Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Самое длинное слово в Оксфордском словаре — Floccinaucinihilipilification, означающее «дать низкую оценку чему-либо».

Еще   [X]

 0 

Любовь неукротимая (Сноу Хизер)

автор: Сноу Хизер

Молодая вдова Пенелопа Мантон, посвятившая себя заботам о солдатах, страдающих душевными расстройствами из-за пережитого на войне, охотно приняла на свое попечение и героя битвы при Ватерлоо Габриэля Деверо, лорда Бромвича. Однако очень скоро ей стало ясно – с ним что-то не так. Габриэль не похож на сумасшедшего, припадки случаются, лишь когда он находится в лечебнице. Так в чем же дело?

Постепенно готовность Пенелопы помочь лорду Бромвичу и сострадание перерастают в искреннюю дружбу, а дружба – в настоящую любовь. Но Габриэль, по-прежнему терзаемый душевными муками, боится, что в своем безумии погубит влюбленную в него доверчивую молодую женщину…

Год издания: 2015

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Любовь неукротимая» также читают:

Предпросмотр книги «Любовь неукротимая»

Любовь неукротимая

   Молодая вдова Пенелопа Мантон, посвятившая себя заботам о солдатах, страдающих душевными расстройствами из-за пережитого на войне, охотно приняла на свое попечение и героя битвы при Ватерлоо Габриэля Деверо, лорда Бромвича. Однако очень скоро ей стало ясно – с ним что-то не так. Габриэль не похож на сумасшедшего, припадки случаются, лишь когда он находится в лечебнице. Так в чем же дело?
   Постепенно готовность Пенелопы помочь лорду Бромвичу и сострадание перерастают в искреннюю дружбу, а дружба – в настоящую любовь. Но Габриэль, по-прежнему терзаемый душевными муками, боится, что в своем безумии погубит влюбленную в него доверчивую молодую женщину…


Хизер Сноу Любовь неукротимая Роман

   Heather Snow
   Sweet madness: A veiled seduction novel
   © Heather Snow, 2013
   © Издание на русском языке AST Publishers, 2015
   Лидс
   Июнь 1817 года
   Желтый цвет ей к лицу. Габриэль Деверо не сводил глаз с грациозной молодой женщины, кружившейся по залу в изящном танце. Он не мог вспомнить названия белых цветов, вышивкой которых был украшен едва задевавший паркет подол ее лимонного платья.
   Ему никогда не нравились блондинки в желтом. Они меркли в толпе, подобно одноцветному рисунку, очертания которого не воспринимал глаз. Но леди Пенелопа была иной. Она сияла, словно летнее солнце, затмевая окружающих. Габриэль знал ее всего несколько дней, однако успел проникнуться обаянием этого волшебного света. И не удивительно, что Майкл выбрал в жены именно ее: ординарных людей он попросту не замечал.
   – Что, уже вожделеешь очередную невесту нашего кузена?
   Габриэль стиснул зубы от возмущения и все же удержался от грубого ответа. В любом случае Эдвард, а именно его тихих шагов не услышал Габриэль, даже будучи менее пьяным, не смог бы оценить и самую язвительную, остроумную реплику.
   – Глупости, – нехотя ответил Габриэль. Конечно, никакого чувства к леди Пенелопе он не испытывал. Однако пока следил за счастливой парой, кружившейся в легком вальсе, все его тело пробирала какая-то странная дрожь. Он с трудом оторвал взгляд от танцующих и вновь посмотрел на младшего брата. Ну конечно, опять этот припухший, покрасневший нос! С каких пор Эдвард пристрастился к выпивке?
   Между тем ночь только начиналась.
   Габриэль заглянул в хитрые глаза брата и понял: тот распознал причину его скверного настроения. Проклятье! Каким бы пьяницей ни стал Эдвард, он все же знал Габриэля лучше, чем кто бы то ни было.
   Неужели это ревность? Он снова перевел взгляд на танцующих: как будто проиграет пари, если перестанет смотреть. Габриэль заставил себя остановить взгляд на кузене Майкле, бароне Мантоне Третьем, губы которого расплывались в блаженной улыбке. А почему бы ему не радоваться? Похоже, он нашел настоящую долгожданную любовь.
   И именно это не давало покоя Габриэлю. Он не ревновал красавицу – он завидовал чужому счастью. А есть ли на свете женщина, способная вернуть его улыбку? Нет, вряд ли.
   Габриэль отвел взор.
   – Что ж, теперь слишком поздно, – сказал Эдвард, глотнув из бокала, – для нас обоих.
   Габриэль бросил резкий взгляд на брата, в голосе которого распознал гнев. Ведь Эдвард не смотрел, подобно Габриэлю, ни в сторону танцующих, ни тем более на новобрачных. Он не сводил глаз с дальнего угла бального зала. Габриэль глянул туда и обнаружил Амелию, жену Эдварда, бессовестно флиртующую с известным повесой.
   Эдвард залпом допил остатки пунша и вытер губы рукавом.
   – Извини, брат, – бросил он, прежде чем удалиться.
   Проклятье! Проклятье! Габриэлю пришлось последовать за ним. Теперь он глава семьи – как бы ни чужда была ему эта роль. Поэтому он обязан на корню пресечь любой инцидент, способный сорвать свадебный бал.
   Габриэль замедлил шаг. Эдвард же резко обернулся, посмотрев в сторону жены, и, едва не снеся с петель двери, вылетел во тьму ночи. Габриэль удрученно посмотрел вслед брату. Да, многое изменилось. Для всех них.
   – Лорд Бромвич?
   Габриэль вздрогнул, когда чья-то рука в перчатке коснулась его предплечья. Он сжал руки в кулаки, прежде чем осознал, что к чему.
   – Ах… я… – Леди Пенелопа робко засмеялась: в такие моменты она выглядела намного моложе своих двадцати лет. Габриэль не знал, что она сейчас прочитала на его лице, однако ее светло-зеленые глаза удивленно расширились, и она мгновенно убрала ладонь с его руки. Его чрезмерная настороженность – вот что смутило девушку, как молниеносно надвигающееся штормовое облако омрачает солнечную погоду по весне. И Габриэль в свои двадцать семь почувствовал себя угрюмым стариком.
   Он выдавил слабую улыбку, а все его тело словно после сильнейшего удара провалилось в бездну слабости.
   – Леди Пенелопа, простите меня. Я… – Что он мог сказать? «Простите: я вас чуть не ударил по лицу?» После пережитой войны он не вполне адекватно реагировал на разного рода неожиданности. – Я задумался. Не услышал, как вы подошли…
   – Конечно… – пробормотала леди Пенелопа, не показав обиды. Все же ее серьезный пристальный взгляд смущал его. – Я вас напугала, – понимающе кивнув, продолжила она. – Мне следовало быть внимательнее. Простите, милорд. Обещаю, подобное больше не повторится.
   Габриэль заметил, что хмурится. Он еще плохо знал леди Пенелопу. Она что, смеется над ним? Или просто старается быть вежливой? Вряд ли она понимает, как повлияли на него долгие годы, проведенные в сражениях на фронтах Европы, так ведь? Сам он никогда не говорил об этом.
   – Что ж, – светло улыбаясь, сказала она, к удивлению Габриэля, вновь положив ладонь на его руку. Ее губы расплылись в милой улыбке, которая, казалось, легко прогнала хмурое облако, нависшее над ними. – Я уверена, вы не откажете мне в следующем танце.
   Габриэля поразила столь быстрая перемена в поведении. Ему не удалось скрыть ошеломления, и он испустил глубокий вздох. Почему ее простая улыбка вызвала у него такую слабость? Поразительную слабость, и, более того, она его… согрела. Одарила чувством покоя и счастья. Это ощущение казалось Габриэлю настолько странным и незнакомым, что он не мог подобрать сравнения.
   Он не успел дать ответ – леди Пенелопа повлекла его в центр зала.
   – Танец вот-вот начнется! – торопила она, с надеждой смотря на Габриэля. Ее белокурые кудри, украшенные желтыми цветами, переливались под светом люстр.
   Разумеется. Как глава семьи, он должен принять приглашение невесты кузена на следующий танец. Именно поэтому леди Пенелопа к нему и подошла. Габриэль стряхнул томительное напряжение, которое испытывал в обществе юной особы, и ускорил шаг.
   В его сердце застыла тревога, когда они заняли ведущее место среди танцующих – там, где сливались две взаимонаправленные линии. Габриэль чувствовал себя неловко: в последний раз он танцевал еще до войны. А теперь… так тесно, так шумно. От всей обстановки в его груди нарастала болезненная тяжесть. Однако отказаться он не мог.
   Леди Пенелопа положила нежную руку на ладонь Габриэля, вторую – на его плечо. От волнения по его шее проскользнула маленькая капелька пота.
   «Подтянись, старик, – мысленно сказал он себе. – Всего лишь один танец – и на сегодня ты свободен».
   Габриэль приготовился с минуты на минуту потерять сознание от головокружения, нападавшего на него каждый раз, стоило ему оказаться на балу. Однако, к его изумлению, ничего подобного не произошло.
   Пространство заполнили звуки скрипок и рояля, вплетающиеся в бодрящую и веселую мелодию, которую Габриэль не смог узнать. Он изо всех сил старался скрыть эмоции, ожидая первого шага от партнерши. Он не упражнялся уже несколько лет и понятия не имел, как начать этот танец. Габриэль надеялся, что леди Пенелопа выберет что-нибудь попроще: чтобы ему удалось приспособиться и не выглядеть дураком. К мелодии прибавились звуки флейты, и танец начался.
   Леди Пенелопа сжала руку Габриэля.
   – Не падать духом, милорд, – прошептала она. – Я в вас верю.
   Гибриэль не успел ответить, как леди Пенелопа с лучезарной улыбкой ускользнула от него прочь, кружась по залу, и ее движения словно напомнили ему что-то. Но когда она вернулась и за руки вовлекла его в танец, его тело поддалось так легко и покорно, будто он танцевал всю жизнь.
   Всего пара движений, и Габриэль понял, почему чувствует себя так свободно: леди Пенелопа выбрала простой, но всем известный танец, возможно, единственный, который он знал. Напряжение отпустило, и его заледеневшее от волнения тело согрелось в энергичных движениях, заставивших его забыть обо всем на свете.
   Как батальон солдат следует за своим командиром, танцоры повторяли за ними движения, пара за парой змейкой кружились по залу. Танец длился около получаса. Габриэль готов был поклясться, что за это время улыбался больше, чем за весь прошедший месяц. Но что более странно: он не испытал того сокрушительного страха, который овладел им в его первую ночь на балу на Пиренейском полуострове. Напротив, почувствовал невообразимую радость: так веселился он, наверное, впервые.
   Танец Габриэля и леди Пенелопы окончен; они остановились друг напротив друга, и он посмотрел на нее. Она улыбнулась и, когда стихла музыка, захлопала в ладоши, окинув взором остальных танцоров. Но Габриэль не мог отвести глаз от нее.
   Неужели какой-то танец заставил его так воспрянуть? Или все-таки партнерша?
   Румянец играл на щеках леди Пенелопы, а зеленые глаза засветились радостью. Подмокшие от пота тонкие пряди волос пристали к вискам и шее. Она была воплощением прелестной английской розы: хрупкая, утонченная, грациозная; изящные щиколотки, прелестные руки, аристократический нос и бархатная кожа. Она именно такая, какой должна быть молодая английская леди. Габриэль готов был отправиться на войну за такую, как она.
   «Разве я не достоин счастья?» – подумалось ему. Он имел в виду не леди Пенелопу. Возможно, пришло время рискнуть и вытащить себя из-за им же самим возведенной стены отчуждения и найти вторую половинку. Ему, конечно, нужна спутница постарше невесты Майкла и куда более умудренная жизненным опытом. Для столь невинного существа Габриэль стал бы ужасным мужем. В свои годы он повидал больше смертей и горя, чем многие за всю жизнь, и очень изменился. Ему нужна женщина, душа которой не была бы такой… светлой. Этот свет ошеломляет его, привыкшего жить во тьме печалей и несчастий. Но и это еще не все.
   Разразилась буря аплодисментов, когда оставшиеся танцоры, затаив дыхание, встали в ряд для следующего танца. Габриэль присоединился к ним, наконец отведя взгляд от невесты кузена. Когда рукоплескания стихли, Майкл занял свое место в линии.
   – Бог ты мой. Уже вечность не танцевал такого.
   Удивительно! Майкл выглядит еще совсем мальчишкой. Трудно поверить, что он всего на пару лет моложе Габриэля. Последний частенько завидовал поразительной энергии кузена: тот, казалось, вообще не ведает усталости. С присущей Майклу бодростью он веселым рывком приобнял невесту, шутливо поцеловав ее в висок.
   – Непривычна роль жены, дорогая?
   – Да, действительно. – Обняв мужа в ответ, леди Пенелопа одарила его любящей улыбкой, однако взглядом встретилась с Габриэлем. Он понял, что сейчас она хотела бы потанцевать с ним. Она бы почувствовала его страдания, как бы он ни пытался их скрыть, и непременно выбрала танец, с которым он смог бы справиться. Габриэля поражали ее чувствительность, ее внимательность.
   Теперь он понял, что леди Пенелопа никогда не смеялась над ним. Вероятно, был в ее жизни другой человек, которому довелось испытать схожие бедствия. Ее кузина недавно вышла замуж за графа Стратфорда, воина, тяжело раненного в одной из битв, в которой участвовал и Габриэль. Возможно, Стратфорд чувствовал ту же гнетущую неприкаянность, ту же болезненную настороженность, так же мучился от бесконечных бессонниц и кошмаров. Ночь за ночью переживал битвы, победы и поражения…
   – С прошлым покончено, любовь моя, – объявил Майкл. – Отныне мы смотрим только в будущее.
   Он снял бокал шампанского с подноса лакея. Слуга остановился, наблюдая, как изнемогающие от жажды танцоры припадают к влаге. Майкл взял один бокал для невесты и еще – для Габриэля, прежде чем произнести тост:
   – За наше будущее! – Он чокнулся с Пенелопой, и по залу раскатился веселый звон.
   – За ваше будущее, – поддержал Габриэль, не сводя глаз с Пенелопы. – Будьте счастливы.
   Майкл дружески похлопал кузена по плечу, и часть шампанского выплеснулась через край, облив ему руку и рукав. Габриэль попробовал придержать выскользнувший бокал, но остаток жидкости вылился на его туфли.
   – Благодарю, лорд Бромвич, – проговорила леди Пенелопа.
   – Габриэль, – настоял он, стряхивая с ноги капли шампанского. Она изумленно вскинула брови, и он пояснил: – Теперь мы одна семья.
   – Тогда – спасибо, Габриэль.
   – Да, Габриэль, спасибо, – безразлично повторил Майкл, забирая у леди Пенелопы по-прежнему полный бокал. – Идем, жена, – сказал он с неестественной гримасой, будто смаковал каждое слово этой фразы. Затем более тихим тоном, с ноткой интимности, добавил: – Нам пора удалиться.
   – Пора, – с готовностью подхватила леди Пенелопа, и счастливая парочка поспешила покинуть праздник.
   Глядя им вслед, Габриэль наконец понял, какое именно чувство пронзило его сердце, когда леди Пенелопа впервые улыбнулась ему. Это была надежда. Надежда на собственное будущее.
   Габриэль выпил малые капли шампанского, оставшиеся в бокале, мысленно произнеся свой тост: «Пусть мое будущее будет не менее счастливым, чем их».

Глава 1

   Февраль 1820 года
   Вскоре после смерти короля Георга III Безумного
   Этот построенный в семнадцатом веке особняк походил на дворец. Из крыши, покрытой сланцем, выступало не менее дюжины дымоходов; из каждого возносились к небу клубы дыма от разожженных очагов, поддерживающих тепло в старинном здании красного кирпича. Не удивительно: этот февраль выдался особенно холодным. Вся западная часть постройки до главного входа была окутана буровато-зеленым увядшим плющом. Пенелопа представила, насколько он, должно быть, красив по весне, как и узорчатый фонтан на площадке перед домом или акры земли, в теплое время покрытые зеленеющей и цветущей флорой.
   Все же Пенелопа от всей души надеялась, что весной приезжать в Викеринг-плейс ей не придется. Она и сейчас предпочла бы оказаться подальше от этого места.
   Дубовые резные двери распахнулись перед ней, едва она достигла верхней ступеньки лестницы.
   – Леди Мантон, – поприветствовал ее худощавый господин в черном строгом костюме, которому заранее было известно имя гостьи. Пенелопа решила, что в этом нет ничего удивительного. Здесь тщательно отслеживали поток посетителей и встреча с каждым планировалась заблаговременно.
   – Вы, я полагаю, мистер Аллен? – спросила она, зябко кутаясь в шерстяную накидку и поеживаясь от обжигающего ледяного ветра. Она притопывала ногами, невольно поглядывая на огонь в камине.
   – Да, это я, – сдержанно подтвердил мистер Аллен, однако не отошел в сторону, чтобы пригласить гостью в дом. Пенелопа многозначительно посмотрела на него, потирая руки в перчатках. Наконец хозяин смиловался: – Прошу, проходите, – сказал он, не скрывая своего неудовольствия.
   Пока мистер Аллен не передумал, благодарная за предоставленное тепло Пенелопа обошла его сбоку. Холл был ярко освещен. Пенелопа не могла оторвать глаз от бесконечно высокого потолка, расписанного легкими кучевыми облаками на голубом летнем небе, у краев стен переходящего в прелестный закат. Подобной картины она не ожидала.
   Откуда-то из глубины раздался душераздирающий вопль женщины, от которого Пенелопа поежилась не меньше, чем от холода. Этот пронзительный плач внезапно прекратился, оставив лишь зловещее эхо в мраморных стенах холла. Пенелопа задрожала. Она ожидала столкнуться здесь с чем-то подобным: это поместье давно перестало быть простым загородным особняком. Стены, покрытые золотистым дамастом, декоративная кладка и прекрасные дорогие скульптуры повидали многих аристократов, но теперь владелец продал Викеринг-плейс, и тот превратился в частную клинику для душевнобольных. Отныне богатые люди отправляли сюда сыновей и дочерей, матерей и отцов, жен и мужей на лечение или же просто для того, чтобы спрятать их подальше от общества. Именно так семья Майкла поступила с беднягой Габриэлем.
   Пенелопе показалось, что шум совершенно не смутил мистера Аллена, словно тот его и вовсе не заметил. «Он привык», – подумала она. Аллен простер руку, приглашая гостью в свой кабинет. Пенелопа присела в удобное кресло напротив строгого, но весьма впечатляющего письменного стола. Гостья постаралась выглядеть как можно более невозмутимой, в то время как ее колотил нервный озноб.
   – Боюсь, вы напрасно проделали такой путь, миледи, – начал мистер Аллен, усаживаясь на свое место. – Кажется, сегодня утром у его светлости был очередной приступ. В таком состоянии он может быть очень… опасен. Положа руку на сердце, говорю вам: не могу позволить его забрать. Ради вашей же безопасности.
   Пенелопу насторожила эта хитроватая снисходительность в гнусавом голосе управляющего. Она недовольно сжала губы. Аллен, неправильно оценив ее реакцию, сказал в оправдание:
   – Я отправлял вам посыльного. Должно быть, вы разминулись. Мне очень жаль, что вам пришлось проделать столь долгий путь.
   Пенелопа едва сдержала смех. Ведь единственная вещь, о которой он действительно жалел, заключалась в том, что она вообще сюда приехала. Леди небрежно отмахнулась.
   – Ваш посыльный доставил мне сообщение заблаговременно. Однако…
   Однако что? А ведь следовало ожидать такого отпора. Не зря же Пенелопа последние полтора года проработала с кузиной Лилиан, графиней Стратфорд, заботясь о лечении бывших солдат и их родственников. Никто и никогда не возражал Лилиан, ведь она леди. К тому же потрясающе умная, внушающая уважение всему своему окружению: и мужчинам, и женщинам.
   Пенелопа же была лишена такого ума и такой внешности. Она пожевывала губу, представляя, как ловко бы ее кузина справилась с этим мистером Алленом. Пенелопа глубоко вздохнула и выпрямилась. Что ж, она понятия не имела, что сделала бы Лилиан на ее месте, но знала, как повела бы себя ее грозная мать с подобным человеком в любой житейской ситуации.
   Пенелопа собрала все силы, чтобы придать как можно больше властности своему тону.
   – Однако, – продолжила она, – насколько я понимаю, Викеринг-плейс – частная клиника. Все постояльцы проживают здесь по добровольному решению родственников, разве нет? – Она нахмурилась, не сводя глаз с Аллена. – При этом не за малые деньги.
   Он нехотя кивнул, и Пенелопа почувствовала вкус победы. Из-под накидки она достала крепко перевязанную пачку писем от родственников Габриэля: все хотели вернуть беднягу домой. Рука Пенелопы слегка дрогнула, пока она через стол передавала послания управляющему.
   – Я незамедлительно желаю встретиться с его светлостью. И мне не важно, в каком он сейчас состоянии.
   Теперь настал черед мистера Аллена недовольно надуть губы, которые, пока он просматривал письма, слились в одну линию и, казалось, вот-вот исчезнут. Его лицо светилось неприязнью, однако он лишь произнес:
   – Хорошо.
   Пенелопа кратко кивнула и встала с кресла. Она сама, не дожидаясь хозяина, отворила дверь кабинета. Тот быстро последовал за ней. Как видно, он не выносил, чтобы кто бы то ни был в одиночку бродил по его владениям.
   – Сюда, миледи. – В руках мистера Аллена зазвенела большая связка ключей.
   Пока они шли вниз по коридору, раздался очередной пугающий крик. На этот раз, как показалось Пенелопе, мужской. Этот вопль сопровождался грубыми ритмичными лязгами, как будто издававший их безумец стучал по металлу каким-то предметом…
   Пенелопа ощутила ноющую боль в груди. Она не могла представить Габриэля в столь ужасном месте. Когда она впервые его встретила, он был одет так же, как Джеффри, супруг Лилиан. Оба – бывшие солдаты, благородные и отважные. Габриэль отличался манерами командира, независимый, уверенный в своих силах. Как же он жил все это время здесь, в заточении? Должно быть, именно это свело его с ума. А сюда его привело вовсе не безумие.
   Пенелопа чувствовала, что больше не может сдерживать одолевшую ее дрожь. Всего два с половиной года назад она и предположить не могла, что Габриэль, близкий родственник Майкла, когда-нибудь попадет в такое место. И если бы даже муж сказал ей о чем-то подобном, она бы подумала, что он сам сошел с ума. Однако самого Майкла болезнь свела в могилу уже через полгода после свадьбы.
   Пенелопа едва не споткнулась. Боже! Как она могла подумать, что еще есть шанс спасти Габриэля Деверо? Ведь ничто не смогло помочь Майклу. Ничто.
   Мистер Аллен остановился, заметив, что теперь слышен стук только его шагов. Он обернулся.
   – Вы передумали, леди Мантон?
   «Да». – Сердце Пенелопы сдавил обруч, трудно стало дышать – она вспомнила ужас той морозной зимы.
   «Майкл! Он не дышит!» – Пенелопа мотнула головой, стараясь прогнать воспоминания.
   – Нет-нет, конечно, нет, – ответила она управляющему. Голос Пенелопы оказался более послушным, чем ноги: она едва заставила их идти дальше.
   Пенелопа напомнила себе, что она больше не та наивная, неопытная девочка. За последние два года с помощью Лилиан она научилась обращаться с людьми, страдающими различными душевными недугами. Она согласилась на это, в первую очередь чтобы отвлечься от своего горя. Значительно позже она поняла, что этот опыт для нее – настоящее спасение. Пенелопа часто слышала от людей, что с ней приятно и легко общаться, и, когда Лилиан предложила ей проводить немного времени, просто разговаривая с пациентами, бывшими солдатами, в частной клинике Стратфордов, отказаться она не смогла. И это занятие принесло огромную пользу больным, а Пенелопе – успех. Именно поэтому леди Бромвич, мать Габриэля, приехала в Лондон. Она попросила молодую женщину навестить ее сына. К тому же дама знала, что леди Пенелопа не будет распространять сведения о состоянии Габриэля. Ведь, в конце концов, она, как вдова Майкла, родственница Бромвичам, и они рассчитывали на ее понимание.
   Мистер Аллен остановился у большой деревянной двери, медная ручка которой была отполирована до блеска. Он толкнул дверь, и та легко повиновалась, показывая тяжелые металлические прутья решетки, преграждающей выход из помещения, служившего Габриэлю домом. Управляющий вставил ключ в замочную скважину. С громким шумом решетчатая дверь отворилась, еще слишком новая, чтобы скрипеть от ржавчины.
   Пенелопа сжалась, приготовившись ко всему. Она нервно теребила траурную накидку; сейчас ее настроение было таким же мрачным и унылым, как цвет ее одежды. Какого Габриэля она увидит за этим порогом? Если его болезнь хоть немного схожа с той, от которой страдал Майкл, она, так отвыкшая от проблесков надежды за последние дни, вздохнет с облегчением. Или же Габриэль – затерянный в глубинах отчаяния человек, закрытый в своем сознании от остального мира. Готова ли она была к подобному кошмару?
   Пенелопа тяжело вздохнула. Габриэль по крайней мере жив, а это значит, что есть еще шанс его спасти. И она сделает все возможное – это будет искуплением за то, что она не смогла уберечь жизнь Майкла.
   Леди прошла в комнату – так далеко, насколько могла, прежде чем ужас сразил ее.
   – О… боже… мой… – прошептала она, удивившись, что смогла выговорить хотя бы это: страшнейший спазм сдавил ее горло. – Габриэль?
   С трудом сделав второй вдох, Пенелопа подумала, не сошла ли с ума она – настолько невозможным казалось ей увиденное. Габриэль, совершенно голый, сидел в углу комнаты, словно стараясь скрыться от приближавшихся к нему людей. С нечеловеческой быстротой и силой он одной левой отпихнул широкую тяжелую кушетку, исполненную в стиле рококо. Деревянные ножки, скользнув по полу, издали пронзительный скрежет. Безумец спрятался за ней, будто за баррикадой.
   – Демоны! Проклинаю вас! – прохрипел Габриэль, и Пенелопа зажмурилась от боли, пронзившей сердце. Но еще больше потряс ее безумный страх в его глазах. Он смотрел на посетителей так, будто действительно видел демонов. – Я уже весь в огне, сгораю заживо! Неужели вам этого мало, вы, мстительное исчадье ада? – прокричал он, напрягаясь всем телом.
   Пенелопа не могла ни говорить, ни двигаться, наблюдая, как Габриэль схватил со стоящей поблизости тумбы кувшин с водой и принялся жадно пить, не замечая, что большая часть жидкости проливается мимо, струясь по его обнаженной коже на голые ноги. Пенелопа следовала взглядом за водой, скользившей к груди, где мелкие капли, теряясь в темных волосках, спускались к животу и ниже… Господи, он действительно абсолютно нагой.
   Большое черное пятно возникло перед взглядом Пенелопы – мистер Аллен встал прямо перед ней.
   – Миледи, я настаиваю, чтобы вы покинули это место.
   Взрывной звук расколовшегося о мрамор стекла вернул внимание обоих к действу, разворачивающемуся в углу. Габриэль разбил пустой кувшин, и мелкие кусочки разлетелись в разные стороны.
   Пенелопа скорее умерла бы, чем позволила мистеру Аллену выставить ее вон. Она воспользовалась случаем и проскользнула в глубь комнаты, поставив управляющего перед нелегким выбором: заставить санитаров вывести леди или приказать им держать Габриэля. Аллен ограничился яростным взглядом. Пенелопа хотела бы предложить свою помощь, но понимала: толку от нее будет мало, так как она вряд ли сможет совладать с Габриэлем в таком состоянии.
   – Господи, – простонал Габриэль. – Дождусь ли я покоя? – Вода блестела на его коже; сам же он гневно смотрел на медленно приближающихся к нему санитаров, под ногами которых хрустели осколки стекла. – Раз вы не можете избавиться от своей жажды, значит, и я не могу. Так как же быть?
   – Милорд, – спокойно начал мистер Аллен, не спеша приближаясь к кушетке, – вы же знаете, мы вам ни в чем не отказываем.
   – Вранье! – крикнул Габриэль. – Вашей водой и горло не смочишь! А вся одежда – горит! – Он провел ногтями по рукам, и Пенелопа заметила белые полосы, появившиеся на смуглой коже. Так вот почему Габриэль снял с себя всю одежду! Ему казалось, что она пылает!
   Что же это за расстройство? Пенелопа никогда не встречала ничего подобного. Затаив дыхание, она смотрела, как мистер Аллен и его сподручные приближаются к несчастному. Ее пульс учащался, и сердце стучало в груди с такой силой, словно в ловушке оказалась она сама. Пенелопа молилась, чтобы, усмиряя Габриэля, санитары не причинили ему вреда. Один из них подкрался к больному со спины. Она ахнула, когда увидела, как Габриэль, подобно огромной кошке, высоко подпрыгнул, подогнув колени, и вмиг оказался на кушетке. Санитар, промахнувшись, упал на пол, недоуменно вскрикнув.
   – Милорд! – Мистер Аллен повысил голос, подняв руки в жесте, который показался Пенелопе совершенно не похожим на успокаивающий. – Милорд, – повторил управляющий более мирно, и Габриэль выпрямился. – Прошу, подумайте сами. Ведь вам никуда не уйти отсюда.
   Пенелопа остановила взор на санитаре, подползавшем к пациенту сзади, пока мистер Аллен привлекал к себе внимание.
   – Мы не причиним вам вреда, – говорил управляющий убаюкивающим голоском.
   Однако леди Мантон видела, что Габриэль не слышит никаких слов. На его лице застыла маска ужаса, а сам он не смотрел ни на Аллена, ни даже на пол. Его глаза выражали исступленное желание погнаться за чем-то, однако ступить вниз он боялся. Его взгляд метался из стороны в сторону, преследуя одному ему видимую цель. И это таинственное нечто до смерти пугало его.
   – Нет! – зарычал он. – Нет! Хватит мучить меня. Я и так сделал все что мог!
   Пенелопа почувствовала, как по всему телу побежали мурашки, а на глазах появились слезы. Что же такое видит Габриэль?
   В этот момент второй санитар пнул ножку кушетки. Габриэль сгруппировался. Мистер Аллен решил воспользоваться моментом и подался вперед. Но так же поступил и больной. Он с силой оттолкнулся и прыгнул. Благодаря высоте кушетки Габриэль легко перемахнул через голову управляющего и снова остался непойманным.
   Зазвенели, падая на пол, тысячи каплеобразных кристаллов, когда Габриэль, протянув руки, схватился за нижний ярус исполинской люстры, держась на которой он, словно на маятнике, раскачивался по комнате, ускользая от пленителей. Десятки свечей, как от сурового шторма, посыпались вниз. Пенелопа, не в силах смотреть на ужасную картину, с застывшим сердцем наблюдала за шустрыми свинцовыми бликами, танцующими на стенах. Отблески света кружились и на обнаженном теле Габриэля, подчеркивая его рельефные мускулы.
   «Боже. Как на картине. – Пенелопа зажмурилась. – Силы небесные, откуда такие несвоевременные мысли?»
   Она далеко не сразу заметила, что Габриэль, раскачавшись на люстре, полетел прямо в ее сторону. В последний момент Пенелопа успела прикрыть руками лицо, однако не смогла устоять под обрушившейся на нее тяжестью и упала. Она закричала от боли, поразившей одновременно все тело. Никогда прежде леди Мантон не чувствовала подобного. Нестерпимо заныла спина, на которую пришелся основной удар. Пенелопа сильно ушибла левое плечо и затылок, но боль почему-то пронзила и грудь. Она заморгала, стараясь сфокусироваться, чтобы увидеть Габриэля, который, упав сверху, ударился о ее грудь головой. Вот почему она едва могла дышать: страшная тяжесть вызывала жуткую боль. Она зажмурилась. Наверняка останется огромный синяк.
   Ошеломленная Пенелопа не сразу осознала, что прижата к полу Габриэлем. Его нагим, по-прежнему мокрым телом. Даже через плотную траурную накидку она чувствовала сырой жар, исходивший от его кожи. Издав краткий стон, она согнула локти и постаралась оттолкнуть придавившее ее тело. Габриэль резко поднял голову. Поймав его взгляд, Пенелопа не сдержала испуганного вздоха. Она никогда не видела столь широких зрачков. Они напомнили ей затмение: когда Луна оказывается между Землей и Солнцем, полностью, однако, не закрывая дневное светило. Так за пределы увеличенного черного зрачка выступает теплое, золотистое, но сейчас кажущееся огненно-красным кольцо. Эти глаза сильно взволновали Пенелопу; она почувствовала, что дрожит.
   Но оба они оставались неподвижны. Казалось, ничто в целом мире не в состоянии заставить их пошевелиться. И весь хаос, царивший в палате, словно исчез. Сердце Пенелопы бешено колотилось – отбивало ритм такой же сумасшедший, каким был мужчина, лежавший на ней.
   – Пенелопа? – прошептал безумец, пробуждая в ней очередной взрыв сострадания. Габриэль смотрел на Пенелопу, моргнув несколько раз: то ли чтобы лучше ее разглядеть, то ли просто не веря, что это действительно она. Последний раз он встречал ее на похоронах Майкла, и более они не виделись, хоть отношения их вполне походили на дружеские.
   – Да. Да, это я…
   Габриэль, казалось, изо всех сил прижал Пенелопу к себе, обнял настолько крепко, что напрочь лишил ее возможности дышать; и она, словно одинокий бакен в бушующем море, не смогла сопротивляться. Однако заметив обступившие их три пары ботинок, Габриэль ослабил объятия и нервно оглянулся.
   – Пенелопа, – повторил он резко и грубо, снова обратив свой взгляд к леди Мантон, – помоги мне.
   – Помогу, – пообещала она так быстро, что сама не осознавала всего смысла сказанного. Ведь ей за последние несколько минут довелось увидеть то, чего она и представить не могла даже в самом страшном сне.
   Габриэль приподнялся, чтобы она смогла из-под него выкарабкаться. Собрав все усилия, Пенелопа освободилась и вновь посмотрела на безумца. Если он продолжит отбиваться и попытается сбежать, она будет не в состоянии помочь ему. Никто ему не поможет.
   – Я помогу, – вновь прошептала Пенелопа, зная, что у нее есть только один способ спасти Габриэля.
   Она обхватила его руками и ногами, всеми силами стараясь удержать извивающееся тело. Этого было достаточно, чтобы мистер Аллен и санитары подоспели к больному.
   Когда Габриэль понял ее маневр, он принялся вопить, осыпая юную леди всевозможными проклятиями как предателя и заклятого врага. Сама же Пенелопа слишком поздно поняла, каким глупым и необдуманным был ее поступок, ведь Габриэль мог причинить ей немалый вред. Да, тот Габриэль, которого она знала прежде, никогда бы не сделал ей больно, однако Пенелопа ничуть не сомневалась: сейчас он совершенно не в себе. Даже любивший ее Майкл мог ударить ее в разгар приступа. Пенелопа заплакала, но все же продолжала цепко держать Габриэля.
   Огромных усилий ей стоило снова начать дышать.
   «Господи…»
   Она понимала, что сейчас должна отпустить его. Ее руки и ноги дрожали и болели от перенапряжения. Пенелопа издавала тихие плачущие стоны, стараясь придать своей мертвой хватке немного нежности, чтобы они стали более похожими на утешающие объятия.
   – Я в вас верю, милорд. Не падайте духом, и все будет хорошо. Я обещаю, – вспомнив их танец на балу, прошептала она, не замечая, что голос ее дрожит, выдавая ложь.
   Еще пару секунд Габриэль старался вырваться, но вдруг обмяк, утомленно вздохнув.
   После всего увиденного в этой палате Пенелопа в ужасе подумала, что Габриэлю уже не помочь. Она готова была молиться день и ночь напролет, чтобы ее предположение оказалось ошибочным.

Глава 2

   Вновь раздались хрипы, уже ближе. Слишком близко. Неужели он сам издавал эти жалкие звуки? Габриэль постарался открыть глаза, но это было не так просто. Казалось, его веки залепило воском.
   Он почувствовал, как кто-то нежно прикоснулся к его лбу. Чьи-то ласковые пальцы осторожно поглаживали голову. Габриэлю почудился приятный аромат, напоминающий сочетание мандарина и ванили. Последнее время он часто представлял себе этот запах. Он решил попробовать подняться, в надежде приблизиться к источнику благоухания…
   Он не может двигаться! Его мозг разрывали импульсы тревоги, он задыхался от паники, не в силах вырваться из пут, и с трудом открыл глаза. Габриэль издал болезненный вздох и зажмурился, увидев ослепляющий луч света.
   – Приглушите освещение, – услышал он женский голос. – Думаю, его глаза сейчас очень чувствительны к свету.
   Габриэль отчаянно хотел посмотреть на говорящую, но ему было страшно. Он вновь попытался двинуться с места. Его сердце отбивало сумасшедший ритм, ведь он вновь старался побороть в себе нечто, бравшее контроль над его сознанием.
   «Господи! Боже! Только не это!»
   Неровное быстрое дыхание эхом отдавалось в ушах. Габриэль знал: это его собственное дыхание. Он чувствовал порывы горячего воздуха, обжигающие верхнюю губу.
   «Успокойся. Возьми себя в руки».
   Усилием воли Габриэль задумался. Женщина сказала «приглушить освещение». Но ведь на поле боя нет свечей, которые можно было бы потушить. Он не в Бельгии. Нет. Уже… почти пять лет прошло. Он уверен в этом.
   Габриэль вздрогнул, почувствовав прикосновение чьей-то руки.
   – Тише, Габриэль. Все хорошо.
   И вновь он почувствовал аромат мандарина и ванили.
   – Оставь свои битвы в прошлом, – говорил во тьме женский голос.
   Габриэль расслабился, подставляя лицо нежной ладони.
   – Все правильно, – сказала она. – Поспи.
   Он то терял сознание, то вновь приходил в себя, а по всему телу проплывали волны блаженного ощущения безопасности. Он не знал, насколько долго пребывал в таком состоянии, но когда очнулся, первая мысль его была, что он снова попал в ад. У него болело все. Словно Посейдон выбросил его из моря счастья на жестокий берег скорби и Габриэль лежал там один, обнаженный и израненный. Его кожа высохла, болела и чесалась, как будто облепивший его тело прибрежный песок раскалился на солнце.
   Габриэль попытался пошевелиться, но не смог сдвинуться с места. Он распахнул глаза, стараясь рассмотреть что-то через окружившую его кромешную тьму. Но увидел больше, чем ему хотелось бы. Он обнаружил на себе окровавленный военный мундир. Опять.
   Дьявол. Очередной приступ.
   Габриэль сморщился, но даже это причинило ему сильную боль. Он с надеждой старался вернуть рассудок, но вскоре, однако, сдался. Его разум словно провалился в бездну, а мозг отек и воспалился, как тело при страшной болезни. Все, что он мог вспомнить, – это… чтение. Да, чтение коротких писем Эдварда из поместья. О достижениях и успехах. Такие послания не доставили бы Габриэлю сюда, в дом, где его держали взаперти как сумасшедшего.
   «Как сумасшедшего? Габриэль, ты и есть сумасшедший».
   Резкая боль сковала его сердце, а душу разрывал гневный протест. Но как можно не соглашаться с этим? Ему ведь становится все хуже, и это очевидно. Как долго Габриэль еще продержится, пока безумие не овладеет им всецело?
   – Ты проснулся.
   Он вздрогнул, вновь услышав во тьме мелодичный голос. Тяжелый бархатный полог слегка отошел, и Габриэль увидел силуэт стройной женщины. Но дамам не дозволялось посещать мужчин в Викеринг-плейс. Он что, ошибся? Изящные формы светились истинной женственностью, и их никак нельзя было принять за мужские.
   Должно быть, приступ безумия еще не закончился. Он ведь знал, что в бреду иногда разговаривает с несуществующими людьми.
   – Жар, кажется, спал, – радостно кивнув, промолвил плод его воображения. – Прибавим свет? – предложила она.
   Сам не зная почему, Габриэль согласился. С ее появлением он почувствовал долгожданную защищенность. Он от всей души желал взглянуть в лицо своему таинственному видению, так как знал, что это принесет ему спокойствие – даже если он никогда больше не вспомнит его.
   Незнакомка подошла ближе и немного сдвинула занавеси. Раздался грубый шорох ткани. Под полог проник дневной свет, проясняя форму носа, изгибы губ, наклон подбородка женщины…
   О нет. Нет, нет, нет, нет, нет. Габриэля сразил исступленный поток пробудившихся чувств.
   «Пенелопа?»
   – Ты знаешь, где находишься, Габриэль? – спросила она.
   Должно быть, ему не удалось скрыть свои чувства, и поэтому Пенелопа успокаивающе подняла руку.
   – Хорошо, если нет, – добавила девушка.
   – Конечно, я знаю, где я, – будто в свою защиту ответил он, чувствуя, как начинает терять самообладание под натиском стыда и смущения. Стыда перед всеми, кто видел его таким. А к очевидцам прибавилась и Пенелопа… Какого черта она тут делает? Он не видел ее два года. Она ведь и знать не должна была, что он здесь, так? Нет, это не может быть реальностью.
   Габриэль проморгался, чтобы избавиться от сухости в глазах и лучше рассмотреть посетительницу. Пенелопа была одета во все черное, как в день похорон Майкла. Но почему? Ведь женщине полагается носить траур лишь в течение полугода после смерти супруга. Пенелопе давно следовало отказаться от этой унылой одежды и подобрать себе что-нибудь более веселое, под стать возрасту. Разве настоящая Пенелопа не была бы сейчас одета во что-то более светлое?
   Значит, это его воображение? Габриэль решил проверить: задать ей вопрос, ответа на который кроме подлинной Пенелопы и его самого никто не знает. Он мрачно усмехнулся. Дурак. Раз он знает ответ, так и придуманная им Пенелопа тоже. Чтобы выяснить правду, нужно найти другой способ.
   Однако Габриэль не смог придумать ничего, кроме как подавить в себе остатки гордости и спросить напрямую.
   – Ты настоящая? – прохрипел он в полном отчаянии. Жалкое зрелище. Но вероятно, если их беседа продлится достаточно долго, он сможет выяснить правду. Ведь если она поддельная, то рано или поздно скажет что-нибудь бессмысленное, абсурдное.
   Пенелопа приподняла брови в легком удивлении, чуть наклонив голову.
   – Ты… сомневаешься в этом?
   Габриэль покачал головой, но даже это незначительное движение грозило вновь перевернуть его мир. Он беспомощно задержал взгляд на гостье, словно она была его опорой.
   – Не то что бы… Но ты должна признать, что это ненормально. Я о твоем пребывании здесь.
   Черты лица Пенелопы незнакомым образом преобразились: такой Габриэль ее прежде не видел. Странная смесь недоумения и… вины?
   – Твоя мать не сообщила, что просила меня приехать?
   У Габриэля сжалось сердце. Мать упоминала о том, что кто-то должен навестить его в ближайшее время. Кто-то, кто поможет ему избавиться от ужасного недуга. Разумеется, он готовился к встрече с новым врачом. Он был согласен на все, лишь бы вернуться к нормальной жизни.
   Но Пенелопа ведь не врач, и, более того, это не настоящая Пенелопа. Его разум просто начал с ним очередную игру: он примешал его разговор с матерью к этому видению.
   Габриэль издал болезненный вздох, словно избавился от тяжелейшей ноши, настолько гнетущей, что почти забыл: его держат в заточении как дикого зверя.
   Посетительница удивленно изогнула губы.
   – Почему ты улыбаешься? – спросила она с любопытством.
   Но Габриэль улыбнулся еще шире. Он ничего не мог с собой поделать.
   – Просто я только что понял: на самом деле тебя здесь нет.
   Габриэль испугался, осознав, что после того как он рассказал о своем открытии, видение может исчезнуть. Конечно, он не хотел бы, чтобы подлинная Пенелопа видела его позор, но присутствие ее призрака доставляло ему радость. И он надеялся, что пробудет в этом приятном обществе подольше.
   – Ага, – задумчиво сказала она, вскинув брови. Однако ни в чем переубеждать его не стала. – И ты этому рад?
   – Очень. – Почему бы не сказать правду? Вряд ли это ее обидит – ведь она всего лишь плод его воображения. – Я не хотел бы, чтобы живая Пенелопа видела меня таким. Я не смог бы жить с этим. Однако раз уж мы выяснили, что все это не по-настоящему, давай поговорим о чем-нибудь другом.
   – О чем, например? – не спеша кивнула она.
   – Например… – Габриэль почувствовал гнетущую грусть. Он понятия не имел, о чем можно разговаривать с призраком.
   Все же он знал, что в первую очередь сказал бы настоящей Пенелопе, если бы, разумеется, вновь стал полноценным человеком. Те сокровенные слова, которые он держал в себе месяцы и даже годы. Габриэль благодарил судьбу за то, что так и не осмелился признаться ей. Ведь это – ужасная, страшная ошибка, нечестное для них обоих стечение обстоятельств – особенно после всего, что произошло после смерти Майкла.
   Однако этой, ненастоящей, Пенелопе Габриэль мог рассказать все. Вероятно, эти слова прогонят и видение, и надежду, которую оно вселило в сердце бывшего солдата. Да, не просто так его воображение выбрало Пенелопу: виной тому неотступная надежда. Ведь его жизнь сломана, и не остается ничего, кроме горьких несбыточных мечтаний.
   Габриэль глубоко вздохнул, поражаясь, как бешено колотится его сердце, несмотря на то что всего этого в действительности не происходит.
   – Например, о моих чувствах к тебе. Не покидавших меня ни на миг.
   – Габриэль…
   – Я всегда хотел быть только с тобой.
   Видение застыло неподвижно, приоткрыв рот от удивления. Именно такой Габриэль представлял себе настоящую Пенелопу в момент признания.
   Однако самому Габриэлю от этих слов стало поразительно легко и радостно, словно некие лучи света впервые озарили его жизнь.
   – В тебе есть что-то необыкновенное, Пенелопа, – продолжил он. – И это что-то как будто разбудило меня. В тот миг, когда я впервые увидел тебя, в моем сердце проснулись чувства, о которых я перестал и думать уже давным-давно. Конечно, я никогда не сказал бы тебе этих слов. Ты была замужем за моим кузеном. Но после смерти Майкла так мучительно…
   – Пожалуйста! – Пенелопа прикрыла ладонью рот Габриэля.
   «Как забавно», – подумал он. Габриэль, особенно за последние месяцы, постиг, казалось, всю мощь своего больного воображения, но прикосновение призрака было сверх любых его ожиданий. Тепло этих рук, сладкий цитрусовый аромат кожи – все слишком реально.
   – Пожалуйста, – более мягко повторила она. – Не говори больше того, о чем потом пожалеешь.
   Из-за спины Пенелопы донесся глухой мужской голос:
   – Мистер Картер сообщил, что наш пациент пришел в сознание и заговорил.
   «Аллен?»
   Пенелопа едва успела убрать руку с губ Габриэля, прежде чем полог широко распахнулся. Габриэль зажмурился от яркого света. Когда глаза привыкли, он увидел управляющего и санитара, стоящих над ним.
   Но Пенелопа не исчезла. Она выглядела именно так, какой он ожидал увидеть ее через два года после их последней встречи. Она изменилась и стала старше. Ее глаза окутывала грусть, а тело – черные одежды. Однако она оставалась по-прежнему завораживающе красивой.
   – Да, – ответила Пенелопа Аллену, смотря прямо на него. И, что хуже, управляющий тоже ее видел.
   Габриэль перестал дышать, начиная осознавать ужасную реальность, которую его разум принимать решительно отказывался. Если Аллен разговаривает с Пенелопой, значит…
   – А также он спокоен и вменяем, – продолжила она. – Уверена, теперь его можно развязать.
   Боже. Она настоящая! Что она здесь делает?
   – Поразительно, леди Мантон, – ответил Аллен. – Особенно если учесть, что его светлость вас чуть не погубил еще вчера.
   Габриэль в ошеломлении уставился на Пенелопу.
   – Что? – Он постарался вырваться из смирительной рубашки.
   – Успокойтесь, лорд Бромвич. – Габриэль никогда не предполагал, что Пенелопа может говорить столь властно. – Этот незначительный инцидент не стоит такого внимания.
   – Какого черта я натворил? – настаивал Габриэль. Будь проклята эта память! И эти чертовы ремни!
   Чтобы успокоить больного, Пенелопа положила ладонь на его плечо.
   – Волноваться не о чем, Габриэль.
   Но он знал, что причин для волнения предостаточно. Габриэль уже не сомневался: она видела приступ его безумия – и это худшее, что могло случиться. В ее светло-зеленых глазах он прочитал жалость. В тех самых глазах, где когда-то плескалась радость. Да, он не помнил, что вчера натворил, но был уверен: его давешний приступ ничем не отличался от остальных. Габриэль крепко зажмурился, словно это помогло бы спастись от правды.
   Происходящее казалось ему кошмаром наяву.
   Несчастный открыл глаза и тяжело вздохнул. Сейчас он мечтал исчезнуть. Навсегда.
   – Лорду Бромвичу значительно лучше. Я настаиваю, чтобы его развязали, – велела Пенелопа. – Ему также необходимо принять ванну и переодеться.
   «Нет, – думал Габриэль. – Все, что мне необходимо, так эта бездна, которая поглотила бы меня навсегда».
   Пенелопа и Аллен сверлили друг друга взглядами, словно генералы враждующих армий на переговорах. Управляющий стоял неподвижно.
   – Вы же не думаете, что будете присутствовать при…
   – Разумеется, нет, – ответила Пенелопа. – Однако я останусь в палате лорда Бромвича. И это не обсуждается.
   Аллен недовольно сжал губы, но Пенелопа всем своим видом показывала, что не намерена отступать. Габриэль заметил тени у нее под глазами. Как сказал Аллен, она здесь со вчерашнего дня и, должно быть, всю ночь провела не смыкая глаз с пациентом. Но зачем?
   Что ж, Габриэль не знал, почему она здесь, но уж точно не собирался терпеть пренебрежительное к ней обращение со стороны Аллена.
   – Немедленно велите принести леди Мантон поднос с ужином, – распорядился он.
   И Аллен, и Пенелопа удивленно посмотрели на него. Молодая особа одарила Габриэля легкой улыбкой, управляющий же поджал губы в еще большем неудовольствии.
   – Спасибо, Габриэль, но я подожду тебя. Дай знать, когда будешь готов, – любезно добавила она и удалилась.
   Габриэль проследил каждый ее шаг. Стыд, злость, смущение и отчаяние переполняли его. И когда же он будет готов? Очевидно, никогда. Как же ему смотреть в глаза Пенелопе после всего, свидетельницей чему она стала?

   Пенелопа прошлась по палате вдоль окна, наблюдая, как медленно заходит за горизонт зимнее солнце. Одни слуги поддерживали огонь в камине и следили за освещением. Остальные заботились о приготовлении трапезы и сервировали стол, согласно принятому этикету в богатом доме: белоснежная скатерть, тонкий фарфор, хрусталь и серебро. Все это, однако, придавало обстановке некую ирреальность.
   Леди Мантон снова взглянула на дверь ванной комнаты. Прошло уже больше часа с тех пор, как она отдала Габриэля на попечение персонала Викеринг-плейс. Из ванной не доносилось ни звука. Ни голосов, ни плеска воды. А время шло, и терпение посетительницы подходило к концу.
   Пенелопа подозревала, что ее присутствие чувствительно задело гордость Габриэля. Она ведь увидела его плачевное состояние, наблюдала чудовищный приступ, и он знал об этом. Трудно забыть, как он побледнел, осознав, что молодая родственница действительно приехала к нему.
   «Я всегда хотел быть только с тобой».
   Она приложила ладонь к груди, словно стараясь успокоить нарастающее волнение. Пенелопа не могла думать ни о чем, кроме признания Габриэля. Однако она не сомневалась: его слова не значат ровным счетом ничего. Это всего лишь бред больного человека, нашептанный во тьме кому-то, кого, казалось, и вовсе нет в комнате.
   «Или… Он говорил это тебе, хотя и не знал, что ты настоящая».
   Пенелопа нахмурилась. Как бы то ни было, ситуация вызвала у Габриэля чувство неловкости. А это уже просчет самой Пенелопы: совсем иного ждала от нее миссис Бромвич. И теперь, как бы юной леди ни было страшно, она поняла, что готова на все, дабы должным образом выполнить данное ей поручение. Габриэль молил ее о помощи, и Пенелопа никогда не оставит его.
   Она еще раз взглянула на дверь. Ожидание утомляло, и она решила, что если еще через пять минут Габриэль не появится, она ворвется в ванную и…
   Раздался долгожданный звук открывающейся двери. Габриэль шагнул через порог. Теперь он выглядел совсем как светский человек, а от недуга не осталось и следа. Пенелопа затаила дыхание: настолько поразила ее эта перемена, ведь недавняя вспышка безумия до сих пор не выходила у нее из головы.
   «Написать бы его портрет…» – Она поморщилась, прогоняя из головы непрошеные мысли.
   На нем красовались штаны цвета буйволовой кожи и оттенка слоновой кости жилет в красную полоску, а поверх – бордовый фрак. Ему очень шел этот костюм: под стать его кофейно-коричневым волосам. Прекрасно дополнял картину белоснежный галстук, придающий Габриэлю вид дельного, занятого человека, умеющего ценить свое время.
   Будто некая сила перенесла Пенелопу в прошлое. Сколько забот было у Габриэля тогда, в первые дни ее совместной жизни с Майклом? Не счесть. Однако он всегда находил время, чтобы помочь кузену. Это даже послужило поводом для шуток Майкла. «Пенелопа, – говорил он, – если со мной что-нибудь случится, тебе не нужно тратить время на поиски достойного мужа». Тогда она беззаботно посмеивалась, но теперь…
   «…после смерти Майкла так мучительно…»
   Пенелопа постаралась выбросить из головы слова Габриэля.
   – Прекрасно выглядишь, Габриэль, – выпалила она, и это не было комплиментом. Пенелопа вспомнила, как ужасно, должно быть, выглядит сама после всего пережитого за последние сутки. Она постаралась пригладить растрепавшиеся кудри, однако те не желали повиноваться. Волосы Пенелопы всегда были жутко непослушны, что уж пытаться сделать с ними сейчас, после бессонной ночи. – Я надеюсь, это все не специально для меня, – смущенно добавила она.
   Услышав свой голос, Пенелопа осознала, сколь превратно мог истолковать ее слова Габриэль. Ее глаза округлились, когда она поняла, что скрыть смущение не удастся.
   – Я не имела в виду, что ты оделся так специально, чтобы сделать мне приятно… – Вот проклятье! Чувство неловкости между ними возрастало до неимоверных размеров – а именно этого Пенелопа хотела избежать больше всего. Прежде в компании Габриэля ей было комфортно, и она не понимала, что же происходит сейчас. Пенелопа пару раз мотнула головой, стараясь взять себя в руки, и пробормотала: – Я имела в виду лишь то, что сказала сразу. Хорошо выглядишь, Габриэль.
   Было заметно, что Габриэль немного расслабился. Однако улыбку он сдержал.
   – Вы же, леди Мантон, выглядите очень усталой.
   Пенелопа оставила без внимания и его замечание, и «леди Мантон», полагая, что он назвал ее так, исключительно чтобы возвести между ними некий барьер. Той же цели служил и его элегантный наряд.
   – И наверняка проголодались, – нахмурившись, добавил он. – Аллен сказал, от пищи вы отказывались и твердо решили не покидать моей палаты.
   Пенелопа ответила улыбкой.
   – Я боялась, он запрет вашу комнату и не пустит меня обратно. – Она пожала плечами. – Мне кажется, мистеру Аллену не по нраву мое пребывание здесь.
   – Верно, как и мне.
   Пенелопа поразилась неожиданной грубости.
   – Извините?
   – Не знаю, Пенелопа, о чем думала моя мать, но вам не следует здесь находиться. – Габриэль сжал челюсть – единственный признак, говоривший, что он был не так спокоен, каким казался. – Аллен также сказал, что вчера вечером я ранил вас, и весьма сильно.
   Ах. Теперь все ясно.
   – Знаете, мистер Аллен многое преувеличивает, – отмахнулась она, радуясь, что ее одежда скрывает огромный синяк. – А также вмешивается не в свои дела.
   – То есть, – не отставал он, от волнения повышая голос, – я не раскачивался на люстре, как дикая обезьяна, и не обрушился на вас всем своим весом? – Габриэль бросил выразительный взгляд на люстру, чтобы у Пенелопы не оставалось сомнений, о каком именно светильнике он говорит. – Я не сбил вас с ног и не придавил к полу?
   Габриэль приблизился к ней, и она инстинктивно отступила. Движение вызвало пронзительную боль в бедре. Зажмурившись, Пенелопа вдохнула сквозь зубы и сжала губы.
   Проклято. Будь оно все проклято. Ее поведение прекрасно демонстрировало Габриэлю боль Пенелопы или же ее страх. Возможно, все сразу – час от часу не легче. Она осторожно шагнула вперед.
   – Едва ли вас можно назвать обезьяной, – заметила она. – И вы уж точно не дикий. Неужели мистер Аллен рассказал вам эту ужасную ложь? – Пенелопа стиснула зубы. – Надо бы мне объяснить этому человеку кое-что…
   – Нет, я уже все ему сказал. – Габриэль глубоко вздохнул и отвернулся, проведя рукой по волосам.
   Пенелопа подошла к нему, положив руку на его плечо. Он замер в напряжении. Нет, так не пойдет. Пенелопа не сможет помочь ему, если он замкнется и будет проклинать себя за каждый проступок.
   – Габриэль, несмотря на то, что произошло вчера, я знаю, ты никому не желал зла. Бог свидетель: ты пытался сбежать от каких-то своих видений.
   Габриэль дышал быстро и поверхностно, словно ладонь Пенелопы вселяла в него особую слабость. Однако он не отстранился. «Уже лучше», – подумала леди и решила сделать следующий шаг.
   – Что же ты видел?
   Он сжал руки в кулаки.
   – Я… не знаю.
   – В смысле, ты не можешь описать это? Возможно, если ты расскажешь хоть что-нибудь…
   – Нет. – Габриэль оттолкнул от себя ее руку, и Пенелопа попятилась назад. – Я имею в виду… Я не могу вспомнить. Ничего. Ни того, что произошло. Ни тебя. Я знаю лишь то, что Аллен изложил мне в подробностях.
   – Но это ничего не значит, – пробормотала она в первую очередь для самой себя. Уже вчера вечером она поняла, что симптомы Габриэля не похожи ни на какие другие. Однако когда она имела дело с безумием – и в теории, и на практике, – у больного оставались хоть какие-то воспоминания о приступах. Да, пациенты многое путали, еще больше забывали, кое-что домысливали, но не помнить совершенно ничего?…
   С чем же именно столкнулась Пенелопа? Лечение Габриэля обещает быть более трудным, чем она ожидала. К тому же она боялась собственных импульсов: ей хотелось немедленно бросить все и уехать.
   – А моя жизнь вообще ничего не значит, – подавленно прошептал он, поворачиваясь к посетительнице. Он направился прямо к ней, встав лицом к лицу. Мука, выражаемая его взглядом, утвердила в Пенелопе желание остаться рядом. – И так же бессмысленно ваше пребывание здесь, – добавил он. – Я очень благодарен вам за милосердие, но все же желаю, чтобы вы уехали.
   Пенелопа не спускала с него взора, не в силах поверить в его слова.
   – Что?
   – Я хочу, чтобы вы уехали, – более настойчиво повторил он. – Отправляйтесь домой, леди Мантон.

Глава 3

   Ее упорство смутило его. Ну какое ей до него дело? Они не виделись уже два года. И если быть честным, леди Мантон им уж точно не дорожила – не зря же она перестала приглашать его в свой дом после похорон Майкла. Со счету можно сбиться, сколько раз Габриэля прогоняли с порога ее загородной усадьбы, и каждый раз он слышал от дворецкого лишь одно: «Леди Мантон никого не принимает, милорд». Но более всего его оскорблял отказ через посредника; вдова кузена и сама могла объясниться с ним, ведь он считал ее своим другом.
   – У вас нет выбора, – не уступал Габриэль, хоть Аллен и показал ему предоставленные Пенелопой письма: с дозволения матери больного молодая родственница имеет полное право навещать его в любое время. – Очень жаль, что мать втянула вас в эту историю. Она не должна была так поступать. Моя семья, конечно, упрятала меня сюда, но я по-прежнему сам себе хозяин.
   Пенелопа самоуверенно вскинула голову, всем своим видом давая понять: без боя она сдаваться не намерена. Это смутило Габриэля. Прежде он и не подозревал, что за столь милой наружностью может скрываться бунтарский дух.
   – Понимаю. И такое положение дел тебя вполне устраивает, да?
   Его щеки покраснели от ярости.
   – А теперь поймите вот что…
   – Нет, ты пойми вот что. Твоя мать рассказала, что приступы становятся все сильнее и повторяются все чаще. – Пенелопа слегка смягчила тон, показывая, что сама переживает. Гнев Габриэля утих. – Я просто хочу сказать, – пояснила она, – что, возможно, здесь тебе не обеспечивают должный уход, необходимый для выздоровления.
   Он поймал ее взгляд.
   – А ты, значит, знаешь, что именно мне нужно? – Габриэль машинально подошел к ней; ее светло-зеленые глаза словно притягивали его. Он злился на нее, даже проклинал, однако не мог не признать, что эта женщина пробудила в его сердце робкую надежду. – Лучшие врачи пытались излечить меня, и ничто не помогло. Думаешь, у тебя есть особые чары? – с сомнением в голосе сказал он. Но, наткнувшись на ее решительный взгляд, он почувствовал, как его скепсис на мгновение поколебался.
   Пенелопа взволнованно облизнула губы и невольно отступила. Этого крошечного шажка хватило, чтобы разрушить хрупкий мостик взаимного доверия, переброшенный через ледяную реку отчуждения. И вновь – лед, такой же стылый, как и его душа. Габриэль спугнул Пенелопу? Возможно, ей показалось, что он в любой момент может наброситься на нее в очередном приступе безумия? Вчерашние события в изложении Аллена не отпускали его. И скорее всего ее…
   – Конечно, нет, – ответила леди невозмутимо, стараясь показать, что не боится его. – Но я уже помогала людям излечиться от подобных заболеваний. В частности, участникам войн.
   – Правда? – Габриэлю было интересно, почему его мать обратилась за помощью к Пенелопе. Но такой причины он явно не ожидал. Некоторое время он изучал Пенелопу взглядом, стараясь представить ее в роли врача, излечившего бывших солдат. – Не понимаю.
   Она кивнула, словно ожидала от него такой реакции. Пенелопа глубоко вздохнула, стараясь собраться с духом.
   – После смерти Майкла я была… – на миг она опустила глаза, словно стараясь найти нужное слово, – …опустошена.
   У Габриэля сердце застыло от силы эмоций, промелькнувших в ее голосе. Эта горестная интонация, подобно молнии, поразила бывшего солдата. В самих словах не было ничего необычного – подобное можно услышать от любой молодой вдовы. Но по голосу Пенелопы Габриэль понял, что со смертью мужа она, помимо горя, испытала и что-то еще. Быть может, навсегда распрощалась с юностью и наивностью души.
   Да, Габриэль понял ее именно так. На поле боя он сам, подобно другим воинам, испытал нечто схожее – так на всех чувствительных молодых людей влияют невообразимые ужасы войны. Но почему же взгляд Пенелопы столь тосклив и беспокоен?
   – Все же после похорон я нашла в себе силы жить дальше и переселилась в поместье брата Майкла. Я даже построила собственный загородный дом. Но когда мне стало чуть легче, я… Что ж. Скажем просто: я заперлась у себя, прячась от остального мира. Я не встречалась ни с кем неделями. Я отказывалась покидать дом, а уж тем более – принимать кого-то.
   – И меня в том числе, – прошептал Габриэль. Пенелопа удивленно взглянула ему в глаза; к ее щекам прилила кровь, а брови задумчиво изогнулись. Проклятье. Значит, когда-то давно она обидела его.
   – Всех, – подтвердила она. – Даже членов моей семьи. До того дня, когда кузина Лилиан не заехала ко мне и не вытащила из дома силком, чтобы увезти к себе. – Пенелопа сухо улыбнулась. – Не знаю, помнишь ли ты ее, но с ее упорством тягаться трудно.
   Габриэль припомнил высокую брюнетку, на свадебном балу не расстававшуюся с графом Стратфордом. Он также помнил, с какой любовью кузины относились друг к другу.
   – Уверен, она сильно за тебя переживала.
   – О да. Но даже с ее помощью мне не удавалось выбраться из топи отчаяния.
   – Понимаю, – только и сказал он. Мысль о том, что горе изменило навсегда то светлое веселое создание, которое он знал прежде, сразила его. Габриэль и представить не мог такого поворота событий. – Ты очень сильно любила Майкла, – добавил он.
   – Да. – Пенелопа отвела взор, попытавшись улыбнуться, но губы не поддались. – Конечно.
   Габриэль насупился, словно что-то в ее словах смутило его. Дело не только в смерти Майкла? Неужели супруги жили не так уж счастливо? Но прежде чем он успел задать вопрос, Пенелопа продолжила рассказ:
   – Лилиан решила, что мне любыми средствами необходимо избавиться от тоски. Она настояла, чтобы я отправилась с ней в частную лечебницу, которую Стратфорды открыли специально для исцеления душевных заболеваний ветеранов и членов их семейств. И вскоре я начала работать с изнуренными сражениями мужчинами. – Наклонив голову, Пенелопа посмотрела на Габриэля заинтересованно. – Ты никогда не задумывался о том, что твоя болезнь может быть последствием некоторых травм, полученных на поле боя?
   Он с укоризной посмотрел на нее.
   – Было бы глупо с моей стороны не задуматься. – Габриэль до сих пор видел во снах смерть и время от времени просыпался от кошмаров. – Вообще я склонен думать, что именно с этого и началась моя болезнь.
   Эти сны приводили в отчаяние, усиливали агрессию, и так продолжалось каждый день в течение года. А последние несколько месяцев Габриэль периодические начал впадать в безумие.
   – Но даже если первопричина действительно в этом, все зашло слишком далеко. И ничто теперь мне не поможет, ни твой опыт, ни твоя забота. Увы.
   – Что ж, я признаю, что никогда не встречала подобного недуга, – тактично сказала Пенелопа. – Но послушай меня. Я убеждена, что мои методы принесут больше пользы, чем те, которыми тебя «лечат» здесь. Мистер Аллен рассказал мне о купаниях в холодных ваннах, о пиявках, кровопусканиях. Ужасно. – Она непроизвольно вздрогнула. – Он даже говорил что-то об ожогах. Это правда?
   На этот раз дрожь пробила Габриэля. Он никогда не забудет боли от охвативших кожу горячих бинтов, наложение которых привело к огромным волдырям.
   – Это просто варварство, Габриэль. Как ты позволил сотворить с собой такое?
   – А как ты думаешь? – бросил он в ответ. В смятении Габриэль отошел от нее. Неужели она знает все о его пребывании в сумасшедшем доме? – Этот чертов врач обещал, что такие методы вылечат меня. Пустая болтовня о дополнительном воздействии на мои нервные окончания, которое поспособствует восстановлению организма и, как следствие, возвращению рассудка.
   Хуже всего то, что Габриэль в это действительно верил. В течение нескольких прекрасных недель у него не было ни единого приступа, и он уже засобирался домой. Он мечтал вернуться к нормальной жизни. Но вскоре приступы вернулись, еще хуже прежних.
   – Я сделал все, чтобы стать прежним, – добавил он, приглушив голос.
   Пенелопа не желала слушать. Она была уверена: его можно вылечить. Она подошла к Габриэлю. Так близко, что он мог слышать ее приятный аромат. Слегка приподняла голову. Пенелопа не была низкой, но и высокой ее не назвать. Рост был идеален, чтобы без труда заглянуть в глаза Габриэлю и завладеть его вниманием.
   – Тогда просто позволь мне остаться здесь, – сказала она. – Возможно, я случайно взялась за это дело, но за последние два года я помогла многим людям. Тяжело больным людям. Смогу помочь и тебе.
   Габриэль отрицательно покачал головой. Сама мысль о том, что он предстает перед Пенелопой таким ничтожным и беспомощным, ужасала его. Какими бы, по ее мнению, варварскими методами ни лечили его здесь, как бы он ни страдал. Наивная девочка играет в доктора, однако даже не предполагает, какой кошмар ей предстоит вынести.
   – Нет, – отрезал он.
   Пенелопа упрямо сжала губы.
   – Но я дала слово. Я обещала.
   – Я освобождаю тебя от любых обещаний, данных моей семье.
   – Но я ничего не обещала твоей семье. Я обещала тебе.
   – Я никогда ни о чем тебя не просил, – бросил он в ответ.
   – О нет, просил. – Ее нежные щеки порозовели. Пенелопа стояла так близко, что Габриэль видел жилку, пульсирующую на ее шее. – Вчера. Когда ты… Когда мы лежали на полу. Прямо там. – Она кивнула вправо.
   Ах да. Когда он со страшной силой сбил ее на пол. Голый и мокрый, если верить Аллену. И, скорее всего, это правда – стоит лишь взглянуть, как пылают щеки Пенелопы.
   – Вероятно, ты забыл это, Габриэль, но я помню. Ты узнал меня. И позвал по имени, несмотря на приступ безумия. Ты обнял меня и молил о помощи. И ты хочешь, чтобы я после этого просто ушла?
   Господи… Габриэль приложил ладони к лицу, как в детстве, желая спрятаться за ними. Навсегда. Или по крайней мере пока она не уедет домой. Увы, это невозможно. Габриэль опустил руки и тяжело вздохнул, стараясь успокоиться. Но вздох получился похожим на злобную усмешку. После стольких лет несбыточных мечтаний Габриэль все-таки побывал в объятиях Пенелопы, обнаженным – и ничего не помнил. Среди всех ужасов последнего времени не найти ничего более жестокого.
   Эта мысль вызвала у Габриэля вспышку смеха. И вовсе не веселого: да и непонятно было, уместнее сейчас плакать или смеяться.
   – Габриэль?
   Пенелопа выглядела напуганной, но от этого Габриэлю почему-то стало еще смешнее – и на этот раз он смеялся искренне. Скорее всего теперь он ей кажется совершенно безумным, но он ничего не мог с этим поделать. Черт, смеяться так приятно!
   Губы Пенелопы изогнулись в робкой улыбке. Сейчас она улыбалась совсем как тогда, в гостиной Мантонов в Лондоне, когда смеялась над очередной шуткой Габриэля, пророненной в одной из их многочисленных бесед: они проводили вместе много времени, когда она была замужем. Благодаря этому Габриэль вновь почувствовал себя прежним, а ведь он совсем забыл, каково это.
   Он уже знал, что не заставит ее уехать сегодня. Завтра – кто знает, но не сегодня. В конце концов, уже слишком поздно. Она видела, каким он стал, и нечто худшее представить себе трудно.
   – Я сдаюсь, Пен. – Габриэль поднял вверх руки. – Сдаюсь. Потом разберемся, как быть дальше. – Он подошел к столу и отодвинул для нее стул. – Теперь я просто хочу поужинать с тобой. Как прежде.
   Пенелопа взглянула на предложенный стул и на секунду задумалась. Однако сочла за лучшее быстро сесть, пока Габриэль не передумал. Поначалу ей казалось, что он хочет ее выгнать. Она сомневалась, что сможет помешать ему в этом – да и мистер Аллен был бы рад поскорее избавиться от непрошеной гостьи. В таком случае Пенелопе, наверное, пришлось бы просить семью Габриэля убедить его увидеться с ней, но она не сомневалась, что силой никогда не достичь положительного результата. Она сможет помочь, только если он сам захочет этого. Такой была основа ее метода лечения. Стараясь понять особенности душевных заболеваний, Пенелопа нашла много абсолютно противоположных способов лечения, и каждый с точки зрения того или иного врача являлся лучшим для пациента. Кто-то говорил, что корень этой проблемы заложен в физиологии человека, а кто-то – в душе. А между этими крайностями – мириады иных теорий.
   Пенелопа не считала себя умнее или образованнее других людей, занимающихся лечением душевнобольных. Она просто нашла те методы, которые ей самой казались более действенными. Но чтобы отыскать нечто наиболее действенное, Пенелопе требовались взаимность и доверие Габриэля.
   Когда он сел за стол напротив, она улыбнулась ему. Он ответил тем же, но более сдержанно. Возможно, они еще не скоро смогут общаться друг с другом так же легко и непринужденно, как прежде. Пенелопа распрямила плечи, не переставая улыбаться. Они еще чужие, ну и пусть. Нужно же с чего-то начинать? Но вот с чего?
   Она отвлеклась, когда слуги принесли блюда с жарким, печеным картофелем и мясным пудингом с овощами. Желудок Пенелопы не мог не откликнуться. Смутившись, она скрестила руки на животе. К счастью, Габриэль ничего не заметил и просто пожелал ей приятного аппетита, когда слуги удалились.
   Пенелопа приступила к трапезе. Попробовав кусочек потрясающе приготовленной оленины, она начала перебирать в голове всевозможные темы для беседы. После признания Габриэля каждое слово Пенелопы может быть превратно им истолковано, а она этого допустить не могла.
   Пенелопа с трудом глотала еду, словно что-то сдавило ее горло. Отчего бы? Раньше у нее никогда не бывало таких проблем, а сейчас ей еле-еле удалось проглотить кусочек картофеля. Прежде чем приступить к следующему, она сказала:
   – Ужин восхитительный.
   Так. Это, должно быть, баранина. Пенелопа подумала, что за трапезой нет ничего лучше, как просто обсудить еду, если другой темы найти не удается.
   – Да, – холодно ответил Габриэль. – Моя семья настояла, чтобы в Викеринг-плейс вместе со мной отправили повара. Видимо, выпроваживать родственников подальше не так совестно, если знаешь, что их хорошо кормят.
   Пенелопа перестала жевать. На этом разговор закончился. Воцарилось неловкое молчание, и она в смятении старалась найти новую тему для беседы.
   – Видимо, теперь это невозможно. – Габриэль сделал глоток воды.
   Пенелопа взглянула на него, поднимая на вилке кусочек картофеля.
   – Я о том, чтобы мы снова могли общаться как друзья, – сказал он так тихо, что ей едва удалось расслышать фразу. Габриэль громко поставил на стол фужер с водой. – По крайней мере здесь.
   Пенелопа сморщилась от неприятного осознания того, почему с Габриэлем ей приходится труднее, чем со всеми остальными больными, которым она помогала. Те были для нее простыми знакомыми, и им было достаточно ее безграничной доброты. А Габриэль… когда-то был ее близким другом. Возможно, даже чем-то большим. Ведь в те времена он был холостяком, и многие девушки из окружения Пенелопы докучали ей бесконечными просьбами представить их новому красивому кузену леди Мантон. Но зачастую ей было даже весело играть роль Купидона.
   Вообще с Габриэлем ей никогда не приходилось скучать. И Пенелопа была благодарна ему за то, что он всегда находил время на общение с ней. Очень скоро после свадьбы леди Мантон начала понимать, что чрезмерная энергия супруга утомляет даже ее. Безграничное жизнелюбие, конечно, очаровало Пенелопу на первых порах, однако очень скоро она устала от него. Поэтому иной раз с удовольствием отпускала Майкла одного на какой-нибудь очередной бал, а он не возражал оставить ее дома наедине с кузеном.
   Но после смерти Майкла все изменилось. Убитая горем, Пенелопа вычеркнула из своей жизни всех, в том числе и Габриэля, и замкнулась в себе. Она ни на минуту не задумалась, что могла этим как-то обидеть лорда Бромвича. Горе всецело поглотило ее.
   Ей, безусловно, следовало быть лучшим другом. Что ж, прошлое не исправить, зато теперь Пенелопа решила сделать все, чтобы стать для Габриэля таким другом, в котором он сейчас нуждался.
   Пенелопа встала, обошла стол и остановилась возле Габриэля, положив на его руку свою.
   – Что бы я ни услышала или ни увидела, я никогда не стану относиться к тебе хуже, Габриэль.
   Он убрал свою руку, но все-таки Пенелопа заметила на его лице намек на улыбку.
   – Какого же ты тогда низкого обо мне мнения.
   Сердце Пенелопы болезненно сжалось. Какая ужасная ошибка. Ей хотелось бы сказать ему правду, но она боялась, что Габриэль не поверит ее словам. Нет. Единственный способ убедить его – это построить те же прекрасные отношения, какие у них были когда-то.
   Она приподняла бровь.
   – Ну если говорить о твоих игровых навыках, то да, – насмешливо сказала она. – Ты был отвратительным партнером. Мне и не сосчитать, сколько карманных денег я проиграла с тобой в паре.
   Глаза Габриэля округлились, а после он разразился смехом – именно на это Пенелопа и рассчитывала. Она улыбнулась ему, чувствуя первый сдвиг на пути их сближения.
   – О да, я был ужасен, – покачав головой, согласился он, но улыбка не покидала его губ. – И всегда удивлялся, почему ты продолжала играть со мной.
   – Ну кто-то же должен был, – смеясь, ответила она. – Майкл отказывался, а позволить тебе играть с другими леди я не могла. Ведь если бы из-за тебя они лишись карманных расходов, то сильно бы на тебя рассердились. Не лучший способ привлечь внимание женщины, я полагаю.
   Габриэль ухмыльнулся.
   – Ценю твою жертву.
   – Обращайся, – дерзким тоном подхватила она. – Кстати, ты должен мне пятьсот семьдесят восемь фунтов и девять шиллингов. Чтоб ты знал.
   Наконец они настроились на одну волну, и разговор поддерживать стало проще. За трапезой они болтали обо всем и ни о чем одновременно. Пенелопа старалась не упоминать ничего, что произошло за последние два года, и Габриэль поддерживал ее в этом. Они много смеялись, и Габриэль в обществе Пенелопы стал вести себя куда более раскрепощенно, что не могло не радовать ее сердце.
   К тому времени как они доели восхитительный пирог с грецким орехом, изюмом и миндалем, Пенелопа до боли в щеках устала улыбаться, но была счастлива, что ее старания не напрасны. Она чувствовала: завтра будет еще лучше. Однако сытость и бессонная ночь сказывались: глаза гостьи слипались.
   – Спасибо тебе за потрясающий вечер, – вставая, сказала она. – Однако до «Белого коня» добрых полчаса пути, и мне уже пора. Но утром я обязательно вернусь. Ты не против, если я приеду сразу после завтрака?
   Габриэль поднялся вслед за ней, но радость на его лице угасла и сменилась той же маской настороженности, что была утром. От созданной Пенелопой дружеской и легкой атмосферы не осталось и следа.
   Он медленно обошел стол и встал рядом с ней, взяв за руку. Его кожа оказалась намного теплее, чем у Пенелопы. Габриэль поднес ее руку к губам и поцеловал. Долгий и крепкий поцелуй. Как на прощание.
   Пенелопа затаила дыхание.
   – Ты очень любезна, Пен. Спасибо тебе, – сказал он, отпустив ее ладонь. По его голосу леди Мантон поняла: под внешним спокойствием бушует страсть. – Сегодня ты дала мне больше, чем можешь себе представить. Но я по-прежнему не желаю твоего возвращения.
   Потрясенная и онемевшая, Пенелопа смотрела Габриэлю вслед, пока он шел в сторону кушетки.
   – Габриэль, подожди! – воскликнула она. – Пожалуйста! – Она повысила голос, так как он не остановился. – Я хочу сказать тебе кое-что очень важное. Ты должен это знать!
   Габриэль обернулся. Он смотрел на нее так, словно это причиняло ему боль. Пенелопа ненавидела себя за это. Как и за то, что собиралась рассказать ему нечто, от чего Габриэлю могло бы стать еще хуже.
   Она облизнула губы, думая, как подсластить горькую пилюлю. Но все же пришлось сказать все как есть.
   – Твоя семья собирается передать письменное прошение лорду-канцлеру о том, чтобы официально признать тебя сумасшедшим.
   Габриэль побледнел, но не подал никаких знаков, что услышал Пенелопу. Неужели он не понимает, что это значит?
   – Будет собран совет, который определит твое душевное состояние. А теперь представь: если будет учтен только голос персонала Викеринг-плейс…
   – Меня сочтут полным психом, – без единой эмоции в голосе заключил он. – Они лишат меня всех полномочий, титула, права на наследство и признают недееспособным.
   Пенелопа кивнула, отчаянно пытаясь скрыть печаль.
   Габриэль сжал руки в кулаки – это был единственный внешний признак его волнения. Но дальше держать себя в узде он уже не смог.
   – Они собрались лишить меня даже моей личности. Господи! И они послали тебя сообщить мне об этом? – Он схватился руками за голову. – И это моя, черт бы ее побрал, семья! И они не смогли рассказать мне об этом сами?! – Габриэль принялся мерить комнату быстрыми нервными шагами.
   – Я убедила их пока не делать этого.
   Он остановился посреди палаты и бросил на Пенелопу колкий взгляд.
   – А именно?…
   – Ну по крайней мере до тех пор, пока не увижу тебя, – поспешила объясниться Пенелопа, приблизившись к Габриэлю. – Я сказала им, что если твое помешательство – всего лишь незалеченная военная рана, то есть шанс вылечить тебя.
   Габриэль тяжело дышал, прикрыв ладонью нижнюю часть лица. Через какое-то время он опустил руку.
   – Теперь ты увидела меня, Пенелопа. Все еще думаешь, что меня можно вылечить?
   – Я не знаю. – Огромных сил ей стоило это признать.
   Он опустил голову.
   – И что дальше?…
   – Они собираются поехать к опекуну на следующей неделе, – выдавила она жестокие слова.
   Их едва вернувшаяся дружба вновь оказалась разрушенной. Отчаяние сковало обоих. Габриэль не желал даже смотреть на Пенелопу. Она знала, что ему это неприятно. Она также думала, что он ее и вовсе ненавидит после всего, что она ему рассказала. Его гордость словно разорвали на маленькие куски. Однако Пенелопа знала, что сейчас она его последняя надежда.
   В тишине она рассматривала его. За эти два года он сильно похудел, на висках появилась седина. Его взгляд стал холодным. Но все же это тот самый Габриэль. Измученный, но все тот же.
   Пенелопа, коснувшись подбородка, приподняла его голову, чтобы Габриэль смог взглянуть в ее глаза.
   – Я хочу, чтобы ты послушал меня. – Ее сердце принялось биться в разы сильнее, когда их глаза встретились. Она убрала руку от его лица. – С тех самых пор, как я впервые увидела тебя, я считала тебя лучшим из мужчин. Действительно. Я и предположить не могла, что в мире может найтись человек достойнее.
   Габриэль отвел взгляд. Конечно, он ей не верил. И Пенелопа взяла его за руки, крепко сжав их.
   – Неужели я ошибалась, Габриэль? – продолжила она, и Габриэль снова взглянул на нее. – Даже представить невозможно жизнь ужаснее той, что ты ведешь сейчас. Но до сих пор ты не сдался. Ты боец. Я вижу силу в твоих глазах.
   И Пенелопа, правда, видела. В этих золотисто-карих глубинах прятался гнев, который не могли скрыть ни печаль, ни страх. Была там и решительность.
   – Я ничего не знаю о твоих страданиях. Я не знаю, смогу ли избавить тебя от них. Но знаю одно: пока ты борешься, я не сдамся. Клянусь.
   Они стояли в тишине, взявшись за руки, и Пенелопа подумала, что их определенно поймут не так, если увидят. Но она видела, что сопротивление Габриэля отступает, а остальное ей было безразлично.
   – Леди не пристало давать клятвы, – мягко произнес он.
   – К черту приличия!
   Габриэль улыбнулся уголком рта.
   – В самом деле. – Он отстранился. – И туда же, полагаю, и мою семью, и лорда-канцлера.
   – А их – вдвойне.
   – Хорошо, Пен, – кивнул он. – Твоя взяла.
   Большими усилиями, но Пенелопа все-таки добилась своего. Поначалу самой в это не верилось, но мало-помалу надежда укрепилась в ее сердце. И она молилась, чтобы все оказалось не напрасно.

Глава 4

   По комнате эхом пронеслись звон ключей, щелчок отпирающегося замка и скрип металлической решетки. Габриэль встал и устремил взгляд на облицованную квадратными панелями дверь – единственный барьер между его комнатой и всем Викеринг-плейс. Его сердце бешено колотилось. Половину ночи Бромвич провел в мольбах о том, чтобы Пенелопа одумалась и не приезжала сегодня, а вторую половину – о том, чтобы она сдержала свое обещание. И сейчас он узнает, какому из двух его противоположных желаний суждено сбыться.
   Через порог переступила Пенелопа, и Габриэль облегченно вздохнул. Она все-таки пришла. Глупая девчонка! Леди Мантон одарила его улыбкой столь ясной, что Габриэль почувствовал, как в глубине его души расцветает радость.
   – Доброе утро, Габриэль.
   Пенелопа остановилась в двух шагах. Ее фигуру окутывала темная накидка с меховым воротником. Габриэль почувствовал исходящий от гостьи бодрящий аромат зимнего утра. Он непроизвольно вдохнул его, словно все его чувства жаждали чего-то нового, не похожего на душную затхлость Викеринг-плейс.
   Через плечо Габриэля Пенелопа взглянула на стол, за которым он сидел.
   – Ах, вижу, ты уже позавтракал.
   Он окинул ее удивленным взором, и ему вдруг захотелось улыбнуться.
   – Ну да. – Он нашел в себе силы сдержать улыбку. – А что? Ты планируешь добавлять в мою пищу особые витамины для достижения лучшего эффекта лечения?
   Глаза Пенелопы лукаво прищурились, а нос слегка сморщился, придавая ее лицу еще более милое выражение.
   – Боюсь, что да.
   – Что ж, тогда зря я съел вторую порцию сосисок. – Желудок Габриэля отозвался в подтверждение его слов.
   – Не падать духом, милорд, – нежно прожурчал голос Пенелопы. – Я в вас верю.
   Габриэль замер, затаив дыхание. Помнит ли Пенелопа, что когда-то давно она произнесла эти же самые слова, чтобы подбодрить его перед их первым танцем? Или она просто успокаивает его, как малого ребенка, отказывающегося принимать отвратительное на вкус лекарство? Так или иначе, Габриэлю оставалось только поверить, что Пенелопа и теперь будет с ним такой же внимательной и обходительной, как тогда, на свадебном балу.
   – Если тебя это утешит, – добавила она, – знай, что любые мои начинания оборачиваются определенным успехом.
   Габриэль невольно содрогнулся, но быстро подавил страх. Пенелопа ведь вовсе не имела в виду ничего из того, что он ненароком себе представил.
   Габриэль не смог сдержать любопытства и спросил:
   – Например?
   – Например, пойдем сейчас прогуляемся. – Пен одарила его улыбкой, которая вскоре застыла неподвижной маской: в проеме двери появился мистер Картер. Искоса глянув на служителя, посетительница добавила: – Мистер Аллен настаивает, чтобы мы с тобой не уединялись во время прогулки. Я, конечно, объяснила, что в сопровождении нет необходимости, но это не помогло.
   Хмурый санитар, плотно укутанный в шинель, прошел в угол комнаты. Очевидно, его самого не прельщала роль сторожевого пса.
   – Собирайся. – Пенелопа прищелкнула пальцами. – Надень теплые сапоги и пальто. Сегодня прохладно.
   Габриэля приободрила одна лишь мысль о времени, проведенном на свежем воздухе. Но весна еще не началась – февраль. Он выглянул в окно. Серый, скучный день: мрачные облака заволокли небо, идет мерзкий дождь со снегом. Габриэль перевел взгляд на Пенелопу и заметил раскрасневшиеся от легкого мороза щеки и кончик носа. В этой местности редко бывает слишком холодно, однако от промозглого ветра можно продрогнуть до костей.
   – Предлагаю отложить прогулку на более погожий денек. Не хочу, чтобы ты простудилась.
   Пенелопа отрицательно покачала рукой:
   – Ерунда какая! Ты знал меня лишь в роли жены лондонского светского льва, но я, между прочим, выросла в загородном поместье. И некому было со мной поиграть, кроме Лилиан, а она терпеть не могла сидеть дома, ведь моя мать так и норовила придумать для нее какое-нибудь дамское занятие. Так что когда мне не хотелось быть одной, то приходилось гулять вместе с кузиной.
   Но Габриэлю довод не показался убедительным. Он нахмурился.
   – А я не говорила, что больше всего ей нравилось играть на болотах? – Пенелопа сморщилась. – Поверь, не такая уж я и хрупкая.
   Трудно было представить, что нежная девушка, перепачкавшись грязью, лазила с кузиной по болотам. Все же…
   – Я видел много здоровых и сильных мужчин, которых свела в могилу непогода, – возразил Габриэль. – Заболевают не только хрупкие.
   – Не спорю: простудиться может каждый. Однако я настаиваю. – Пенелопа смерила Габриэля настойчивым взором. – Конечно, если ты не считаешь, что слишком слаб для этого.
   Габриэль поспешил достать зимние вещи. Спустя несколько минут он покинул мрачную палату и впервые за несколько недель оказался на улице. К ним присоединился и Аллен. Пенелопа шла рядом с Габриэлем, а Картер с управляющим – позади. Они о чем-то говорили вполголоса.
   Спустившись на нижнюю ступеньку лестницы, Габриэль остановился и полной грудью вдохнул свежий воздух. Вспомнилось детство, когда он, раскинув руки, радостно бегал вокруг дома. Габриэль краем глаза уловил понимающую улыбку Пенелопы, прежде чем она накинула капюшон.
   Она повернулась к нему, и он заметил, как она сейчас похожа на Красную Шапочку, только одетую в черное:
   – Аллен сказал, тропинка через парк ведет в лес. Проверим?
   Может, она и выглядела как Красная Шапочка, но говорила скорее как Волк… Габриэль заподозрил, что эта прогулка – часть ее жуткого метода лечения. Однако кивнул:
   – Пойдем.
   Пенелопа ускорила шаг. Некоторое время они шли в тишине, которую нарушали лишь хруст засохшей листвы и стук тяжелых сапог Картера.
   В жилах Габриэля закипала кровь. Возможно, в предвкушении того, что для него запланировала Пенелопа. Или просто потому, что она сейчас рядом с ним. Что бы там ни было, Габриэль уже не помнил, когда в последний раз чувствовал такой прилив энергии. Или он просто наконец становится самим собой? Он чувствовал себя лучше и лучше с каждым глотком свежего воздуха.
   – Ты знаешь, что эмоции напрямую связаны с движениями? – прервала молчание Пенелопа. – Если ты посмотришь на впавшего в уныние человека, то заметишь, что он всегда сутулый, медлительный и вялый. Дышит поверхностно и медленно. Никогда не обращал внимания?
   Габриэль покосился на нее.
   – Нет. Не всматривался. Но после войны я сам был сильно подавлен. А вот во время приступов безумия меня трудно назвать малоподвижным. Ты не согласна? – сухо поинтересовался Габриэль.
   К его удивлению, «Волк» одарил его поразительно кротким взором. Однако продолжала она не менее уверенно:
   – Объясни, в чем заключалась «подавленность»? В периодических приступах тоски? Или временами ты надолго впадал в полное отчаяние?
   Габриэль тяжело вздохнул.
   – Ты вывела меня на прогулку, чтобы допросить?
   – Поговорить.
   Он спрятал руки в карманы пальто.
   – Веселенькая утренняя прогулочка, скажу я.
   – Уж извини.
   Габриэль какое-то время молчал.
   – Может, лучше обсудить это в моей комнате? Там по крайней мере тепло. – Он взглянул на угрюмого надзирателя, следующего за ними. – Картер был бы тебе очень благодарен.
   – Не сомневаюсь, – согласилась Пенелопа. – Однако состояние Картера – не моя забота.
   «Значит, она заботится обо мне?» Габриэль заметил, что происходящее внезапно перестало сердить его.
   – У меня есть много причин вывести тебя прогуляться. Во-первых, цепочка «движение – эмоции» всегда срабатывает безотказно. Да, уныние подавляет, способствует лености, вялости и медлительности. Но если человек примет решение с этим бороться, намеренно начнет глубже дышать и больше двигаться, велика вероятность, что эмоциональное состояние заметно улучшится. Таково мое личное наблюдение, хоть я еще и не постигла, как именно это работает.
   – Хм-м, – протянул Габриэль. Это было скорее согласие, нежели возражение, ведь уже после каких-то пятнадцати минут ходьбы он почувствовал заметное улучшение.
   – Во-вторых, я знаю, что солдаты – люди, привыкшие много двигаться, и в движении чувствуют себя более комфортно. Вот я и подумала: прогулка поможет тебе вернуться к прежнему образу жизни.
   Интуиция Пенелопы вновь поразила Габриэля.
   – Ты не ошиблась, – подтвердил он, ощущая, как холодный воздух щекочет ноздри.
   – Многие солдаты, которых я лечила, проводили на улице очень много времени. Учитывая твой военный опыт – примерно такой же, как у них, – тебе тоже следует больше времени бывать на природе.
   Казалось, в помощи другим людям, солдатам, вся Пенелопа: будто это врожденный талант молодой леди. Габриэля тронуло это ее качество. Он пробежался взглядом по заснеженному зимнему пейзажу Викеринг-плейс, но перед внутренним взором упорно возникал разноцветный осенний сад вокруг его родного дома. Последний раз он был там именно осенью.
   – Мои слуги удивлялись, как редко я бываю дома, – вспомнил Габриэль. – Порой мне даже приходилось придумывать оправдание своим отлучкам перед самим собой. Осмотр владений, различные визиты, встречи. Однако в большинстве случаев я просто не мог заставить себя сидеть в четырех стенах.
   В те самые дни Габриэль чувствовал себя прекрасно. До того как безумие полностью овладело его сознанием, прогулки были единственным средством борьбы с ночными кошмарами. Но… как только дали о себе знать первые приступы, стал затворником. Он решил спрятаться ото всех, включая собственную семью, и так продолжалось до тех пор, пока его родственники не приняли решение отправить его в Викеринг-плейс. Неужели Габриэль сам способствовал развитию своей болезни? А ведь такое вполне возможно. Его жизнь рушилась день за днем, а он не предпринял ничего, чтобы хоть как-то исправить положение. Как же он был глуп, что не осознавал этого.
   Пенелопа все понимала. И благодаря ее проницательности Габриэль за последние несколько часов ощущал себя куда более живым, чем за все жуткие месяцы мучительного лечения под надзором опытных и уважаемых врачей. Появись эта хрупкая женщина, когда болезнь только начиналась, зашло бы все это так далеко?
   Габриэль перевел взгляд на спутницу. Она уверяла, что уже помогла нескольким бывшим солдатам. И у нее не было никаких причин для лжи. Она бы просто не приехала сюда, если бы не знала способа помочь больному. Вероятно, ему следует открыться ей хоть немного и посмотреть, к чему все это приведет.
   Он оглянулся, чтобы узнать, насколько близко следует Картер. Надзиратель отставал на несколько ярдов, и до Габриэля едва доносился хруст щебня под его тяжелыми сапогами. Отлично. Возможно, Габриэль и показал свою слабость Пенелопе, но, будь он проклят, если позволит быть тому свидетелем кому-то постороннему.
   Вдохновившись перспективой приватного разговора, Габриэль начал:
   – В первые несколько месяцев я с огромным трудом засыпал в своей комнате. Я чувствовал себя… – он постарался найти наиболее подходящее слово, – узником. Проводить ночь под открытым небом, созерцая звезды, мне было намного приятнее, чем сверлить взглядом потолок. Все это ассоциировалось у меня со склепом, а не со спальней.
   – Хм-м. – Это все, что ответила Пенелопа. Она решила ничего не говорить, предоставив Габриэлю возможность высказаться.
   Однако он тоже умолк и только потирал рукой шею, чтобы избавиться от внезапно охватившего напряжения. Все его мышцы словно одеревенели от подобного, казалось, пустякового признания.
   – Но маркиз не может просто так взять и поставить палатку даже на самом глухом участке своих земель – непременно пойдут сплетни, – сказал он, надеясь, что на этом разговор закончится. – Поэтому… – Габриэль пожал плечами, словно все, о чем он говорил, совершенно ничего не значило.
   – Поэтому ночь за ночью ты страдал, чтобы не пришлось ни перед кем оправдываться.
   Бедняга тяжело вздохнул. Ему следовало бы догадаться, что Пенелопа не оставит эту тему без внимания.
   – Тебя не должно это волновать.
   – Но все же мне не все равно, – оспорила она. – Вернемся к теме.
   Габриэль искоса посмотрел на спутницу.
   – Пойми, Габриэль! Чтобы я смогла помочь тебе, ты должен будешь рассказывать мне и о более неприятных вещах.
   Так он и думал. Габриэль отвернулся и принялся рассматривать голые деревья: каждый крутой изгиб, каждая сломанная ветка сразу бросились в глаза. Так вот каким он предстанет перед Пенелопой, если откроется ей? Таким же израненным и обнаженным?
   – Мы можем начать разговор с чего-нибудь более приятного, – предложила она.
   Единственная, но огромная капля дождя подобрала удачный момент и упала прямо на скулу Габриэля.
   – Тогда о погоде тоже не поговоришь, – медленно протянул он, вытирая с лица брызги. – Она выглядит какой-то зловещей. – Он взглянул на хмурое небо. Да, именно зловещей.
   Лорд Бромвич решил, что пора ему отдохнуть от расспросов Пенелопы.
   – Нам пора возвращаться.
   Пенелопа бросила на него взгляд, более подходящий воспитательнице – наставнице нерадивых учеников, норовивших сбежать с уроков.
   – Едва ли могу сказать, что устала, – возразила она. – Да и ты – вряд ли.
   – А Картер? – буркнул Габриэль.
   Пенелопа проигнорировала вопрос и продолжила путь.
   Проклятье. Габриэль же может просто развернуться и пойти своей дорогой. Картер – он уверен – был бы только рад последовать за ним. Пожалуй, единственный способ избежать ее вопросов – запретить Аллену пускать непрошеную визитершу в Викеринг-плейс. Однако без помощи Пенелопы суд определенно признает его безнадежным сумасшедшим. От одной мысли об этом сердце застыло в груди.
   – Тогда с ликованием в преисподнюю, – прорычал он; собственный голос показался ему жестким и грубым. Но теперь его это не волновало. Пенелопа в любом случае добьется своего. – Спрашивай все, что тебе нужно, лишь бы я выздоровел.
   Пенелопа остановилась и развернулась лицом к Габриэлю. Он последовал ее примеру, их глаза встретились.
   – Ты осознаешь, что, несмотря на все наши усилия, болезнь может оказаться неодолимой?
   Габриэль не отрывал от нее взгляда.
   – Но если мы не будем делать ничего, то шансы у моего недуга вырастут многократно, – резюмировал он.
   – Верно, – кивнула спутница и прошла вперед, свернув на узкую тропу. Габриэль неспешно и с осторожностью последовал за ней. Эта тропа видела лучшие дни во времена, когда Викеринг-плейс был загородным имением, но теперь местами она заросла мхом, местами покрылась рытвинами. К тому же немудрено было споткнуться о корни, вылезавшие из-под земли.
   Когда Габриэль наконец догнал Пенелопу, она спросила:
   – Твои прежние приступы похожи на тот, что мне довелось увидеть?
   Габриэль начал подозревать, что Пенелопа пытается поймать его на слове.
   – Я ведь уже говорил, что не помню, – натянуто произнес он. – Но если учесть свидетельства очевидцев, предполагаю, что нет. Не похожи.
   Боже! Он говорит так уклончиво! Сейчас его фразы напоминают ответы дворецкого, предлагающего гостям подождать, пока тот осведомится, дома ли хозяева. Но почему-то именно теперь ему показалось наиболее разумным ничего не говорить от своего лица.
   – Мне также сообщали, что каждый новый приступ – хуже предыдущего.
   Казалось, Пенелопа обдумывала услышанное.
   – А ты испытывал нечто схожее до того, как вернулся с войны? – после паузы спросила она.
   Габриэль резко мотнул головой. Облегчение отразилось на лице Пенелопы. По крайней мере так показалось ему. А определить однозначно было трудно, ведь капюшон закрывал половину ее лица.
   – Хорошо. Помнишь ли ты, когда произошел первый приступ?
   Как будто такое забывают. Ведь это как минимум второе ужаснейшее событие в его жизни.
   – Девять месяцев назад.
   Пенелопа осмотрелась, остановившись у тупика – здесь тропа обрывалась. Она сняла капюшон, чтобы получше рассмотреть Габриэля. Ее глаза казались неестественно круглыми от удивления.
   – Но ведь война к тому моменту уже четыре года как закончилась.
   – Верно.
   – Это так… – выражение ее лица сменилось с недоверчивого на настороженное… – необычно, – подобрала она слово, казавшееся ей наиболее подходящим.
   Габриэль приподнял бровь.
   – Я так понимаю, «необычно» – значит не слишком-то хорошо.
   Пенелопа вздрогнула.
   – Я сказала «необычно» лишь потому, что ожидала совсем другого ответа. Я предполагала, что приступы, как результат утомления от битв, начались практически сразу же после возвращения с войны. Возможно, даже до.
   Пенелопа скрестила руки на груди, нервно сжав пальцы. Прежде Габриэль не замечал у нее такой привычки. И сейчас впору было нервничать ему, ведь ее волнение подрывало веру в успех.
   – Полагаю, теперь ты подозреваешь, что это безумие не имеет ничего общего с пережитой мной войной и проблема только во мне самом, – заключил он.
   – Скажем так… раньше мне не приходилось сталкиваться с ситуациями, когда последствия каких-либо событий проявлялись после такого долгого затишья – целых четыре года.
   В голову Габриэля закралась очередная обескураживающая мысль.
   – Что ж, тогда, вероятно, у меня были какие-то другие симптомы, начавшиеся во время или сразу после войны, – предположил он.
   – Ну конечно! – Голос Пенелопы звучал так оптимистично, что Габриэль не удержался и раздраженно хмыкнул.
   – Я счастлив, что мое ничтожество доставляет тебе столько радости.
   Ее щеки покраснели.
   – Как бесчувственно с моей стороны, – признала она.
   – Ты бессердечна, – констатировал он, но слегка улыбнулся, чтобы у Пенелопы не осталось сомнений в шутливом настрое разговора.
   Она улыбнулась в ответ.
   – Расскажи мне о приступах.
   Ее просьбы оказалось достаточно, чтобы стереть с лица Габриэля и тень улыбки. Пен ободряюще кивнула. Габриэль постарался вспомнить все о тех давних днях, когда внезапные головокружения и непостижимые вспышки паники были худшей его проблемой.
   – Впервые я заподозрил неладное во время бала на Пиренейском полуострове. Это произошло вскоре после победы Веллингтона под Виторией. Воздух переполняло ликование. – Габриэль смотрел далеко вперед, словно рассказывал Пенелопе некую интересную историю, никогда не происходившую с ним на самом деле. – Несмотря на то что война на Пиренейском полуострове продолжалась еще десять месяцев, все знали, что у Наполеона больше нет власти в Испании.
   Пенелопа молчала, полностью предоставив слово ему. Он ценил это – так легче было рассказывать.
   – Я, как и большинство офицеров, оказался в числе приглашенных на бал в дом одного богатого землевладельца. Ничего выдающегося там не было: просто толпы разодетых людей, веселящихся, танцующих… Казалось, ничто не должно было смутить меня… – Горло Габриэля сдавил внезапный спазм, и он больше не мог выдавить ни слова.
   – Но все же что-то случилось, – выждав время, осторожно продолжила за него Пенелопа.
   – Да, – прохрипел он, не в силах сохранять спокойствие. Скопление народа. Спертый, душный воздух. – Я не мог дышать. – И теперь к нему вновь вернулось это чувство, хотя он ощущал его и не так сильно, как тогда. Сейчас, конечно, он не испытывал такого удушья – когда ему казалось, что весь воздух без остатка выкачали из его легких.
   – Ты словно попал в западню. – Пенелопа отлично поняла, как он себя чувствовал в тот момент.
   Габриэль судорожно кивнул.
   – Я крепился как мог. Но когда вошел в танцевальный зал…
   Вновь вернулись воспоминания. Пары, кружащиеся в вальсе, мелькающие яркие цвета бальных платьев. Габриэль зажмурился и прижал ладонь ко лбу.
   – У тебя закружилась голова? – спросила Пен. – Появилась тошнота?
   Он кивнул, открывая глаза.
   – Именно так. – Габриэль глубоко вздохнул. – Я сбежал из зала, но многих усилий мне это стоило, – признался он, сгорая от стыда за свою слабость.
   – А что произошло, когда ты оказался на улице? – тихо спросила она.
   Сердце Габриэля колотилось так быстро и сильно, что он опасался, не разлетится ли оно на куски, будто снаряды, взрывающиеся на поле боя.
   – Вскоре мне полегчало, – ответил он. – Хотя слабость я ощущал по-прежнему.
   – И ты вернулся в зал?
   Габриэль отрицательно помотал головой.
   – Я отправился в ближайший кабачок, чтобы там напиться.
   – Помогло?
   Он вскинул брови.
   – Я напился до потери сознания. Так что да. Помогло.
   Пен промолчала. Они продолжили путь, вокруг было так тихо, что Габриэль слышал ее дыхание. Несмотря на то что пребывание на открытом воздухе пошло ему на пользу, теперь бороться с тяжкими воспоминаниями становилось все труднее, они будто вновь овладевали им. Каждый шаг Габриэль делал все шире, словно это могло позволить ему вновь ощутить долгожданную свободу. Но тщетно.
   – Испытывал ли ты что-то подобное снова? – прервала молчание Пенелопа.
   Габриэлю очень хотелось прекратить этот разговор, попросить Пенелопу остановить поток вопросов. Каждое слово, изреченное им, принижало его в глазах спутницы, показывало его ничтожество и слабость. Габриэль взглянул на Пенелопу, ожидая встретить жалость – именно то, что он видел в глазах всех членов его семьи. Однако обнаружил понимание. Она ждала его ответов, и они ее не шокировали. Вероятно, потому, что у людей, которых она излечила, были схожие проблемы. А возможно, и потому, что она не сомневалась в своих силах.
   Огонек надежды вновь разгорелся в сердце Габриэля. Если есть даже малейший шанс на выздоровление, он готов отвечать хоть на тысячу этих проклятых вопросов.
   – Нет, – пересилил он себя. – Все было спокойно до тех пор, пока я не оказался на другом балу. До 1814 года, когда Веллингтон был направлен во Францию в качестве посла, не находилось ни повода, ни возможности для развлечений.
   – Понимаю. И тебе стало еще хуже, чем в первый раз?
   – На сей раз я не так испугался – в этом смысле было даже лучше. Но по своей силе приступ не уступал первому. С тех пор я избегал балов. Даже когда мне приказывали сопровождать Веллингтона на подобного рода увеселения. – Габриэль спрятал руки в карманы, чтобы не показывать сжатые от волнения кулаки. – По правде сказать, следующим балом, который мне пришлось посетить, был ваш, свадебный.
   Пенелопа задумчиво посмотрела на спутника и нахмурилась. Казалось, ее взгляд был направлен в никуда, словно она старалась вспомнить что-то.
   – Ты чувствовал себя неловко. Я заметила это, – вымолвила она наконец. – Но даже вообразить не могла, что дела настолько плохи.
   Однако в ту ночь все было по-другому. Но Габриэль не мог бы признаться Пенелопе, что именно благодаря ей он чувствовал себя лучше.
   – Послушай, – продолжила она, голос дрогнул от смущения, – ведь после нашей свадьбы ты посетил еще несколько балов – и в городе, и за городом. Неужели со временем страх не прошел? – спросила Пенелопа, в упор глядя на Габриэля. Он с изумлением заметил, насколько выразительна ее мимика.
   Нет. Это был ад. Каждый из этих балов Габриэль люто ненавидел. Но заставлял себя посещать их, так как знал, что только там может найти жену. Когда ему наконец надоедало притворяться и врать самому себе, он признавал, что по-настоящему счастлив стал бы лишь с ней. С Пенелопой.
   Но такую тайну Габриэль открыть не смог бы никогда. И никогда не рассказал бы ей правды. Он почувствовал захлестывающую его волну слабости.
   – Пен, я больше не могу, – выдохнул он.
   – Можешь, – сказала она властно и одновременно сочувственно. – Если чувствуешь, что разговор на данную тему тебя тяготит, просто заведи другую. К этой вернемся позже.
   Он беспомощно мотал головой, и Пен решила помочь ему:
   – Отвлечемся от войны и всего, что с ней связано. Давай поговорим о твоей жизни до армии. Возможно, это поможет нам найти ключ к разгадке.
   Но Габриэль вообще не хотел разговаривать. Он ускорил шаг, и Пенелопа слегка отстала, как ни старалась поспеть за ним.
   Вскоре она нагнала его и продолжила:
   – Ты так и не рассказал, что именно чувствовал, когда впадал в уныние. Как сильно это тяготило тебя? Это продолжалось день-два или дольше?
   Габриэль тяжело вздохнул.
   – Нет. Нет! – резко ответил он. – Верно, я впадал в тоску, но ненадолго. И не так уж это было страшно.
   – Такое случалось и до того, как ты ушел на войну?
   Габриэль задумался, гадая, к чему клонит Пенелопа. Он уже знал ее манеру вести беседу и понимал, что с каждым вопросом она старается докопаться до некой истины.
   – Да, бывало. Но не так часто, как после.
   Воцарилось молчание, нарушаемое лишь хрустом щебня под ногами. Габриэль взглянул на небо: темное, немного зловещее, предвещающее дождь. Теперь он хотел, чтобы дождь начался: ему необходима была передышка.
   Он повернулся к Пенелопе с намерением еще раз предложить направиться к Викеринг-плейс, но ничего произнести не успел.
   – А как насчет противоположных эмоций? – спросила она.
   Габриэль растерялся, мысли перемешались.
   – Что ты имеешь в виду? – уточнил он, непонимающе моргая.
   – Я говорю о вспышках веселья, необъяснимой радости. Всплесках энергии, готовности свернуть горы. Возможно, из-за чего-то подобного тебя даже мучили бессонницы.
   – Откуда взяться таким эмоциям? – выдохнул он. – Что общего они имеют с войной?
   – Ничего.
   – Тогда почему ты спросила о них? – с трудом спросил Габриэль.
   – Просто так, – буркнула Пенелопа.
   Но он не поверил ей. Он помнил, что она сказала в самом начале: она искала разгадку, хотела найти первопричину его приступов.
   – Ярко выраженные положительные эмоции – тоже признак безумия? – полюбопытствовал Габриэль.
   – Они могут таковыми быть, – пробормотала Пен, не глядя на него.
   – Что ж, об этом волноваться не следует. Ничего подобного я не испытывал. Вообще единственный знакомый мне человек, отличающийся повышенными всплесками положительных эмоций, был… – Габриэль внезапно ощутил удушающую тошноту, оставляющую вкус горечи на языке, – Майкл.
   Он остановился. Но Пенелопа пошла дальше.
   «Пенелопа», – повторил он в мыслях ее имя.
   Она остановилась, словно услышала его зов, но не оборачивалась. Когда Габриэль наконец увидел ее лицо, то заметил, как оно побледнело.
   Чувство тошноты накатило с новой силой.
   – Ты хочешь сказать – мой кузен был сумасшедшим?

Глава 5

   Как беседа могла перейти в такое русло? Пенелопа так радовалась, что ей удалось наконец разговорить своего пациента. Но Габриэлю удалось ухватить самую суть ее вопросов и повернуть их против нее же самой. Она даже не сразу осознала, насколько сильным ударом для нее оказался его вопрос. Пенелопа никогда и ни с кем не говорила о покойном супруге. И не собиралась этого делать.
   – Я думаю, хватит на сегодня, – сказала она, радуясь, что голос не дрожит. – Нам уже пора в помещение, пока совсем не замерзли. Передохнешь немного, а после обеда продолжим.
   Развернувшись, чтобы отправиться в Викеринг-плейс тем же путем, Пенелопа натянула капюшон, дабы скрыть лицо от Габриэля. С тяжелыми воспоминаниями вновь закровоточили старые раны, давая понять, что боль пережитого еще не прошла. И сейчас ей было просто необходимо остаться одной.
   – Нет.
   Тон Габриэля оказался столь властным, что Пенелопа волей-неволей остановилась. Он подошел к ней – спиной она чувствовала его близость. Она слышала скрип кожи, шорох ткани, улавливала тонкий аромат шалфея и сандала. Все ее тело содрогнулось.
   – Ты ответишь мне. Мой кузен был сумасшедшим?
   Теперь Пенелопа дрожала всем телом. Настойчивый и громкий голос Габриэля вызвал ее испуг. Нет, не испуг, вдруг поняла она. Осознание.
   Дрожь усилилась. Она ощущала на себе сверлящий взгляд Габриэля.
   «Он думает, что я просто не хочу отвечать, – решила она. – Это лучше, чем правда».
   Пенелопа пошла дальше.
   – Это не относится к делу, – бросила она, ускорив шаг.
   – Черта с два! Еще как относится! – крикнул он ей вслед. – Мы с Майклом одной крови! Болезнь может быть наследственной.
   Пенелопа не останавливалась. Очень скоро она поравнялась с Картером. Сопровождающий должен был всю дорогу следовать за ними, но он просто сидел на пне неподалеку и дожидался их. Когда Пенелопа прошла мимо, санитар поднялся. Выражение его лица, безразличное и утомленное прежде, сменилось встревоженным, когда он заметил, что Габриэль сильно отстал. Теперь он должен был отыскать его и проконтролировать, чтобы пациент добрался в поместье без происшествий.
   – Пенелопа, подожди! – Шаги и голос Габриэля приглушал шорох мантии Пенелопы, однако было заметно, что он торопился догнать ее. Пен услышала и другие шаги и поняла, что Картер также идет за ней. Это хорошо. Габриэль не захочет говорить о своих родственниках в присутствии постороннего.
   Но все же леди ускоряла шаг, часто моргая, чтобы избавиться от слез, затуманивавших глаза. Она прекрасно понимала, что пытается сбежать: от Габриэля, от его вопросов о Майкле, от неожиданного греховного интереса к мужчине, бывшего не просто кузеном ее покойного мужа, но и пациентом, которого она обещала вылечить. И который, в конце концов, скорее всего сумасшедший.
   Вот почему побег – лучшее, что Пенелопа могла сейчас предпринять. Ей требовалось время на раздумья. Она смахнула очередную слезу. Да, нужно время…
   Пенелопа споткнулась обо что-то и невольно вскрикнула. Ей не удалось устоять, и она упала. Ногу пронзила резкая боль. Бедняжка рухнула на землю и не смогла сдержать болезненного стона.
   – Пен! – услышала она взволнованный голос Габриэля и звук быстро приближающихся шагов.
   Господи, ее нога просто горела. И кажется, ныла щека. Пенелопа подняла голову, стараясь проморгаться. Ее кожа была расцарапана множеством тисовых игл, покрывавших дорожки в саду. Обо что споткнулась Пенелопа – о какой-нибудь корень? Она так стремительно убежала от Габриэля, что совершенно не следила за дорогой. Глупая.
   Она отряхнула с лица остатки игл и постаралась подняться на ноги, постанывая от боли. Ей помогли чьи-то сильные руки, и Пенелопа с трудом села. Габриэль опустился рядом и стянул с ее головы капюшон. Он аккуратно обхватил лицо Пенелопы теплыми ладонями и слегка наклонил голову женщины, чтобы осмотреть рану. Его взгляд больше не казался требовательным: в нем осталась лишь обеспокоенность.
   – Пен, тебе больно?
   Пенелопа отрицательно качнула головой, так как не могла произнести слов лжи. Боже. Ее колени ныли от ушиба, а правую икру раздирала жуткая боль. Хорошо, что она не упала на спину, синяки с которой еще не сошли. После всех повреждений, полученных Пенелопой в столь короткий промежуток времени – два дня назад и сейчас, – она почувствовала боль в мышцах.
   – Со мной все в порядке, – заверяла она. – Пожалуйста, помоги мне подняться.
   – Разумеется.
   Габриэль вскочил и подошел к Пенелопе сзади. Он взял ее под руки и подтянул вверх. Его прикосновения показались Пенелопе такими пылкими, что мощная волна тепла всколыхнула все ее тело. Когда она поднялась на ноги, Габриэль придержал ее за бедро. Но Пенелопа старалась держаться сама. Чем быстрее ей это удастся, тем скорее он отпустит ее. Тем скорее схлынет горячая волна, пробуждаемая его прикосновениями.
   Однако едва выпрямившись, Пенелопа вскрикнула от пронзительной боли. Боль в правой икре оказалась настолько сильной, что ступить на ногу не представлялось возможным. Пен повисла на своем спутнике, опираясь на левую ногу.
   – Тебе больно, – констатировал он, грозно насупившись.
   – Нет, просто… – Пенелопа вновь вскрикнула, беспомощно приподняв ногу. Она подпрыгивала на левой ноге, будто это помогло бы избежать боли. Но спазмы не отпускали. Правая икра болела, словно в нее беспрерывно вонзались десятки огромных игл.
   – Икра болит? Сильно?
   Пенелопа резко кивнула, покусывая губу. Габриэль опустил ее на землю и встал перед ней на колени. Не церемонясь, он приподнял полы ее юбки до уровня колен, чтобы осмотреть травму. Его прикосновения вызвали новую вспышку боли, но Пенелопа сдержала стон.
   – Дыши, Пен, – сказал Габриэль, поймав ее взгляд. – Дыши ртом, вот так. – Он сделал несколько быстрых и резких вдохов.
   Пенелопа повиновалась.
   – Вот так, – одобряюще прошептал он. – Сконцентрируйся на дыхании.
   – Я… пытаюсь! – тяжело дыша, простонала она, но боль не отпускала.
   Габриэль начал осторожно массировать ногу. Пенелопа вскрикнула, запрокинув голову. Боль в какой-то момент показалась настолько сильной, что Пен подумала, что не вынесет этого. Но вдруг стало легче. Совсем чуть-чуть. Габриэль продолжал массаж, сжимая и потирая икру, и вскоре боль начала утихать.
   Пенелопа расслабилась, наконец глубоко вздохнув. Боль отступала, сменившись совершенно другими чувствами. Знакомыми и чужими одновременно. И очень приятными.
   Пен слегка дернула больной ногой.
   – Теперь намного лучше, – пробормотала она, и Габриэль аккуратно положил ногу, опустив подол юбки. Пенелопа взглянула на Картера, боясь, что он видел слишком многое, однако тот деликатно отвернулся.
   Габриэль поднялся на ноги и протянул руки своей подопечной.
   – Позволь помочь тебе встать.
   Она взглянула на его длинные сильные пальцы, затянутые в перчатки из нежнейшей кожи. Эти руки излечили, спасли ее. Сердце дрогнуло. Нельзя позволить ему снова ее касаться. Однако Пенелопа сомневалась, что сможет встать сама. И поэтому приняла его помощь.
   Это была ошибка. Даже через перчатки – свои и его – она ощутила тепло этих рук, что не смогло не вызвать волнения. Словно от сильнейшего удара все мысли в голове перемешались.
   Габриэль одним легким рывком поднял Пенелопу. Она встала, опираясь на левую ногу, и осторожно опустила на землю палец больной ноги. Однако резко подняла ее.
   – Что ты чувствуешь? – спросил Габриэль.
   – Нога дрожит, как травинка на ветру, – ответила Пенелопа. Она испугалась, что жуткая боль вновь вернется. Но нога лишь слегка ныла. – Мне очень страшно, что вновь станет жутко больно.
   Габриэль понимающе кивнул.
   – Должно быть, ты потянула мышцу. Постарайся хотя бы выпрямить ногу. Пока тебе лучше не ходить.
   Руки Габриэля скользнули вниз, и он попытался поднять ее. У Пенелопы перехватило дыхание. В панике она начала отталкиваться, стараясь вырваться из рук Габриэля. Она едва не выскользнула, но он удержал строптивицу, и она сжалась, выставив руки вперед и изо всех сил пытаясь сохранить хоть какое-нибудь пространство между их телами.
   – Что ты делаешь?
   Габриэль недовольно сжал губы:
   – Хочу отнести тебя в поместье, разумеется.
   Нет. Она этого не вынесет. Пенелопа задрожала, понимая, что давно дремавшие чувства внезапно проснулись и грозили завладеть ею целиком.
   – Какая чушь, – покачиваясь на одной ноге, возразила она.
   Пенелопа взглянула на тропинку. Она помнила, что отсюда до дома – добрая четверть мили. Дьявол! С больной ногой проделать такой путь для нее – сущий ад.
   – Я могу дойти сама, – все же настаивала она.
   Габриэль ничего не ответил, лишь иронично улыбнулся.
   – Ну ладно! – сдалась Пенелопа. Хотя ей и требовалась его помощь, она старалась максимально увеличить пространство между ними. – Но необязательно меня нести. – Она взглянула на Картера. – Вы двое можете просто поддерживать меня под руки. Так дорога займет больше времени, но я все же смогу…
   В этот самый момент погода, грозившаяся дождем весь день, испортилась окончательно. Начался ливень, и лицо Габриэля исказила гримаса раздражения. Вода быстрыми струями скатывалась с его подбородка. Он резко метнулся к Пенелопе.
   – Габриэль! – сопротивлялась гордая леди, выставив руки вперед. – Если уж нести меня так необходимо, то пусть это сделает Картер. – Она взглянула на сопровождающего, но тот неодобрительно нахмурился. Понятное дело! Из-за прихоти взбалмошной особы ему приходится торчать здесь, на холоде, под дождем, вместо того чтобы сидеть в тепле. Но все же уж лучше озлобленный служитель, чем Габриэль. – Он… он сильнее.
   Габриэль закатил глаза. Без промедления он обхватил Пенелопу за колени и плечи и поднял. Она не успела и пикнуть, как он уже крепко прижимал ее к груди и нес в Викеринг-плейс.
   – Это просто смешно, – ворчала Пенелопа.
   Габриэль сохранял молчание. Дождь ручьями струился с его лица, но джентльмена, казалось, это совершенно не тревожило. Пенелопа понимала, что, как солдат, он привык без жалоб преодолевать трудности, несмотря на самые ужасные погодные условия. Пенелопе казалось, что, даже если она начнет изо всех сил ругаться на него и требовать отпустить себя, он ее просто проигнорирует.
   

notes

Примечания

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →