличался по замыслу от прототипа, так как должен был не только собирать и записывать информацию, но и анализировать ее в процессе измерений. Ознакомившись с моим проектом, специалист, имевший тогда непререкаемый авторитет, пожал плечами и сказал, что задуманное дело очень сложное и, не имея никакого опыта, мы его не сможем реализовать. Но каким-то образом я уговорил его (скопидома) дать нам необходимые для этой цели три десятка электронных модулей от машины «Мир».
   Перед собой и соратниками я поставил задачу сделать всю систему за один месяц. У «специалиста» это вызвало раздраженное умиление:
   – Дай Бог, чтобы что-то получилось через полгода.
   Годы были молодые, и работать мы могли энергично и сосредоточенно. Для реализации задуманного, кроме всего прочего, требовалось добыть цифровой вольтметр, перфоратор, блоки питания, разъемы, изготовить корпус, платы, соединительные кабели и кое-какие другие узлы. Подключив к делу всех своих бойцов, я дал каждому отдельное задание, и работа закипела, несмотря на то что к тому времени у нас еще не было даже полной принципиальной схемы прибора.
   Месяц пролетел моментально. Никто из помощников не подвел. В назначенный день предстояло собрать все воедино и включить. К этому волнительному моменту собралась вся группа. На столе у Ирисовой уже порезали колбасу и развели спирт.
   Я включил прибор в сеть. Дым не пошел, а на передней панели обнадеживающе загорелись некоторые сигнальные лампочки. Нажимаю кнопку «пуск» – цифровой вольтметр заморгал, но перфоратор молчит, как мертвый. Пытаюсь сообразить, в чем дело? Время идет, и народ за шкафом уже нервничает. Наугад дергаю провода, и тут же комната наполняется пулеметной очередью перфоратора. Всеобщее ликование. Я вижу, что перфоратор колотит все дырки подряд без всякого разбору, но эти детали уже никого не интересуют. Успех был тут же тщательно зафиксирован.
   После торжественного пуска я еще пару недель копался в электронных платах, пока не устранил все ошибки и не довел прибор до ума. Мы его ласково назвали «ПУП», что означало «прибор управления перфоратором».
   Смело браться за незнакомое дело стало со временем нашим правилом. Не всегда нам сопутствовал успех на этом пути, но в большинстве случаев мы добивались задуманного.
   С появлением «ПУПа» вся наша жизнь сильно изменилась. Во-первых, в комнате стоял непрерывный стук перфоратора. Во-вторых, мы попали в полную зависимость от вычислительной машины, поскольку теперь все наши экспериментальные данные были понятны только ей.
   В ту пору в лаборатории было всего две подходящих нам машины, и для работы на них всегда стояла очередь. Нам доставалось только самое позднее время, но мы были рады и этому. Хуже всего было то, что машины без конца отказывали, и очень редко нам удавалось до полуночи закончить работу. Теперь у нас были горы необработанных перфолент.
   Стало ясно, что настало время добывать свою машину. К такому выводу пришли не мы одни. Спрос в стране на вычислительную технику был такой, что вся она распределялась через Госплан, так что нам ничего не светило.
   Я уже много раз убеждался в том, что, как только вопрос встает ребром, решение обязательно находится. Нашлось оно и в этот раз, но оказалось для меня весьма дорогостоящим.
   Прошел слух, что вычислительный отдел ФИАНа заключил договор с венгерской фирмой на поставку десяти компьютеров, специально предназначенных для автоматизации физических экспериментов. Слух, как спичка, поджег костер наших желаний. Я пошел к Прохорову и изложил ситуацию. Он уже был в курсе и сказал:
   – Давай действуй, а там посмотрим.
   Смысл второй части его наказа мне не был понятен, и я не придал ему должного значения. А зря! Хотя, может быть, и нет, ибо развитие ситуации в противоположном случае неизвестно.
   Начальник отдела вычислительной техники встретил меня не очень приветливо и сказал, что желающих заполучить машину много и он будет выбирать счастливчиков по важности и качеству проектов. Началась длительная волокита, окончившаяся одобрением нашего проекта. Но машин все не было и не было.
   Главным событием начала семидесятых годов стал переезд лаборатории колебаний в новое, специально построенное здание. Прохоров бился над этим строительством почти десять лет, и вот в 1973 году стройка была наконец закончена.
   Для группы Ирисовой отвели пять лабораторных модулей по тридцать шесть квадратных метров, кабинет и небольшую мастерскую. В результате вместо десяти квадратных метров мы с Волковым и еще несколькими сотрудниками сразу получили восемьдесят. Помещения были светлые и просторные. Переезд и обустройство на новом месте заняли несколько месяцев.
   Ирисова добилась превращения разросшейся группы в сектор. Я стал руководителем группы и получил должность старшего научного сотрудника. В то время это была одна из самых трудных ступенек на жизненном пути научных сотрудников. Коллеги подчас оставались младшими научными сотрудниками вплоть до пенсии.
   Вскоре после переезда в новое здание в институт наконец поступили долгожданные венгерские машины, и мы получили одну из них. Тут-то выяснился скрытый смысл фразы, сказанной Прохоровым в начале всей эпопеи: «Давай действуй, а там посмотрим».
   Оказалось, что он поручал мне только раздобыть машину, а определение ее владельца оставлял за собой. Получилось же так, что машину выделили под конкретный проект (как и все остальные), и отобрать ее у нас было теперь трудно. Я был обвинен в нарушении договоренности, и наши отношения с Прохоровым надолго охладились.
   Переехав в новое здание, мы решили с самого начала не пожалеть времени и все организовать как следует. В первую очередь это касалось строительства спектрометра, который решено было сделать на новом уровне с учетом всего накопленного опыта. Полученная венгерская машина открывала для этого хорошие перспективы.
   На строительство чудо-спектрометра были брошены главные наши силы. Работали все увлеченно, не считаясь со временем. Казалось, еще вот-вот, и можно будет реализовать на новом приборе все наши замыслы. Но этого не случилось. Проблема пришла оттуда, откуда ее не ждали. Один из разработчиков, вложивший в дело немало сил и времени, заявил, что на этом основании он является хозяином спектрометра и исследования на нем будет вести лично. Бесперспективность этой затеи нам была очевидна с самого начала, так как каждый эксперимент требовал больших навыков по его подготовке.
   Мы долго искали компромиссы, но так и не нашли. Спектрометр, отнявший много сил и ресурсов, не дал ожидаемой отдачи.
   Хорошо, что он был у нас не единственный. В новое здание мы перевезли оба прежних прибора, постепенно их модернизировали, и они успешно работали.
   В 1975 году Саша закончил аспирантуру, и настало время защиты диссертации. Официальным руководителем у него значилась Ирисова, но с самого начала она передала его мне и поэтому даже делилась со мной деньгами, причитавшимися за руководство. Это было с ее стороны весьма благородно, далеко не все начальники в подобных ситуациях поступали так же. Но вот когда дело дошло до представления диссертации, она не захотела, чтобы моя фамилия значилась в автореферате в качестве второго руководителя, мотивируя свою позицию тем, что я не был утвержден официально.
   Это меня возмутило до глубины души, тем более что подобные примеры с двойным руководством в лаборатории уже были. Ирисовой пришлось отступить, но было уже ясно, что инцидент явился предвестником серьезного конфликта. Так и случилось.
   По прошествии некоторого времени Ирисова вызвала меня в кабинет и объявила, что собирается писать докторскую диссертацию и включает в нее все наши совместные работы. Я не знал, что такая практика была в порядке вещей, и полез на рожон. Больше всего я был возмущен тем, что меня просто информировали, как подневольного крестьянина.
   Я заявил, что с такой постановкой вопроса категорически не согласен. На это Ирисова спокойно ответила, что в своих планах она заручилась поддержкой Прохорова.
   Разговор перешел в более высокую тональность. Я пошел на неслыханную дерзость и поставил под сомнение ее компетентность в наших совместных работах, а также заявил, что буду добиваться правды всеми методами, включая обращение в партком.
   На этом разговор закончился и началась война. Я собрал сотрудников и изложил им ситуацию. Они оценили мои действия как правильные и приготовились к обороне.
   Встретив сопротивление, Ирисова с готовностью вступила в борьбу, вместо того чтобы просто реализовать свой замысел. Думаю, что это было ее ошибкой, ибо борьба стала беспредметной. Напиши она любую диссертацию, и я бы ничего не смог сделать.
   Итак, за короткий промежуток времени в отношениях с руководством позиции мои, а значит, и всей группы, резко ухудшились. А, как известно, научный сотрудник очень уязвим, поскольку для нормальной экспериментальной работы ему всегда что-то нужно. Достаточно перекрыть пару «кранов», и дело встанет, а дальше неэффективно работающую группу можно пустить по ветру.
   Перед нами в полный рост встала проблема укрепления своих позиций в институте. Для этого, прежде всего, были нужны научные успехи и, что еще важнее, их официальное признание. Предпосылки для успешной работы к тому времени уже имелись, и возникший конфликт выполнил роль катализатора, стимулировавшего нас к самым активным действиям. Если раньше мы могли себе позволить работать для удовлетворения собственного любопытства, то теперь каждый добытый результат доводился до публикации, выступления на семинаре и конференции. Число научных работ в эти тяжелые годы у нас было рекордно большим.
   Мы стали систематически участвовать в институтском соревновании научных групп и, как правило, побеждали. Без нас не проходило ни одного конкурса научных работ. Мы были первыми по приему и выполнению социалистических обязательств. Для упрочения позиции я даже стал председателем профкома. Это была самая высокая общественная должность, которую я мог занять, не являясь членом партии.
   Получилось так, что трудности пошли нам на пользу. Они не давали расслабиться и сплотили наш небольшой коллектив. Резко повысился наш авторитет в стране и – особенно – за рубежом. Более половины наших публикаций явилось результатом совместных исследований с учеными Чехословакии, Японии, США, Франции, Германии, Польши, Нидерландов. Появились публикации в самых престижных отечественных и зарубежных журналах. Резко вырос индекс цитирования.
   Укрепились позиции группы и внутри института. К нам, в частности, перешло несколько «беженцев» из других подразделений. Существенно расширился круг объектов исследования. Мы обнаружили целый ряд интересных явлений динамики решетки кристаллов, зарегистрировали и предсказали новые фазовые переходы, впервые в мире научились одновременно измерять диэлектрические и магнитные спектры кристаллов. Без нашего участия не обходилась уже ни одна профильная международная конференция, куда нас систематически приглашали с пленарными докладами.
   В 1983 году А. Прохоров добился преобразования своей лаборатории во вновь создаваемый Институт общей физики. Таким образом были ликвидированы острые моменты в его взаимоотношениях с Н. Басовым, возглавлявшим в то время Физический институт. Многие сотрудники сразу получили повышения, научные группы превращались в лаборатории, лаборатории – в отделы и отделения. День образования Института стал ежегодно отмечаемым праздником.
   Подготовка к празднику начиналась за пару месяцев. Мы подбирали старые любительские фильмы, повествовавшие о труде и отдыхе сотрудников, репетировали капустники, готовили конкурсы и соревнования.
   Не менее значимым праздником в институте всегда был день рождения Прохорова. Он удачно приходился на самую середину лета – период массовых отпусков. Уходить в отпуск до дня рождения начальника считалось плохим тоном.
   Большое внимание уделялось подготовке подарка. На семидесятипятилетний юбилей решили заказать портрет А. Прохорова у И. Глазунова или А. Шилова. Однако проведенные переговоры показали, что даже самые льготные расценки были нам не по карману. В те годы все юбилеи проводились исключительно за счет средств юбиляра и окружающего его народа.
   В качестве альтернативы я предложил сделать самим мозаичный портрет Прохорова из мелких фотографий сотрудников института. Надоумил меня где-то виденный портрет Ленина, изготовленный путем написания с разным нажимом статьи Ильича. Замысел с фотографиями в своей технической реализации был несравненно более сложным, но и возможности наши были уже существенно иными.
   Портрет в золотой раме повесили на доску в зале, и он сразу стал «гвоздем программы». С десяти метров был виден только Прохоров, а с одного метра только фотографии сотрудников, напечатанные с разной степенью черноты. Прямо наглядное пособие, как из маленьких зернышек складываются школы великих людей.

Глава пятая
Научная работа



   Экспериментальная работа физика подобна продвижению в глухую ночь по бездорожью через лес с завалами, оврагами, ямами, болотами и топями. Разве что изредка выходящая из-за туч луна осветит ненадолго окрестности или какая звезда невзначай укажет направление пути.
   В прикладных исследованиях дело обстоит несколько иначе. Они подобны поиску пути в сложном лабиринте. Гарантированный успех можно обеспечить, поручив разным группам проверить все маршруты. При решении стратегических оборонных задач часто именно так и поступают, не жалея ни сил, ни средств. При организации фундаментальных исследований подобная массированная атака не годится. Здесь нет ясности не только в путях решения задачи, но даже в самой ее постановке.
   Выбор направления исследований в научной работе – самый ответственный момент. Именно здесь, в первую очередь, требуются знания и опыт. Ученых на земле много, и работают они не покладая рук не одну сотню лет. Поэтому нерешенных научных проблем, лежащих на поверхности, практически не осталось. При выборе задачи приходится исходить из простого правила: все, что могло быть сделано до тебя, – уже сделано. Иными словами, следует точно определиться в том, какие преимущества имеешь ты по отношению к многочисленным конкурентам и предшественникам. Это могут быть новые теоретические гипотезы, новые технические возможности или новые материалы. Самая благоприятная ситуация, когда налицо все три предпосылки.
   Любое исследование – всегда творческий процесс, и начинается он не с конкретных действий, а с многочисленных и длительных дискуссий. Наш «художественный совет» на первых порах был предельно малочисленным – Саша Волков да я. Со временем он разросся до пяти человек. Рассуждали, прикидывали и спорили обычно долго. Пока не появлялась ясность хотя бы в основных деталях, к делу не приступали. Так обычно удавалось сформулировать перспективную задачу и наметить путь ее решения.
   Фактор мирового приоритета в технике эксперимента в нашем конкретном случае присутствовал. Он базировался на уникальных источниках субмиллиметрового излучения, созданных отечественной промышленностью, и на наших многолетних целенаправленных усилиях по разработке спектрометров и методов исследований.
   Новых непроверенных гипотез у теоретиков обычно предостаточно, но как непросто преломить их в конкретную экспериментальную задачу, предназначенную для решения именно тебе, точнее, нам. Когда же и с этим наступает какая-то ясность, нужно еще раздобыть необходимый для исследования объект (в нашем случае подходящий кристалл).
   Новые материалы с интересными свойствами появляются опять же не вдруг. Это тоже результат многолетних кропотливых исследований. Искать кристалл, подходящий для реализации замысла, приходится иногда по всему миру. Создатели уникальных кристаллов готовы делиться своей продукцией либо за большие деньги, либо с тем, с кем в соавторстве можно получить интересные научные результаты. Мы имели возможность идти только по второму пути. Чем больше успешных работ у нас накапливалось, тем выше становился авторитет и тем с большей готовностью коллеги шли на сотрудничество с нами. С годами ситуация стала столь благоприятной, что уже не мы выпрашивали кристаллы для исследований, а нам предлагали поработать с ними.
   Подготовка образцов к измерениям, как правило, сложна сама по себе и требует индивидуального подхода. Непревзойденным специалистом этого дела был А. Волков. Вершиной его мастерства стало изготовление пластинки из тончайших игольчатых кристаллов органических одномерных проводников. Сначала он превратил каждую иголку в брусочек, а затем плотно уложил их в пластинку и отшлифовал. Когда мы доложили на конференции о полученных результатах, нам просто не поверили, что подобные образцы возможно сделать. Приезжали даже посмотреть и перенять опыт.
   После того как наступила ясность с задачей, получены кристаллы и подготовлены образцы, предстоит, наконец, приступить к их исследованиям.
   Каждая новая задача существенно отличалась от предыдущих и требовала не только творческого подхода, но и существенных новшеств в экспериментальной технике и подготовке образцов. Кристаллы, например: одни ядовитые, другие боятся влаги или перегрева, третьи существуют только в темноте, четвертые ни к чему не приклеиваются и т. д. и т. п. Исследовать их приходилось тоже в разных условиях: в сильном магнитном поле, под высоким давлением или электрическим напряжением, при воздействии лазера, охлажденными до предельно низких температур, а то и одно, и другое, и третье вместе.
   Серьезный эксперимент всегда связан с реализацией предельных (на данный момент) технических возможностей, и оттого его ход труднопредсказуем. Способность проанализировать складывающиеся во время эксперимента обстоятельства и найти им объяснение – необходимое качество научного работника. В период проведения эксперимента и особенно в период его подготовки нередко рабочий день заканчивается очень поздно, если вдруг что-нибудь ломается и возникает непредвиденная проблема и уже нет ни сил, ни времени что-то предпринять в этот день. Избавиться от проблемы не удается в мыслях даже дома, не перестаешь думать и ночью. Утром, как правило, появляется прозрение, и спешишь на работу проверить свою идею. В таком же возбуждении приходит и Саша. Каждый первым старается изложить свой замысел или объяснение. Научные сотрудники не лишены гордыни.
   Наконец основные технические трудности преодолены, образцы установлены и начинается таинство измерений. Это один из решающих моментов в эксперименте. Именно здесь экспериментатора подстерегает бо́льшая часть неожиданностей и вскрываются все просчеты подготовки. Напряжение обычно столь велико, что ошибки неизбежны, да и без них что-то из работающей на пределе техники обязательно выйдет из строя, причем в самый неподходящий момент. Как в детской игре с продвижением фишки по маршруту, попадаешь на неудачное поле и скатываешься к самому началу. Приходится все выключать, ремонтировать и начинать работу заново. В тех редких случаях, когда аппаратура работает без сбоев и результат, что называется, пошел, экспериментатор уже не прервется на обед и не уйдет домой, пока его не поторопит совершающая ночной обход охрана института. Далеко не факт, что утром все снова заработает как надо. Птицу удачи приходится ловить, а поймав, уже не выпускать из рук, забыв об отдыхе и семье.
   Редко, но бывают случаи, когда эксперимент идет «как по маслу» и интересный результат удается получить буквально за пару недель, но обычно на это уходят месяцы, а то и годы. Иногда победы не удавалось достичь и вовсе. Чем сложнее задача, тем более крупным успехом является ее решение, поскольку оно связано и с усовершенствованием техники, и с новыми навыками, и, конечно, с ростом уровня научного признания.
   Но вот экспериментальные данные получены, проверены и перепроверены. Наступает черед их обработать, а затем и интерпретировать. Здесь опять очередной лабиринт. Порой на эту часть работы времени уходит больше, чем на все остальное. Вновь и вновь приходится все обсуждать, спорить, считать и пересчитывать, применяя разные теоретические модели. Выбрав неправильную гипотезу, можно прийти к заключениям, далеким от истины, и загубить всю проведенную работу.
   Начинающий исследователь может не заметить в полученных результатах даже «бьющих в глаза» открытий, тогда как опытный ученый может сделать далекоидущие выводы на основе малейших деталей и особенностей экспериментальных данных. Это как астроном по особенностям свечения звезды делает заключение о ее химическом составе, температуре, возрасте, а то и о наличии планетарной системы.
   Как нам не хватало на первых порах подобного наставника и собственного опыта!
   Ошибки в интерпретации – весьма распространенная вещь. Для того чтобы проверить свои заключения, авторы выносят результаты на суд общественности – научные семинары. Сначала это общественность лаборатории, то есть фактически все те люди, которые участвовали в работе. Это первая «проба пера», здесь доклад может быть еще «сырой». Затем семинар института, тут ответственность много выше и аргументация должна быть не только убедительной, но и достойно оформленной. Чем выше научный уровень коллектива института, тем острее, но и полезнее обсуждения. Бывает, что докладчика разносят в пух и прах. Это очень неприятно, но исключительно ценно, так как позволяет обнаружить и устранить ошибки.
   После семинара можно садиться писать статью. При подготовке публикаций важно четко определиться с уровнем своих претензий на оригинальность полученного результата. В фундаментальной науке слово «новые» применимо только к тем результатам, которые имеют мировой приоритет. Поэтому авторы статьи должны быть в курсе работ всех своих предшественников и конкурентов, чтобы правильно на них сослаться и определить место своим достижениям. Предшественников обычно бывает много, и литературу приходится анализировать за десятки лет.
   В научном журнале эксперты (обычно прямые конкуренты автора) самым детальным образом изучат присланную статью. При наличии серьезных замечаний могут вернуть на доработку или вообще не принять к печати. В отличие от литераторов, авторам научных публикаций гонораров не платят, хотя усилий они часто затрачивают намного больше.
   Нет другой такой сферы человеческой деятельности, пожалуй, кроме спорта, где, отстав с публикацией от какого-нибудь немца или американца на один день, теряешь приоритет. Но, с другой стороны, и спешка крайне опасна. Ошибка сразу снижает рейтинг ученого, делает его очень уязвимым. Ее боятся, как моряки пробоины судна.
   Подготовка научной статьи является одним из завершающих этапов работы, и от ее качества зависит очень многое. Для научного сотрудника добротная публикация – это как медаль для спортсмена, даже больше. С тремя-четырьмя неплохими статьями можно претендовать на степень кандидата, а с тремя десятками – доктора наук. Ну а там, глядишь, и в академики путь не заказан. Конечно, количество работ – не единственный критерий значимости ученого. У некоторых деятелей науки бывает по нескольку сотен статей, но среди них не найдется и пары, достойных войти в анналы. Но бывает, и за единственную работу присуждают доктора, академика, и даже Нобелевскую премию. Тогда это должно быть открытие нового эффекта, которому можно присвоить имя автора (или группы авторов).
   Кстати, о присвоениях. Происходит это совершенно демократично, без всяких комиссий и регистраций. Просто в статьях последователей появляется авторизированное название эффекта. Во многих случаях оно приживается и становится общепринятым. Например, эффект Черенкова или теория сверхпроводимости БКШ (авторы Бардин, Купер и Шриффер). Бывают весьма сложные ситуации, когда один и тот же эффект открывают независимо две группы исследователей, и в разных странах он получает различные названия. Во времена СССР советским ученым при упоминаниях эффектов в подобных случаях нужно было строго придерживаться национальных названий, отличающихся от общепринятых в мире. Хотя таких нелепых ситуаций было совсем немного.
   Завершающим аккордом научного исследования обычно становится выступление с докладом на конференции. Международная конференция – это (продолжая спортивную аналогию) как чемпионат мира для спортсмена. Здесь авторы оригинальных работ, сумевшие выступить с хорошим докладом (на иностранном языке), попадают на своего рода пьедестал почета и впервые за весь длинный изнурительный путь срывают аплодисменты.
   Конференции очень важны еще и тем, что на них, общаясь с коллегами со всего мира, узнаешь массу нового. Именно здесь завязываются полезные контакты. С конференции всегда возвращаешься обогащенный новыми замыслами, с которых начинается очередной рабочий цикл со всеми проблемами, огорчениями, радостями и победами. И так до конца, пока хватает сил.
   Необходимым дополнением к нашим зарубежным поездкам на международные конференции и в научные центры является практика приглашения зарубежных ученых с ответными визитами по линии Академии наук. Естественно, мы в этом также участвовали, хотя это и довольно хлопотно. На неделю, а то и на две приходилось забыть о работе и с утра до вечера заниматься гостем, организуя посещения лабораторий в различных институтах в Москве и других городах, да еще и культурную программу на каждый вечер. Проблемы возникали на каждом шагу – где накормить, куда повести, где добыть билеты? Но все это не идет ни в какое сравнение с тем, что случилось однажды при проводах японского профессора Дж. Кобаяси, гостившего у нас с супругой.
   Эта пара достаточно известна в узких кругах специалистов. Завсегдатаи международных конференций, они много путешествовали по свету. Как и все иностранцы, очень боялись КГБ. Поездки в СССР для них всегда были экстримом.
   По статусу провожать гостей должен был я, но в этот день у тестя был юбилей и я попросил осуществить эту ответственную миссию Волкова. Вот его отчет. Дословно.
   «С супругами Кобаяси, как обычно в таких случаях, мы встретились у входа в Академическую гостиницу. Осенний вечер. Всклокоченный Джинзо, миниатюрная Мичико и я. Пришел еще коллега из Кристаллографии. Тоже провожать. Потолкались у служебной “Волги”, распихивая багаж: чемоданы, тульский самовар, мой подарок – баян и большую куклу в коробке. Уселись, поехали. Я – с шофером, Джинзо, Мичико и коллега – сзади. Неслись быстро. С фарами. В основном молчали. Чувствовал себя при исполнении.
   В аэропорту светло, людно и шумно. Рейс Москва – Хабаровск – Ниигата раз в неделю. Подошла очередь к стойке регистрации. Нам индифферентно дают от ворот поворот:
   – Нет ОКея – гуляйте!
   – …???!!!..
   – Да-да, гуляйте! Как холодный душ!
   Джинзо буквально оцепенел, став еще страшнее обычного. Внешность у него типично самурайская. Суровое лицо, всклокоченные волосы. Мичико тоже оцепенела, но красиво, с улыбкой. Коллега гулял в стороне и сначала не понял. Потом оцепенел и он.
   Спиной ощутил, что теперь все на мне. Помочь может только какой-то начальник. Выгреб у Кобаяси все документы и рванул в лифте наверх искать. Метался по служебным кабинетам и коридорам. Всем было не до меня. По ошибке заскочил в зал авиадиспетчеров. Те, сидя в наушниках перед экранами, никак на меня не прореагировали. Игнорируя секретаршу, ворвался к начальнику аэропорта. Огромные окна. Летное поле как на ладони. Начальник обалдел и только выругался, как меня к нему пустили.
   Понял, что идея с начальниками провалилась. Кто-то подсказал бежать прямо к самолету и решать вопрос там. Скатился вниз к подшефным. Гурьбой понеслись с вещами по галерее к выходу. Прорвались через турникеты, накопитель, стеклянные двери. Останавливать нас никто даже не пытался. Видимо, наш безумный вид был достаточно убедителен. Вывалились на летное поле. Кругом темнота. Бегаем от самолета к самолету. Нашли наш. Он стоял дальше всех и красиво светился. Полный. Посадка закончилась. У пустого, готового отъехать трапа служительницы по рации переговаривались с экипажем. Наша группа “в полосатых купальниках” их немало изумила. Здесь нас тоже не ждали. Я выпалил, что случай экстраординарный. Государственной важности. Японцы должны улететь!
   Связались с экипажем. Спустились двое. Типа пилотов. Нормальные, спокойные. Один стал слушать меня, другой – коллегу из Кристаллографии. Под самолетом у шасси я предложил своему 25 рублей, одной бумажкой. Все что было. Он заинтересовался. Как-то договорились. Забавно! Другая пара тоже договорилась. И мы втроем полезли в самолет – Джинзо, Мичико и я. У каждого “в руках и зубах” багаж под завязку. “Диван, чемодан, саквояж, картина, корзина, картонка…” Вверх по трапу, по узкому проходу, баяном по головам сидящих. Такого здесь, наверное, не видали.
   Сгрудились в хвосте у туалета. Свободных мест нет. Сидеть негде. Прибежали стюардессы. Неразбериха. Появился командир корабля. Кричит: “Всем сесть!!!”. Дернул меня за рукав. Я огрызнулся: “Без рук! Я провожающий!” Командир: “Что за бред?!!! Какой еще провожающий?!!!” Меня облепили и потащили к выходу. Я не сопротивлялся: “Ха-ха! Дело сделано. Пожалуйста, выкидывайте!”
   Но не тут-то было! Нашу дрейфующую к выходу кучу догнал Джинзо и вцепился в меня, как бульдог, буквально перед люком. Свирепого Джинзо, конечно, все испугались. Заминка. Он в истерике что-то сбивчиво кричит. На каком языке? Японском, английском, русском? А-а-а-а, понял! Документы! У меня их паспорта и билеты. Лихорадочно шарю по карманам – не могу найти. Плащ, пиджак, правый карман, левый, передний, задний, за подкладкой… Почти разделся. Документов нет. Шок. Где-то оставил… Где?
   Но чудеса бывают! В сотый раз лезу в карман, и… там они, родимые, лежат себе тихонечко. Уф! Отдал, обмяк, как спущенный мячик, и, полностью умиротворенный, отчалил на трапе. Застегнулся. Спустился по ступенькам вниз. В темноте нашел коллегу. Просквозили с ним зал аэропорта. Отыскали “Волгу”. Разбудили водителя.
   – Ну, вы даете! Что так долго? Все планы порушили!
   А супруги Кобаяси… вместо первого класса так при туалете и полетели. В Хабаровск. На приставных местах. Всего-то… часов восемь».
   Потом Кобаяси сказал, что, когда летел, испытал счастье.
   Небольшие пояснения к отчету.
   1. В те, не столь отдаленные времена мало было иметь билет, следовало еще за несколько дней до вылета получить подтверждение – «OK». Кобаяси это и в голову не могло прийти, а нам должно было, но не пришло, поэтому в аэропорту наших гостей никто не ждал.
   2. Оставить японцев в Москве еще на неделю до следующего рейса было в принципе невозможно: кончалась виза, и по тогдашним законам их ни в коем случае нельзя было приютить у себя даже на ночь. Не было ни гостиницы, ни денег на проживание… Они могли разве что бомжевать на вокзале.
   Если бы самолет улетел без них, нам бы лучше дальше просто не жить. Тут Волков проявил себя во всей своей мужественной красе. Я всегда знал, что на него можно положиться.
   При последующих встречах с Кобаяси первым делом вспоминался этот случай. Кобаяси русским языком владел слабо, и в его пересказе все выглядело лаконичнее, но не менее эмоционально.
   – Нет.
   – Нет.
   – Нет.
   – Да? Да! Да!! Да!!!
   Ничего более яркого и волнующего в его жизни никогда не было.
   Вернемся, однако, снова в институт.
   Существующая в Академии наук свобода в выборе тематики исследований и решаемых задач сбалансирована системой контроля эффективности работы лабораторий в целом и каждого научного сотрудника в отдельности. Ежегодно утверждается план работы лаборатории. Как правило, он составляется самим руководителем. Занимаясь этим, я обнаружил удивительную вещь. Как только включишь работу (обычно уже близкую к завершению) в план, с ней тут же начинаются осложнения, которые иной раз так и не удается преодолеть до конца срока. С учетом этого самые перспективные и ответственные работы в план я никогда не записывал.
   Научные сотрудники крайне чувствительны к оценке своих идей и прозрений, критика со стороны руководителя должна быть очень взвешенной и щадящей. Интересно, что люди редко адекватно оценивают свои творческие способности. Большая часть склонна их преуменьшать и скрытно завидует другим, более одаренным. Но бывают и обратные случаи. Как ни странно, но завышенная самооценка в науке часто помогает продвижению. Не зря, видно, говорят, что другие ценят тебя так, как ценишь себя сам.
   Люди, попавшие в науку, прошли через многоступенчатый отбор в школе, вузе, аспирантуре, при устройстве на работу. Все они по своим способностям относятся к элите общества. Но, несмотря на это, далеко не всем удается достичь научного признания. Огромную роль здесь играет окружение и моральный климат в коллективе.
   Научные сотрудники, являясь творческими людьми, разнообразно проявляют себя и вне стен лаборатории. Они или горнолыжники и яхтсмены, или заядлые туристы и альпинисты, или поклонники камерной музыки, знатоки живописи и тонкие ценители литературы. Загляни внутрь любого, и найдешь там что-нибудь глубоко нетривиальное.
   Работая в научном коллективе, очень важно научиться радоваться чужим достижениям, иначе жизнь может превратиться в сплошные страдания, лишающие сил и бодрости духа.
   Окружающая среда в научном мире не всегда дружелюбна в силу постоянно присутствующей конкуренции. Наиболее жесткие формы она принимает среди собратьев, работающих над схожими научными проблемами. Когда же дело касается высокопрестижных исследований, обстановка просто напоминает боевые действия. В армейских терминах потенциал сторон определяется уровнем применяемой техники, выучкой личного состава и творческим потенциалом штаба.
   Техника. В американских и европейских физических лабораториях техника практически вся покупная. Самоделки встречаются только в тех случаях, когда требуется что-то сугубо специальное для данного эксперимента. Приобрести требуемый прибор или приспособление для них элементарно просто и быстро (несколько дней). Были бы только деньги. Это давало нашим зарубежным конкурентам неоспоримое преимущество. Сейчас и в России, в принципе, почти все зарубежное оборудование тоже стало доступно. Вот только с деньгами не очень.
   В былые же времена ситуация была совсем иной, требующей от исследователя творческого подхода не только в экспериментальной практике, но и в организационных делах. Приборы (отечественные) нужно было заказывать за год, притом не все заявки удовлетворялись. В силу этого была большая потребность в самоделках. В физических институтах существовала целая сеть вспомогательных подразделений, таких как конструкторское бюро, механическая, оптическая, стеклодувная, радиомонтажная, ремонтная, столярная мастерские, кузница, гальваника, службы научно-технической информации и поверки приборов. В каждой лаборатории, кроме того, были свои мастерские, а в каждом подразделении еще механики и техники. Фактически полное многоуровневое натуральное хозяйство. В верхних эшелонах оно было не очень мобильно. Для продвижения своих заказов важно было иметь дружеские отношения с руководителями соответствующих мастерских и служб. Подарки, а тем более деньги в этой сфере хождения не имели. Валютой был исключительно спирт, который выдавался научным сотрудникам для промывки и протирки контактов и оптических деталей, но обычно шел на более насущные нужды.
   Покупные приборы советского производства обычно уступали по своим параметрам западным аналогам и к тому же не отличались высокой надежностью, зато были габаритными, что придавало установкам солидность. Так, наши спектрометры занимали площадь с десяток квадратных метров и были смонтированы в три яруса. Приборы, собранные на радиолампах, гудели в разных тональностях своими вентиляторами и давали столько тепла, что даже зимой в лаборатории было жарко.
   Перевод электроники на полупроводники, а затем и на интегральные схемы не только радикально уменьшил габариты установок, но и лишил их прежней убедительности и фотогеничности. Это как с заменой паровозов на тепловозы и электровозы: полное разочарование для художников – ни тебе труб с развевающимися на ветру клубами дыма и пара, ни топки с гудящим пламенем, ни огромных раскрашенных колес с шатунами. Даже движение передать нечем. Аналогично и с компьютерами – первые, ламповые занимали целые залы, весили десятки тонн и потребляли полторы сотни киловатт. Работать на них могли только избранные, специально обученные и очень уважаемые люди.
   В общем, наша родная техника была много более впечатляющей, чем западная, хотя и уступала ей по некоторым другим существенным параметрам. Последнее обстоятельство компенсировалось энтузиазмом исследователей. Заграничные ученые уже тогда жили широко и красиво, на уик-энд ездили к морю, а в отпуск на Мальдивы. У нас же ничего интереснее работы не было. К тому же и жили тесновато, как правило вместе с тещей, так что на работу шли как на праздник. Помимо этого, наше преимущество точно отражено в русской пословице: «Голь на выдумку хитра». К примеру, американцы в радиолокаторах прежде делали две отдельные антенны – одну на излучение, вторую на прием. А наши – исхитрились их совместить в одну, что сильно озадачило заграничных коллег.
   Выучка. Массовое образование у нас было посильнее, чем где-либо. Даже из сельских школ ребята поступали в центральные вузы. Причем стремились именно к знаниям, а не только к получению заветного диплома. Среди физиков в Москве более других котировались МГУ, ФИЗТЕХ и МИФИ.
   Сейчас с образованием дела весьма плохи. Дипломы стали важнее знаний. Университетов – море, но добыть диплом можно, вообще не учась. Плати и ни в чем себе не отказывай. Выпускником любого вуза можно стать, не выходя из метро. В руки подобных специалистов и попала страна. В науке стало немало липовых аспирантов, уклоняющихся от призыва в армию. Так что с выучкой и творческих кадров у нас дело обстоит сейчас тоже не очень. Хорошо еще, что наши люди от природы большие выдумщики и затейники, а вот в части реализации слабоваты. Отсюда и проблемы в соревновании с более системными конкурентами.
   Штаб. Руководители науки у нас и самые опытные, и самые старые в мире. Среди них встречаются уникумы вроде Прохорова, сохранившие до преклонного возраста здравый ум и живой интерес к делу. Но природа даже в среде академиков берет свое. В девяносто лет они уже редко помнят начало десятиминутного разговора. Но самое печальное, что и замену-то им не всегда сыщешь. В вузах шестидесяти-, семидесятилетний профессор считается перспективным кадром на должность заведующего кафедрой или декана. Слава богу, пенсионеры (в отличие от остальных) оказались весьма живучими. Видимо, достигнув почтенного возраста, человек чувствует себя спокойнее, как-то привычнее к неприятностям и оттого увереннее. Короче говоря, штаб пока есть, но уже на исходе.
   Подводя общий итог, видим, что конкурировать в науке на мировом уровне нам с каждым годом становится все труднее.
   Оглядываясь назад, могу с уверенностью сказать, что период научной работы, когда нашему коллективу удалось достичь мирового приоритета и признания, был для меня наивысшей точкой успеха. Первоосновой этого была преданность делу сотрудников лаборатории, наделенных яркими творческими способностями. Не обошлось и без удачного стечения обстоятельств. Это не значит, что судьба защищала нас от всех трудностей и невзгод, нет, но плотность их на жизненном пути была достаточно хорошо дозирована, с тем чтобы стимулировать к действиям и не подавить при этом оптимизма. Более того, не раз бывало так, что неприятности оборачивались вскоре своей противоположностью. К примеру, когда из-за каких-либо интриг срывались планы и замыслы, часто оказывалось, что они по своей сути были пустыми хлопотами. К тому же трудные ситуации заставляют искать нетривиальные решения, что также частенько приводит к успеху.
   Бывали и совсем быстрые превращения поражений в победы. Так, когда мы в очередной раз представили работу на институтский конкурс, жюри ее отклонило, ссылаясь на то, что в прошлом году премию мы уже получали. Выдвинутая нами работа была интересной и к тому же нравилась Прохорову. Узнав от меня о решении жюри, он слегка разгневался, но вмешиваться не стал. И тут буквально на следующий день в институт пришла разнарядка на один орден «Дружба народов» и несколько медалей. Прохоров тут же распределил орден мне, несмотря на активное противодействие недругов. Таким образом, в 1985 году вместо грамоты на институтском конкурсе научных работ я получил правительственную награду. Так часто бывает – работают все, а награду получает начальник.
   За пять лет до этого вместе с Прохоровым и Ирисовой мы в коллективе двенадцати человек были удостоены Государственной премии СССР за цикл работ по освоению субмиллиметрового диапазона. В отличие от случая с получением ордена, это была значительно более сложная и длительная эпопея. Оставив на время научные распри, удалось объединить в авторском коллективе «коня и трепетную лань». В результате вместе получили премию сотрудники разных организаций, в том числе активно доказывавшие годом раньше несостоятельность работ друг друга.
   Низкая подвижность научных кадров в СССР способствовала высокой стабильности научных сообществ, которые с годами подчас превращались в настоящие научные школы с несколькими поколениями исследователей. Иностранцы все без исключения завидовали нашей возможности систематически заниматься избранной проблемой в условиях хорошо подготовленного и слаженного научного коллектива.
   Научная работа, как уже отмечалось, связана с жесткой конкуренцией, переходящей порою в острейшую борьбу. Не была исключением и наша деятельность.
   Началось все с того, что где-то в 1970 году в лабораторию колебаний обратился соискатель, назовем его В. М., с просьбой дать официальный отзыв на докторскую диссертацию, которая прямо соответствовала тематике нашей работы. Уровень диссертации был настолько низким, что нужно было обладать большой, скажем так, смелостью, чтобы ее защищать. После ряда обсуждений В. М. под тяжестью неопровержимых доводов диссертацию забрал на переработку. Через каждые два года ситуация повторялась. Диссертация претерпевала кое-какие изменения, но из хлопчатобумажной майки даже при большом желании невозможно сшить шубу.
   Публикации В. М. по времени частенько опережали наши, и в своих статьях мы были вынуждены проводить сравнение результатов. Почти всегда экспериментальные результаты находились в противоречии, и поэтому дискуссии носили острый характер. Не хочу сказать, что наши данные всегда были безупречны, но перевес по качеству мы имели уже тогда, а с годами он стал просто подавляющим. Мы закрыли большую часть обнаруженных В. М. эффектов и вскрыли вызвавшие их методические ошибки.
   Уровень очередного варианта диссертации был по-прежнему низким, но у В. М. появился активный напарник из Киева – Ю. М., который тоже представил докторскую диссертацию, используя результаты совместных с В. М. работ.
   Взвесив все «за» и «против», мы с Волковым решили принять бой и выступить с критикой обеих диссертаций. Чего здесь только не было, страшно вспомнить. Продержались мы примерно год, а потом, будучи увлеченными новыми исследованиями, махнули рукой. На защиту В. М. мы даже не пошли, только слышали, что прошла она блекло с перевесом положительного голосования всего в один голос.
   В ВАКе диссертацию В. М. ждала трудная судьба. Как потом выяснилось, ее дважды направляли «черному» оппоненту. Первый вообще отказался писать отзыв, а второй дал очень плохой. В. М. был уверен, хотя и совершенно безосновательно, что это наших рук дело. Мы даже не были в курсе всех этих коллизий. Диссертация объективно была очень слабой, отсюда проистекали все его беды.
   После длительного рассмотрения диссертацию ВАК все-таки утвердил, после чего В. М. вообще исчез из нашего поля зрения. Он почти ничего не печатал и никак не реагировал, когда мы в очередной раз по ходу дела опровергали его прежние работы.
   В 1981 году для написания докторской диссертации созрел и я. Результатов у нас было более чем достаточно. Прослышав о моем замысле, возбудился Ю. М. – киевский соратник В. М. Он попросил принять его вместе с другим профессором из Прибалтики и ознакомить с работами. Мы согласились, благо показать у нас было что.
   Сначала экскурсанты вели себя подчеркнуто сухо и официально, но постепенно прибалт стал выражать положительные эмоции. В конце же он так к нам расположился, что тайно признался в предписанной ему Ю. М. роли быть свидетелем нашей научной несостоятельности. Вышло же все с точностью до наоборот. Ю. М. попался на свою же наживку. Для того чтобы совсем не пасть в глазах приведенного свидетеля, он вынужден был признать наши успехи и заявить о прекращении борьбы. Желая, видимо, усилить эффект своего прозрения и объективности, он попросил прислать ему автореферат моей будущей диссертации и обещал дать хороший отзыв.
   Наступил «час Х». В. М. на защиту пришел, а киевлянина не было. После доклада я ответил на вопросы, и секретарь совета стал зачитывать отзывы. Выполнив эту обязанность, он открыл дискуссию. Тут В. М. встрепенулся и стал выяснять, почему не огласили его отзыв. Секретарь развел руками: других отзывов не было.
   Выяснилось, что В. М. передал свой отзыв через дочку, которая проходила в ФИАНе практику. Кому конкретно был передан отзыв, так и осталось неясным. У В. М. с собой «случайно» оказалась копия, и он ее зачитал. Это был, видимо, хорошо продуманный трюк, позволявший заставить меня отвечать на замечания, что называется, с листа.
   Отзыв был длинный, ставил под сомнения многие результаты и имел отрицательное заключение. Ответить на замечания мне было нетрудно, тем более что обо всех имевших место разногласиях мы открыто заявили в статьях, а В. М. публично на это никак не реагировал. В результате ученый совет единогласно поддержал диссертацию. Таким образом, выступление В. М. только привнесло острую интригу и оживило обычно весьма скучную процедуру защиты.
   Вскоре выяснилось, однако, что борьба далеко не завершена. От киевлянина в ученый совет пришло длинное письмо отнюдь не положительного содержания. Из него я узнал много интересного и неожиданного о себе и своей работе. Половина письма была просто враньем, а другая носила вздорный характер.
   Вскоре в ВАК поступило еще одно заявление от В. М. Все было написано с таким перебором, что найти убедительные контраргументы не составляло труда. В результате ВАК утвердил диссертацию без каких-либо задержек.
   Сейчас задаюсь вопросом: нужно ли было вообще ввязываться в борьбу за «чистоту рядов»? В те молодые годы подобный вопрос для меня просто не стоял, была полная уверенность, что все должно быть по-честному. Казалось бы, итогом борьбы стало лишь появление серьезных недругов, но это поверхностный взгляд. В результате из не нюхавших пороха новобранцев мы превратились в закаленных бойцов, прошедших «горячую точку». Через несколько лет на защите докторской диссертации Волкова уже не было ни затерявшихся разгромных отзывов, ни даже заявлений в ВАК.
   Победа была полной и окончательной.

Глава шестая
Из жизни экспериментаторов



   Физики-экспериментаторы должны многое уметь, чтобы успешно работать. По своим способностям и склонностям каждый научный сотрудник занимает в коллективе свою особую нишу. Мои наблюдения позволяют выделить здесь некоторые категории.
   «Рукоделы». Очень важная, я бы даже сказал, ключевая категория специалистов для любого эксперимента. «Рукоделы» важны на всех уровнях, начиная от рабочих, техников и кончая самими учеными. Подчас работа по подготовке экспериментальных образцов ведется на уровне Левши, и любая ошибка сводит все на нет. Последовательность действий и даже все движения должны быть продуманы до мельчайших деталей. Необходимые инструменты и материалы готовятся и раскладываются как у хирурга, а «операция» длится иной раз целую неделю.
   «Технари». Научные сотрудники этого типа в экспериментальном деле также котируются очень высоко, ибо технику приходится постоянно совершенствовать, переделывать, а то и просто создавать заново, а наша родная имеет обыкновение еще и ломаться. Подчас технари терзаются комплексом неполноценности из-за того, что не стали «учеными с большой буквы». Он возникает на базе того, что изготовленную ими экспериментальную технику используют другие. И эти другие получают на ней интересные научные результаты, интерпретируют их, ездят с докладами на конференции, защищают диссертации и т. д. Проблема эта серьезная.
   «Хозяева». В экспериментальной работе в любой момент может понадобиться все что угодно, начиная с болтов с левой резьбой и кончая восковыми свечами. «Хозяин» собирает и копит все это. «Хозяева» известны всем, и дружба с ними высоко ценится. Все они большие куркули и никогда не открывают публике всех своих запасов.
   «Энтузиасты». Способны делать любую, самую неприятную и тяжелую работу. Долгими часами без устали и ропота они ведут изнурительные измерения. Они готовы по первому зову прийти на работу ни свет ни заря и уйти за полночь. Это настоящие «пахари». Типичным недостатком, свойственным, по-видимому, большинству «энтузиастов», является значительная вероятность ошибки. Это приходится каждый раз учитывать.
   «Раскопщики». Решая ту или иную задачу, они не оставляют без внимания ни одной мельчайшей детали, попадающейся на пути или лежащей рядом. Такие люди по прошествии лет становятся очень эрудированными и опытными. Они чрезвычайно полезны как консультанты и эксперты. Однако их научная карьера редко оказывается успешной. Путь к цели растягивается на многие годы и иной раз вообще исчезает из виду. Диссертацию они никак не могут представить, все считая свою работу незавершенной. Обычно они не слишком удачливы и в семейной жизни.
   «Эрудиты». Больше всего времени проводят в библиотеках. С ними можно обсудить любую проблему и за полчаса получить ориентиры, на самостоятельный поиск которых ушел бы месяц. В науке между коллегами как-то не принято рассчитываться за подобные услуги. В лучшем случае «эрудитов» благодарят в печатных трудах. Случается, что у них самих научных работ почти не бывает.
   «Писатели». Их функция очевидна. Они должны обладать не только хорошим слогом, но и способностью акцентированно подать материал. Один и тот же результат можно изложить так, что его примут в самый престижный научный журнал типа «Nature» или отвергнут в вузовском вестнике.
   «Генераторы идей». Самые творческие личности. Идеи и фантазии приходят к ним в голову постоянно. В их изобилии нужно отыскать подходящие и не поддаться соблазну заманчивой нереальности.
   «Критики». Это самый привередливый народ. Они способны охаять любую работу, поставить под сомнение состоятельность решений и выводов. Этим людям можно и полезно показывать только уже завершенную работу перед публикацией. В начале работы их критика неуместна и деструктивна, после нее просто опускаются руки. Это своего рода «санитары леса», они редко имеют много друзей, и характер их, как правило, с годами сильно портится.
   «Коммуникаторы». Сами они часто никаких исследований не ведут, но знают всё обо всех и обо всем. Целыми днями они курсируют между лабораториями и институтами, посещают все семинары и конференции. Реже их встретишь в библиотеках. Их приход всегда связан с научными или околонаучными новостями, не всегда, правда, надежными, но всегда интригующими. Такие коллеги тоже полезны. Через них быстро устанавливаются деловые связи и организуются совместные исследования. Именно с этого они обычно и «кормятся», становясь соавторами многих работ.
   «Организаторы». Прежде всего, должны иметь авторитет в коллективе и обостренное чувство ответственности за принятые решения. Они должны быть и хорошими психологами, и хорошими ораторами. Им приходится все время работать с народом и часто выступать на высоких собраниях с сообщениями об успехах и новых проектах. На них лежит ответственность за стабильность отношений в научном коллективе. Они должны первыми замечать и предупреждать конфликты. Разразившийся конфликт отнимает много сил и времени, как правило, его удается погасить, но рубец остается навсегда.
   В организации научной деятельности, по моим наблюдениям, есть одно неразрешимое противоречие. Связано оно с тем, что статус и зарплата научного сотрудника возрастают по мере увеличения организационных обязанностей. По этой причине все стремятся к занятию руководящих должностей вне зависимости от наличия способностей. Сплошь и рядом хорошие и даже выдающиеся ученые становились некудышными руководителями и, получив заветную должность, больше теряли, чем находили. Сейчас другая крайность – ставку делают на менеджеров.
   Думаю, что доверять им научные коллективы не стоит. Руководить творческой деятельностью – это не людьми и деньгами распоряжаться. Тут нужно глубоко разбираться в сути вещей.
   Невозможно даже представить себе человека, который бы одновременно обладал всеми необходимыми экспериментатору качествами. Именно поэтому экспериментаторы существуют в природе группами, в которых каждый выполняет одну или несколько функций. Эффективность работы научного коллектива, как в любых командных делах, определяется, точнее, ограничивается слабым звеном. Нашей ахиллесовой пятой было отсутствие легких на руку писателей. Существуют буквально горы экспериментального материала, которые по этой причине не увидели свет.
   Приведенная классификация экспериментаторов далеко не единственная. Так, их можно еще подразделить на «пластилинщиков» и «фундаменталистов».
   Первые нетерпеливы в своем желании поскорее проверить замыслы и идеи. Их установки порой выглядят просто несерьезно. Все здесь собрано из чего попало, крепится на веревочках и пластилине. Тем не менее им частенько удается обнаружить новые эффекты, хотя далеко не всегда они доводят работу до уровня количественных измерений. Их любимая поговорка: «если эффект есть, он обнаруживается и на пластилине».
   В противоположность им «фундаменталисты» для проверки даже плохонькой мимолетной идеи начинают рисовать чертежи и заказывать специальное оборудование, которое к моменту изготовления часто оказывается уже совершенно ненужным.
   Последний и самый важный срез, на котором стоило бы остановиться, подразделяет экспериментаторов на везучих и невезучих. Каждый настоящий эксперимент всегда ведется на грани возможного, и многое зависит от стечения обстоятельств. У нас был один студент, с которым что-то опасное случалось буквально каждый день, и в конце концов он вообще куда-то исчез.
   Низкой везучестью отличался и один из очень уважаемых наших сотрудников. Он работал в институте очень долго, но так и не защитил диссертацию. Закончив с отличием физфак и обладая редчайшей памятью и несомненными способностями, он никак не мог зафиксировать даже малейший научный успех. Обстоятельства всегда были против него.
   Такие люди как-то даже привыкают к неудачам и воспринимают их как должное. Показателен в этом отношении один очень простой случай.
   Вечером мы долго засиделись на работе. Наш герой жил тогда за городом, и ему нужно было успеть на последнюю электричку. Мы его несколько раз поторапливали, пока он наконец не побежал. Утром я его спрашиваю:
   – Ну, как добрался?
   – Да, все нормально.
   – На электричку-то успел?
   – Нет, не успел. Но опоздал всего на одну минуту.
   От успеха таких людей часто отделяет один только миг, но это их не слишком раздражает, скорее согревает своей незначительностью и близостью удачи.
   Общий досуг – непременная черта здорового научного коллектива. У нас общность проявлялась прежде всего в том, что мы всегда с готовностью помогали друг другу в решении значимых житейских проблем, как то: переезды, строительство, ликвидация последствий стихийных бедствий.
   Решать при этом приходилось, как и в экспериментальной практике, самые разные задачи. Одной из них стала ликвидация огромных засохших дубов на дачном участке, зажатом со всех сторон соседними домами.
   Только мы начали работу, как за забором на стук топора стали собираться соседи. Что-то обсудив между собой, они направили к нам небольшую делегацию, потребовавшую прекратить повал дуба из-за опасения, что при падении он разнесет соседний дом. Я действительно этого немного опасался. Поваленное дерево на земле всегда оказывается много длиннее, чем выглядело стоя. Исходя из этого, мы очень тщательно выбрали азимут падения дуба между домами в угол участка.
   Наши аргументы их, однако, не убедили, но и нам отступать было некуда, так как дуб к тому моменту был подпилен уже на две трети. Переговоры зашли в тупик, и нам пришлось делегатов просто выгнать, чтобы их не придавило.
   Вскоре дуб покачнулся и, наконец, начал падать. Возмущенные крики соседей мгновенно смолкли. Набирая скорость, махина приближалась к земле и через мгновение грохнулась так, что под ногами прошла волна наподобие легкого землетрясения.
   Азимут выдержать удалось. В углу огорода вдребезги разлетелась старая собачья конура, но ни один забор, тем более дом, не пострадал. Настроение соседей резко переменилось, и они наперебой стали приглашать нашу небольшую бригаду валить дубы и на их участках.
   Другим ответственным делом стало восстановление крыши дачного дома после пожара. За осенний день нам предстояло возвести стропила, уложить обрешетку и покрыть крышу. Если учесть, что высота стропил была больше трех метров, то объем работы выглядел просто пугающим. Сначала на пепелище дело шло медленно. Стропила мы поставили, когда уже начало смеркаться. Но затем открылось второе дыхание, и мы без всяких перекуров прибили тес и уже в темноте положили рубероид. Наутро соседи просто ахнули, увидев вместо пожарища новенькую крышу. Это была одна из самых наших ударных строек.
   Были и курьезные случаи. Отец Саши Волкова, военный врач-педиатр, выйдя на пенсию, купил участок со стареньким домом и полуразвалившимся сараем. Его мечтой стало восстановление заброшенного хозяйства. Начать планировалось с сарая. Зимой он завез стройматериал, но вскоре слег в больницу на несколько месяцев. Желая сделать ему приятное и отплатить за ту неоценимую помощь, которую он оказывал нашим детям, мы решили возвести сарай к его выздоровлению. Размеры и архитектурное решение были выбраны исходя из объема имевшегося материала и последних достижений советской архитектуры, воплощенных в конструкции советского павильона на Всемирной выставке в Монреале. Старый сарайчик физики-экспериментаторы смели с лица земли практически мгновенно.
   Процесс созидания не был таким скорым, но, поскольку мы работали усердно и слаженно, к вечеру каркас сарая уже возвышался над огородом. Потом Саша самостоятельно обил его досками. Выглядел сарай гораздо солиднее дома, и сходство с советским павильоном, привезенным с монреальской выставки, было поразительным. Саша был доволен и с нетерпением ждал приезда на дачу отца, от которого для усиления положительного эффекта вся стройка держалась в тайне.
   Эффект превзошел все ожидания. Отец был просто потрясен и чуть снова не слег. В своих замыслах он видел куда более скромный сарайчик, а доски, брус и шифер купил с учетом ремонта дома. Но уж зато на сарай действительно не стыдно было смотреть.
   Весной каждого года мы устраивали спортивные праздники, включающие соревнования по стрельбе, городкам, боксу, велосипеду, толканию ядра и, конечно, футболу и волейболу. Победители каждого вида получали красивые деревянные медали на шелковых лентах.
   Понятно, что наиболее эмоциональными и зрелищными были соревнования по боксу. Самая тяжелая участь ждала соперников Саши – разрядника и большого энтузиаста данного вида. Однажды жребий свел его с гонористым аспирантом, тоже имевшим в боксе определенные навыки. Бой был жесткий и имел явную воспитательную направленность. Минут через пять у аспиранта был разбит нос, а уважение к своему научному руководителю существенно повысилось.
   В 1985 году вместо традиционного многоборья было решено организовать велопробег. Маршрут длиною в сто километров брал начало в Калинине и вел в деревню Савельево, где один наш сотрудник купил старый крестьянский дом.
   Непосредственно в велокоманду вошло шесть человек, а остальные отправились к месту финиша на более быстром автомобильном транспорте. Выехать из Москвы в Калинин намечено было электричкой в шесть часов утра, с таким расчетом, чтобы прибыть в деревню часам к пяти вечера. Накануне я отправился на дачу за велосипедом, планируя присоединиться ко всей компании прямо в электричке.
   Ранним утром я занял место на платформе у остановки назначенного вагона. Вскоре подошла электричка, и из нее навстречу мне вышли три наших велогонщика, что было не совсем по плану. Остальные, как выяснилось, опоздали, и их предстояло подождать. Приехали они на следующей электричке буквально через пятнадцать минут, но электричка была ближнего сообщения, а до калининской оставалось почти два часа.
   Для придания динамизма возникшей паузе мы решили не торчать бессмысленно на платформе, а продвигаться в нужном направлении на ближних электричках, которые были к тому же не столь забитыми, как калининские.
   Так и поступили. Электричка попалась клинская, но до конечного пункта мы на ней не поехали, так как в дороге возникло еще одно интересное решение – выйти где-нибудь на тихой станции, чтобы спокойней сесть в калининскую электричку с нашими громоздкими велосипедами.
   Замысел «более чем удался». Долгожданная электричка просвистела мимо нас и станции без остановки. Снова образовался двухчасовой антракт. Но и здесь творческий подход не иссяк. Было решено противопоставить превратностям организации движения на железной дороге еще более активные ответные действия. Внимательно изучив расписание и выяснив, что все калининские электрички точно останавливаются в Покровке, мы отправились туда на велосипедах.
   Расстояние до Покровки, судя по карте, было порядка десяти километров. Какой велосипедист не покроет его за два часа? Однако то ли со сборкой велосипедов провозились долго, то ли дорога оказалась существенно длиннее, только на станцию мы вкатили в тот самый момент, когда следующая калининская электричка неспешно от нее отходила. Теперь уже двенадцатичасовая. С учетом очередного антракта, наше отставание от графика приблизилось к шести часам.
   Как и подобает научным сотрудникам, мы внимательно проанализировали причины предыдущих неудач и приняли решение изменить тактику, отказавшись в своих действиях от излишней суеты. За появившееся в нашем распоряжении время нам удалось не только спокойно поесть, но и передохнуть.
   К приходу двухчасовой электрички мы были готовы заранее. Двери открылись, но народ, битком заполняющий тамбур, выходить вовсе не собирался, а с сочувствием и умилением смотрел на нашу дружную компанию с громоздкими железными конями. Наши жалобные просьбы потесниться и пройти в вагон не возымели никакого действия. Пришлось отступить.
   Не скажу, что очередная неудача совсем не отразилась на нашем настроении, но духом мы не пали. Следующую, четырехчасовую электричку мы встретили, рассредоточившись по платформе, каждый у своего вагона. Такая тактика оказалась настолько верной, что четверо сумели сесть, и только двое остались.
   В Калинине мы воссоединились в восемь вечера, добравшись туда за какие-то четырнадцать часов. Чем не сюжет для Книги рекордов Гиннесса? Настроение у нас, скажем прямо, было противоречивое, но мы нашли в себе резервные силы и от плана решили не отступать, несмотря на приближающуюся ночь.
   Первый час пути все шло как нельзя лучше. Жара спала, низкое солнце окрашивало весеннюю зелень леса в приятные для глаза золотистые тона. Застоявшиеся, а точнее, засидевшиеся ноги с удовольствием крутили педали. Приятный встречный ветерок быстро развеял впечатления от недавних неурядиц.
   Вечерняя прохлада сначала приятно освежала, но постепенно тепло ушло куда-то глубоко внутрь тела, а руки и лицо начали мерзнуть. В дополнение к этому ноги от неожиданной сверхурочной работы стали какими-то ватными и тяжелыми. Мягкое кожаное сиденье превратилось в жесткую палку, на которой организм просто отказывался сидеть. К тому же стемнело. Без фар ехать было страшновато. Остановились посовещаться, как быть, а заодно и поужинать. Совещание результатов не дало, а вот ужин подействовал положительно, вселил уверенность и открыл второе дыхание. Через пару часов и Старица осталась позади, докрутили до поворота, свернули в лес, а за полем и деревня рядом.
   Ни одного окошка в деревне не светилось. Шел второй час ночи, и нас, судя по всему, уже не ждали. Тем не менее наш душевный подъем быстро распространился на всех уснувших было товарищей.
   Утром деревня открылась нам во всем своем скромном очаровании. Домов в ней осталось всего с десяток, и только три семьи жили постоянно. Тишина и раздолье вызывают у горожанина столь необычные и сильные ощущения, что боишься нарушить окружающую благодать своим неловким поведением. Ярко-зеленая искрящаяся каплями росы трава, голубое небо, отраженное во множестве луж на дороге, умудренный пережитой зимой серый бурьян и вросшие в землю избы, утопающие в цвету огромных одичавших яблонь и вишен.
   В километре от деревни Волга, совсем небольшая по ширине, с перекатами и быстрым течением. Берега крутые, каменистые, заросшие лесом. Огромные валуны, покрытые пятнами мха, привносят в пейзаж северную суровость и обнаженную откровенность. Ни машин, ни людей – только шум прозрачной воды и невидимый воздух. Хочется затаиться и слиться с этой нетронутой природой.
   Когда-то здесь по Волге до Ржева ходили водометные катера. Туристы сюда забираются редко, как правило, во второй половине лета, когда поспеет малина и пойдут грибы. Ягод в лесу можно набрать немерено. Грибов много не всегда. Рыбалка в Волге непростая. Осенью местные колют рыбу острогой. За ночь берут по несколько килограммов. На удочку столько не поймаешь и за неделю.
   День до обеда пролетел мгновенно. Пора было ехать обратно. Лесная дорога от деревни до шоссе была совершенно разбитой и вся в глубоченных лужах, несколько раз с велосипеда приходилось сходить. Удивительно, что мы так легко проехали по ней ночью.
   Добравшись до Старицы, загрузились вместе с велосипедами в автобус, и он докатил нас до Калинина. В электричке тоже проблем не возникло. Утомленные впечатлениями и бессонной ночью, глаза как-то сами собой закрылись и с трудом открылись в Москве. Вся обратная дорога уложилась в один миг, компенсировав вчерашние потери времени.
   В описываемые годы одним из обязательных атрибутов научной работы были шефские сельхозработы. Институт был прикреплен к Приокскому хозяйству, где у нас имелся свой дом, способный приютить на ночлег примерно пятнадцать человек.
   Однажды на привычный размеренный ритм помощи селу наложились чрезвычайные обстоятельства. Где-то в начале октября метеоцентр сообщил о приближающемся резком похолодании. Температура, по его оценкам, через два дня должна была упасть много ниже нуля, к тому же ожидался сильный снегопад. Партийные органы, давно скучавшие по настоящему делу, объявили всеобщую мобилизацию ученых Октябрьского района на борьбу за спасение оставшихся в поле картофеля, моркови и других не менее важных овощей и корнеплодов.
   Буквально за день были сформированы бригады и звенья, назначены ответственные руководители, определен час и порядок отъезда. Учитывая важность предстоящего мероприятия, дирекция института выдала отъезжающим десять литров спирта, чтобы непогода не смогла сломить трудовой энтузиазм.
   Вереница автобусов с «научным десантом» была воистину впечатляющей, она занимала всю улицу. Для ее сопровождения было выделено несколько милицейских машин. Маршрут нашего следования держался, вероятно, в глубокой тайне от всех, включая водителей, так как вскоре колонна свернула с шоссе раньше положенного и сбилась с пути. Выяснилось это в ближайшем населенном пункте. Тронулись обратно. Когда развернувшиеся головные автобусы подъезжали к шоссе, хвост колонны еще только сворачивал с него, и его пришлось пропустить.
   На место дислокации в пионерлагерь мы прибыли к вечеру, чтобы с раннего утра выйти в поле. Тут у партийного руководства был явный просчет, свидетельствовавший о его слабой связи с массами. Всю ночь вывезенная за город научная молодежь не сомкнула глаз. Кругом горели костры, народ отдыхал, всей душой припав к родной земле. Заморозков пока еще не было, но все на всякий случай согрелись, некоторые даже излишне. Только к рассвету уставшие бойцы трудового фронта начали собираться в лагере и укладываться на отдых.
   Вполне понятно, что за ночь произошло несколько мелких ЧП, и начальство, учитывая ответственность момента, решило провести разборку по горячим следам. Лучше было этого не делать, так как растревоженные рано утром люди с головной болью не всегда соблюдают политес и подчас неадекватно реагируют на происходящее.
   Обстановка накалилась до предела, когда на линейку готовности в восемь часов не вышло и половины списочного состава. Только к обеду в поле на свежем воздухе участники трудового десанта слегка взбодрились, и дело стало потихоньку налаживаться. Нормы выработки, однако, достигнуты не были, и в Москве нам грозили серьезные неприятности. К счастью, синоптики ошиблись: климатическая катастрофа не случилась, и напряженность как-то спала сама собой ввиду бессмысленности мероприятия в целом.
   Через пару лет ситуация повторилась, но на этот раз я уже ехал ни много ни мало бригадиром научного десанта. Бригада была укомплектована индивидуально подобранными людьми, но, вопреки всему, после активной ночевки в поле смогли выйти только несколько человек, поднятых с матрасов на сцене клуба, отведенного нам под ночлег, исключительно чувством долга и невероятной силой воли.
   Убирать нам предстояло кормовую свеклу. Огромные корнеплоды весом в пять и более килограммов следовало вытащить из земли, собрать в корзины, снести в кучи, отделить от ботвы и затем погрузить на машину. Норма дневной выработки была определена в два гектара.
   От безысходности в связи с тяжелым физическим состоянием приступать к работе категорически не хотелось. Чтобы хоть как-то оттянуть этот момент, мы стали обсуждать возможные технологии сбора и погрузки свеклы, и вскоре родилось интересное рационализаторское предложение, которое сразу взбодрило всю бригаду.
   Первые два человека, идя вдоль боровка с двух сторон, выдергивали свеклу и аккуратно укладывали ее в ряд, ориентируя корнеплоды строго перпендикулярно борозде. Двое других длинными ножами обрубали ботву прямо на грядке. Погрузка готовой продукции осуществлялась на медленно продвигающийся по полю грузовик. Производительность труда возросла настолько, что за день мы сделали две нормы. Немалую роль сыграл и творческий энтузиазм первопроходцев, стремящихся на практике доказать верность своей идеи.
   Местное начальство, ознакомившись со сводкой, решило, что это сплошная липа, так как нормы отродясь никто не выполнял, и приехало на поле с целью уличить нас. К тому моменту мы как раз заканчивали погрузку свеклы. Увидев ровные ряды корнеплодов на поле, руководители колхоза заподозрили, что мы произвели уборку не вручную, а с помощью какого-то мистического комбайна. Все наши доводы о нелепости данного предположения разбивались контраргументами о неспособности человека так ровно уложить свеклу вручную. В итоге я с трудом избежал партийного взыскания.
   Периодически нас посылали на помощь и работникам районной овощной базы. Это тоже воспринималось с пониманием. К сожалению, на фрукты попадали редко – обычно на морковь или капусту. Однажды нас поставили на совсем неперспективную работу – разгружать свеклу из вагона.
   Пытливый ум ученых вскоре выявил, что в соседнем закрытом вагоне – арбузы. Пробраться в него можно было только в небольшое окно под крышей. Туда и направили самого юркого. И надо же – тут как тут местное начальство.
   Юркий к этому времени выбрал самый большой арбуз и стал просовывать его в окошко, гордо призывая принять зеленого красавца. Ни у кого из нас, в отличие от начальников, его предложение интереса не вызвало. Юркий быстро устал держать тяжеленную добычу. Ничего не видя из-за арбуза, он очень нелестно стал отзываться о нашей медлительности. Ситуация обострялась с каждой секундой, и наконец наступила развязка – арбуз выпал и вдребезги разбился о землю. За ним в окне появилась орущая голова. Оценив изменившуюся обстановку, она затихла. Наступила пауза.
   Мизансцена была недолгой. Комизм пересилил драматизм, и рассмеялись все. Юркий под общий хохот вылез наружу и на всякий случай сбежал.
   Гораздо более драматическое событие случилось в стенах института – произошел взрыв в комнате, находящейся почти прямо под нашей лабораторией. У меня было такое ощущение, что пол под ногами подпрыгнул на полметра. Придя в себя, мы кинулись вниз. Там уже царила паника и неразбериха. Хлестала вода, пахло паленым, и в клубах пара и дыма метались люди. Взорвалась самодельная стальная камера высокого давления с ацетиленом. Взрывом выбило окна и двери. Жители близлежащих жилых домов, насмерть перепугавшись, сообщили в райком партии, что в ФИАНе взорвалась атомная бомба.
   Камера, сваренная из тридцатимиллиметровой стали, разлетелась на несколько крупных кусков. Один из них пробил насквозь книжный шкаф и врезался в кирпичную стену. Второй раскрошил батарею центрального отопления, из которой хлынула горячая вода с паром. Все в комнате было разворочено и покорежено. К счастью, незадачливый экспериментатор остался жив, его слегка контузило и в клочья разорвало всю одежду. Серьезной медицинской помощи не потребовалось, но что-то в его поведении с тех пор определенно изменилось.

Глава седьмая
Встречи с великими



   Научные проблемы сводили нас иногда с очень интересными и, я бы даже сказал, историческими личностями. В своем повествовании я упомяну только о некоторых. Начну, естественно, с Александра Михайловича Прохорова. Имея возможность близко общаться с ним долгие годы, я не могу написать о нем с требуемой степенью величественности. На первый план выходят не его талант и научные заслуги, а хорошо знакомые человеческие качества, со всеми его сильными и слабыми сторонами.
   На семидесятилетнем юбилее очень точно о нем сказал академик А. Гапонов-Грехов:
   – Прохоров столь значителен по своему уровню, что всегда адекватен своим желаниям и устремлениям, поэтому чувствует себя комфортно в любой ситуации.
   Ему действительно не приходилось из себя ничего изображать, он всегда естественен. Имея большой авторитет, он пользовался им умело и без комплексов.
   Благодаря широкому кругозору и хорошей памяти Прохоров поражал своим глубоким проникновением в суть любой проблемы. Особенно сильное впечатление это производило на мало знакомых с ним людей. Ставя конкретные вопросы по сути проблемы, Прохоров тут же бесцеремонно прерывал любого отвечающего не по существу. Свою точку зрения, высказанную публично, он отстаивал до конца, поэтому знающие его люди не сильно упорствовали, чтобы не быть обруганными. Гораздо проще и безопаснее было вернуться к теме через день-другой, когда аргументы будут услышаны уже без раздражения.
   Административные решения Прохоров принимал быстро и так же быстро их менял. Бывали случаи, когда, подписав у него документ, мы не успевали его зарегистрировать в канцелярии, как он отменял свое решение.
   Можно только восхищаться тем, как в свои семьдесят, а затем и восемьдесят лет он ежедневно активно работал, был в курсе всех дел и следил за научной литературой. Неоднократно бывали случаи, когда он указывал мне на статьи, которых я не видел. По его инициативе мы провели ряд интересных и важных исследований. Не помню случая, чтобы он хоть раз поленился пойти на лабораторный семинар. Ни один доклад не оставался без его внимания и оценки.
   Прохоров обладал очень важным качеством руководителя – он умел поддержать и вдохновить исследователя в начале пути. Он не только не отгораживал себя от начинающих ученых, но, напротив, охотно шел на контакты с ними. Это частенько приводило к конфликтам молодежи с прямыми руководителями, которые ревностно отслеживали связи с директором и тщательно контролировали доведение до него научных успехов. В этом руководителей вполне можно понять, так как научный успех – это основание попросить у директора дополнительные должности, повышение зарплаты, деньги на приборы, квартиру и т. д.
   Опытные сотрудники знали, что любой разговор с Прохоровым лучше всего начинать с сообщения о достижениях; если таковых нет, подходит изложение каких-либо волнующих перспектив, пусть даже несбыточных. На худой конец, для начала разговора годится критика конкурентов или хороший анекдот. Юмор Прохоров понимал и высоко ценил.
   Людей из своей старой гвардии он всегда поддерживал, окружал вниманием и заботой, но интересы дела ставил превыше всего. На мой взгляд, это исключительно важный момент для формирования здорового научного коллектива.
   К слабым сторонам Прохорова я бы отнес то, что он достаточно легко допускал к себе сомнительных ученых. Некоторые из них иной раз даже пробивались к нему в фавориты и беззастенчиво пользовались его авторитетом и влиянием.
   В своем кабинете Прохоров был смел и искренен в суждениях, но всегда принимал правила игры с начальством, будь то президент академии или секретарь райкома. Он всячески избегал участия в политических затеях. Подписать даже самую малозначимую бумажку с политическим подтекстом у него было невозможно.
   Любимым и самым способным учеником Прохорова был Николай Геннадьевич Басов. По рассказам Н. Ирисовой, работавшей с ним в одной комнате, Басов каждый день, приходя на работу, обрушивал на нее целый поток новых идей. По-настоящему стоящими были лишь немногие среди них, но этого было более чем достаточно для многих плодотворных исследований и оригинальных изобретений. Прохоров всячески поощрял и поддерживал своего аспиранта, быстро защитившего кандидатскую, а уже через три года и докторскую диссертацию. Ученик и учитель прекрасно дополняли друг друга: Прохоров – горячий, с широким кругозором, Басов – более степенный и творческий. Их совместные усилия привели к выдающимся научным достижениям, положившим начало лазерной физике и отмеченным Ленинской и Нобелевской премиями.
   Однако, как это часто бывает в науке, двум выдающимся личностям со временем становится тесно в одном деле. Годы плодотворной работы сменяются годами отчуждения и даже противостояния. Басов для самоутверждения выдвинулся на административную работу, стал заместителем директора института, выделился в отдельную лабораторию и увел с собой многих сослуживцев.
   Директором в то время был академик Дмитрий Владимирович Скобельцин – личность совершенно легендарная, можно сказать, историческая. Выходец из старинного дворянского рода, он удивительным образом сочетал в себе величественную стать с искренней преданностью науке и порученному делу. Его личный вклад в физику элементарных частиц трудно переоценить. В отличие от большинства дворян, Скобельцин не покинул Родину в годину революционных испытаний и никогда не кривил душой. На работу даже в возрасте восьмидесяти лет он приезжал за рулем шикарного (по тем временам) черного «доджа», всегда был изысканно одет, в неизменной шляпе и галошах. Когда директор поднимался по лестнице в свой кабинет, все встречные замирали в искреннем почтении. Его манеры характеризует такой случай. Один из известных академиков, о котором речь пойдет ниже, в разговоре с ним употребил нецензурное выражение и услышал в ответ:
   – Мне этот термин незнаком.
   После ухода Скобельцина Басов занял его пост и проработал директором 15 лет.
   Для Прохорова это было не самое лучшее время. Он вообще не любил, когда его ученики возвышаются до такого уровня, что от них появляется зависимость (это я ощутил на себе, работая в министерстве). Его руководящей идеей стало создание своего института – дела исключительной сложности, упиравшегося в строительство нового здания. Только в 1973 году удалось возвести корпус и через восемь лет выделиться в новый институт.
   Широта научных интересов Прохорова проявилась в тематике института и его названии – Институт общей физики. Здесь ужились исследования по лазерам, нелинейной оптике, гидроакустике, физике твердого тела, световодам, микроэлектронике, магнитным полям, физике плазмы, субмиллиметровой спектроскопии, фемтосекундной технике, экологии.
   Басов же был сосредоточен прежде всего на квантовой электронике и добился в этом деле больших успехов. Так, он реализовал мощнейший лазер для поджига термоядерной реакции, на котором впервые получили выход нейтронов. Прохорову, несмотря на многолетние усилия, создать подобную установку так и не удалось, но зато было немало серьезных достижений по другим направлениям деятельности института. В результате среди его учеников академиков стало существенно больше, нежели у Басова.
   Между Прохоровым и Басовым линия раздела проходила и во взаимоотношениях с властью. Прохорова в шутку называли главным физиком Минобороны, а Басова – главным физиком ЦК КПСС. Оба внесли большой вклад в популяризацию науки. Прохоров долгие годы был главным редактором Большой советской энциклопедии, а Басов – председателем правления Всесоюзного общества «Знание».
   Соревнование и конкуренция двух мощнейших научных школ дали зримые плоды, получившие мировое признание.
   Существенно и то, что никакой открытой вражды и скандалов, подчас возникающих в подобных ситуациях, ни разу не случилось. Оба лидера были людьми интеллигентными и дальновидными. Оба прошли войну, Прохоров – разведчиком, а Басов – фельдшером. Их стремление к первенству сводилось исключительно к активизации своих усилий и никак не к подрыву конкурента.
   Яркой личностью в ФИАНе был академик Виталий Лазаревич Гинзбург – впоследствии тоже Нобелевский лауреат. На всю страну был известен и популярен его семинар по теоретической физике – он еженедельно собирал в огромном актовом зале института солидную аудиторию со всей научной округи. Это было место и обмена мнениями, и единоборства, и обсуждения новостей, и одновременно своего рода планеркой для сотрудников и многочисленных аспирантов теоротдела. Гинзбург был человеком быстрого ума и широкой эрудиции – качеств, исключительно важных для руководителя подобного действа.
   

notes

Сноски

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →