Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Штаб-квартира компании "Кока-Кола" расположена в американском городе Атланта.

Еще   [X]

 0 

Великие князья Дома Романовых (Соболева Инна)

Николай I учил своих детей: «Ведите себя так, чтобы вам прощали, что вы родились великими князьями». Железный император не шутил. Он знал на собственном опыте: великим князьям завидуют, считают, что быть членом царского семейства – ни с чем не сравнимая удача. На самом деле не было людей, вынужденных жить по столь строгому регламенту. Рассказу о великих князьях, рыцарях и жертвах долга, об их жизни и любви, об их забытых заслугах перед Россией, а также о тех, кто оказался недостоин своего высокого титула, кто пренебрег долгом во имя вседозволенности, и посвящена эта книга.

Год издания: 2010

Цена: 128 руб.



С книгой «Великие князья Дома Романовых» также читают:

Предпросмотр книги «Великие князья Дома Романовых»

Великие князья Дома Романовых

   Николай I учил своих детей: «Ведите себя так, чтобы вам прощали, что вы родились великими князьями». Железный император не шутил. Он знал на собственном опыте: великим князьям завидуют, считают, что быть членом царского семейства – ни с чем не сравнимая удача. На самом деле не было людей, вынужденных жить по столь строгому регламенту. Рассказу о великих князьях, рыцарях и жертвах долга, об их жизни и любви, об их забытых заслугах перед Россией, а также о тех, кто оказался недостоин своего высокого титула, кто пренебрег долгом во имя вседозволенности, и посвящена эта книга.


Инна Аркадьевна Соболева Великие князья Дома Романовых

   Это все Божья милость, что будущее сокрыто от нас, и мы не знаем заранее о будущих ужасных несчастьях и испытаниях; тогда мы не смогли бы наслаждаться настоящим, и жизнь была бы лишь длительной пыткой.
Из письма императрицы Марии Федоровны, супруги Александра III, сыну, великому князю Георгию Александровичу, умершему от туберкулеза двадцати восьми лет от роду
   И пусть не тем, что знатного я рода,
   Что царская во мне струится кровь,
   Родного православного народа
   Я заслужу доверье и любовь…
Великий князь Константин Константинович, поэт К. Р.
   Честь – это внешняя совесть, а совесть – это внутренняя честь.
Артур Шопенгауэр

Великие Князья Романовы: Кто они?

   Титул «великий князь» появился на Руси, когда Романовых еще и в помине не было. Первое упоминание о том, кого принято считать родоначальником рода Романовых, Андрее Ивановиче Кобыле, встречается в летописи за 1347 год. А первым носившим фамилию Романов был окольничий при дворе тогда еще юного Великого князя Московского, будущего Ивана Грозного. Скончался Романов Юрьев-Захарьин в 1543 году, еще до того как Иван Васильевич, последний из Рюриковичей, кого величали великим князем, венчался на царство.
   А вот о том, кто был первым великим князем, историки к согласию не пришли. Одни утверждают: легендарный Рюрик. Другие доказывают: тот самый вещий Олег, о котором все мы с детства знаем от Пушкина. Рюрик послал Олега осваивать южные земли, тот осел в Киеве и превратил его не просто в княжеский, а в великокняжеский стольный град. Третьи уверены: Игорь, сын Рюрика и преемник Олега. И наконец, четвертые заявляют: первый не просто князь, а Великий князь Киевский и всея Руси – Святослав, сын Игоря и Ольги, первой христианки среди правителей Руси.
   Для нас, вспоминающих эту далекую старину только для того, чтобы выяснить, когда появился на нашей земле титул «великий князь» и как менялся его смысл, этот спор принципиального значения не имеет. Важно, что произошло это не раньше, но и не позднее X века. До середины XVI века всех правителей, которым в той или иной мере подчинялись другие удельные владыки (князья), продолжали именовать великими князьями. Обычно великим становился сильнейший, тот, кому удавалось захватить верховную власть. Те же, кто получал титул по наследству, а не по личным заслугам, очень скоро бывали свергнуты и убиты более смелыми, умными, хитрыми и властолюбивыми родичами.
   Два века стольным градом, резиденцией великих князей оставался Киев. В середине XII века верховную власть захватил внук Владимира Мономаха, суздальский князь Андрей Боголюбский. Он перенес столицу в свой любимый Владимир. Эпоха Великих князей Киевских миновала. Началась эпоха Великих князей Владимирских. Прошло еще чуть меньше двух веков, и Иван Калита, именовавшийся уже Великим князем Московским, сделал стольным градом Москву.
   Прапраправнук Калиты, Великий князь Московский Иван III Васильевич, звавшийся при жизни Грозным, в особо торжественных случаях уже титуловал себя царем и самодержавным государем.
   Его внук и полный тезка превзошел деда в жестокости (хотя было это не так-то просто), отобрал у Ивана III прозвище и навсегда остался в истории Иваном Грозным.
   В 1547 году он, семнадцатилетний, пожелал торжественно венчаться на царство и официально принять царский титул. Тешила юного Ивана Васильевича мысль уподобиться и по титулу, и по власти великим царям Давиду, Соломону, Константину, о которых он много и увлеченно читал. Уподобился. Кое в чем и превзошел. Но это уже другая история. Нам же интересно, что с того времени править нашей страной стали цари, а великие князья ушли в прошлое. Казалось, навсегда. Правда, в полном титуле российских самодержцев в числе других присутствовало и звание «великий князь» (Финляндский, к примеру).
   Только через 200 лет титулуют великим князем внука Петра Великого, юного Петра Федоровича, которого его царственная тетушка, императрица Елизавета Петровна, в 1741 году призовет из захолустной Голштинии в Россию, чтобы сделать наследником престола. С того момента и на 36 лет вперед великим князем станут называть единственного человека в империи – будущего самодержца.
   Следующим великим князем после Петра Федоровича станет его сын (единственный) Павел Петрович. Ему предстоит пробыть вторым человеком в государстве долгие 42 года. Но если до 1777 года его уверенность в том, что он хоть когда-нибудь да станет, наконец, самодержцем, была абсолютной, то после рождения первенца, Александра Павловича, эта уверенность пошатнулась: для Екатерины Великой сын был чужим человеком, внука же она полюбила сразу и со всей страстью, на какую было способно ее истосковавшееся без материнской любви сердце. Так что она могла (и собиралась!) именно его, тоже носившего титул великого князя, сделать наследником престола. Власть ведь тогда переходила или тому, кому завещал ее покойный император, или тому, кто силой сумел захватить трон.
   Страх оказаться лишенным вожделенной короны заставил Павла и его амбициозную супругу, великую княгиню Марию Федоровну, разработать «Учреждение об императорской фамилии». Сразу после вступления на престол Павел подпишет этот документ. Он станет незыблемым законом о престолонаследии. Смысл его таков: корону наследует старший сын, за ним – его старший сын, а если такового не окажется, младший брат. И никаких женщин на троне!
   Принято считать огромной заслугой Павла, что он ввел престолонаследие в законное русло – положил конец жестокой борьбе за трон. Но это справедливо лишь отчасти. Если бы такой закон вступил в силу с начала царствования династии Романовых, не бывать бы на троне не только Екатерине, но и (страшно подумать!) самому Петру Великому. Так что определенная польза государству от того, что престол занимал в большинстве случаев тот, кто имел силу править, несомненно была. А вот на закате династии, когда на троне оказался человек слабый, неспособный управлять страной, именно безоговорочное следование Павловскому закону принесло несомненный вред и царской фамилии, и, что еще важнее, – России.
   В канун смерти Екатерины II в России было уже четыре великих князя: сын государыни Павел Петрович, ее внуки Александр, Константин и Николай Павловичи (четвертый сын, Михаил, родится у Павла уже после того, как он станет императором).
   Принципиальное отличие великих князей Рюриковичей от великих князей Романовых очевидно: в древности звание великого князя нужно было заслужить (зачастую путем неправедным и кровавым) и удержать. Сделать это могли только личности незаурядные. Во времена Романовых титул получали безотносительно к личным качествам – просто по праву рождения. Зато появилась новая проблема: раньше великий князь был один, теперь их стало несколько (пока – четверо, потом будет больше); все они равны по званию, но далеко не равны по возможностям. Только один из них – наследник (цесаревич) – со временем становился самодержцем.
   Начиная с сыновей Павла I все великие князья делятся на две категории: старшие – наследники-цесаревичи, будущие императоры, и все остальные.
   На первый взгляд, участь этих вторых завидная: сразу после рождения – все высшие награды империи, которые любому другому, даже родовитому, даже талантливому, даже отдающему все силы на благо царя и Отечества, не всегда удается заработать за долгие годы безупречной службы. А еще – двести с лишним тысяч золотых рублей ежегодно. Только за титул. А еще – бессчетное число преимуществ, которые дает принадлежность к императорской фамилии: собственные роскошные дворцы, огромный штат прислуги, возможность путешествовать, куда вздумается, и многое, многое другое. В общем, заслуг никаких и обязанностей, казалось бы, никаких, зато возможности – неограниченные. Есть чему позавидовать.
   Недаром Николай I, отец семерых великих князей и княжон, учил своих детей: «Ведите себя так, чтобы вам прощали, что вы родились великими князьями». И научил. Никто из Романовых, в отличие от нуворишей, никогда не кичился ни богатством, ни вседозволенностью. Правда, от зависти это их не уберегало.
   А то, что видит поверхностный, и уж тем более завистливый взгляд, чаще всего далеко от действительности. На самом деле мало кто вынужден был жить по такому строгому регламенту, как великие князья. Они были лишены свободы выбора – того, что крайне необходимо человеку мыслящему.
   Род занятий был им предопределен с момента рождения – только военная служба.
   Семейная жизнь тоже была запрограммирована: жениться только на равнородных чужеземках, преимущественно на немецких принцессах. Великие княжны тоже обречены были выходить замуж за иноземных принцев, и никто не спрашивал, нравится им жених или не нравится. Отсюда и несчастливые браки, которые в семье Романовых не были редкостью. Те, кто восставал против навязанных правил, в большинстве случаев расплачивались жестоко. О таких непокорных я обязательно расскажу.
   Любопытно, что лишь один из русских царей, Николай I, был императором дольше, чем великим князем. А его старший брат Александр I оставался великим князем до 24 лет и ровно столько же носил корону. Большинство российских императоров значительную часть своей жизни были великими князьями (то есть оставались на вторых ролях). Самые яркие тому примеры – Петр III (21 год великий князь – полгода император), Павел I (42 года – 4 года), Александр III (36 лет – 13 лет).
   Очевидно, что их характеры не только сформировались, но и достаточно ярко проявились за те долгие годы, что они ждали своей очереди на трон. Но великокняжеский период жизни монархов известен гораздо меньше, чем годы их царствования. А знать, как они жили до восхождения на престол; кто их учил и воспитывал, кто были их друзья юности; какие страсти владели сердцами будущих монархов, интересно хотя бы потому, что это знание помогает понять истоки некоторых черт характеров самодержцев, которые со временем оказали существенное влияние на жизнь России.
   Но на ход событий в стране влияли и те великие князья, что не были рождены для трона: младшие братья, дети и внуки самодержцев (дважды именно они неожиданно оказывались на троне). Об их служении Отечеству, впрочем, как и о недостойных делах некоторых из них, известно очень немного. Этот пробел в знаниях и предстоит заполнить предлагаемой книге.
   Ее героями станут 34 человека, в течение двух веков игравшие весьма заметную роль в русской истории. Всего великих князей Романовых было 38, пятеро из них умерли в младенчестве или в ранней юности, так что сказать о них нечего, кроме слов сочувствия. Первым персонажем книги станет великий князь Петр Федорович, родившийся в 1728 году и ставший ненадолго императором Петром III; последним же из законных великих князей Романовых – великий князь Дмитрий Павлович, доживший до 1942 года.
   О законных и незаконных – история любопытная и не лишенная поучительности. Придет время, я ее обязательно расскажу.
   Привожу список великих князей, с которыми предстоит познакомиться читателям. Он поможет разобраться в непростых семейных связях героев этой книги. Не называю большинство великих княжон, так как они еще в ранней юности были выданы замуж за границу и не оставили заметного следа в отечественной истории.

Итак, Кто есть Кто?

   2. Их сын, великий князь Павел Петрович, будущий император Павел I (1754—1801), и его супруга Мария Федоровна, принцесса Вюртембергская (1759—1828), имели десять детей. Павел был великим князем 42 года, императором 4 года.

   Дети Павла Петровича и Марии Федоровны:
   3. Великий князь Александр Павлович, будущий император Александр I (1777—1825), и его супруга Елизавета Алексеевна, принцесса Баден-Дурлахская (1779—1826), были бездетны. Александр 24 года был великим князем и ровно столько же – императором.
   4. Великий князь Константин Павлович (1779—1831), его супруга Анна Федоровна, принцесса Саксен-Кобургская (1780—1860), и его морганатическая супруга Иоанна Грудзинская, княгиня Лович (1799—1831), были бездетны.
   5. Великий князь Николай Павлович, будущий император Николай I (1796—1855), и его супруга Александра Федоровна, королевна Прусская (1798—1860), имели семерых детей. Николай был великим князем 29 лет, императором – 30 лет.
   6. Великий князь Михаил Павлович (1798—1849) и его супруга Елена Павловна, принцесса Вюртембергская (1807—1873), имели трех дочерей.

   Дети Николая Павловича и Александры Федоровны:
   7. Великий князь Александр Николаевич, будущий император Александр II (1818—1881), и его супруга Мария Александровна, принцесса Гессен-Дармштадтская (1824—1880), имели шестерых детей. Александр был великим князем 37 лет, императором – 26.
   8. Великий князь Константин Николаевич (1827—1892) и его супруга Александра Иосифовна, принцесса Саксен-Альтенбургская (1830—1911), имели четверых детей.
   9. Великий князь Николай Николаевич (1831—1891) и его супруга Александра Петровна, принцесса Ольденбургская (1838—1900), имели двоих детей.
   10. Великий князь Михаил Николаевич (1832—1909) и его супруга Ольга Федоровна, принцесса Баденская (1839—1891), имели семерых детей.
   11. Великая княгиня Мария Николаевна, в замужестве герцогиня Лейхтенбергская (1819—1876), имела от двух браков пятерых детей, не носивших великокняжеского титула. Мария Николаевна – единственная женщина, ставшая героиней этой книги о великих князьях.

   Внуки Николая I, Александровичи (потомки императора Александра II):
   12. Великий князь Николай Александрович (1843—1865) не был женат.
   13. Великий князь Александр Александрович, будущий император Александр III (1845—1894), и его супруга Мария Федоровна, принцесса Датская (1847—1928), имели пятерых детей. Александр был великим князем 36 лет, императором – 13.
   14. Великий князь Владимир Александрович (1847—1909) и его супруга Мария Павловна-старшая, принцесса Мекленбург-Шверинская (1854—1920), имели четверых детей.
   15. Великий князь Алексей Александрович (1850—1905) не был женат.
   16. Великий князь Сергей Александрович (1857—1905) и его супруга Елизавета Федоровна (1867—1918) были бездетны.
   17. Великий князь Павел Александрович (1860—1919) и его супруга Александра Георгиевна, греческая королевна (1870—1891), имели двоих детей. С морганатической супругой Ольгой Валериановной Павел имел троих детей, не носивших великокняжеского титула.

   Дети Александра Александровича и Марии Федоровны:
   18. Великий князь Николай Александрович, будущий император Николай II, и его супруга Александра Федоровна, принцесса Гессен-Дармштадтская (1872—1918), имели пятерых детей: великих княжон Ольгу (1895—1918), Татьяну (1897—1918), Марию (1899—1918), Анастасию (1901—1918), великого князя-цесаревича Алексея (1904—1918). Николай был великим князем 26 лет, императором 24 года.
   19. Великий князь Георгий Александрович (1871—1899) не был женат.
   20. Великий князь Михаил Александрович (1873—1918) и его морганатическая супруга Наталья Шереметьевская, графиня Брасова (1881—1952), имели сына, не носившего великокняжеского титула.

   Дети Владимира Александровича и Марии Павловны:
   21. Великий князь Кирилл Владимирович (1876—1938) и его супруга Виктория Федоровна, принцесса Саксен-Кобургская (1876—1938). Их дети, в том числе и Владимир Кириллович (1917—1992), женатый на Леониде Георгиевне Багратион-Мухранской, великокняжеского титула не носили.
   22. Великий князь Борис Владимирович (1877—1943) и его морганатическая супруга Зинаида Сергеевна Рашевская (1883—1964) детей не имели.
   23. Великий князь Андрей Владимирович (1879—1956) и его морганатическая супруга Матильда Феликсовна Кшесинская (1872—1971) имели сына, великокняжеского титула не носившего.

   Дети Павла Александровича и Александры Георгиевны:
   24. Великий князь Дмитрий Павлович (1891—1942) и его морганатическая супруга американка Одри Эмери (1902–?) имели сына, не носившего великокняжеского титула.

   Константиновичи (потомки великого князя Константина Николаевича):
   25. Великий князь Николай Константинович (1850—1918) и его первая морганатическая супруга Надежда Дрейер имели двоих сыновей, не носивших великокняжеского титула.
   26. Великий князь Константин Константинович (1858—1915) и его супруга Елизавета Маврикиевна, принцесса Саксен-Альтен-бургская (1865—1927), имели девятерых детей, не носивших великокняжеского титула.
   27. Великий князь Дмитрий Константинович (1860—1918) не был женат.

   Николаевичи (потомки великого князя Николая Николаевича-старшего):
   28. Великий князь Николай Николаевич-младший (1856—1929) и его супруга Анастасия (Стана) Николаевна, княжна Черногорская (1868—1935), были бездетны.
   29. Великий князь Петр Николаевич (1864—1931) и его супруга Милица Николаевна, княжна Черногорская (1866—1951), имели четверых детей, не носивших великокняжеского титула.

   Михайловичи (потомки великого князя Михаила Николаевича):
   30. Великий князь Николай Михайлович (1859—1919) не был женат.
   31. Великий князь Михаил Михайлович (1861—1929) и его морганатическая супруга Софья Николаевна, графиня Торби, внучка А. С. Пушкина (1863—1928), имели троих детей, не носивших великокняжеского титула.
   32. Великий князь Георгий Михайлович (1863—1919) и его супруга Мария Георгиевна, принцесса греческая (1867—1940), имели двух дочерей, не носивших великокняжеского титула.
   33. Великий князь Александр Михайлович (1866—1931) и его супруга Ксения Александровна, сестра императора Николая II (1875—1960), имели семерых детей, не носивших великокняжеского титула.
   34. Великий князь Сергей Михайлович (1869—1918) не был женат.
   Приводя этот длинный список, я вовсе не рассчитываю, что читатели запомнят все имена, даты, родственные связи. Но если, читая книгу, они заинтересуются кем-то из ее персонажей, то, вернувшись к этому списку, смогут легко разобраться в его положении в непростой иерархической системе семейства Романовых.

Часть I
Отец и сын. Общая участь

Я не рожден для России…

   Правда, Екатерину ни тогдашний государь, ни уж тем более его супруга, не жаловали, как не жаловали, впрочем, и великого Петра. Им обоим был ближе «тишайший» государь Алексей Михайлович. Вернуться бы в его безоблачные времена! (У нас всегда находятся мечтающие вернуть «Россию, которую мы потеряли», не вполне представляя, какой она была на самом деле.)
   Но возродить образ жизни державы Алексея Михайловича затруднительно даже для самодержавных монархов. Остается создать хотя бы иллюзию той казавшейся идеальной эпохи: облачиться в древнерусские костюмы, роскошные, сверкающие драгоценными камнями, тяжесть которых непросто выдержать не то что хрупким великосветским красавицам, но и их крепким, закаленным спортивными занятиями кавалерам.
   Ни семья, ни придворные не ропщут: у них есть куда более серьезные основания быть недовольными поведением императорской четы. Но привычка повиноваться помазанникам Божьим крепка… И едва ли хоть кто-нибудь предчувствует, что и повиноваться, и терпеть осталось всего 4 года. За ними – пропасть. И отчаяние. И прозрение. И осознание собственной вины. И невозможность исправить…
   Но пока империя празднует, двор ликует. В ярости только императрица Александра Федоровна: снова этот «Альманах де Гота» (так именовался придворный календарь, издававшийся в Германии и сообщавший обо всех событиях, происходивших в царствующих домах Европы)! Как смеют они писать «династия Голштейн-Готторпов-Романовых»? Мы – Романовы! Только Романовы! Запретить ввоз в Россию этого беспардонного альманаха!
   На счастье, в момент принятия императрицей столь радикального решения рядом с ней оказался кто-то умный (такое случалось не слишком часто) и посоветовал не обращать внимания, оставить все как есть, а то ведь обидятся и будут печатать просто: «династия Салтыковых» – позор на всю Европу. Оскорбленная «хозяйка земли русской» на этот раз прислушалась к разумному совету. А то ведь дотошные немецкие издатели могли напечатать совсем уж нестерпимое: «династия Бабкиных»…
   В общем-то, понять императрицу можно: великая империя празднует 300-летие Дома Романовых, а тут какие-то Голштейн-Готторпы! Их княжество и в лупу-то на карте не разглядишь! Но и к издателям альманаха трудно предъявить претензии: Россия числит себя европейской державой, а во всей Европе фамилией семьи, а значит и царствующей династии, считается фамилия отца. Так что, по закону, раньше и в самом деле были Романовы, но с тех пор как на престол взошел Петр III (по отцу – принц Голштейн-Готторпский), династия должна называться его именем. Спасибо еще, что из уважения к Петру Великому, чьим внуком был Петр III, к официальной фамилии добавляют мелким шрифтом «Романовы».
   «Я не рожден для России, непригоден русским, а они – мне!» – раздраженно кричал жене, посмевшей упрекнуть его в пренебрежении русскими обычаями, первый из великих князей Романовых. Презирая жену, да и женщин вообще, он и представить не мог, что этими словами оправдывает роковой поступок, который великая княгиня давно задумала, вскорости совершит и тем самым изменит весь ход нашей истории.
   Этим первым великим князем был принц Карл Петр Ульрих Голштейн-Готторпский, ставший волей Елизаветы Петровны Романовой наследником российского престола Петром Федоровичем; его ненавистной и откровенно презираемой женой – Екатерина Алексеевна (урожденная принцесса Ангальт-Цербстская), будущая императрица Екатерина Великая.
   Не раз поминали недобрым словом Елизавету Петровну, последнюю настоящую Романову на русском троне: неужели не могла найти себе более достойного наследника? Зачем вызвала из жалкой, нищей Голштинии бездарного сынка своей покойной сестрицы и провозгласила его наследником и великим князем? Похоже, родная кровь была для дочери Петра дороже престижа России?!
   «Наследник престола – самое неприятное из всего неприятного, что оставила после себя императрица Елизавета», – к такому выводу пришел один из самых признанных знатоков XVIII века Василий Ключевский.


   Великий князь Петр Федорович.

   А что ей было делать? Завещать трон ею же свергнутому и заточенному в Шлиссельбургскую крепость Иоанну Антоновичу, сыну племянницы Анны Леопольдовны, внучки старшего брата Петра Великого Ивана Алексеевича? Но чем Брауншвейгский принц лучше Голштейн-Готторпского? Да, у Петра всего четверть русской крови (дед с материнской стороны Петр Алексеевич – русский, бабка Екатерина Алексеевна – лифляндка, то есть матушка, покойная сестрица Анна Петровна, как и сама Елизавета, – русская лишь наполовину; отец Карл Фридрих – немец). И у Иоанна Антоновича бабка Екатерина Ивановна – русская, дед Мекленбург-Шверинский герцог Карл Леопольд – немец, матушка Анна Леопольдовна – тоже русская лишь наполовину, отец Антон Ульрих Брауншвейгский – немец. Та же четверть русской крови.
   Только четверть четверти рознь. У Иоанна – кровь слабоумного Ивана Алексеевича, у Петра – самого Петра Великого.
   Слов нет, лучше бы самой родить наследника, но, судя по всему, к тридцати двум годам, когда стала наконец императрицей, Елизавета Петровна рожать уже не могла. Слухов о детях Елизаветы ходит множество. Одни утверждают, что было у нее 8 незаконных детей; другие уточняют: пятнадцать! Поди проверь. Говорят, отдавала младенцев в семьи их отцов, законные жены безропотно воспитывали отпрысков царевны. О том, что именно так поступала Анна Иоанновна со своими детьми от Бирона, известно достоверно. Может быть, Елизавету обвиняли в том же грехе просто по аналогии?
   Особенно упорным был слух, что Андрей Кириллович Разумовский, сыгравший роковую роль в судьбе великого князя Павла Петровича, – сын Елизаветы. Правда, насчет отца мнения расходились: одни называли тайного мужа императрицы Алексея Григорьевича, другие – его младшего брата Кирилла, в семье которого ребенок и был воспитан.
   Александра Осиповна Смирнова-Россет, «Записки» которой – неисчерпаемый источник придворных сплетен, рассказывала (со слов Пушкина), что однажды Николай I, гуляя с поэтом, говорил ему, что у Елизаветы Петровны от Разумовского-старшего было двое детей: сын, умерший ребенком, и дочь, ставшая монахиней.
   Все это – не более чем слухи. Но если даже незаконные дети действительно были, разве могла она завещать им трон? Вот и вспомнила о сыне покойной сестры Аннушки. Тем более что наверняка знала о тайном договоре, подписанном батюшкой и женихом Анны Петровны Карлом Фридрихом Голштинским. Договор давал Петру I право забрать у родителей родившегося от этого брака ребенка и сделать его наследником российского престола.
   Так что выбор того, кто в будущем (пусть и всего на полгода) станет императором Петром III, – вовсе не каприз легкомысленной и, как кое-кто считал, недалекой, неспособной предвидеть даже близкие, не то что отдаленные результаты своих поступков, «веселой царицы Елисавет». Сознательный, хотя и вынужденный выбор. И она была не первой и не последней в нашей истории, кому приходилось выбирать между плохим и очень плохим…
   След в жизни столь нелюбимой им России Петр III оставил маловразумительный. Попытки представить его непонятым гением, предпринятые в последние годы, вызваны прежде всего непреодолимым желанием пересмотреть все традиционные оценки, бытовавшие в отечественной историографии. Непременно – все. У нас ведь принято: разрушить до основанья, а затем… В данном случае затем предполагалось создать новую версию нашего прошлого. При таком подходе (разрушении до основанья всего и вся) версия эта заведомо становится ничуть не более достоверной, чем существовавшая до сих пор, которая и в самом деле многое замалчивала, а многое оценивала так, как было выгодно тогдашним правителям России.
   Кроме того, кардинальный пересмотр привычных оценок Петра Федоровича объясняется нашей национальной страстью едва ли не обожествлять всех принявших насильственную смерть (независимо от того, какую жизнь они прожили). Лучший тому пример – посмертная судьба последнего императора Николая Александровича Романова. Сознательно называю его Романовым, хотя сомневаюсь, что он имеет к Романовым хоть малейшее отношение. Но поскольку моя цель – рассказать о членах семьи, официально именуемой Романовыми, буду и впредь называть всех их этой общепринятой фамилией.
   Что же касается великого князя Петра Федоровича, будущего Петра III, то он интересен почти исключительно тем, что на его примере очевидно, к каким печальным последствиям приводит недолжное воспитание человека, которому предначертано вершить судьбы государства и населяющих его людей.
   При том что как восторгов по поводу непризнанного гения, так и обвинений в адрес Екатерины, якобы старательно возводившей напраслину на несчастного ни в чем не повинного мужа, я не разделяю; по прошествии веков Петр Федорович вызывает не ненависть, как когда-то у Екатерины, не брезгливое раздражение, как у Елизаветы Петровны, не насмешку, пренебрежение и неприязнь, как у множества современников, упоминавших о нем в своих мемуарах и письмах. Он вызывает жалость и сочувствие.
   Предупреждаю сразу: я не намерена, да и не имею права судить или оправдывать никого из своих героев. я просто буду пытаться понять.
   Как случилось, что потомок Петра I и Карла XII не унаследовал ни одного из талантов своих великих предков? Неужели не было в нем задатков, которые могли бы развиться и сделать его вполне достойным преемником тетушки, императрицы Елизаветы? Наверное, были. Теперь, по прошествии двух с половиной веков, с определенностью сказать невозможно. Но если ребенка, даже богато одаренного, с первых шагов лишить любви, заботы, уважения? Думается, искалечить его душу и тело не составит особого труда.
   Что физическое и нравственное здоровье ребенка во многом зависит от состояния и настроения, в котором находится будущая мать во время беременности, сегодня доказано. Но и раньше об этом догадывались. К примеру, Николай I, обожавший свою жену, всегда окружал ее исключительной заботой, вниманием, поклонением. Во время беременностей заботу увеличивал многократно – был уверен: счастливая мать родит счастливого, здорового и красивого ребенка.
   Беды будущего императора Петра III начались еще в утробе матери. Карл Фридрих увез свою молодую жену в родной Киль. После Петербурга столица Голштинского герцогства показалась дочери Петра убогой и невыносимо скучной. Замечательные свойства ее души и ума применения там не находили. Тоска и одиночество стали ее уделом. Зато муж наконец-то почувствовал свободу: молодой жене внимания не уделял, пьянствовал, развратничал. В Петербурге, на глазах у всемогущего тестя, ни о чем подобном и помыслить не смел.
   10 февраля 1728 года двадцатилетняя Анна родила сына. «Бедный малютка, не на радость ты родился», – были первые слова, с которыми обратилась она к ребенку. Вещее сердце не обмануло. Мальчик не успел получить первого, что образует человеческую душу, – материнской нежности и любви.
   На седьмой день после родов Анна Петровна смотрела в открытое окно на иллюминацию, устроенную в честь новорожденного, простудилась и вскоре умерла от скоротечной чахотки. Мальчик остался сиротой. Отец был к нему равнодушен совершенно. Поручил его кормилицам и нянькам, которые исправно кормили, поили, одевали, но все это – по обязанности, не по любви. Лишь одна женщина, гувернантка фрейлейн Алиниус, искренне полюбила малыша. Он робко, с надеждой называл ее мамой. Окружающие, услышав это обращение, зло высмеивали ребенка. А он до конца дней останется верен своей привязанности, возьмет названную матушку в Россию, постарается, чтобы она ни в чем не знала нужды (фрейлейн Алиниус надолго переживет своего воспитанника).
   Когда мальчику исполнилось семь лет, к нему были приставлены военные чины из придворных, ограниченные солдафоны, под стать самому герцогу. Они и пристрастили внука Петра I к маршировке, разводам и парадам. В этом был смысл их собственной жизни, это (внешнюю сторону военного дела) им удалось сделать и смыслом жизни маленького принца.
   Самым страшным наказанием был для него запрет смотреть на разводы и парады. Самым счастливым событием он до конца жизни считал день, когда его, девятилетнего, произвели в секунд-лейтенанты (первый офицерский чин в армии герцога Голштинского. – И. С.). Это производство позволило ему почувствовать себя на равных со старшими товарищами, он даже требовал, чтобы они называли его на «ты», чего по отношению к принцу не мог позволить себе даже убеленный сединами генерал. И это при том, что княжество было бедным, а герцог, лишившись материальной поддержки родственников покойной жены, едва сводил концы с концами.
   Пришедшая к власти в России Анна Иоанновна голштинцев не жаловала, да и опасалась: маленький сын Анны Петровны вполне мог претендовать на русский престол. И не только на русский. Тихий, неловкий, с трудом овладевший грамотой мальчишка был наследником еще и шведского трона. Взвесив открывающиеся возможности, герцог наконец-то заинтересовался собственным сыном. Придворные вспоминали, что он, кивая на мальчика, стал часто повторять: «Он выручит нас из нужды и поправит наши дела!»
   Поскольку сердцу Карла Фридриха Карл XII был милее Петра I, он решил приобщить сына к лютеранской вере и научить тому, в чем был особенно силен шведский король: богословию и латыни. Но все, что так легко давалось талантливому шведскому королю, не расположенный к умственным занятиям Петр Ульрих усваивал с трудом. Богословие ему опротивело. Думается, его отношение к Церкви и священникам, которое будет возмущать и отталкивать от него многих достойных людей в России, – оттуда, из детства. Веру ведь невозможно привить из-под палки.
   И латынь он возненавидел. Уже будучи наследником российского престола, не допускал в свою библиотеку ни одной книги на латинском языке. Грубые голштинские учителя, знавшие только один метод обучения – насилие, навсегда внушили ему отвращение к учебе. Исключение будет составлять только военное дело.
   Петру было десять лет, когда скончался его отец. Несчастный сирота оказался на попечении дяди, принца Адольфа, епископа Эйтенского (впоследствии он станет королем Швеции). В доме дядюшки ему было еще хуже, чем при дворе отца. Дядюшка Адольф передоверил воспитание племянника гофмаршалу фон Брюммеру, который жестоко наказывал мальчика за любое ослушание: бил кнутом, ставил на колени на горох, надевал на него дурацкий колпак на потеху всем слугам и домочадцам. За три года маленький принц не услышал ни одного ласкового слова. К тринадцати годам это был физически слабый, полуграмотный, озлобленный, подозрительный волчонок.
   Тут-то и наступил перелом в его судьбе. На русский трон взошла Елизавета Петровна, родная сестра его покойной матушки, женщина доброго, веселого нрава и нежного сердца. Она тут же призывает к себе единственного оставшегося на свете потомка своего незабвенного родителя. Встречает его ласково, нежно обнимает, целует. Но он к такому обращению не привык, он давно понял: взрослые – лицемеры. Если ни с того ни с сего ласковы, значит, им что-то нужно, что-то такое, от чего ему, Петру Ульриху, будет плохо. Он так и не поверит в искренность тетушки. Впрочем, она сама своими капризами и переменчивым настроением будет портить отношения, едва они начнут налаживаться.
   А поначалу… Елизавета так хотела видеть сына Аннушки, родную кровиночку! Ожидала стройного, ясноглазого, кудрявого ангелочка, а перед ней нескладный, неказистый, хилый подросток – ничего общего ни с дедом, ни с Анной, ни с нею самой, признанными красавицами.
   Но еще хуже – совсем не развит. Это даже ей, не слишком образованной, сразу бросилось в глаза. Чем ближе знакомились, тем больше огорчалась. Недоумевала: чему его там учили, в этой захолустной Голштинии!? Немедля приняла меры: приставила к племяннику наставника, лучше которого во всей России найти было едва ли возможно, академика Якова Штеллина (в некоторых источниках его называют Якобом и фамилию пишут с одним «л»). Выдающийся ученый и блистательный психолог, он старался, прежде всего, разбудить в мальчике интерес к знаниям. Но если занятия по практической математике, фортификации и другим наукам, связанным с военным делом, приносили хоть какие-то плоды, то на занятиях по истории, нравственности, статистике, государственным наукам ученик был невнимателен, рассеян и не скрывал полного отсутствия интереса к этим предметам. Тем не менее Штеллин искренне привязался к своему не слишком талантливому и любознательному ученику. Привязанность была взаимной. Уже выйдя из ученического возраста, Петр Федорович уговорил почтенного директора отделения изобразительных искусств Академии наук остаться библиотекарем при наследнике престола. Наставник не покинул своего воспитанника в самые тяжелые минуты и оставил подробную записку о последних днях царствования Петра III.


   Елизавета Петровна.

   А в годы ученичества усилия Штеллина в конце концов, возможно, и увенчались бы какими-то заметными успехами, если бы не мешала сама Елизавета. Она постоянно разлучала воспитателя и воспитанника, требуя, чтобы великий князь присутствовал на всех балах, маскарадах, празднествах. А праздники при дворе веселой государыни были практически ежедневно. Вполне понятно, что не склонный к усидчивым занятиям науками подросток предпочитал развлечения.
   Впрочем, дворцовые балы тоже не доставляли ему большого удовольствия: в светские кавалеры он решительно не годился, танцмейстеру Лауде стоило немалых трудов обучить его хоть каким-то танцам, в которых его тетка была несравненная мастерица. Ее раздражала неловкость племянника. А он с трудом терпел ее легкомыслие и жажду непонятных ему удовольствий. У него была своя стихия – военные парады и церемониальные марши.
   И еще одна беда разлучала Петра с просвещенным наставником – частые болезни. За самое короткое время подросток перенес оспу и тяжелейшую лихорадку. Жизнь его была на волоске. Елизавета не отходила от него, забывая обо всех недостатках и слабостях, которые раздражали и тревожили. На время выздоровления она отменяла все занятия, считая, что они изнуряют и без того тщедушного племянника. О том, что надолго прерывая занятия, он терял приобретенные с таким трудом знания, не задумывалась. И – главное – не запрещала общаться с теми, кто приехал с ним из Голштинии. Не давала себе труда понять, что влияние гофмаршала фон Брюммера и камергера фон Берхгольца на будущего русского самодержца не просто вредно – разрушительно. Гофмаршал, садист, которого Петр с детства боялся и ненавидел, внушал своему подопечному: «Этот подлый язык (русский. – И. С.) пригоден только собакам и рабам». И это не раз и не два звучало при дворе русской государыни. Елизавета знала. И – терпела. Только поняв, что Брюммер намеренно поощряет истерическую привязанность великого князя к Фридриху II, и убедившись, что она сама для Петра Федоровича – ничто, а Фридрих – выше Бога, наконец выслала Брюммера из России. Но поздно: посеянные им семена скоро дадут всходы, и они окажутся губительными для последнего внука Петра Великого.
   Если бы Елизавета Петровна всерьез озаботилась воспитанием племянника, может быть, что-то и удалось бы изменить в его пристрастиях, в его характере. Ведь были же у него хорошие качества. Даже враги признавали, что он не был злым человеком. Да, был вспыльчив. Но и отходчив. И умел быть благодарным. Вот на эти свойства характера и опереться бы, их бы и развивать…
   А Елизавета Петровна только возмущается: капризен, необуздан, упрям; православную веру принял лишь формально, сердце осталось равнодушным; обряды соблюдать отказывается; русский язык учить не желает. Все время посвящает детским забавам да военным играм с отрядом, вывезенным из Киля. Всесильная императрица возмущается, но не делает того, что могла бы, а скорее должна была сделать: удалить грубых, необразованных голштинцев, попытаться окружить племянника просвещенными русскими людьми, разбудить в нем интерес к его новой родине. Вместо этого она разрешает Петру все увеличивать и увеличивать свое войско. В конце концов, оно достигает пяти тысяч солдат и офицеров. Чужие вооруженные люди ведут себя в пригородной резиденции великого князя вызывающе, не скрывая презрения к местным жителям. Допуская это, Елизавета Петровна удобряет почву для неприязни, с которой относится к «прусскому выкормышу» все больше и больше придворных и гвардейцев.
   Да и сама императрица, провозгласившая племянника наследником и великим князем, в нем разочаровывается. Кстати, здесь уместно упомянуть об отношении Елизаветы к титулу «великий князь», возвращенному ею в обиход. Вот подлинные слова, сказанные ею канцлеру Алексею Петровичу Бестужеву-Рюмину: «Знайте, что в моей империи только и есть великого, что я и великий князь. но и величие последнего есть не что иное, как призрак». Она очень четко дала понять, что только государь всемогущ, а великий князь – всего лишь почетное звание, которое государь дал, но в любой момент может и отнять.
   Эти слова Елизаветы Петровны могли бы стать эпиграфом ко всей книге о великих князьях. Их величие и в самом деле всего лишь призрак. Их зависимость от императора, будь тот отцом или братом, не меньше, чем зависимость крепостного от помещика. Просто уровень другой. Подтверждением тому, что великий князь – существо бесправное, стала женитьба Петра Федоровича. «Пришла пора урода женить» – сокрушалась любящая тетушка. К выбору невесты подошла ответственно, тщательно. Учла все. Только об одном даже не подумала – о чувствах жениха (ну и невесты, разумеется, тоже).
   С точки зрения государственной выбор невесты оказался блистательным: из маленькой Ангальт-Цербстской принцессы Софии Августы вырастет Екатерина Великая. А вот с точки зрения человеческой… Худшего выбора спутницы жизни для своего племянника, умственные и физические возможности которого были крайне скромны, Елизавета Петровна сделать просто не могла.
   Менее подходящую пару трудно было вообразить. Она: «черные волосы, восхитительная белизна кожи, большие синие глаза навыкате, многое говорившие, очень длинные черные ресницы, острый носик, рот, зовущий к поцелую, руки и ноги совершенной формы… походка на редкость легкая и в то же время исполненная величайшего благородства, приятный тембр голоса, смех, столь же веселый, сколь и нрав ее». Он: «обезображенный оспой, почти всегда пьяный, малоразвитый и чудаковатый». Это взгляд современников.
   Но не это главное. После глубокого изучения той эпохи один из самых объективных, неангажированных отечественных историков Сергей Соловьев пришел к печальному выводу: «Петр Федорович обнаруживал все признаки остановившегося духовного развития, он являлся взрослым ребенком». Замечание австрийского посланника Мерси-Аржанто подтверждает этот вывод: «Он не отличается умом, привыкшим к делам, серьезным соображением и отсутствием предрассудков. Его намерения нерациональны, легкомысленны и дики…»
   А Екатерина? Как бы к ней ни относиться, даже враги не могут отрицать, что уже в юные годы она обнаруживала не просто незаурядный ум, но и черты гениальности. И, поначалу даже не желая того, подавляла во всем своего незадачливого мужа. Могли ли они стать гармоничной парой?
   Можно ли судить ее или его? Мне кажется, можно только пожалеть обоих. А уж если обвинять, то только обстоятельства, в которых они оба оказались (принадлежность к царствующим домам), и тех, кто считал себя вправе так бездумно распоряжаться судьбами молодых, не знающих жизни людей.
   Пройдет время, и великий князь найдет женщину, что называется «по себе». Это будет графиня Елизавета Романовна Воронцова, племянница канцлера, родная сестра умнейшей, хотя и не в меру амбициозной Екатерины Романовны Дашковой. Елизавета, в отличие от сестры, глупа, некрасива, но незлобива и добродушна. С великим князем жили они душа в душу, вместе устраивали пирушки, часто кончавшиеся дракой, легко мирились, никогда не держали зла друг на друга. Если бы не женили Петра Федоровича так рано и неудачно, глядишь, мог бы до старости быть счастлив со своей непритязательной Лизанькой.
   Но его женили. Не считаясь ни с его чувствами, ни с его возможностями. Жених и невеста с первого взгляда не понравились друг другу. Правда, Екатерина потом уверяла, что готова была от души полюбить великого князя, если бы… Когда он болел оспой и был на краю могилы, она искренне переживала и истово молилась о его спасении. Да и он во время ее болезни (когда ей, по ее словам, выпустили всю немецкую кровь) много времени проводил у постели невесты. Вспоминают, что, несмотря на все свое легкомыслие и детскую неразвитость, Петр сознавал, что его маленькая жена может быть ему лучшим советником и называл ее «madame la ressourse». В минуты сомнений он постоянно бросался к ней за советом и, получив его, быстро убегал. К собутыльникам, к своему голштинскому войску. В первое время их брачной жизни она была товарищем его любимых игр. Но что это были за игры! Брачное ложе он превращал в поле битвы своих деревянных солдатиков. И так – годами, из ночи в ночь (Елизавета Петровна зорко следила, чтобы они всегда спали в одной постели). Почти девять лет такой жизни…
   Как стало известно почти через полтора столетия после описываемых событий (узкому кругу, в чем убеждают документы, было известно с самого начала), причиной более чем странных отношений между супругами был порок развития, именуемый фимозом, достаточно распространенный и легко устранимый. Не буду вдаваться в физиологические подробности. Кому интересно, может прочитать о фимозе в медицинской энциклопедии. А между тем Елизавете Петровне нужен был внук, который мог бы стать наследником вместо злополучного племянника. Екатерине прозрачно намекнули, что она может сама выбрать отца будущему ребенку (правда, выбрать из двоих придворных, хорошо известных императрице). Екатерина выбрала красавца Сергея Салтыкова. Когда стало ясно, что она беременна, возникла другая проблема: нужно было создать видимость, что отец будущего ребенка – великий князь.
   В архиве международного ведомства Франции хранятся любопытные донесения дипломатов.
   «Великий князь, не подозревая этого, был неспособен иметь детей от препятствия, устраняемого у восточных народов обрезанием, но которое он считал неизлечимым. Великая княгиня, которой он опротивел… не очень огорчалась этим злоключением…»
   «Стыд этого несчастья, которое его удручало, был таков, что он не имел даже храбрости признаться в нем. А великой княгине, принимавшей его ласки лишь с отвращением и опытной не более его, и в голову не приходило ни утешить его, ни заставить искать средства, которые привели бы великого князя в ее объятия».
   «Салтыков тут же стал придумывать способ убедить великого князя сделать все, что было нужно, чтобы иметь наследников… В тот же день Салтыков устроил ужин, пригласив на него всех лиц, которых великий князь охотно видел, и в веселую минуту все обступили великого князя и просили его согласиться на их просьбы. Тут же привели хирурга – и в одну минуту операция была сделана и отлично удалась».
   Все это с трудом укладывается в сознании: молодой человек страдает, у него развивается комплекс неполноценности, брак, у которого и так было ничтожно мало шансов на успех, разрушается – и никто не приходит на помощь! Только когда становится необходимым создать хотя бы иллюзию законного отцовства наследника престола, великому князю наконец помогают. Правда, о деликатности даже не задумываются, превращают интимную процедуру в доступный множеству свидетелей фарс. Попробуем представить, какой осадок это оставило в душе несчастного, который многие годы тщательно скрывал свой недостаток.
   И вот, наконец, воля царственной тетушки выполнена: великая княгиня родила наследника. Роды были тяжелыми. Как только мальчика обмыли, Елизавета взяла его на руки и унесла, не дав матери даже взглянуть на новорожденного (в следующей главе я расскажу, как пагубно отразился этот жестокий поступок императрицы на отношениях Екатерины с сыном). За Елизаветой последовали все, кто присутствовал при родах. Молодая мать осталась одна. Никто не принес ей даже стакана воды.
   Стены в деревянном дворце Елизаветы Петровны (на его месте теперь Михайловский замок) были тонкие, чтобы в соседней комнате не услышали конфиденциальный разговор, приходилось переходить на шепот. Екатерина слышала: за стенкой пировал «счастливый отец». Она звала на помощь. Никто не отзывался. То ли не слышали – пьяные крики заглушали ее голос, – то ли ждали, когда она умрет… Она этого никогда не забудет. И не простит.
   А он? Скорее всего, в свое отцовство он не очень-то верил. Не случайно, по свидетельству современников, «тотчас после рождения Павла в обращении его родителей между собой прекратилась даже всякая внешняя любезность». Они не встречались месяцами. С первой минуты своего царствования Петр не скрывал отношения к жене и сыну: в Манифесте о восшествии на престол он не упомянул о них ни словом. Это был плохой знак. Если раньше великая княгиня могла с абсолютным равнодушием относиться к длящейся уже несколько лет связи мужа с Елизаветой Романовной Воронцовой, то теперь у нее были серьезные основания задуматься: не собирается ли муж избавиться от постылой жены.
   Вскоре опасения подтвердились. Петр приказал своему флигель-адъютанту, князю Ивану Сергеевичу Барятинскому, арестовать Екатерину и отвезти ее в Петропавловскую крепость. Будь на месте Барятинского кто-нибудь другой, приказ, скорее всего, был бы выполнен. Но князь Иван уважал Екатерину куда больше, чем Петра. Вместо того чтобы исполнять поручение, он бросился к любимому дядюшке императора, российскому фельдмаршалу и конной гвардии подполковнику принцу Георгию Людвигу Голштинскому. Но Екатерина и принц терпеть друг друга не могут. Как убедить принца заступиться за государыню? И Барятинский нашел нужный подход: «Государь все это делает, чтобы развестись с императрицей и жениться на этой пьяной дуре Елизавете Романовне Воронцовой, – начал князь. – Императрица имеет, конечно, свои недостатки, но, по крайней мере, она женщина умная, да к тому же и настоящая принцесса, принцесса Ангальтская. А Воронцова-то что такое? Откуда она взялась? Глупа, зла, пьянюшка, баба-яга настоящая! Воронцовы разбойники: грабят, сколько могут; они, пожалуй, всех нас оберут, да еще оттеснят от двора; все места захватят себе и своим креатурам». Последний аргумент оказался неотразимым. Принц побежал к императору, бросился перед ним на колени и заявил, что не встанет, пока Екатерина не будет прощена. К неописуемому огорчению Воронцовых, Петр любимому дядюшке отказать не смог.
   Узнав о происшедшем, Екатерина пообещала князю Ивану не забыть его услугу. И, когда взошла на престол, не забыла. А тогда этот случай не в последнюю очередь предопределил судьбу новоявленного монарха. Любопытно, что одним из убийц Петра III станет родной брат князя Ивана – Федор Сергеевич. Его услуга тоже не будет забыта.
   Всё (вернее, почти всё), что сделает Петр, заняв на беспрецедентно короткое время русский трон, не было неожиданностью; всё прямо вытекало из давно известных пристрастий великого князя, порой патологических.


   Фридрих II.

   Его преклонение перед Фридрихом II ни для кого не было тайной. Все понимали, что он немедля заключит мир с Пруссией, несмотря на то что успехи русской армии в Семилетней войне были впечатляющи, и проживи Елизавета Петровна подольше, судьба Пруссии была бы печальна. Но никто, пребывающий в здравом уме, не мог даже предположить того, что сделал Петр. Он отдал Пруссии все русские завоевания, все земли, политые кровью русских солдат, заключил со вчерашним противником военный союз, направленный на укрепление престижа Пруссии. В сущности, это был самый позорный трактат, когда-либо подписанный русским государем. К тому же Петр публично называл Фридриха своим повелителем. Это дало право саксонскому посланнику Прассу написать: «Теперь в Петербурге императором король прусский».
   А еще новый император переодел русскую армию в прусскую форму, всячески унижал и третировал духовенство, был непристойно весел во время похорон Елизаветы Петровны и многое, многое в том же роде. Все это не было большой неожиданностью, просто то, что у великого князя было на уме, у императора превращалось в реальные дела. Даже добрые поступки, к примеру возвращение из ссылки тысяч наказанных Елизаветой (всего при гуманнейшей царице на каторгу или поселение было сослано около 80 тысяч человек), вполне предсказуемы: его неприязнь к тетушке в последние годы так усилилась, что сделать что-то вопреки ее воле было для него радостью.
   Единственным поступком Петра, вызывающим недоумение, не находящим никаких корней в его интересах и увлечениях тех лет, что он был великим князем, стал Манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству». Значение этого документа в истории России трудно переоценить: он освобождал дворян от обязательной государственной службы, которая была своего рода формой крепостной зависимости. Это был первый реальный шаг к свободе. Для того чтобы Россия стала свободной по-настоящему, нужен был еще один шаг (но какой!) – освобождение от крепостной зависимости большинства населения страны – крестьян. На этот шаг решится лишь правнук Петра III (если придерживаться официальной версии, утверждающей, что все следующие за Петром Федоровичем монархи – его прямые наследники).
   Время для превращения России в свободную страну было катастрофически упущено. Но если появление Манифеста Александра II вполне логично, продиктовано убеждениями царя-освободителя, то появление Манифеста Петра III – загадка. Он ведь никогда не был привержен либеральным ценностям, скорее наоборот: его идеал – казарменная монархия Фридриха Прусского.
   Загадку Манифеста пытались разгадать многие. Одни считали реформистскую деятельность Петра капризом, желанием все разом перевернуть, изменить, не оставить и следа от тетушкиных порядков. Другие видели влияние советников, в первую очередь канцлера Михаила Воронцова, стремившегося укрепить престиж нового государя, с которым связаны блестящие перспективы семейства Воронцовых (Петр ведь всерьез собирался жениться на племяннице канцлера Елизавете Романовне). Третьи уверенно считали авторами Манифеста статс-секретаря Дмитрия Васильевича Волкова и генерал-прокурора Сената Александра Ивановича Глебова (документ вполне соответствует их убеждениям, способностям, уму). Якобы Петр подписал поданную Волковым бумагу не глядя.
   Каждая из этих версий представляется возможной. Но подробности не меняют дела: Манифест, давший свободу русскому дворянству, подписал именно Петр Федорович, едва успевший стать императором, даже не коронованный. Кстати, он единственный из российских монархов не был коронован: не торопился. И здесь, наверное, тоже презрение к русским традициям, которое с малых лет было свойственно великому князю.
   Любопытная деталь: Петр III подписал Манифест о вольности дворянства 18 февраля 1762 года; Александр II Манифест об отмене крепостного права – 19 февраля 1862 года. Разница – 100 лет и один день.
   Как известно, Манифест, который мог бы сделать царя кумиром дворянства, не уберег его от свержения и насильственной смерти. Возмущение общества пропрусской политикой перевесило. А тут еще слухи о том, что он собирается ликвидировать гвардию (как когда-то Петр I ликвидировал стрельцов), заточить в монастырь жену и сына, жениться на Елизавете Воронцовой. Судьба его была решена.
   О дворцовом перевороте в пользу Екатерины, об убийстве Петра III написано так много, что я об этих событиях рассказывать не стану. Скажу только об одном, подтверждающем, что историю всегда писали и переписывали в угоду тем, кто стоял у власти. Как почти 100 лет тщательно скрывали «Записки» Екатерины Великой, которые могли заставить усомниться в праве на трон ее потомков, по ее версии, не имеющих никакого отношения к Романовым, так же пытались скрыть и факт убийства Петра Федоровича. Смерть от геморроидальной колики оставалась официальной версией практически до конца царствования Романовых.
   В 1884 году журнал «Русская старина» мог позволить себе написать об убийстве лишь завуалированно: «Тут Орлов запятнал себя вторым поступком, не менее страшным, как прежний». В 1912 году в исторических очерках для юношества весьма осведомленный и обычно скрупулезно следующий фактам и документам Борис Борисович Глинский вынужден был написать: «В конце июня 1762 года он отрекся от престола и вслед за тем скончался».

Мсье второй сорт

   Эту запись Фридрих сделал после первой встречи с сыном своего убиенного неистового поклонника Петра Федоровича. Шло лето года 1776-го. Павлу Петровичу оставалось жить еще четверть века. Из них 21 год – великим князем, наследником того самого престола, который был для него столь опасен. Не будем принимать в расчет нелестную оценку нашего народа. Что в ней удивительного, если вспомнить, что именно этот народ дважды изрядно поколотил слывшего непобедимым Фридриха. Такое не прощают. Тем более если привык, что мир называет тебя Великим.
   Насчет нежного женского правления с мудрым прусским королем тоже можно поспорить. Особенно если вспомнить некоторые проявления «нежности» императрицей Анной Иоанновной.
   Но вот в оценке русского великого князя и в предвидении его судьбы Фридрих оказался точен абсолютно. Замечу только, что сделав эту пророческую запись, коварный король сразу написал письмо матушке Павла Петровича, императрице Екатерине. Тоже Великой. Он восхищался умом и благородными манерами ее сына. Хотел польстить? Или наоборот, зная о взаимоотношениях царицы с наследником, думал задеть ее высокой оценкой нелюбимого сына? Кто знает…
   Впрочем, допускаю, что я напрасно обвиняю прусского монарха в лицемерии. Никто не способен был оставлять столь противоречивых впечатлений, как Павел Петрович. Ни о ком из персонажей отечественной истории не осталось столь взаимоисключающих мнений. Ласковый и жестокий, умный и безумный, грубый и деликатный, благородный и коварный, доверчивый и подозрительный, прекрасно воспитанный и абсолютно неадекватный, патологический трус и человек, способный на решительные поступки. Это все о нем. И все – правда.
   Объяснить эту двойственность, точнее даже многоликость, берусь парадоксальным сочетанием генов. Допускаю, что специалисты обвинят меня в изобретении антинаучного термина, но предполагаю, что вобрав по наследству свойства столь несовместимых родителей (если отцом Павла считать Петра III), он был обречен на жестокую борьбу с самим собой.
   Кроме того, несдержанность, неуправляемость, непредсказуемость великого князя, а потом и императора – родом из детства. Оно определенно не было счастливым. Отец был к мальчику более чем равнодушен. Потом Павел об этом забыл, скорее заставил себя забыть, чтобы во всех своих горестях обвинять только одного человека – мать.
   Чтобы с возможно большей объективностью разобраться в отношениях Екатерины и Павла, нужно подробно рассказать и о ее отношениях с мужем, и о тайне рождения мальчика (которая после знакомства с ее «Записками» уже и не кажется тайной). Формат книги не дает мне возможности углубляться в эту непростую тему. Тех, кого она интересует, направляю к своей книге «Принцессы немецкие – судьбы русские», где очень подробно рассказана вся история появления на свет наследника российского престола от зачатия до родов и первого года жизни ребенка. У того, кто попытается непредвзято во всем этом разобраться, думаю, отпадет желание упрекать Екатерину Великую в бессердечности.
   Возможно, у нее не было развито материнское чувство. Но разве это грех? Это данность. Вот не было у нее, к примеру, музыкального слуха. Что же, ее за это осуждать? Зато как мощно были развиты качества, за которые ее еще при жизни по праву назвали Великой. Что же касается материнских обязанностей, она их до поры выполняла безукоризненно. Тем, что Павел восхищал своими знаниями и прекрасным воспитанием (когда хотел или считал нужным восхищать), он, безусловно, обязан матери. Это она пригласила к нему лучших педагогов, следила, чтобы программа обучения была полной и всесторонней.
   Но к тому времени, когда Екатерина смогла заняться воспитанием сына (ему было уже 8 лет), Елизавета Петровна, которая отобрала новорожденного у матери и до самой своей кончины не допускала к нему Екатерину, успела нанести физическому и нравственному развитию ребенка весьма ощутимый урон. Она окружила мальчика многочисленными няньками и кормилицами. Как они «заботились» о мальчике, мы знаем из воспоминаний его матери, которая однажды, тайком пробравшись в комнату сына, была потрясена увиденным. «Его держали в неимоверно душной комнате, укутанного во фланелевые пеленки, в колыбельке, обложенной мехом чернобурой лисы; при этом покрыт он был атласным ватным одеялом, а поверх – другое одеяло, розового бархата, на меху тех же чернобурок… лицо и тело его были залиты потом, отчего, когда он подрос, малейший ветерок вызывал переохлаждение и заболевание». Но почти не прекращающийся насморк – далеко не самый страшный результат подобной заботы.
   Беда в том, что мальчик был от природы пуглив. Малейший шум вызывал у него одну реакцию: немедленно спрятаться под стол, под одеяло, не важно, куда, лишь бы его не видели. Он постоянно прислушивался, будто ждал опасности. Пытаясь отвлечь его, нянюшки рассказывали сказки. А они известно о чем. О леших, злых колдуньях и другой нечисти. Желая помочь, любящие, но совершенно безграмотные женщины превратили своего подопечного в патологического труса. У ребенка развилась подозрительность, склонность к галлюцинациям и нервным припадкам. Склонность эта осталась навсегда и принесла немало бед и самому Павлу, и его близким, и, в конце концов, оказавшейся в его власти стране.
   Поскольку я не буду касаться жизни и дел Павла-императора, за подтверждением сказанного любознательный читатель может обратиться к подробным, тщательно документированным трудам многих историков и писателей, которых привлекала противоречивая личность сына Екатерины Великой. Назову только самые полные и подробные исследования: «Император Павел I» Н. Шильдера, «Сын великой Екатерины» К. Валишевского, «Павел I» А. Пескова, «Убийство Павла I» К. Грюнвальда, «Павел Первый» А. Труайя.
   Я же попытаюсь сделать то, что эти уважаемые авторы, по-видимому, не считали важным и интересным: проанализировать, как, когда и почему зарождались и крепли или, наоборот, стирались противоречивые свойства характера Павла Петровича.


   Великий князь Павел Петрович в детстве.

   Уязвленная тем, что мальчик боится и ее, обожающую его двоюродную бабку, Елизавета Петровна наконец отстранила от Павла безграмотных нянек и приставила к нему людей, которые, как ей казалось, сумеют воспитать из него настоящего мужчину. Первым был Федор Дмитриевич Бехтеев, посредственный дипломат, несколько лет прослуживший в русском посольстве в Париже. Был он человеком порядочным, но психологом и педагогом никудышным. Именно он развил в своем подопечном черты, которые мудрый наставник постарался бы подавить: страсть к формальной стороне военного дела (похоже, врожденную) и ту чрезмерную важность и заносчивость, которая сразу бросилась в глаза Фридриху Великому.
   Бехтеев выдумал для мальчика азбуку, в которой буквы изображались в виде солдатиков. Но больше всего, пожалуй, навредила Павлу газета, которую печатал наставник. В ней он помещал придуманные им самим «отклики» на поведение великого князя. В них одобрение соседствовало с порицанием, но было очевидно, что все сделанное или сказанное Павлом становится незамедлительно известно во всех концах света, мальчик уверовал, что внимание всего мира приковано к каждому его слову и поступку, и возомнил себя центром вселенной. В плену этого заблуждения он будет пребывать до конца дней. И его эгоцентризм, и многие его обиды и разочарования, в том числе постоянные обиды на мать, будут основываться именно на этом заблуждении.
   Наступил момент, когда даже Елизавете Петровне стало ясно, что воспитывать будущего наследника должен человек более дальновидный и просвещенный, и она назначает на пост главного воспитателя «русского вольтерьянца» Никиту Ивановича Панина. В нем многие видят некое исчадие ада и именно ему приписывают вину за сложные отношения, сложившиеся между его воспитанником и Екатериной. Но это мнение слишком поверхностно. Панин – сибарит? Да. Развратник? Да. Интриган? Да, и еще раз да. Но он европейски образован и не чужд ответственности за доверенное ему дело. В его пространной записке, предлагающей план воспитания наследника, нашлось место всему, что необходимо будущему монарху: и изучению наук, и заботе о физическом и нравственном здоровье, и намерению пользоваться даже играми для того, чтобы направлять мальчика к добру.
   Учителей Панин подобрал для своего подопечного тоже вполне достойных: математике его обучал немецкий профессор Эпинус, немецкой и французской литературе – бывший профессор Страсбургского университета Анри Николаи и довольно популярный в то время писатель Франсуа Лаферье, а уж лучшего преподавателя богословия, чем архимандрит Платон (будущий митрополит), найти было просто невозможно.
   Поначалу Екатерина, получив наконец доступ к воспитанию сына, хотела заменить Панина одним из самых блистательных энциклопедистов Жаном Лероном Д’Аламбером. Но знаменитый француз, прочитав манифест о смерти Петра III от геморроидальной колики, отказался от лестного предложения, написав, что страдает той же болезнью, а, судя по всему, климат России для таких больных опасен. Екатерина обратилась к Дидро, к Мармонтелю, но и они последовали примеру Д’Аламбера… Так что пришлось довольствоваться тем, что было.
   Зато Панин приглашает к Павлу молодого учителя Семена Порошина. Этому человеку мы обязаны весьма занимательными наблюдениями за жизнью наследника и становлением его характера. Это он описал несколько эпизодов, которые должны были заставить окружающих серьезно задуматься о психическом здоровье ребенка. Когда Порошин сообщил Павлу о кончине Ломоносова, мальчик с брезгливой гримасой заявил: «Что о дураке жалеть, казну только разорял и ничего не сделал!» И никто не попытался оспорить это категорическое суждение! Но когда через некоторое время тот же Порошин прочитал ученику Пятую оду Ломоносова, Павел воскликнул: «Ужасть как хорошо! Это наш Волтер!» Такая резкая смена оценок была очевидным свидетельством нестабильности психики. Это беспокоило. Но не настолько, чтобы принимать меры.
   Митрополит Платон, один из самых выдающихся епископов Русской православной церкви того времени, имел на Павла серьезное сдерживающее влияние, но он не мог постоянно водить наследника за руку… Владыка Платон вспоминал, что Павел всю свою жизнь «увлекался идеями, непосильными для него. Еще ребенком он был полон мыслей, чувств и честолюбивых мечтаний, которых его мозг не мог переработать… На него с детства смотрели, как на взрослого, и благодаря Порошину, он никогда не забывал, что по своему рождению и призванию он человек единственный в своем роде, – будущий царь! Десятилетним мальчиком он уже высказывал обо всем свое решительное мнение, принимал тон азиатского деспота, не задумываясь, раздавал направо и налево похвалы, порицания, презрение – в особенности последнее. Он усвоил себе роль сурового цензора по отношению к правительству своей страны, раздражался от нетерпения, что не имеет власти его изменить, и засыпал над своей ученической тетрадью со словами: „я царствую!“»
   В этом свидетельстве – все будущее Павла Петровича, все, что приведет его к краху.
   Однажды, присутствуя на премьере спектакля «Ученые женщины», мальчик вознегодовал по поводу того, что публика аплодирует актерам без его, великого князя Павла, повеления. Вернувшись во дворец, десятилетний мальчик заявил: «Вперед я выпрошу, чтобы тех можно было высылать вон, кои начнут при мне хлопать, когда я не хлопаю. Это против благопристойности». Екатерина, естественно, не выполнила просьбу сына, но и не придала ей того значения, какое стоило бы: мальчик определенно страдал манией величия. Именно это станет одной из главных причин и его все ухудшающихся отношений с матерью, и вообще почти всех его будущих бед. Но этот упрек в адрес матери справедлив только в том случае, если Екатерина знала о странностях поведения сына. Ведь «Записок» Порошина она наверняка читать не могла, а решались ли ей докладывать о происходящем? Допускаю, что не докладывали: опасались обеспокоить, боялись гнева.
   Но Порошин однажды не выдержал. Он написал своему воспитаннику, которого, несомненно, любил, а потому хотел не столько обидеть, сколько предостеречь: «В один прекрасный день, господин мой, Вы, движимые самыми хорошими намерениями в мире, способны будете вызвать к себе лютую ненависть!» Скорее всего, именно это откровенное послание вызвало гнев Никиты Ивановича Панина (как посмел высказать подобное замечание будущему государю!), и он отправил Порошина в отставку. Но предсказание учителя сбудется с абсолютной точностью. Правда, до этого пройдет еще 35 лет, наполненных событиями, как радостными, так и, в большей части, печальными и даже трагическими.
   Екатерина, как от нее ни скрывали, видела некоторые странности в поведении сына. Особенно ее заботила частая, ничем извне не мотивированная смена настроений. Ей казалось, что это непостоянство связано с рано развившейся и не находящей удовлетворения чувственностью. И она решила сына женить.


   Великая княгиня Наталья Алексеевна, первая жена Павла Петровича.

   Желающих узнать подробности обоих браков Павла Петровича я снова отсылаю к книге «Принцессы немецкие – судьбы русские». Здесь скажу только, что императрица, хотя и сама избрала семейство ландграфов Гессен-Дармштадтских, с которым считала возможным породниться, не отказала сыну в праве самостоятельно выбрать одну из трех принцесс. Если вспомнить, как выдавали замуж ее, это было весьма демократично. Более того, она не стала возражать, когда Павел выбрал ту, которая ей самой понравилась много меньше сестер. Не исключено, что он сделал этот выбор назло матушке. За что в итоге и поплатился. Но сразу после свадьбы он был счастлив и даже к матери стал относиться терпимее.
   Правда, вскоре сделался мрачен, его взгляд горел тревожным огнем, с матерью держался то подчеркнуто холодно, то был дерзок и груб. Екатерине докладывают: молодая великая княгиня плохо влияет на Павла, попрекает его, почему он терпит, что его матушка слишком засиделась на троне, его троне! Государыня ничего не предпринимает: «Я знаю, что Павел будирует против меня, но всем наследникам кажется, что они лучше справятся с государственными делами. Я могу утешаться одним: его сын также будет будировать против него самого». Ее пророчество сбудется через 27 лет…
   Что же касается нетерпеливой жены наследника, великой княгини Натальи Алексеевны, то она вскоре скончается родами. Так что подстрекать Павла Петровича какое-то время будет некому.
   Смерть жены повергла его в отчаяние. Видя его состояние, Екатерина отдала сыну пачку писем: любовных писем его лучшего друга, графа Андрея Кирилловича Разумовского, к его обожаемой жене. Обняла (в их отношениях такое проявление чувств – редкость), сказала: «Они недостойно злоупотребили твоим доверием». Наверное, это было жестоко. Но она хотела помочь, исцелить. Сама всегда предпочитала знать правду. Любую. И исцелила. Через полгода, когда подобрала ему новую невесту, он с веселым любопытством расспрашивал: «Блондинка? Брюнетка? Маленькая? Высокая?»
   Однако при том, что великий князь легко и охотно отдался радостям новой семейной жизни, коварство первой жены навсегда оставило неизгладимый след в его душе. С теми, кого любил, в юности он бывал трогательно, по-детски доверчив. Именно так относился к Наталье и Андрею. Больше это не повторялось. Никогда. После того как убедился в предательстве самых близких, недоверчивость, подозрительность стали доминирующими чертами его натуры. Потом, когда он станет императором, именно подозрительность будет отравлять жизнь всем окружающим. Да и ему самому.
   В первое время после новой женитьбы Павел опять сделался с матерью непривычно хорош. Охлаждение их отношений, думаю, наступило не только оттого, что великий князь уверовал «доброжелателям», которые упорно нашептывали: мол, матушке следовало бы освободить трон ему, законному наследнику своего незабвенного отца. Екатерина, стоило ей захотеть, сумела бы переубедить сына. Она обладала просто фантастической способностью убеждать. К тому же на ее стороне были неопровержимые факты. Вступая на престол, Петр III ни словом не обмолвился о своем сыне и не подумал назвать его наследником. А поскольку закона о престолонаследии в России не существовало, то считать Павла, как единственного сына, законным наследником не было никаких оснований. Законным наследником он стал только с той минуты, как его провозгласила таковым матушка. Причем ее наследником, а вовсе не покойного родителя. Так что ничего кроме благодарности он, казалось бы, к матери испытывать не должен. Почему она не объяснила ему всего этого, почему не воспользовалась своим даром убеждения?
   Думаю, ее отталкивало от великого князя нечто такое, о чем она не могла и не хотела рассказать никому. Попробуем представить чувства женщины, которая точно знает, что отец ее ребенка – вовсе не убиенный Петр Федорович, а между тем ребенок становится все больше и больше похож именно на Петра. Сначала она недоумевает. Потом ее охватывает тревога: наверняка никакого сходства нет (потому что и быть не может), значит, это игра ее больного воображения, измученного угрызениями совести (угрызения, вероятно, и вправду мучают)? Потом, когда сходство становится очевидным для всех, ее охватывает ужас (который приходится постоянно скрывать): что, если это сходство – Божья кара?


   Великая княгиня Мария Федоровна, вторая жена Павла Петровича.

   Павел, конечно же, знал о том, как умер его отец. Не подробности, нет. Только сам факт насильственной смерти. Знали об этом не только при русском дворе и всех царствующих дворах Европы. Знали многие, слишком многие. Достаточно вспомнить историю, случившуюся в Вене. Дело было так: путешествуя по Европе со своей второй женой, которую тоже нашла ему матушка и за которую он в течение нескольких лет был государыне искренне благодарен, великий князь был приглашен в императорский театр. Должны были давать «Гамлета», но актер Брокман отказался выйти на сцену, опасаясь, как бы высокий гость не усмотрел в пьесе намека на свои отношения с матерью, «безнаказанной подстрекательницей убийства его отца». Так что кое-кто в Европе ему сочувствовал. Более того, им восхищались: «В Версале он производил впечатление знатока французского двора, изучившего его так же хорошо, как и свой. В мастерских наших художников (с наибольшим интересом он виделся главным образом с мсье Грезом и мсье Гудоном) он выказал такие познания в искусстве, которые делали для них его одобрения более ценными (как не вспомнить добрым словом учителей, приставленных к великому князю ненавистной матушкой. – И. С.). В наших лицеях и академиях своими похвалами и вопросами он доказал, что он давно знает тех людей, просвещенность и добродетели которых сделали честь их веку и их стране». Между прочим, написал это не кто-нибудь, а Мельхиор Гримм, доверенное лицо Екатерины Великой, прекрасно знавший все нюансы ее отношений с сыном.
   Но было немало весьма достойных людей, на которых русский великий князь произвел совсем другое впечатление. В те же дни, когда Гримм писал свое послание Екатерине, государственный министр Франции Эдельшейм заметил: «Цесаревич вобрал в себя все безумство, высокомерие, слабость и эгоизм». А австрийский фельдмаршал принц Шарль Жозеф Де Линь, известный весьма проницательными суждениями о своих современниках, писал: «Ум его был обманчивым, сердце прямолинейным, мнение – чистой случайностью. Он был подозрительным, обидчивым… Строящий из себя фрондера, разыгрывающий из себя преследуемого… Горе его друзьям, врагам, союзникам и подданным! Он ненавидит свой народ и говорил мне о нем когда-то в Гатчине такое, что я не могу повторить.»
   Коли уж принц Де Линь упомянул Гатчину, остановимся на этой любимой резиденции Павла Петровича чуть подробнее. В 1783 году, по поводу рождения у великокняжеской четы дочери Александры, Екатерина дарит сыну огромный дворец и поместье, выкупленные ею у наследников недавно скончавшегося Григория Орлова. К слову сказать, это вряд ли порадовало бы отставного фаворита: Павла он терпеть не мог, относился к тому с некоторой даже брезгливостью.
   О многочисленных радостях и проблемах гатчинской жизни рассказывать не буду, скажу только о главном. Наконец-то здесь, в принадлежащем только ему изолированном от Петербурга и страны удельном княжестве, великий князь смог провести некую репетицию будущего управления всей великой державой. Гатчину он воспринимал как страну в миниатюре. Он получил возможность хотя бы в своем уделе противостоять нововведениям ненавистного Потемкина. Тот посмел радикально изменить военную форму русской армии: повелел отрезать косы, отменил использование пудры для волос, вместо долгополых мундиров переодел солдат в короткие куртки, вместо коротких обтягивающих штанов – в широкие, не стесняющие движений шаровары. Полководец Потемкин знал, как мешает в бою устаревшая униформа времен Семилетней войны. Он думал о солдатах. Не нюхавший пороха Павел Петрович думал о другом – о верности традициям.
   Павел начал формировать в Гатчине собственные воинские части. Уж своих-то солдат он одел, как положено: огромные гренадерские шапки, высокие, до колен сапоги, обтягивающие ноги, длинные, до локтей перчатки и, конечно же, всем, как и прежде, было приказано напомаживать и пудрить волосы. Для обучения своего войска великий князь пригласил прусских инструкторов, чем заслужил искреннее одобрение своего кумира Фридриха Великого.
   Скоро мини-армия великого князя насчитывает уже две с половиной тысячи человек. Отлично вооруженных и обученных. Тут бы Екатерине и задуматься: зачем сыну такое войско, если ее, государыню, и в Царском Селе и в Зимнем охраняет не больше сотни гвардейцев? Но она даже рада: военные игры отвлекут сына от неуемного, страстного стремления как можно скорее завладеть короной. Он упоен своей безраздельной властью над гатчинским воинством. Нелепо? Смешно? Но иллюзия власти может охладить его нетерпение…
   Однако мудрой матушке стоило бы задуматься. «Военные игры» начинали приобретать страшноватые формы. Как-то в присутствии сыновей Павел Петрович с извращенной жестокостью наказал офицера за ничтожную провинность. Увидев их ошеломленные лица, улыбнулся и назидательно произнес: «Вы видите, дети мои, вы видите, что с людьми необходимо обращаться, как с собаками?!» Молодые люди возразить не посмели. Но тревога за свое будущее и будущее страны (если они уже задумывались о судьбе страны) с тех пор их уже не покидала. Уже тогда своими руками отец готовил старшего сына к чудовищному поступку, постепенно делая этот поступок неотвратимым…
   «Нельзя без жалости и ужаса видеть все то, что делает великий князь-отец. Впечатление такое, что он изобретает средства, чтобы заставить ненавидеть себя. Он вбил себе в голову, что его презирают и стараются ему это показать, из-за этого он цепляется ко всему и наказывает без разбора… Малейшее опоздание, малейшее противоречие выводит его из себя, и он как с цепи срывается. Странным в его поведении было и то, что он никогда не исправлял свои ошибки… В Гатчине поговаривали о ежедневной жестокости и мелочных придирках». Это слова Федора Ростопчина, а уж его-то, при всем желании, никак нельзя заподозрить в неприязни к великому князю.


   Михайловский замок.

   Пока во власти Павла Петровича только Гатчина. Скоро окажется вся Россия…
   Нельзя умолчать и о том, что Павел – выдающийся мистификатор. Ввести людей в заблуждение, заставить, чтобы поверили придуманным им небылицам, – одно из любимых развлечений будущего императора. Допускаю, что он с удовольствием морочил головы окружающим рассказами и о ночной прогулке по набережной Невы с призраком Петра Великого (через века c абсолютной верой в их подлинность передаются слова призрака: «Бедный, бедный Павел! Бедный князь!»); и о явлении архангела Михаила, повелевшего построить Михайловский замок; и о вещем сне, который одновременно приснился ему и его супруге, возвестив, что долгожданная власть скоро будет в их руках. Правда, в последнем случае нужно было соучастие Марии Федоровны, но на нее он вполне мог положиться, ведь этот розыгрыш был и в ее инте ресах.
   Они оба были последовательными мифотворцами. Павел творил миф о себе – избраннике таинственных сил, наделенном сверхчеловеческим даром предвидения. Этот миф просто необходимо было поддерживать время от времени рассказами об очередном озарении. Впрочем, вполне допускаю, что я не права, что пророческие видения действительно имели место. А может быть, все дело в явной психической нестабильности сына Екатерины Великой; той самой нестабильности, которую замечали в нем с раннего детства, но не пытались преодолеть, а (пусть и невольно) только усугубляли неумелым воспитанием?
   С годами, снедаемый жаждой власти, Павел все более уверялся (или его уверяли), что приказ убить его отца отдала матушка – она сделала его несчастным, одиноким сиротой. Эта уверенность постоянно подогревала ненависть к Екатерине.
   Но вот Федор Ростопчин (один из немногих, кого с определенной мерой условности можно назвать другом Павла Петровича), найдя в бумагах умирающей государыни записку Алексея Орлова, сначала ее скопировал (эта-то копия и дошла до наших дней, подлинник Павел бросил в огонь, как и предполагаемое завещание матери, которым она лишала его престола и объявляла своим наследником внука, Александра Павловича), а потом передал великому князю. Павел читал, не скрывая волнения: «Матушка, милосердная государыня. Как мне изъяснить, описать, что случилось, не поверишь верному своему рабу. Но, как перед Богом, скажу истину. Матушка! Готов на смерть идти, сам не знаю, как беда случилась. Погибли мы, коли не помилуешь. Матушка, его нет на свете. Но никто сего не думал, и как нам задумать поднять руку на государя. Но, государыня, случилась беда. Он заспорил за столом с князем Федором (Барятинским. – И. С.), не успели мы разнять, а его уже не стало. Сами не помним, что делали, но все до единого виноваты, достойны казни. Помилуй меня хоть для брата. Повинную тебе принес и разыскивать нечего. Прости или прикажи скорее кончить. Свет не мил, прогневили тебя и погубили души навек». Дочитав, наследник (уже без нескольких минут император) вздохнул с облегчением: слава Богу, матушка не приказывала убивать!
   Но это облегчение не остановило его: он все-таки устроил безумный фарс – совместные похороны Екатерины и извлеченных из могилы сгнивших за 34 года останков Петра III. Он мстил матери за 42 года ожидания вожделенной власти, за то, что она превосходила его во всем, за то, что в открытую называла его «мсье второй сорт». Его беда была в том, что у него недоставало ни мудрости, чтобы осознать величие покойной императрицы, ни великодушия, чтобы забыть и простить. Он хотел одного: уничтожить все, сделанное ею, стереть даже память о ней.
   Все, что Павел Петрович пережил, будучи великим князем, сформировало характер, образ мыслей и действий реформатора и разрушителя. Но реформатор, желающий во что бы то ни стало все изменить, все сделать по-своему, но не имеющий ни определенной цели, ни плана, хватающийся то за одно, то за другое, вязнущий в мелочах – опасен. Став императором, Павел будто поставил себе целью добиться, чтобы сбылось пророчество его кумира Фридриха Великого: повторил судьбу своего несчастного отца.
   Заговор и убийство были делом нескольких человек из ближайшего окружения царя. Но самым страшным оказалось то, что его смерть не вызвала ни слез, ни сочувствия. Страна, лишившаяся монарха, ликовала.


   Великий князь Павел Петрович.

   Жена недавнего наследника, а теперь уже императора Александра I Елизавета Алексеевна писала матери 13—14 марта 1801 года: «Как бы ни больно мне думать о горестных обстоятельствах смерти императора, признаюсь, я дышу свободно вместе со всей Россией… ему (Александру Павловичу. – И. С.) необходима твердость, ибо, Боже праведный, в каком состоянии досталась ему эта империя… Все тихо и спокойно, если бы не безумная радость, которой охвачены все от последнего мужика до самых высокопоставленных особ».
   Чтобы заслужить такую посмертную участь, надо было очень постараться…
   В жизни обоих персонажей этой главы было немало событий, рассказ о которых мог бы оказаться небезынтересен читателям. Я сознательно отобрала только то, что важно для концепции всей книги: участь людей, в силу своего рождения оказавшихся в привилегированном положении, вовсе не безмятежна. Жизнь их так трудна, так полна опасностей, искушений и соблазнов, что вряд ли стоит им завидовать (впрочем, завидовать вообще никому не стоит – у каждого своя судьба). А вот посочувствовать им можно. И – пожалеть… Даже если они (такие, какими их сделали положение, воспитание, интриги двора) и не слишком симпатичны.
   Мне кажется, судьбы именно первых великих князей Романовых позволяют понять: положение великого князя, для других недосягаемое и завидное, для самого обладателя высокого титула может быть унизительным (или таковым казаться). Вот тогда-то он и делается по-настоящему несчастен: его амбиции многократно превышают его возможности, а среди окружающих обязательно найдутся завистники и интриганы, которые будут постоянно бередить рану. Их растлевающее влияние разовьет у великого князя комплексы, которые, когда (если) их обладатель придет к власти, окажут самое прискорбное влияние на его подданных. Думаю, правомерность такого заключения судьбы Петра Федоровича и Павла Петровича подтверждают неопровержимо. Большинству их потомков тоже предстоит пережить и непонимание, и унижения (может быть, для рядового человека это и не унижения вовсе, но они-то от рождения привыкли считать себя избранниками судьбы); предстоит ломать себя в угоду традициям и этикету.
   В общем, среди тех, о ком я расскажу, будет очень мало счастливых людей. А уж безоблачно счастливых не будет вовсе…

Часть II
Внуки великой Екатерины

   Верховная власть в России издавна переходила от умершего владыки к следующему, или по завещанию, или – чаще всего – к тому, кто имеет силу властвовать. Закона о престолонаследии не существовало. Петр Федорович был назначен наследником волей тетушки, императрицы Елизаветы Петровны. Павел Петрович – волей матушки, Екатерины Великой. Павла это категорически не устраивало. Во-первых, он не желал ничем быть обязан матери; во-вторых, был уверен: и без ее воли он, Павел, как единственный сын – законный наследник своего отца. Нет такого закона? Значит, будет!
   И он вместе со своей амбициозной супругой Марией Федоровной еще за 8 лет до кончины Екатерины II разрабатывает «Учреждение об императорской фамилии» – первый и единственный в истории отечественного законодательства закон о престолонаследии. Он гласит: корону наследует старший сын, за ним – его старший сын, а если такового не окажется – младший брат (независимо от интеллектуальных, волевых и нравственных качеств. – И. С.). И никаких женщин на троне!
   Взойдя на престол, Павел этот закон немедленно подписал и тем самым… Вот тут все далеко не просто. Одни считают, что тем самым он принес огромную пользу России: наконец-то она получила строгий, внятный закон, как и подобает правовому государству. Наверное, они правы. Но чисто теоретически. Практика же доказала иное: неизбежность передачи власти законному наследнику, даже если у него недостает качеств, необходимых для руководства страной, приводит к ослаблению власти, ее деградации и, наконец, крушению. События 1917 года это доказали. Неоспоримо и кроваво.
   Кроме того, закон, принятый Павлом, не осчастливил и его потомков (буду придерживаться официальной версии происхождения Николая Павловича, а значит и его сыновей и внуков). Если Петр III и Павел I жаждали власти, то большинство следующих за ними российских императоров к ней вовсе не рвались, наоборот, ею тяготились. Зато среди великих князей, которые, по Павловскому закону, не могли претендовать на престол, были такие, кто страстно мечтал о власти и, быть может, сумел бы ею распорядиться лучше, чем законный наследник.
   В этой главе расскажу о наследниках Павла Петровича. Их, в силу обстоятельств и запутанных дворцовых интриг, оказалось трое.
   Первым и вполне законным наследником был старший сын Павла и Марии великий князь Александр Павлович. Но он был не просто старшим сыном творцов закона о престолонаследии, он был любимым внуком Екатерины Великой, и она вовсе не считала, что ему следует терпеливо дожидаться смерти отца, чтобы занять российский трон. Ее трон.

Двуликий Янус

   Как только великая княгиня Мария Федоровна разрешилась от бремени и повитуха обмыла и запеленала младенца, безмерно счастливая бабушка унесла новорожденного в свои покои. Она повторила то, что сделала с ней и ее ребенком Елизавета Петровна. Правда, роженицу не оставили одну (умрет – умрет, выживет – выживет), как когда-то Екатерину. Вокруг молодой матери толпились врачи и прислуга, старались не просто немедленно выполнить, но и предугадать любое ее желание. К тому же свекровь сделала невестке поистине царский подарок – 362 десятины земли в пяти верстах от Царского Села. Вскоре на этой земле вырастет Павловск, одна из дивных жемчужин столичных пригородов. Это была щедрая плата матери за то, что у нее отобрали первенца. Цинично? Жестоко? Наверное. Но сама-то императрица тоже пережила такое. И невестка переживет. И еще нарожает, сколько захочет. А этот, первый, принадлежит ей! Из него она вылепит свое подобие – великого императора.
   Через несколько дней после рождения внука она напишет Мельхиору Гримму, одному из немногих, с кем могла позволить себе быть абсолютно откровенной: «Я бьюсь об заклад, что вы вовсе не знаете того господина Александра, о котором я буду вам говорить. Это вовсе не Александр Великий, а очень маленький Александр… который в честь Александра Невского получил торжественное имя Александра и которого я зову господином Александром (имя государыня выбрала сама, согласны ли родители, даже не спросила. – И. С.). Но, Боже мой, что выйдет из мальчугана? Я утешаю себя тем, что имя оказывает влияние на того, кто его носит, а это имя знаменитого… Жаль, что волшебницы вышли из моды; они одаряли ребенка, чем хотели; я бы поднесла им богатые подарки и шепнула бы им на ухо: сударыни, естественности, немножко естественности, а уж опытность доделает все остальное».
   О младенческих годах ни одного из великих князей, в том числе будущих императоров, не осталось таких подробных и любовных свидетельств, как о детстве Александра Павловича. Он буквально купался в бабушкиной любви. Казалось, счастливое детство (такого до Александра, да, пожалуй, и после, не знал никто из Романовых) – залог будущей счастливой жизни и уж наверняка легкого, оптимистичного характера…
   Ему было только три месяца, когда Екатерина написала Гримму: «Что касается будущего венценосца (и это при живом-то сыне, которого сама провозгласила своим наследником. – И. С.), я намерена держаться с ним одного плана: воспитывать его как можно проще; теперь ухаживают за его телом, не стесняя тело ни швами, ни теплом, ни холодом и ничем чопорным. Он делает, что хочет, но у него отнимают куклу, если он дурно с нею обращается. Зато, так как он всегда весел, то исполняет все, что от него требуют; он очень здоров, силен и крепок, и почти гол; он начинает ходить и говорить. После семи лет мы пойдем дальше, но я буду очень заботиться, чтоб из него не сделали хорошенькой куклы, потому что не люблю их».
   Еще через год забот у царственной бабушки прибавилось: «Вот уже два месяца, как я, продолжая законодательствовать, начала составлять, для забавы и на пользу г. Александра, маленькую азбуку изречений… Все, видевшие ее, отзываются о ней очень хорошо и прибавляют, что это полезно не для одних детей, но и для взрослых („Азбука“ Екатерины Великой, лишь слегка переделанная, станет на многие годы первым учебником для начальных классов всех учебных заведений России. – И. С.). Сначала ему говорится без обиняков, что он, малютка, родился на свет голый, как ладонь, что все так родятся, но потом познания и образование производят между людьми бесконечное различие, и затем, нанизывая одно правило за другим как бисер, мы переходим от предмета к предмету. У меня только две цели впереди: одна – раскрыть ум для внешних впечатлений, другая – возвысить душу, образуя сердце».
   По письмам государыни Гримму можно проследить, как от года к году развивался любимец российской самодержицы. Ему идет только четвертый год, а он «складывает из букв слова, он рисует, пишет, копает землю, фехтует, ездит верхом, из одной делает двадцать игрушек; у него удивительное воображение, и нет конца его вопросам. Намедни он хотел знать, отчего есть люди на свете, и зачем сам явился на свет или на землю? Я не знаю, но в складе ума этого мальчика есть какая-то особенная глубина, и притом он чрезвычайно весел; поэтому я очень берегусь, чтобы ни в чем не напрягать его; он делает, что хочет; ему не позволяют только вредить себе и другим».


   Великие князья Александр и Константин Павловичи в детстве.

   Всю нерастраченную материнскую нежность Екатерина отдает внуку. Хватает этой нежности и на Константина, который родился через полтора года после Александра. Воспитывались они вместе, под самым пристальным бабушкиным присмотром. А вот к девочкам, которых исправно год за годом рожала невестка, императрица была безучастна, оставляла их на воспитание родителям. Нельзя сказать, что детство маленьких принцесс было безоблачным: матушка, для которой этикет был превыше всего, муштровала девочек не меньше, чем ее супруг своих гатчинских солдат. Уже став взрослыми, великие княжны боялись не только высказать свое мнение по какому бы то ни было поводу, но даже ступить или посмотреть куда-то без позволения Марии Федоровны. Мальчики и девочки жили будто на разных планетах: на одной – любовь и свобода, на другой – подчинение и порядок.
   Бабушка, такая занятая, повелевающая огромной державой, находит время, чтобы подробно, не скрывая восторга, рассказывать Гримму об успехах своего любимца: «Намедни г. Александр начал с ковра моей комнаты и довел мысль свою по прямой линии до фигуры земли, так что я принуждена была послать за глобусом эрмитажной библиотеки. И когда он его получил, то принялся отчаянно путешествовать по земному шару и через полчаса, если не ошибаюсь, он знал почти столько же, сколько покойный г. Вагнер (учитель географии Екатерины. – И. С.) пережевывал со мною в течение нескольких лет. Теперь мы за арифметикой и не принимаем на веру, что дважды два четыре, если мы сами их не сосчитали. Я еще не видела мальчугана, который так любил бы спрашивать, так был бы любопытен, жаден на знания, как этот. Он очень хорошо понимает по-немецки, знает порядочно по-французски и по-английски. Он любит рассказывать, вести разговор, а если ему начнут рассказывать, он весь – слух и внимание. У него прекрасная память, и его не проведешь. При всем том, он вполне ребенок, и в нем нет ничего преждевременного, кроме разве только внимания».
   С последним утверждением Екатерины трудно согласиться: ведь мальчику идет всего четвертый год. Через год она пишет: «Читать он так любит, что поутру, только что откроет глаза, также и после обеда уже бежит к своей книге. Это лето он часто говорил своим приставницам, вскакивая с постели: „Я теперь хочу тотчас почитать. А то после мне больше захочется гулять, чем читать, и если я теперь не почитаю, то день у меня пропадет“ (приставницами императрица именует женщин, приставленных к внуку, наставниц. – И. С.). Заметьте, что никогда его не заставляли читать или учиться; но сам он смотрит на это как на удовольствие и на долг… Кроме того, Александр – сама доброта; он столько же послушен, как и внимателен, и можно сказать, что он сам себя воспитывает. Нынче осенью ему пришла охота смотреть фарфоровую фабрику и арсенал. Рабочие и офицеры были озадачены его вопросами, его вниманием и вдобавок – вежливостью; ничто не ускользает от этого мальчугана, которому нет еще пяти лет; его ребяческие выходки даже очень интересны, и в его мыслях есть последовательность, редкая в детях. Я приписываю это его превосходной организации, потому что он прекрасен, как ангел, и удивительно строен». В общем, все говорило о том, что надежда вырастить достойного наследника не обманула Екатерину Великую. К этому времени она ведь уже поняла: Павел не станет продолжателем дела ее жизни. Он – другой. Чужой.
   Как только Александру минуло шесть лет, бабушка решила, что ему пора приступать к систематической учебе, и делать это при попечении мужчин. Главным воспитателем, вернее организатором воспитания и обучения она назначила генерал-адъютанта графа Николая Ивановича Салтыкова. Был он человек разумный, вполне осознавал, что воспитатель из него никакой, поэтому взял на себя скромную роль: «предохранить их (великих князей Александра и Константина) от сквозного ветра и засорения желудка». Кроме того знакомил мальчиков с придворными обычаями и светскими манерами, а еще – старательно подбирал для них учителей, лучших.


   Граф Н. И. Салтыков.

   Старания добрейшего Николая Ивановича увенчались успехом: математику великим князьям преподавал знаменитый Массон, географию и естествознание – не менее прославленный Паллас, физику – Крафт, русскую историю и словесность – известный в те годы писатель Михаил Никитич Муравьев, отец и дядя будущих декабристов. Такая вот ирония судьбы.
   А вот что касается преподавателя Закона Божьего протоиерея Андрея Самборского… Он принадлежал к хорошему обществу, почти 15 лет провел в Англии, был человек просвещенный. Но в церковных кругах ходили слухи, якобы отец Андрей уклонился от православия. Насколько подозрения эти были обоснованны, уже не узнать. Но точно известно одно: его царственный ученик любил православное богослужение, исполнял обряды, но (трудно такое даже представить!) до 1812 года не читал Священного Писания. Только в тяжелейший, критический момент своей жизни и жизни вверенной ему державы государь Всея Руси вспомнил о Слове Божьем. Но твердости в вере Александр Павлович так и не обрел. Отсюда его религиозные метания, склонность к мистицизму, так не свойственная православию. Может быть, только к концу жизни…


   Фридрих-Цезарь Лагарп.
   Учителем французского языка по совету Гримма Екатерина пригласила убежденного демократа, швейцарского адвоката Фридриха-Цезаря Лагарпа. К этому времени государыня завершает наставление о воспитании великих князей. В нем главное место отводит познанию России и изучению русского языка. «Русское письмо и язык надлежит стараться, чтобы знали как возможно лучше», – пишет императрица. Прочим же языкам рекомендует учить в разговорах, «но чтобы притом не забывали своего языка русского и для того читать и говорить с детьми по-русски и стараться, чтобы говорили по-русски хорошо». Кроме того, она предписывает «употреблять по несколько часов в день для познания России во всех ее частях… сие знание столь важно для их высочеств и для самой империи, что спознание оной главнейшую часть знания детей занимать должно; прочие знания, лишь применяясь к оной представить надлежит… Карта всея России и особо каждой губернии с описанием, каковы присланы от генерал-губернаторов, к тому служить могут, чтоб знать: слой земли, произрастания, животных, торги, промыслы и рукоделия, также рисунки и виды знаменитых мест, течение рек судоходных с назначением берегов, где высоки, где поемны, большие и проселочные дороги, города и крепости знаменитые, описание народов, в каждой губернии живущих, одежда и нравы их, обычаи, веселия, вера, законы и языки».
   Специальный раздел государыня назвала «Обхождение наставников с воспитанниками». От учеников она требовала безусловной покорности, для наставников считала совершенно непозволительным допускать в обращении с учениками льстивость, заискивание, вмешиваться в их игры, смущать детей неуместными и бесполезными выговорами.
   Любовь и уважение к прошлому своей страны Екатерина считала важнейшим качеством будущего монарха, потому самолично составила по летописям рескрипт, озаглавленный «Записки касательно Российской истории». Это поразительное произведение. Наверное, первый исторический труд, который в XX веке назвали бы пособием по патриотическому воспитанию. Царица не просто описывала события далекого прошлого, она находила в каждом из них нравственный смысл, который будил чувство гордости своей страной, желание не посрамить память предков.
   Лагарп внимательно изучает педагогические труды Екатерины. Он поражен: самодержавная императрица, владычица огромной империи нашла время, чтобы написать пособие по обучению и воспитанию внуков. И как написать! С каким знанием дела! С какой любовью к детям и к своему Отечеству! И это – в недавнем прошлом немецкая принцесса! Значит, и он, иностранец, может стать для этой загадочной страны своим, может стать ей полезным. И он подает государыне записку об обучении ее внуков, основанную на изложенных ею принципах (то ли действительно согласен с нею во всем, то ли понимает, как завоевать ее расположение). Записка имеет успех. Государыня назначает Лагарпа, не скрывающего, что он считает самодержавие способом правления, недостойным современного общества, воспитателем двоих (как она надеется) будущих самодержавных монархов. Можно только поражаться широте взглядов Екатерины Великой. Потом их отношения будут складываться по-разному. В конце концов Лагарп вынужден будет уехать из России (чтобы ненадолго вернуться, когда его ученик уже станет императором).
   А в 1784 году Лагарп писал по поводу своего назначения: «Провидение, по-видимому, возымело сожаление о миллионах людей, обитающих в России… Благодаря постоянству можно было способствовать сохранению лучшего будущего для 40 миллионов людей… Целью моих занятий было читать с моими учениками сочинения, в которых вопрос о свободе человечества был энергически защищаем людьми замечательными и притом умершими прежде революции. Это удалось благодаря речам Демосфена, Плутарху, Тациту, истории Стюартов, посмертным запискам Дюкло, я мог исполнить мою задачу, как человек, сознававший свои обязательства перед великим народом».
   Граф Мориоль вспоминал: «Лагарп видел, что его старания приносили плоды. Братья в своих детских играх создали себе идеальное, вымышленное существо, названное ими графом де Сент-Альбаном. Этот граф был у них всегда во главе их солдат и их воинственных игрушек; он был центром, вокруг которого вертелись все политические соображения, ибо Французская революция, которая была в то время в полном разгаре, составляла предмет толков при дворе и возбуждала их молодые умы. Великий князь Александр ставил этого князя во главе всех революций, народных восстаний, всех предприятий, направленных против власти, и всегда награждал его. А великий князь Константин приговаривал его к повешению или расстрелянию. Эти мелочи были весьма знаменательны и обрисовывали характер этих двух детей».
   Об отношениях Лагарпа с младшим из братьев я расскажу в главе «Император Византии», а старший, хотя и доставлял наставнику немало хлопот, мог растрогать доверчивой непосредственностью. Вот какое признание вручил тринадцатилетний ученик своему наставнику: «Вместо того чтобы себя поощрять и удваивать старания воспользоваться остающимися мне годами учения, я день ото дня становлюсь все более нерадив, более неприлежен, более неспособен и с каждым днем все более приближаюсь ко мне подобным, которые безумно считают себя совершенствами потому только, что они принцы. Полный самолюбия и лишенный соревнования, я чрезвычайно нечувствителен ко всему, что не задевает прямо самолюбия. Эгоист, лишь бы мне ни в чем не было недостатка, мне мало дела до других. Тщеславен, мне бы хотелось высказываться и блестеть за счет ближнего, потому что я не чувствую в себе нужных сил для приобретения истинного достоинства…Что из меня будет? Ничего, судя по наружности. Благоразумные люди, которые будут мне кланяться, будут из сострадания пожимать плечами, а может быть, будут смеяться на мой счет, потому что я, вероятно, буду приписывать своему отличному достоинству (имеется в виду титул. – И. С.) те внешние знаки уважения, которые будут оказываться моей особе. Так-то кадят идолу, смеясь над подобной комедией».
   Ребенка, написавшего такое, можно упрекнуть в чем угодно, но не в заурядности. Что же касается подозрения, что люди будут смеяться на его счет, оно отравляло его жизнь с детства и до конца дней. Причина этого подозрения – глухота. Происхождение этой беды сторонники Екатерины и апологеты Павла видят в разном. Одни считают, что бабушка переусердствовала, закаляя внука: корзина с малышом стояла у открытого окна Зимнего дворца, что выходило на Петропавловскую крепость; когда в отведенное для выстрелов время крепостные пушки начинали палить, младенец постепенно глох на левое ухо. Правда, обнаружили глухоту, когда великий князь был уже подростком и частенько присутствовал на артиллеристских учениях в Гатчине. Грохот там стоял невообразимый.
   Есть и третья версия (мне она кажется самой достоверной). Друг Василия Андреевича Жуковского, Алексей Михайлович Тургенев, прожил долгую жизнь, почти сто лет, и близко наблюдал порядки, существовавшие при дворах Екатерины и Павла. Он вспоминал, что если екатерининский двор отличался предупредительностью и корректностью, то с приходом к власти Павла Петровича царские дворцы стали похожи на казармы: «все кричат, бегают, топают и повсюду слышно громкое „вон“. Вместо привычного сигнала „к ружью“ часовые теперь перекликаются с помощью этого резкого междометия, которое своей грубой неожиданностью даже вызвало нервный припадок у одной из дочерей императора». Так вот, многие считали, что именно этим нелепым экспериментам батюшки Александр Павлович и обязан своей глухотой. Во всяком случае как только он стал императором, грозное «вон!» в царских резиденциях больше не звучало.
   Именно глухота сделала Александра недоверчивым и мнительным. Он этого не скрывал. Ему казалось, что люди (в том числе самые близкие) только и делают, что перешептываются за его спиной, смеются над ним. С таким самоощущением трудно было оставаться всегда спокойным, доброжелательным, уверенным в себе, в общем таким государем, каким хотела видеть его бабушка. Это в наше время глухота руководителю не помеха. Пример тому – президент США Билл Клинтон. Во времена Александра Павловича слуховых аппаратов еще не было.
   Ему шел четырнадцатый год, когда он чистосердечно записал в дневнике: «Я, нижеподписавшийся, солгал, чтобы скрыть свою лень и выпутаться, уверяя, что мне некогда было исполнить того, что мне было задано уже два дня, тогда как брат мой исполнил то же самое и в то же время; я, напротив, шалил, болтал и вел себя с самого начала недели как человек, лишенный рвения, нечувствительный к стыду и упрекам».
   Да, они были разными, внуки Екатерины Великой, но любили Лагарпа одинаково и одинаково были ему благодарны. Учителю удалось если не главное, то очень важное: глубоко внедрить в сознание и сердце своего воспитанника, будущего императора Александра I, уважение к достоинству человека, независимо от социального положения, которое этот человек занимает. Именно Лагарпу в большой мере обязана Россия первыми годами царствования Александра I – светлыми годами, когда стало легче дышать, когда у людей появилась надежда, теми годами, которые Пушкин назвал «дней Александровых прекрасные начала».


   Великий князь Александр Павлович в юности.

   Но было и другое влияние, которого, как ни старалась Екатерина, избежать не удалось. Это влияние великокняжеского двора – двора родителей. Визиты к ним были не так уж часты, но атмосфера армейской дисциплины, суровой муштры, превращавшая солдат, да и офицеров в безупречно отлаженные автоматы, завораживала подростков. К середине 90-х годов гатчинское войско великого князя Павла Петровича насчитывало 2399 человек нижних чинов и состояло из четырех батальонов пехоты, егерской роты, четырех кавалерийских полков: жандармского, драгунского, гусарского, казачьего, а также пешей и конной артиллерии при двенадцати орудиях. В общем, такой армии могли позавидовать многие вполне самостоятельные европейские правители.
   Наверное, в мальчиках проснулась любовь к армии, свойственная всем Романовым. Чем больше они наблюдали за строевыми занятиями отцовских солдат, тем больше их тянуло в Гатчину. И тем чаще им приходилось изворачиваться и врать… Перед бабушкой нужно было делать вид, что едут к родителям против воли, что с трудом терпят их общество, но вынуждены подчиняться долгу. Родителям говорили, как счастливы вырваться на свободу из-под надоевшей бабушкиной опеки. Константина необходимость лгать приводила в бешенство. Александру ложь удавалась великолепно. Так постепенно маска заменяла истинное лицо, лицемерие становилось чертой характера.
   Подростком, почти ребенком, он начал жить двойной жизнью. Поначалу был вынужден, чтобы избежать лишних конфликтов и объяснений с бабушкой и родителями. Потом – привык. Потом, судя по всему, вошел во вкус. В Царском Селе – один Александр, в Гатчине – другой. И так забавно: старшие верят ему, не замечают притворства! Оказывается, он легко может манипулировать этими взрослыми людьми, считающими себя такими умными. Пока это игра…
   Потом он, не задумываясь, предаст бабушку. Во время ее мучительной агонии, поняв, что ей уже не подняться, что через несколько часов вся власть окажется в руках отца, он на полчаса покинет умирающую, чтобы переодеться, чтобы встретить отца не в екатерининской (ненавистной Павлу потемкинской) военной форме, а в гатчинской, сшитой по прусскому образцу. Павел, который позднее других приехал к матери, был счастлив, увидев сына в своей форме. Это был знак: сын готов ему подчиняться. Во всем. Пройдет еще четыре года, он предаст и отца. После смерти Павла, выйдя к ожидающим его войскам, Александр скажет: «Мы будем править по закону и по сердцу в Бозе почивающей августейшей бабки нашей, государыни императрицы Екатерины II».
   В полном соответствии с этой его двуликостью, ему предстоит прожить две жизни в ранге великого князя (любимца, баловня судьбы при бабушке, постоянно подозреваемого при отце); у него будет две жены (вторая – любовница, но связь с ней, длившаяся 15 лет, позволяла считать ее женой); и на троне у Александра Павловича будет две жизни: первая, та, о которой сказано «дней Александровых прекрасные начала», и вторая, в которой – военные поселения, шпицрутены, Аракчеев, тайные общества. Нельзя полностью исключить и того, что была еще одна жизнь – жизнь старца Феодора Кузьмича.
   В легенду о таинственном старце поверить было бы невозможо, если бы Александр Павлович время от времени не возвращался к мысли об уходе. Свидетельств тому множество. Впервые он говорил об этом, будучи еще юным великим князем (писал Лагарпу о том, что хочет поселиться с молодой женой где-нибудь у Женевского озера, неподалеку от учителя и жить свободной жизнью частного человека).
   Возвращался к этой теме в зените славы, во время триумфальной поездки по России. Любимый флигель-адъютант Александр Иванович Михайловский-Данилевский записал слова государя: «Когда кто-нибудь имеет честь находиться во главе такого народа, как наш… он должен оставаться на своем посту только до тех пор, пока его физические силы ему это позволяют. По прошествии этого срока он должен удалиться».


   Император Александр I.

   Вскоре он признается брату Константину: «Я должен сказать тебе, брат, что я хочу абдикировать (от французского глагола abdiquer – отрекаться от власти. – И. С.); я устал и не в силах сносить тягость правительства».
   А когда сообщал младшему брату Николаю, что видит его своим преемником, подчеркнул, что это случится еще при его жизни. Более того, он говорил брату и невестке: «Как я буду радоваться, когда я увижу вас проезжающими мимо меня, и я, потерянный в толпе, буду кричать вам „Ура!“»
   Незадолго до рокового отъезда в Таганрог он заявил приехавшему в Петербург принцу Оранскому, что намерен сойти с престола и удалиться в частную жизнь. Возражения и уговоры принца императора не переубедили.
   Он был лицедеем, с этим не поспоришь. И мог говорить об уходе только для того, чтобы проверить, как к этому отнесутся слушатели. Такое возможно: он был мнителен и не слишком верил в искренность окружающих (возможно, судил по себе). Но то, что возвращался к мысли об уходе в частную жизнь с таким упорством, мне кажется, доказывает его искренность. Тем более что он на самом деле не хотел быть императором. Хотел бы – согласился бы на уговоры бабушки, которая была готова не только в завещании (его, почти наверняка, сжег Павел Петрович, когда мать еще не испустила дух), но и при жизни объявить внука наследником.
   А то, что Александр согласился на отстранение отца от престола, так это не от желания властвовать, а от вполне естественного желания жить. Не сомневаюсь, он поверил слуху, что Павел Петрович готовится посадить в крепость и опостылевшую жену, и выкормышей ненавистной матери – старших сыновей. Он хорошо знал непредсказуемость и коварство своего отца, его жестокость, удивительным образом уживавшуюся с сентиментальностью. Умирать он не хотел. Сходить с ума в одиночном каземате Шлиссельбурга – тоже. Тем не менее какие бы предположения ни строили историки, даже самые уважаемые, не верю, что он распорядился или даже согласился убить отца. Верю свидетельству Елизаветы Алексеевны: «Он был положительно уничтожен смертью отца и обстоятельствами, ее сопровождавшими. Его чувствительная душа осталась растерзанной всем этим навеки».
   Поразительно, предшественники Александра I о троне мечтали, готовы были добиваться его любой ценой. А вот после него… Всех будущих государей трон не манил – пугал. Единственное исключение – его младший брат Николай Павлович. Великая княгиня Александра Федоровна, не склонная лгать, даже во спасение, писала в дневнике, что когда Александр I сообщил, что видит в Николае своего наследника, так как он намерен отказаться от трона и закончить жизнь как частное лицо, а Константин на престол не претендует: «Нас точно громом поразило; будущее показалось нам мрачным и недоступным для счастья». Ее это известие, наверное, и в самом деле не порадовало, а вот в искренности Николая Павловича можно усомниться. Уж очень он любил власть…
   А вот в том, что преемников Николая предопределенная им судьбой и законом о престолонаследии участь действительно тяготила, сомневаться не приходится. Подтверждение этому – в главах, посвященных великим князьям Александру Николаевичу (будущему Александру II), Александру Александровичу (будущему Александру III) и Николаю Александровичу (будущему Николаю II). Правда, есть одна деталь, отличающая Александра Павловича от его преемников. Да, они не хотели надевать корону. Но, став императорами, получив власть, уже не желали с ней расставаться. Он (единственный!) собирался отречься от реальной власти.
   Нежелание царствовать еще раз подтверждает: не так уж она счастлива, не так завидна участь царских детей. У каждого из них были в жизни минуты (у кого-то дни, у кого-то – годы), когда они готовы были поменяться судьбой едва ли не с любым из своих подданных. Но и это, как многое другое, было не в их власти, хотя она и звалась самодержавной.
   Александр Павлович был как никто другой окружен любовью и пониманием: отношение к нему бабушки, младшего брата, воспитателя, казалось, не давало никаких оснований заподозрить, что его судьбу будут решать, не спросив (или спросив чисто формально) его согласия. И все-таки он разделил участь большинства великих князей: его женили не потому, что он этого хотел, а потому, что женить было необходимо.
   К тому моменту, когда внуку исполнилось 14 лет, Екатерина II окончательно убедилась: Павел, взойдя на трон, уничтожит все, что она с таким трудом создавала. Так уже было, когда Елизавету Петровну, пусть ненадолго, сменил Петр III. Всего за полгода царствования он сумел уничтожить многое, чем дорожила Елизавета. Павел умнее, энергичнее, потому и разрушить сумеет больше. Этого она не могла допустить. Значит, наследовать ей должен внук. Но, по неписаным законам, неженатый человек не может быть монархом. Мальчика придется женить – тогда окружающие начнут воспринимать его как взрослого, самостоятельного мужчину, главу собственной семьи.
   Она – решила! Одна. Никого не спросив. И вполне откровенно написала Гримму: «Соломон сказал: „Всему свое время“. Сперва мы женим Александра, а там со временем и коронуем его со всеми царями, и будут при том такие торжества и всевозможные народные празднества. Все будет блестяще, величественно, великолепно. О, как он сам будет счастлив и как с ним будут счастливы!»
   Она выбрала для наследника невесту, выросшую пусть в маленькой, но прекрасной и свободной (по меркам XVIII века) стране, Баденском княжестве, в любящей, просвещенной семье. Верила: именно такая царица будет хороша для России. И все-таки сомневалась. Как всегда, делилась сомнениями с Гриммом: «Вы, конечно, знаете, что у нас не женят так рано, и это сделано про запас для будущего… Наш же малый об этом не помышляет, обретаясь в невинности сердечной; а я поступаю с ним по-дьявольски, потому что ввожу его во искушение». Она и вправду поступила по-дьявольски: понимая, что внук не готов стать мужем, прислала к нему весьма искушенную придворную даму, которая должна была научить юношу премудростям любви. Ходили слухи, что с задачей та справилась блестяще. Неудивительно, что стеснительная, робкая девочка-жена не вызывала у получившего урок мальчика-мужа мужских чувств. Не исключено, что именно это стало первопричиной непонимания, обид, а потом и измен.
   Нет сомнения, Екатерина хотела счастья и своему любимцу, и с первого взгляда покорившей ее сердце Луизе Баденской (приняв православие, она станет Елизаветой Алексеевной). Она знала: их рано женить. Слишком рано!


   Императрица Елизавета Алексеевна.

   Утешала себя одним – тем, что всю жизнь оставалось для нее главным: интересы державы требуют!
   Граф Федор Васильевич Ростопчин, человек весьма проницательный, пророчески заметил: «Как бы этот брак не принес несчастья великому князю. Он так молод. А жена его так прекрасна…» Внук Екатерины был слишком молод и слишком самоуверен, чтобы понять: ему в жены досталась богиня (это прекрасно поняли другие!). Если бы бабушка была способна критически относиться к поведению внука, она могла бы дать ему совет, как обращаться с женой. Уж она-то знала, что нужно женщине. Но Великая Екатерина была ослеплена любовью к Александру. Ей казалось, что он – идеальный муж, Елизавета – идеальная жена. Она так и ушла из жизни, уверенная, что ее обожаемый мальчик и так полюбившаяся ей девочка счастливы…
   Со смертью бабушки началась вторая жизнь великого князя Александра. В первой жизни все было озарено любовью. Во второй – наполнено подозрениями. Эти подозрения Павла Петровича были, с одной стороны, безосновательны: сын никогда не претендовал на корону. С другой – основания для подозрений были самые серьезные: сын не одобрял политику отца, признавался, что ненавидит деспотизм во всех его проявлениях, что любит свободу и (о ужас!) с живым участием следил за французской революцией. К тому же великий князь явно что-то замышлял: эти тайные беседы с Адамом Чарторийским, Павлом Строгановым, Виктором Кочубеем, Николаем Новосильцевым крайне подозрительны. Никому из шпионов императора ни разу не удалось подслушать, о чем говорят молодые смутьяны. Это была тайная жизнь Александра – второе лицо двуликого Януса. А первое, которое должен был видеть отец, – послушный сын, с увлечением занимающийся строевой подготовкой, обожающий военные парады. И это второе лицо вовсе не было маской. Александр и правда любил как свободу, так и армейскую муштру. Это странное сочетание несочетаемого великий князь сохранит, став императором.


   А. А. Аракчеев.

   Княгиня Дашкова вспоминала: «Четыре года царствования Павла, который делал из своих сыновей только капралов, были потеряны для их образования и умственного развития…» Мало того, Павел оставил в наследство сыну своего рода мину замедленного действия: Алексея Андреевича Аракчеева. Этот человек во многом предопределит судьбу императора Александра I.
   Александр Павлович стал императором в 24 года. Вопреки желанию. По воле судьбы и убиенного императора Павла, который, придумав закон о престолонаследии, не сумел сохранить вожделенную власть, а заодно и собственную жизнь.
   Александру предстояло быть императором ровно столько, сколько и великим князем – 24 года. При его склонности к мистицизму это что-нибудь да значит.
   У Александра Сергеевича Пушкина было много причин не любить императора Александра Павловича Романова, но, несмотря ни на что, подводя итог почти четвертьвекового царствования, великий поэт России сумел быть справедливым: «Он взял Париж, он основал Лицей».

Император Византии

   С детства был он человеком крайностей, казалось, несовместимых: взрывы неукротимой ярости сменялись проявлениями невиданной доброты и щедрости, жестокость – нежностью, смущение – дерзостью, и всё вместе – беззаветной отвагой. Но бабушка любила его едва ли меньше, чем образцового старшего внука, капризам потакала, наказывать запрещала. Не исключено, что будь она с мальчишкой построже, сумела бы искоренить скверные задатки и развить то доброе, благородное, что, несомненно, было в его характере.
   Императрица была убеждена: имя очень многое предопределяет в судьбе человека. Вот и назвала первого внука Александром в память об Александре Невском и Александре Македонском, второго – Константином в честь византийских императоров: первого, Константина Великого, и последнего, Константина Палеолога, погибшего при защите своей столицы. Непоседливый, дерзкий мальчишка должен был стать орудием в осуществлении ее давней заветной мечты: освободить Константинополь от турецкого владычества, возродить великую православную империю – Византию. И она, и Потемкин, разделявший эту мечту, немало сделавший для ее осуществления (две победоносные русско-турецкие войны!), видели на византийском троне молодого императора Константина Павловича. Не успели…


   Константин Павлович.
   Мечта Екатерины Великой не покинет Романовых. И не только Романовых. Достоевский писал: «Константинополь рано ли, поздно ли, а должен быть наш!» Правнук Екатерины, Александр II, будет как никогда близок к осуществлению этой русской мечты…
   В конце последней русско-турецкой войны (1877—1878) войска «белого генерала» Скобелева (его прозвали так потому, что никогда не расставался с любимым белым конем и белым мундиром) вошли в Сан-Стефано, городок всего в двенадцати километрах от Стамбула, столицы Турции. Оставался один марш-бросок – и великая столица древней Византии Константинополь наша. Многие в России ликовали: сам Господь помогает нам освободить колыбель православия!
   Решение должен был принять император. Брат и главнокомандующий, великий князь Николай Николаевич-старший, сын и наследник великий князь Александр Александрович умоляли государя отдать решающий приказ, совершить второе после освобождения крестьян великое деяние – освободить от мусульманского рабства столицу православия. Он и сам мечтал об этом… Но не мог забыть десятков тысяч своих солдат, погибших в этой войне. Понимал: с турками мы справимся, но существует еще Англия, ее сильная армия, не истощенная войной, как наша. Королева Виктория заявила твердо: она «скорее отречется от престола, чем позволит русским войти в Стамбул». Он хорошо помнил Крымскую войну, знал: к Лондону присоединятся другие, и снова польется русская кровь. Этого он допустить не мог. Мечта так и осталась мечтой…
   Но до этого еще очень далеко, а пока бабушка, верившая, что ее обожаемых внуков ждет блистательная судьба, делала, как ей казалось, все, чтобы они были этой судьбы достойны: наняла лучших учителей, способных развить умы и сердца мальчиков, будущих православных монархов. У них были одни воспитатели и учителя (о них я уже рассказывала в главе «Двуликий Янус»). А вот результаты обучения и воспитания…
   В то время когда Цезарь Лагарп вдохновенно рассказывал юным великим князьям об основах нравственной философии, Константин, делая вид, что старательно записывает слова учителя, писал следующее: «Так приятно нисколько не трудиться, что я желал бы даже, чтобы другие могли за меня ходить, есть, пить и говорить… Быть грубым, дерзким, невежливым – вот то, к чему я стремлюсь. Знания мои и прилежание достойны армейского барабанщика. Словом, из меня ничего не выйдет во всю мою жизнь».
   В другой раз Лагарп долго упрашивал Константина Павловича повторить, чем конституционное правление отличается от абсолютного (можно представить, как для либерала Лагарпа было важно, чтобы его ученики поняли преимущества конституционного строя). Великий князь упорно молчал. Когда наставник понял, что мальчишка над ним издевается, терпение, казавшееся неиссякаемым, ему изменило, и он велел негоднику встать в угол. Глаза десятилетнего ребенка блеснули недетским гневом, и он впился зубами в руку учителя. Увидев кровь, выскочил из комнаты. Лагарп нашел его в темном углу за ширмой. Он горько рыдал. Увидев учителя, бросился ему на грудь.
   Вот тут-то мудрой бабушке и задуматься бы, откуда такие резкие смены настроения, такая неадекватность поведения. Может быть, виной вседозволенность и безнаказанность? Но в том, что касалось внуков, она была слепа. Впрочем, в XVIII веке не было психологов и психотерапевтов, способных лечить подобные отклонения от нормы… Тем не менее, видя, что ему все сходит с рук, великий князь все больше давал волю своему необузданному нраву.


   Ф. Крюгер, картина из серии «Русская гвардия».

   От отца он унаследовал страсть ко всему военному, и бабушка дала ему небольшой отряд солдат. На досуге он их муштровал. Если кто-то недостаточно усердно тянул носок при церемониальном шаге, получал от августейшего подростка удар палкой. Однажды он в гневе избил даже командира доверенного ему отряда. Только после этого солдат у него отобрали. Но он не унимался. Дошло до того, что сломал руку приставленному к нему старому генералу Штакельбергу. Потом каялся. Искренне. Уверял, что такое никогда не повторится. Но проходило время, и приступ необузданного гнева снова приводил в недоумение и ужас тех, кто его любил. Бабушка, старший брат, Лагарп надеялись, что мальчик повзрослеет, и эти приступы пройдут. Тем более что в спокойные периоды Константин был на редкость жалостлив, добр, готов бескорыстно помочь любому.
   Лагарпа он несомненно любил, но продолжал доставлять ему массу хлопот. Когда рассерженный наставник прекращал урок, уходил домой или выставлял вон нерадивого ученика, Константин спешил послать ему покаянное письмо: «Господин де Лагарп! Умоляю вас взять меня к себе. Я очень желаю исправиться. Я очень чувствую, что сделал дурно, противореча вам. Буду стараться вести себя хорошо. Примите меня, пожалуйста, вы можете делать со мной, что угодно. Прошу вас, возьмите меня к себе учиться, окажите мне эту милость». Могло ли такое письмо не тронуть сердце учителя, искренне привязанного к своему хоть и вспыльчивому, непредсказуемому, но любимому ученику?
   Он прощал. Но проходило время – и снова проказы, и снова покаянные письма: «Умоляю вас прочесть мое письмо. Будьте снисходительны ко мне и подумайте, что я могу исправить свои недостатки; я сделаю усилие, не буду мальчишкой, ослом и пропащим молодым человеком (вероятно, потерявший терпение Лагарп именно так называл своего ученика. – И. С.). Прошу вас пустить меня придти учиться. Я могу быть в комнате с тем даже, чтобы вы мною не занимались, но мне нужно будет слушать, что вы будете говорить брату».
   Приступы непослушания сменялись приступами самобичевания: «…Такова моя небрежность и таково равнодушие ко всему, что есть образование, что я ничего не сделал из того немногого, что мне было задано; поэтому неудивительно, что меня не хотят знать и что меня оставляют на произвол печальной судьбы, ожидающей меня. В двенадцать с лишком лет я ничего не знаю…» Бабушка и наставник читали. И сердца их сжимались от сочувствия ребенку, который так страдает от собственного несовершенства. И им казалось: раз он все понимает, значит, сумеет преодолеть. Сумеет. Но очень нескоро. И ему самому, и окружающим придется многое пережить, пока не войдет в его жизнь великая любовь, которая и вылечит и очистит.
   А чувство благодарности к наставнику он сохранит навсегда. Его письма к Лагарпу не так эмоциональны, как письма старшего брата, но полны искренней признательности и неизменной приязни: «Я бы желал, когда буду женат, приехать на целый месяц к вам с женою, и надеюсь это исполнить. Прощайте, любезный де Лагарп, не забывайте меня, и будьте уверены, что вы мне всегда будете очень дороги». Кстати, это письмо – повод для размышлений не только о неподдельной любви великого князя к учителю, которого не раз в порыве неконтролируемого гнева обижал, но и о его отношении к семейной жизни. Судя по письму, он считал, что будет с женой неразлучен, и уж никак не собирался ее намеренно обижать и третировать. К сожалению, получилось иначе…
   Первый брак великого князя Константина оказался крайне неудачным, хотя намерения и у Екатерины, устроившей этот брак, и у обоих молодоженов были самые чистые. И жена ему досталась замечательная. Великая княгиня Анна Федоровна (урожденная принцесса Саксен-Кобургская Юлиана Генриетта Фредерика) была хороша собой, умна, доброжелательна. Свою глубочайшую порядочность она доказала, когда оскорбленная, униженная мужем, вынужденная покинуть Россию, не сказала о Константине Павловиче ни слова плохого. А ведь было что сказать. Отпуская невестку за границу, свекровь, вдовствующая императрица Мария Федоровна, надеялась, что та расскажет своим родственникам, как безобразно обходился с ней наследник российского престола, и слух о том, что Константин недостоин трона, пойдет по всем европейским дворам… Анна Федоровна хранила достоинство – молчала.
   Когда, возвращаясь из побежденной Франции в Петербург через Германию, великий князь посетил свою беглую супругу и попытался уговорить ее вернуться в Россию, она заявила: «Есть некоторые обстоятельства, которые удерживают меня за границей навсегда».
   Мне приходилось слышать досужие предположения, что, мол, едва ли молодая, красивая женщина 14 лет жила соломенной вдовой, так что ее отказ вернуться в лоно семьи понятен: тайная связь. Такая связь в ее положении естественна, судя по всему, она была (ходили слухи, что ее тайным возлюбленным был штаб-ротмистр Кавалергардского полка Иван Линев, но документально эти слухи не подтверждены). Только причина ее отказа – в другом. Она не просто не хотела, она не могла жить с Константином Павловичем под одной крышей. Никогда. Она долго мирилась с его грубостью, его изменами: не только в семье Романовых, но и в ее родной семье развод считался делом невозможным. Но случилось нечто такое, после чего о совместном существовании уже не могло быть и речи. И, полагаю, стало это чудовищное происшествие результатом воспитания: вседозволенности, наложившейся на безудержный, деспотический характер великого князя. Он с детства привык не знать отказа ни в чем. Любой его каприз становился для окружающих законом. Став взрослым, пылкий и непостоянный, как большинство Романовых, он не знал отказа со стороны понравившихся ему женщин. То, что был малопривлекателен внешне, значения не имело. Все искупалось титулом. Светские кокетки буквально вешались ему на шею. Их отцы и мужья не возражали…
   Но в 1801 году в Петербург приехал французский ювелир Араужо с женой. Она была настоящая красавица. Свойственный француженкам шарм делал ее неотразимой. Однажды Константин Павлович зашел в новую ювелирную лавку и увидел жену хозяина. Великий князь был сражен и не сделал из этого секрета: очаровательная француженка вместе с комплиментами услышала приглашение провести вечер с братом царя. Ей бы оценить эту великую честь (как ценили ее многие), а она брезгливо передернула плечами и одарила Константина таким презрительным взглядом, каким на него никто никогда не смотрел. С тех пор желание овладеть недоступной красавицей стало непреодолимым. Он готов был даже ухаживать за ней. Но как? Ни на придворные балы, ни в великосветские дома, где они могли бы встретиться, она не была вхожа. Поджидать ее у дверей лавки? Для великого князя занятие абсолютно невозможное. Константин приказал следить за строптивой француженкой: может быть, она бывает в таком месте, где ему не зазорно было бы ее встретить. Вскоре камердинер великокняжеского флигель-адъютанта генерал-лейтенанта Баура сообщил: интересующая Константина Павловича дама регулярно бывает на Невском, в доме баронессы Моренгейм. Это открывало возможности для якобы нечаянной встречи. Наблюдение решено было продолжить. Оно дало ошеломляющий результат: красотка только прикидывается недоступной, на самом деле у нее есть любовник! Каждый раз вскоре после ее появления у баронессы к дому подъезжает извозчик, передает швейцару записку, после чего из дома выходит переодетая красавица, садится на извозчика и едет в другой конец города, в дом, где квартирует молодой офицер Семеновского полка. Вечером она возвращается к баронессе, переодевается и, как ни в чем не бывало, отправляется к мужу. Великий князь был оскорблен: он-то считал, что наконец встретил порядочную женщину, которую предстоит завоевать, а она – такая же как все, просто посмела предпочесть ему кого-то другого!
   Вместе со своим верным флигель-адъютантом великий князь детально разрабатывает «военную операцию» по захвату вожделенной обманщицы. Подкупают извозчика, подделывают записку, и в тех самых санях, которые должны были привезти ее к любовнику, 10 марта 1802 года мадам Араужо оказывается у подъезда Мраморного дворца, роскошной резиденции великого князя. Когда ее втащили в кабинет, когда увидела Константина и поняла, чьей жертвой стала, она начала кричать еще громче и сопротивляться еще отчаяннее. Через несколько минут разъяренный и исцарапанный великий князь выбежал из кабинета и отдал приказ генералу Бауру. Тот позвал стоявших на карауле во дворце солдат Конного полка. Без малого пять часов мадам Араужо насиловал целый эскадрон гвардейцев. Потом несчастную привезли на Невский, к дому баронессы Моренгейм…
   Через несколько дней мадам Араужо скончалась. Об этом чудовищном происшествии написало тогда большинство европейских газет. Муж покойной обратился к своим титулованным соотечественникам, жившим в Петербурге, они попросили аудиенции у императора. Александр I был потрясен. Говорили, что он до конца дней относился к брату с едва скрываемой брезгливостью. Говорили…
   Но император не наказал брата: он не мог признать, что цесаревич, наследник российского престола, замешан в групповом изнасиловании и убийстве. Такое признание стало бы несмываемым позором и для династии, и для страны. К тому же он любил Константина… Но не назначить разбирательства нашумевшего преступления Александр Павлович не мог. И оно было назначено. Цель его была очевидна: постараться замять дело и доказать полную к нему непричастность великого князя. 30 марта было опубликовано объявление, из которого следовало, что «преступление оставлено в сомнении», а великий князь и наследник «никакого касательства к оному не имел».
   В это мог поверить кто угодно, но не великая княгиня Анна Федоровна. Она ведь жила в Мраморном дворце. Видеть случившееся не могла. Но и ничего не слышать об этом тоже не могла. С того страшного дня и муж, и Мраморный дворец стали ей нестерпимы. Она уехала к родителям. Умоляла Константина о разводе. Он был согласен. Но тут вмешалась всю жизнь старавшаяся выглядеть образцом благопристойности вдовствующая императрица Мария Федоровна: «Разводов в царской семье не будет! Такого позора я не допущу! Никогда!» И это при том, что она и не пыталась способствовать миру и согласию в семьях своих сыновей. Нет ни малейших оснований не доверять свидетельству короля Бельгии Леопольда, брата Анны Федоровны, который до восхождения на трон долго служил в России и близко наблюдал жизнь семейства Романовых. Так вот, он утверждал, что его сестра не разошлась бы со своим супругом, человеком пылким, порою необузданным, но добросердечным и просвещенным, если бы его мать не ставила себе задачей ссорить сыновей с их женами, дабы сохранить над ними свою исключительную власть.
   Разрыв с женой не стал для Константина Павловича трагедией. Его вполне устраивали легкие, необременительные, ни к чему не обязывающие связи с не слишком требовательными актрисами и светскими кокетками. Рассказывать об этих связях не стоит: все они были похожи одна на другую. Даже увлечения вполне порядочными женщинами (пару раз он готов был жениться) были коротки и поверхностны. Одна из его любовниц, Жозефина Фридерихс, даже родила ему сына. Это был первый внук Марии Федоровны и первый племянник императора Александра. Дядюшка сам крестил мальчика, дал ему дворянство и фамилию Александров. Пока великий князь казался вполне удовлетворенным неким подобием семейной жизни. Но это пока…
   Главным для него оставалась военная служба. Он пошел в деда и отца. Но тех интересовала шагистика, парады, форма – в боях им участвовать не пришлось. В отличие от них, Константин воевал, и воевал безупречно. Страха не знал. Участвовал в италийском походе, в том самом, который сделал Суворова кумиром всей Европы. «Российским Марсом» восхищался адмирал Нельсон, а разбитый русскими прославленный французский генерал Массена заявил, что отдал бы все свои победы за один альпийский поход русского полководца; короли выражали желание служить в армии бессмертного Суворова. Великому князю повезло: своей редкой отвагой и бережным отношением к солдатам он заслужил не только любовь, но и уважение (что было куда сложнее) великого полководца. Высоко ценил храбрость цесаревича, его рыцарское отношение к противнику и Михаил Андреевич Милорадович, которого французы называли русским Баярдом.


   Парад на Дворцовой площади.

   Снискал Константин Павлович и одобрение отца. Павел Петрович выразил свое удовлетворение воинскими успехами сына весьма нетривиально: в октябре 1799 года пожаловал Константину титул цесаревича (наследника престола). Императора не смутило, что, в полном соответствии с разработанным им самим законом о престолонаследии, еще в 1796 году, во время коронации родителей цесаревичем был провозглашен старший сын Александр. В России оказалось два наследника. Это единственный случай в истории. Тридцать два года экстравагантный поступок Павла весьма существенно осложнял отношения в императорском семействе. Уже четверть века царствовал первый, законный наследник Александр Павлович, уже взошел на престол и шесть лет царствовал младший брат обоих цесаревичей Николай Павлович, уже шел четырнадцатый год его старшему сыну Александру, которого иначе как законного наследника никто не воспринимал, но формально наследником все еще оставался Константин Павлович. Он как будто ни на что не претендовал, но сам факт, что он, а не сын – законный наследник, уверенности и покоя Николаю I не прибавлял. Ровно через 40 дней после смерти Константина он с нескрываемым облегчением провозгласит наконец цесаревичем своего старшего сына.
   После победы над Наполеоном Александр I назначил брата наместником в Царстве Польском. Назначение было почетным, но требовавшим дипломатического таланта, который не входил в число достоинств великого князя: гордые поляки не любили русских, не могли забыть, как бабушка наместника делила их родину – резала по живому. От Константина ждали жестких мер по отношению ко всем недовольным и несогласным – знали его крутой характер.
   Но случилось невероятное. Однажды на балу он встретил девушку… Эта встреча сделала его другим человеком. Если бы это случилось раньше! Скольких несчастий можно было бы избежать…
   Когда он решительно подошел к ней, щелкнул каблуками и пригласил на мазурку, сразу решил: она будет моей! Представил, что все произойдет как обычно: разве посмеет эта тихая барышня отвергнуть всемогущего наместника! А она посмела. Ее покоряющая «нравственная свежесть и чистота» (что было необыкновенной редкостью в обществе, которое окружало великого князя, и так отличало ее от Жозефины, которую Константин привез в Польшу) не позволяла ему вести себя с нею, как он привык. Петр Андреевич Вяземский вспоминал: «Она не была красавица, но была красивей всякой красавицы… При замечательной простоте, изящество отражалось у нее во всем – и в движениях, и в походке, и в нарядах».
   Пять лет (невиданно!) он добивался ее любви, ухаживал нежно и преданно (раньше и не подозревал, что способен на такое), но сделать Иоанну (в семье ее звали Жанеттой) любовницей ему так и не удалось. Жить без нее он не мог. И предложил руку и сердце. Она согласилась. Он был счастлив. Если бы весь мир ополчился против него, он все равно женился бы. Но все-таки решил попросить благословения у Марии Федоровны. Трудно было вообразить, что амбициозная матушка позволит ему, цесаревичу, жениться на простолюдинке. Впрочем, простолюдинкой Жанетта Грудзинская была только по сравнению с царской семьей. Отец ее был польским графом, правда обедневшим. Тем не менее он сумел дать дочери прекрасное воспитание, которому могли бы позавидовать и некоторые царственные особы.
   Обращаясь к матери, Константин Павлович был уверен в отказе. Но ему несказанно повезло: именно в это время Мария Федоровна обдумывала, как бы заставить его отречься от короны. Теперь ей стал выгоден развод, который она так решительно запретила 20 лет назад. Не просто выгоден – необходим: он приближает осуществление ее заветной мечты. Константин – наследник престола, занятого (пока!) его старшим бездетным братом. Если Александр умрет, Константин займет свое законное место. Но она-то мечтает видеть на троне только своего любимца Николая… Значит, Константин должен отречься. Но как его заставить? Можно, конечно, шантажировать: он дает массу поводов, а уж если пригрозить придать огласке историю мадам Араужо… Но он может не поддаться шантажу: не поверит, что матушка рискнет опозорить семью. Нужен более веский аргумент. И он появится, если разрешить Константину развод и женитьбу на безродной девице, которую он обожает. По закону дети от морганатического брака не имеют права наследовать трон. При таком условии зачем Константину корона? Хитроумная матушка хорошо знала сына и своего добилась: он от престола отрекся. В пользу младшего брата. Но и он добился того, о чем мечтал: женился на женщине, которую любил всеми силами своей страстной, необузданной души.
   Этот первый в истории Романовых морганатический брак не привел к неприятностям, к каким будут приводить подобные браки в следующих поколениях. Обаяние избранницы Константина Павловича было неотразимо. Она очаровала своего деверя императора. Он пожаловал ей титул княгини Лович и не скрывал, что охотно поменялся бы с братом местами. Она обращала признания в шутку: твердо отказывала, стараясь при этом не обидеть. И еще одного мужчину из семейства Романовых покорила Жанетта. Это был двенадцатилетний племянник ее мужа, будущий российский император Александр II. Он приехал в Варшаву вместе с родителями на коронацию Николая I как короля Польши. Императорское семейство встречали наместник и его супруга. Мальчик много слышал о ней, знал, что именно ради нее дядюшка отрекся от престола, так что благодаря ей его отец стал государем, а он, Саша, – наследником. Какая она, эта женщина, ради которой стоило пожертвовать троном? И вот она появилась. Легкая, стройная, с изящным курносым носиком, с огромными, сияющими радостью голубыми глазами, с нимбом белокурых кудрей вокруг гордо посаженной головы. Конечно, она стоила трона! Дядя Костя был прав! И он тоже был бы счастлив отказаться от короны ради нее. Пройдет время, и он последует примеру дядюшки. Хотя все в его истории будет по-другому…
   Одни умилялись (как наивный и сентиментальный племянник), другие удивлялись беспрецедентному поступку бывшего наследника престола. А между тем достаточно было вспомнить слова, сказанные им после того, как узнал об убийстве батюшки, императора Павла Петровича: «После всего, что произошло, мой брат может царствовать, если ему угодно, но если когда-нибудь престол должен будет перейти ко мне, я, конечно, от него откажусь». Слова эти были широко известны. А при всех своих недостатках великий князь был человеком слова. Это свое качество он подтверждал неоднократно.
   Кроме слов было еще письмо царственному брату: «Не чувствую в себе ни тех дарований, ни тех сил, ни того духа, чтобы быть когда бы то ни было возведену на то достоинство, к которому по рождению моему могу иметь право, осмеливаюсь просить Вашего Императорского величества передать сие право тому, кому оно принадлежит после меня и тем самым утвердить навсегда непоколебимое положение нашего государства». Он был обижен и возмущен, когда «они» ни его устное заверение не претендовать на трон, ни даже это письмо не приняли во внимание и посмели потребовать письменного отречения. «Они» – вне всякого сомнения, не кто иной, как вдовствующая императрица Мария Федоровна и ее обожаемый Николаша.
   Отречение Константин подписал в 1822 году. А в августе 1823 года Александр I составил секретное завещание-манифест, вложил его и собственноручное отречение от престола великого князя Константина в конверт, на конверте начертал: «Хранить в Успенском соборе с государственными актами, до востребования Моего, а в случае Моей кончины открыть Московскому Епархиальному Архиерею и Московскому генерал-губернатору в Успенском Сборе прежде всякого иного действия».
   Вот эта-то последняя воля императора («прежде всякого иного действия») и не была выполнена. До того как вскрыть завещание, о котором, к слову сказать, знали всего несколько человек, Николай Павлович (один из этих немногих) присягнул своему старшему брату и даже срочно распорядился чеканить монеты с изображением императора Константина I.
   Принято считать, что будущего «железного императора» напугал генерал Милорадович, заявивший в приватной беседе, что гвардия его не любит, государем никогда не признает и присягнет только законному наследнику Константину. Николай поверил прославленному генералу, он прекрасно знал, как относится к нему гвардия. Именно это и было главной причиной того, что его назначение наследником держали в тайне.
   Но терять престол Николай Павлович не желал, да и матушка не позволила бы. И они вдвоем придумывают блистательный ход: Константин, которого все привыкли считать законным наследником, занимает трон, а потом немедля сам передает его младшему брату. При таком ходе событий авторитет будущего Николая I не будет запятнан, никто не посмеет назвать его узурпатором. Константину нужно только приехать в Петербург и принять участие в задуманном его ближайшими родственниками действе. Но он отказывается. И никакие уговоры, мольбы, даже откровенные угрозы не помогают. Он не желает участвовать в фарсе. Он называет Александра I «покойным и бессмертным Императором», тем самым подчеркивая свое неприятие Николая. Более того, до конца дней Константин Павлович будет носить эполеты с вензелем Александра. А это уже демонстративный вызов – существует непреложное правило: на эполетах может быть только вензель царствующего монарха. Кое-кто столь эпатирующее поведение великого князя объясняет всего лишь тем, что если бы он выполнил просьбу Николая, занял престол, а потом передал его младшему брату, то автоматически лишился бы титула цесаревича, который давал ему определенную независимость от брата-императора.


   Парад на Дворцовой площади.

   У меня другое мнение. Мне кажется, что Константину претила сама интрига, разработанная Марией Федоровной (скрыть от подданных отречение законного наследника и провозглашение нового). Зачем скрывать, зачем врать, если все решено и согласовано? Зачем вынуждать его, Константина, играть роль будущего монарха, роль, которая ему уже давно не принадлежит?
   Великий князь был безусловно прав: именно таинственность, которой окружили смену наследника престола, оказалась губительной.
   Да, офицеры-декабристы мечтали о свободе, о конституции. Многие (не республиканцы, а сторонники конституционной монархии) верили, что Константин I пойдет на отмену крепостного права и ограничение самодержавия. А солдаты? Если бы они знали, что Николай – законный наследник, вряд ли вышли бы на Сенатскую площадь ради какой-то непонятной конституции. Они подставляли головы под пули ради своего любимого командира Константина Павловича, которому с радостью присягнули и у которого, как им объяснили, не нюхавший пороха младший братец пытается отнять корону.
   Противостояние на Сенатской площади унесло больше тысячи жизней, искалечило тысячи судеб. Эта цена не казалась императрице-матери слишком высокой. Игра стоит свеч. Мария Федоровна обожала русские поговорки, но в большинстве случаев произносила их с нелепыми ошибками, к примеру: «Пришла беда – отпевай ворота». Эту же («игра стоит свеч») знала твердо и никогда не ошибалась.
   Может быть, если бы Константин приехал в Петербург, вышел к народу, объявил, что по своей воле отказывается от трона, кровопролития удалось бы избежать. Кто знает… Но можно ли его осуждать за то, что необходимость разбираться в последствиях интриги оставил тем, кто эту интригу затеял? Они ему этого не простили. Постоянно ожидали от него какого-то противодействия их планам.
   Принято считать, что после отречения великий князь Константин Павлович в управление Россией не вмешивался, занимался исключительно польскими делами и наслаждался счастьем с любимой женой. Но это – заблуждение. Николай Павлович о старшем брате не забывал никогда. Близкие к императору свидетели рассказывали, что до самой смерти Константина, то есть долгие шесть лет, государь не предпринимал ни одного мало-мальски важного шага, не посоветовавшись с братом. Когда к концу первого года царствования Николай, понявший, что необходимы важные улучшения по всем ветвям государственного управления, создал «Комитет 6 декабря», которому предстояло продумать программу этих улучшений, великий князь Константин Павлович был весьма недоволен. Он находил, что в России и так все прекрасно, что лучшего и желать нельзя. В минуту гнева великий князь даже назвал своего царственного брата якобинцем. Это Николая-то!
   Вот что рассказывал Дмитрий Николаевич Блудов, человек осведомленный, любимец Николая I, сделавший в его царствование блистательную карьеру (начинал делопроизводителем Верховной следственной комиссии по делу декабристов, закончил президентом Академии наук и председателем Государственного совета и Комитета министров): «Николай Павлович при жизни Константина не считал себя настоящим государем, а лишь, как бы сказать, наместником законного царя Константина; во всем отдавал ему отчет; без совета с ним не предпринимал ничего важного. Приказал сообщать ему копии даже с самых секретных дипломатических бумаг и на совет Кочубея утвердить составленные „Комитетом 6 декабря“ проекты Николай отвечал: „Как же я могу сделать это без согласия брата Константина Павловича? Ведь настоящий-то, законный царь – он; а я только, по его воле, сижу на его месте!“»
   Еще в начале царствования Николая, 14 (26) марта 1826 года Константин писал брату-императору: «Я позволю себе высказать здесь то, что я душою и сердцем был, есть и буду, пока жив, русским, но не одним из тех слепых и глухих русских, которые держатся правила, что им все позволено, а другим ничего, – „Матушка наша Россия берет добровольно, наступая на горло“ – эта поговорка в большом ходу между нами и постоянно возбуждала во мне отвращение». Это признание, абсолютно искреннее, полностью объясняет поведение великого князя как до, так и во время польского восстания 1830—1831 годов.
   Поначалу он воспринимал Польшу всего лишь как место службы, а потом (скорее всего под влиянием Жанетты Антоновны) полюбил всем сердцем. Когда он получил назначение, Польша уже находилась в привилегированном положении по сравнению с другими регионами империи: у нее была конституция, сейм, независимый суд и армия, состоявшая из 35 тысяч человек, в основном ветеранов наполеоновских войн. Поначалу поляки, наслышанные о характере великого князя, опасались, что он постепенно покончит с добытыми ими вольностями. Но случилось невероятное: наместник постоянно выпрашивал у брата для Царства Польского то одну, то другую привилегию. Он полюбил поляков, народ, подаривший ему единственную на свете женщину, которая смогла составить его счастье и усмирить его необузданный нрав. Кротко, но достаточно часто она повторяла: «Константин, сперва надо думать, а потом делать. Ты же всегда поступаешь наоборот». И он принимал ее укоры. Он очень старался не огорчить ее. Тем, кто знал его в молодые годы, трудно было поверить, что это тот самый безудержный Константин Павлович.
   Время свое великий князь делил между счастливой семейной жизнью и занятиями с войсками. Он поставил перед собой цель: сделать 35 тысяч польских солдат лучшей армией в мире. И, надо сказать, преуспел. Но убедиться в своем успехе ему пришлось в обстоятельствах крайне прискорбных. Его любовь к полякам не была взаимной. И не потому, что он был плох. Потому что он был русский. А это значило захватчик, оккупант.
   В Польше зрело восстание. Готовили его так тщательно и скрытно, что обманули не только доверчивого наместника (он не мог даже допустить, что кто-то из поляков желает ему зла, ведь он-то ничего кроме добра этому народу не принес), но и полицию. «В Варшаве в то время существовали три тайные полиции, все три безусловно подчиненные наместнику, – вспоминал князь Петр Владимирович Долгоруков. – Одна, так сказать, государственная, круг надзора коей обнимал все царство Польское, всех жителей его: и военных, и гражданских, и не служащих, также поляков, путешествующих по чужим краям… Другая полиция, городовая, имела кругом действия город Варшаву и вместе с тем отчасти контролировала действия первой; этими соглядатаями заведовал вице-президент города Любовидский. Третья полиция, дворцовая, имела обязанностью наблюдать за придворными, за окружающими великого князя и за всеми теми, которые по какому бы то ни было случаю находились в прямых сношениях с наместником; этой дворцовой полицией заведовал генерал-лейтенант Александр Андреевич Жандр; и Жандр и Любовидский, в вечер восстания 17 ноября 1830 года найденные заговорщиками в передней великого князя, были исколоты штыками, и Жандр умер в ту же ночь». Так началось польское восстание, стоившее и полякам, и русским тысяч жертв.


   Константин Павлович.

   Константину Павловичу удалось скрыться от заговорщиков, ворвавшихся в его дворец. Жанетту Антоновну нападавшие не тронули. На следующее утро наместник собрал в пригороде Варшавы русские войска, расставил пушки. Окружающие советовали ему нападать, безжалостно сокрушить восставших. Он медлил. Как ни странно, он понимал этих гордых людей, не желавших смириться с чужестранным игом. А еще Жанетта… Ее полный отчаяния взгляд. Она не могла допустить, чтобы ее обожаемый муж убивал ее соотечественников.
   И вскоре случилось невероятное: к великому князю явилась депутация от восставших. Они предложили ему польскую корону! Жанетта была счастлива: братоубийственной войны не будет! Ее муж станет польским королем! Но счастье это длилось минуты. Константин Павлович с гневом отверг лестное предложение, он был возмущен неблагодарностью поляков: «Я лучший поляк, нежели вы все, господа, я женат на польке, нахожусь среди вас, я так давно говорю на вашем языке, что теперь затрудняюсь выражаться по-русски… Если бы я захотел, вас бы в первую минуту всех уничтожили!» Его больно ранило предательство поляков, но сам он не был способен предать: его брат, самодержец всероссийский Николай I коронован польским королем, он обещал служить ему верно и слову своему не изменит! У великого князя был свой кодекс чести, и ничто не могло заставить его этот кодекс нарушить.
   Брат повелел ему подавить восстание. Тогда-то и выяснилось, что Константин не напрасно муштровал польскую армию: справиться с войсками восставших не удавалось. Русские, измотанные, голодные, обносившиеся, медленно отступали в сторону Литвы. А великий князь, наблюдая, как польские уланы лихо опрокидывают русских гусар, не скрывая восторга, восклицал: «Я всегда любил этот полк! Молодцы!» И, не обращая внимания на возмущенную свиту, насвистывал: «Еще Польска не сгинела!».
   Командовать русскими войсками был назначен опытный генерал Иван Иванович Дибич-Забалканский. Он стремительно перешел границу и уже занял предместье Варшавы – Прагу. Казалось, восстание вот-вот будет подавлено. Но Дибич вдруг остановил наступление! Поляки получили неожиданный и бесценный подарок – передышку, которая помогла им собраться с силами. Потом стало известно: в главную квартиру армии Дибича приехал Константин Павлович и умолил генерала приостановить наступление – избежать братоубийственной бойни.
   Обескураженный Николай I требует, чтобы брат приехал в Петербург, и приказывает вызвать из Тифлиса Ивана Федоровича Паскевича, который должен возглавить борьбу с восставшими поляками, а к Дибичу посылает графа Орлова с тем, чтобы тот убедил генерала подать в отставку. Дибич отвечает: «Я сделаю это завтра». Но завтра для него не наступило. Рано утром его нашли мертвым. По официальной версии – умер от холеры. Правда, с одной стороны, как-то уж очень неожиданно. Зато с другой – необычайно своевременно… Это случилось 9 июня. В ночь с 13 на 14 в армию прибывает Паскевич. Уж он-то к советам и просьбам Константина Павловича прислушиваться не намерен. Он безоговорочно предан Николаю. За несколько часов до приезда Паскевича великий князь пишет своему державному брату: «Решил окончательно не ехать в Петербург, где я после 19-летнего почти отсутствия стал совсем чужой и где мне все стали чужими».
   Константин окончательно взбунтовался! Мало без него бунтовщиков в России!
   Через три дня он скончался в Витебске. Там свирепствовала холера. Заразился. Мучился недолго, всего 4 часа. Последние слова произнес по-польски: «Скажи государю, что я умираю, молю его простить полякам», – попросил он жену.
   Принято считать, что Константин Павлович был первым за последнее столетие из Романовых-мужчин, чья смерть не была насильственной.
   Правда, есть и другая версия. Она станет очевидна любому, кто внимательно прочитает о «непатриотичном» поведении великого князя, о его нежелании подчиняться воле брата-монарха, о неожиданной и такой своевременной смерти генерала Дибича. Что ж, говорят, война все спишет. Если нужно, и холера все спишет. К тому же симптомы отравления с симптомами холеры схожи. Правда, холера заразна, отравление – нет. А между тем Жанетта ни на минуту не отходила от умирающего мужа, покрывала поцелуями его немеющие губы, его руки. И вот ведь чудо – не заразилась…
   Но с уходом мужа жизнь постепенно, медленно начала уходить и из нее. Она скончалась в годовщину начала восстания, успела узнать, что Николай Павлович не внял просьбе умирающего брата: генерал Паскевич жестоко подавил восстание, большинство его зачинщиков убито. В их числе – ее родственники и друзья. Больше ничто не держало ее на этой земле.

Неожиданный наследник

   Когда Екатерине Великой оставалось жить на земле всего четыре с половиной месяца, судьба сделала ей последний подарок: снова, как 19 лет назад, она с восторгом взяла на руки новорожденного внука. «Сегодня в три часа утра мамаша родила большущего мальчика, которого назвали Николаем (это первый Николай в семействе Романовых, потом имя станет самым популярным. – И. С.). Голос у него бас, и кричит он удивительно, – писала она верному Гримму, – длиною он – аршин без двух вершков, а руки лишь немного поменьше моих. В жизнь мою в первый раз вижу такого рыцаря. Если он будет продолжать, как начал, то братья окажутся карликами перед этим колоссом».
   Через две недели – новое письмо, полное восторгов и умиления: «Рыцарь Николай уже три дня кушает кашку, потому что беспрестанно просит есть. Я полагаю, что никогда осьмидневный ребенок не пользовался таким угощением – это неслыханное дело. У нянек просто руки опускаются от удивления… Он смотрит на всех во все глаза, голову держит прямо и поворачивает не хуже моего». Восторженные письма бабушки напоминают те, что она писала, наблюдая, как растет Александр.
   Но есть одно письмо (тому же Гримму), в котором – удивительное, неожиданное пророчество: «Я стала бабушкой третьего внука, который по необыкновенной силе своей предназначен, кажется мне, также царствовать, хотя у него и есть два старших брата». И не только братья. Отцу «рыцаря», законному наследнику государыни, всего 42 года, да и сама она еще полна сил. Может быть, предчувствовала и свою смерть, и то, что сыну долго на троне не усидеть? Кто знает. Но то, что пророчество сбылось и Николай тридцать лет правил Россией – факт. И еще: бабушку он не любил. Стены его рабочего кабинета были плотно увешаны портретами родственников и предшественников, великих и не очень. Среди них не было только одного портрета – Екатерины Великой. Ничего удивительного: матушка, Мария Федоровна, сделала все, чтобы передать младшим детям свою ненависть к покойной свекрови. Что же касается бабушкиного пророчества, Николай Павлович о нем не знал: письма императрицы к Гримму будут опубликованы позднее.
   Принято считать, что к воспитанию Николая, в отличие от его старших братьев, Екатерина касательства не имела. Причина этого распространенного заблуждения в том, что он был слишком мал, когда она умерла: казалось, не могла успеть хоть как-то повлиять на его воспитание. Но она успела. Именно ей Николай обязан единственной отрадой своих детских лет: это она назначила его няней молоденькую англичанку Евгению Лайон. Она (единственная из окружавших его взрослых) мальчика нежно любила, и он отвечал ей столь же преданной любовью. Няня-львица, как, слегка искажая ее фамилию, называл Евгению маленький воспитанник, была смела, решительна, энергична; всегда бросалась на защиту малыша, не боялась возражать даже Марии Федоровне, которая вообще-то возражений не терпела. Императрица не раз убеждалась, что последствия самоуправства Лайон ничего кроме пользы мальчику не приносят. Придуманная англичанкой система закаливания ребенка, казавшаяся придворным излишне суровой, привела к тому, что Николай, будучи и от рождения богатырского сложения, вырос в настоящего чудо-богатыря, восхищающего отменным здоровьем и решительным характером. Правда, он до истерики боялся грозы, фейерверков, пушечных выстрелов. Преодолеть этот страх удалось только к десяти годам.
   Лайон была вспыльчива, но отходчива, часто гневалась, но в большинстве случаев была необыкновенно добра и нежна. Протестантка по исповеданию, она научила Николая по-русски читать «Отче наш» и «Богородицу», по-православному складывать пальцы для крестного знамения; так ярко и доходчиво объяснила малышу смысл десяти заповедей, что он запомнил ее объяснения навсегда. К сожалению, она не внушила ему одного из главных качеств христианина: умения прощать. Дело в том, что Лайон страстно ненавидела поляков: они причинили ей много горя. Эту ненависть передала и своему питомцу (Николай сам в этом признавался, уже будучи самодержцем) и тем самым доставила Польше немало неприятностей.
   Главный надзор за воспитанием младшего внука бабушка успела поручить Шарлотте Карловне Ливен. И тоже оказала ему немалую услугу. Эта женщина в продолжение тридцати с лишним лет, при четырех императорах играла весьма заметную роль при русском дворе.
   Шарлотта Карловна и ее муж происходили из фамилий родовитых, но бедных до такой степени, что у их детей в детстве иногда не было башмаков, и они бегали в лаптях. Поворот в судьбе семейства Ливен случился тогда, когда дочерям Павла Петровича и Марии Федоровны понадобилась гувернантка. Отобрав у сына и невестки старших мальчиков, воспитание девочек Екатерина полностью предоставила родителям, ограничившись лишь тем, что сама назначила внучкам воспитательницу. Ею и оказалась Шарлотта Карловна. Почему Екатерина выбрала именно ее? Во-первых, слышала много хорошего о ее уме и доброте от остзейского губернатора графа Броуна, мнению которого не имела оснований не доверять. Во-вторых, хотела, чтобы эту должность заняла женщина, не имеющая никаких придворных связей, которая зависела бы только от нее, императрицы. Нетрудно представить, в каком сложном положении оказалась Шарлотта Карловна, вынужденная находить общий язык и с императрицей, и с ее невесткой, не скрывающими взаимной неприязни. Проще всего было с воспитанницами. Девочки, не привыкшие к ласке и пониманию, полюбили свою воспитательницу сразу и навсегда. А с их могущественной бабушкой и презираемыми ею родителями гувернантка сумела не просто поладить, но и заслужила их очевидную признательность. Ей удалось обезоружить даже саму Марию Федоровну. А Екатерина пожаловала ее в статс-дамы, что сразу выдвинуло еще недавно нищую и мало кому известную госпожу Ливен в первые ряды петербургского общества. Павел немедленно по вступлении на престол наградил ее орденом святой Екатерины, а спустя три года пожаловал титулом графини. Мать и сын, обычно делавшие все наперекор друг другу, в отношении Шарлотты Карловны были единодушны: оба самодержца подарили ей по нескольку поместий. Шарлотта превратилась не просто в богатую, а в очень богатую женщину. И очень влиятельную. Не было отбоя от просителей, умолявших ее о заступничестве. Правда, злые языки утверждали, что у нее был один порок: страсть к взяткам. Говорили, в благодарность за протекцию брала все, не пренебрегала даже куском ситца.
   Но совершенно особенное ее положение при дворе, положение скорее члена царского семейства, чем подданной, началось после убийства Павла. В ту памятную ночь в Михайловском замке все растерялись: Мария Федоровна истерически кричала, что хочет царствовать, Александр дрожал от ужаса, Константин не мог поверить случившемуся. Не растерялась одна Ливен. С невозмутимым хладнокровием разбудила она своих воспитанниц и воспитанников: Марию, Екатерину, Анну, Николая и Михаила; одела их, велела заложить карету, потребовала военный конвой (даже в момент всеобщей неразберихи ее не посмели ослушаться) и под прикрытием конвоя отвезла детей в Зимний дворец, куда в ту же ночь было перенесено пребывание двора. Благодаря самообладанию Шарлотты Карловны дети не стали свидетелями событий, которые могли нанести непоправимый вред их неокрепшим душам.
   Ее поступок оценили все. Великие княжны целовали ей руку – честь невиданная: им полагалось целовать только руки императриц. А когда Шарлотта Карловна целовала руку вдовствующей императрицы, Мария Федоровна делала вид, что хочет поцеловать руку графини, но та спешила свою руку отдернуть. Язвительные придворные потешались этими регулярно повторяющимися сценами. Потешались, разумеется, молча, сохраняя выражение преданности и умиления.
   С питомцами своими гувернантка нимало не церемонилась. Больше всех доставалось Николаю Павловичу. Перед вступлением на престол он командовал гвардейским корпусом и был ненавидим офицерами. Тайно. Первой открыто сказать об этом осмелилась Шарлотта Карловна: «Николай, вы делаете только глупости! Вас все ненавидят». Трудно представить, чтобы он кому-то простил такие слова. Ей – простил…
   Когда убили Павла Петровича, Николаю шел пятый год. Он не мог осознать вполне того, что произошло, но смутные ощущения чего-то страшного, непоправимого сохранил на всю жизнь. Скорее в душе, чем в памяти. Отсутствия отца он не почувствовать не мог: тот почти каждый день навещал детей (Николая, Анну и Михаила) на их половине, играл с ними, был ласков, иначе как «мои овечки, мои барашки» малышей не называл. Особенно нежен был с Николаем. Это неожиданно и странно, если знать о том, что не считал мальчика своим сыном. Что доподлинно известно из письма императора Федору Васильевичу Ростопчину: «…Александр, Константин и Александра – мои кровные дети. Прочие же?.. Бог весть!.. Мудрено, покончив с женщиной все общее в жизни, иметь от нее детей. В горячности моей я начертал манифест о признании сына моего Николая незаконным, но Безбородко (канцлер, князь Александр Андреевич Безбородко. – И. С.) умолил меня не оглашать его. Но все же Николая я мыслю отправить в Вюртемберг, к „дядям“ (братьям Марии Федоровны. – И. С.) с глаз моих: гоф-фурьерский ублюдок не должен быть в роли российского великого князя – завидная судьба!.. Дражайший граф, письмо это должно остаться между нами. Натура требует исповеди и от этого становится легче жить и царствовать. Пребываю к Вам благосклонный Павел».


   Император Николай Павлович.

   Интересный человек Федор Васильевич… Он будто притягивает документы, хранящие роковые тайны российской истории (и это письмо, и записка Алексея Орлова императрице Екатерине об убийстве Петра III). Именно благодаря его неумению (или нежеланию) хранить секреты, они становятся достоянием историков. Современники не слишком восторженно отзывались о графе Ростопчине, но мы-то можем быть ему только благодарны.
   Итак, императору было известно о связи его добропорядочнейшей супруги с гоф-фурьером Данилой Бабкиным (гоф-фурьер – придворный чиновник в весьма невысоком чине 8-го класса. – И. С.), от которого она родила сначала Анну, которая со временем станет королевой Нидерландов, потом – Николая. Казалось бы, незаконным детям суждено натерпеться обид от вздорного, несдержанного императора. А он с ними так добр, так ласков: дети-то ни в чем не виноваты. Наверное, он не мог забыть свое детство. Он был никому не нужен! Он так страдал… Малыши не должны повторить его судьбу!
   Тех, кто с искренней любовью заботится о детях, Павел ценит особенно. Няне-львице он не только позволяет сидеть в своем присутствии, не только попросту с нею беседует, но сам поднимает с полу упавшие из рук ребенка или няни игрушки. Об этом с удивлением и умилением вспоминают все мемуаристы.
   В отношениях с Марией Федоровной ничего подобного и представить невозможно. С нянями и гувернантками она холодна, взыскательна, высокомерна. Не допускает, чтобы в ее присутствии сидели, чтобы задавали ей вопросы или, упаси Бог, высказывали свое мнение. Даже Лайон вынуждена стоять перед ней навытяжку, держа на руках тяжеленного Николая. Хорошо хоть заходила матушка к детям всего на несколько минут, не задерживалась. Когда она удалялась, не только няни, но и дети облегченно вздыхали: им трудно было радоваться присутствию женщины, которая вела себя не как любящая мать, а как суровая монархиня, при виде которой они должны были чувствовать страх и почтение. И чувствовали. А любили – мисс Лайон…
   Соблюдать придворный этикет, столь дорогой сердцу Марии Федоровны, Николай начал уже на втором году жизни. Малышу, еще не вполне твердо державшемуся на ногах, пришлось участвовать в танцах (с сестрой Анной он танцевал польского) во время торжеств по поводу рождения младшего брата, великого князя Михаила. Четырех с небольшим лет от роду будущий император Николай I присутствовал на коронации своего старшего брата Александра и выдержал без капризов весь долгий, утомительный даже для взрослых ритуал.
   Когда Николаю минуло пять лет, брат подарил ему лошадь, на которой малыш без труда научился ездить верхом. Первой его игрушкой стало деревянное ружье. Но, по его собственному признанию, сделанному много лет спустя, никогда в жизни не получал он лучшего подарка, чем маленькая комнатная собачка, с которой всю ее жизнь не расставался.
   К сожалению, светлые впечатления раннего детства были частью затемнены, а частью и вовсе стерты впечатлениями более поздними. А эти впечатления были безрадостны.
   Еще при жизни Павла I главный надзор за воспитанием великого князя Николая был поручен бывшему начальнику I-го кадетского корпуса генералу Матвею Ивановичу Ламздорфу. Единственным его достоинством было то, что он состоял в родстве, пусть и дальнем, с бывшим наставником Александра и Константина Цезарем Лагарпом, чьи педагогические успехи были несомненны. Расчет на то, что родственник окажется столь же успешен, вряд ли свидетельствует о прозорливости родителей Николая Павловича. Впрочем, не исключу, что Павлу было безразлично, как будет воспитан и образован тот, кого он считал «гоф-фурьерским ублюдком».


   Великий князь Николай Павлович в юности.

   Хотя разговор, состоявшийся при назначении Ламздорфа, такое подозрение не подтверждает. Когда Павел сообщил генералу, что выбрал его воспитателем своих младших сыновей, Матвей Иванович ответил: «Вполне чувствую великую милость ко мне Вашего Императорского Величества, но не смею принять столь лестного поручения из опасения, что не сумею исполнить его с тем успехом, которого от меня ожидают». На это вполне самокритичное признание император возразил: «Если вы не желаете исполнить моего желания ради меня, то должны это сделать во имя России. Но предупреждаю вас, чтобы вы из моих сыновей не сделали таких повес, каковы, по большей части, немецкие принцы». И генерал, поняв, что от него ждут строгости, а не снисходительности и баловства, взялся за дело.
   Что же до Марии Федоровны, то она вполне одобряла варварские приемы воспитания, которыми пользовался хороший служака, но строгий, бездушный формалист генерал Ламздорф, превыше всего ценивший в воспитанниках беспрекословное повиновение.
   В некоем подобии автобиографии, написанном в 1831 году, император Николай I откровенен: «Мы (Николай и его младший брат Михаил. – И. С.) поручены были как главному нашему наставнику генералу графу Ламздорфу, человеку, пользовавшемуся всем доверием матушки… Граф Ламздорф умел вселить в нас одно чувство – страх, и такой страх и уверение в его всемогуществе, что лицо матушки было для нас второе в степени важности понятий. Сей порядок лишил нас совершенно счастия сыновнего доверия к родительнице, к которой допущаемы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор. Беспрестанная перемена окружающих лиц вселила в нас с младенчества привычку искать в них слабые стороны, дабы воспользоваться ими в смысле того, что по нашим желаниям нам нужно было, и, должно признаться, что не без успеха. Генерал-адъютант Ушаков был тот, которого мы более всего любили, ибо он с нами сурово никогда не обходился, тогда как граф Ламздорф и другие, ему подражая, употребляли строгость с запальчивостью, которая отнимала у нас и чувство вины своей, оставляя одну досаду за грубое обращение, а часто и незаслуженное. Одним словом, страх и искание, как избегнуть от наказания, более всего занимали мой ум. В учении видел я одно принуждение и учился без охоты. Меня часто и, я думаю, не без причины, обвиняли в лености и рассеянности и нередко граф Ламздорф меня наказывал тростником весьма больно среди самых уроков».
   Николай Павлович явно поскромничал. Генерал бил своего августейшего воспитанника и линейкой, и даже шомполом. И не за какие-то страшные провинности, а просто за свойственную любому здоровому ребенку резвость, за самые невинные шалости. Сведения о наказаниях, даже несоразмерно жестоких, наставник никогда не скрывал от вдовствующей императрицы. Она ценила такую откровенность, допуская, что дети ее наделены пороками, которые только суровыми наказаниями и можно искоренить. Сочувствие мальчики находили только у доброй, любящей Лайон.
   У великого князя Николая и в самом деле был не самый приятный и безобидный характер. Кавалеры (так называли всех воспитателей и учителей, приставленных к великим князьям) в своих записках на имя императрицы жаловались: «Он постоянно хочет блистать своими острыми словцами и сам первый во все горло хохочет от них, часто прерывая разговор других». В играх с братом и сверстниками, удостоенными великокняжеского общества, бывал Николай груб, заносчив и драчлив. Однажды так ударил игрушечным ружьем по лбу Владимира Адлерберга, что у того остался шрам на всю жизнь. А между тем вполне искренне называл будущего министра императорского двора своим лучшим другом (что и подтвердил впоследствии назначением на пост не только высокий, но и требующий абсолютного доверия монарха).
   Особенную тревогу вызывала потребность великого князя постоянно доказывать свое превосходство. Ладно бы в уме, даже в физической силе, а то – в своем праве унижать, заставлять других все делать так, как угодно ему, Николаю. В первую очередь это касалось тех, кто хоть в чем-то его превосходил. Этого он вынести не мог и не успокаивался, пока не доказывал, что способен подавить, унизить того, кто умнее, талантливей, сильнее. С годами эта потребность подчинять и унижать не прошла, наоборот, развилась и приняла изощренные формы.
   Мне кажется, именно в этом свойстве Николая Павловича нужно искать корни его отношения к Пушкину. Практически все, писавшие на тему «поэт и царь», считают, что император «пожаловал» поэту унизительное для человека его возраста и положения звание камер-юнкера ради того, чтобы Наталья Николаевна могла быть принята при дворе. Да, император хотел видеть на балах красавицу Натали. Но красавиц много, и многими из них государь бывал увлечен (правда, коротко, мимолетно). Жена Пушкина – лишь одна из них. Не более того. А вот Пушкин – единственный. У Николая хватало художественного вкуса и ума, чтобы понять: это не просто хороший поэт, это поэт великий. В его Николаевское время нет в России никого, чья слава могла бы сравниться со славой Пушкина. Это раздражало. А еще больше раздражало, что этот доморощенный гений так горд, независим, так внутренне свободен. Как раз внутренняя свобода была, пожалуй, тем единственным, чего самому Николаю недоставало. Он это отлично сознавал, хотя и силился скрыть от окружающих. И он наказал Пушкина, покусившись именно на его внутреннюю свободу. Положение вполне взрослого, к тому же прославленного человека, вынужденного носить мундир, какой носят только юнцы, делающие первые шаги в придворной карьере, – это постоянное унижение. А внешне – не придерешься: государь милостиво пожаловал одному из своих подданных придворный чин…
   Кавалеры не раз предупреждали: Николай коварен, крайне вспыльчив, самоуверен и жесток. Однажды, «ласкаясь к господину Аделунгу, великий князь вдруг вздумал укусить его в плечо, а потом наступить ему на ноги» и, довольный результатом, повторял это много раз. Объяснить эту выходку можно только одним: Николай испытывал непреодолимое отвращение к мертвым языкам, латинскому и греческому, а именно их и преподавал злополучный Аделунг. Отвращение к латыни было таким стойким, что утверждая план учения своего старшего сына и наследника (будущего царя-освободителя), составленный Василием Андреевичем Жуковским, Николай Павлович исключил из него латинский язык. А в начале 50-х годов император приказал передать все фолианты из библиотеки Эрмитажа в Императорскую публичную библиотеку, объяснив это своими неистребимо мрачными воспоминаниями об изучении латыни. В результате после Николая I ни один русский монарх не изучал древних языков. Правда, вмешательство государя в филологическое образование своих потомков не всегда было столь эмоциональным. Кроме стандартного набора из трех основных европейских языков он приказал включить в план еще и польский. Решение абсолютно прагматичное: Николай понимал, что польские проблемы не ограничатся временем его царствования.
   С ранних лет великий князь Николай любил рисовать. В детстве охотно дарил свои рисунки матушке, гувернанткам и, конечно же, обожаемой Лайон. К рисованию у него был определенный талант, который особенно проявился в годы юности, когда заниматься с ним начал профессор Академии художеств Василий Козьмич Шебуев. К этому прекрасному художнику великий князь, обычно высокомерный, испытывал самые дружеские чувства. Доказательства тому письма, которые царственный ученик писал своему наставнику. «Здравствуй, мой милый Вася, сожалею, что Нева препятствует мне тебя видеть, я очень желал с тобой поговорить и поздравить друг друга, как должно товарищам. Прощай. Чмок. Николай». «Милый мой Вася, пришли мне, пожалуй, с посланным рисунки французской армии, а ежели есть у тебя готовые рисунки, так можешь и их прислать: я за тобой не шлю за Невой, боюсь простудить моего дорогого кота заморского». Письма свои Шебуеву, как и рисунки, юный великий князь, еще не подозревавший, что ему предстоит стать императором, чаще всего подписывал монограммой, означавшей «Николай третий Романов». Своего рода пророчество. Правда, он имел в виду только то, что он, Николай – третий сын императора Павла.
   Рассказывая о каких-то пристрастиях будущего самодержца, я останавливаюсь прежде всего на тех, которые со временем разовьются. Одни окажутся значимыми только для самого Николая Павловича, как, к примеру, его детские успехи в танцах, которые с годами станут одним из любимых развлечений императора. Сев в седло ребенком, он стал прекрасным наездником. Победив страх, научился отменно стрелять. Навсегда полюбил собак, без которых не представлял своей жизни. В общем, все, заложенное в детстве, в той или иной мере формировало характер человека, которому предстояло три десятилетия безраздельно властвовать огромной державой.
   Что касается увлечения будущего монарха рисованием (а ему неизбежно сопутствует интерес к истории искусств), то плоды этого увлечения поистине бесценны: со времен Екатерины Великой никто не приобрел для Эрмитажа (а значит для будущих поколений, в том числе и для нас) такого огромного количества первоклассных произведений живописи и скульптуры, как император Николай, которого многие смеют называть тупым солдафоном.


   Великий князь Николай Павлович.

   Хотя, конечно, бессмысленно отрицать, что с раннего детства он больше всего на свете любил военное дело. «Успехов я не оказывал, за что часто строго был наказываем… Математика, потом артиллерия и в особенности инженерная наука и тактика привлекали меня исключительно; успехи по этой части оказывал я особенные… – пишет он в своих мемуарах. – Все мысли наши были в армии. Одни военные науки занимали меня страстно, в них одних находил я утешение и приятное занятие, сходное с расположением моего духа».
   В 1812 году ему было шестнадцать. Он рвался на фронт. Категорический запрет матери, заявившей, что он еще ребенок, поверг его в отчаяние, он написал Марии Федоровне письмо, в котором умолял позволить ему исполнить долг перед Отечеством, тем более что был шефом Измайловского полка и чувствовал себя способным этим прославленным полком командовать: «Я стыжусь смотреть на себя как на бесполезное существо на земле, которое даже не годно к тому, чтобы умереть храбрецом на поле битвы».
   К слову сказать, шефом Измайловского полка Николай стал, когда ему исполнилось четыре (!) года, а сразу после рождения он был награжден орденами Святого Иоанна Иерусалимского и Святого Андрея Первозванного (высшая награда Российской империи) и назначен шефом лейб-гвардии Конного полка. Первому батальону этого полка было присвоено его имя и он (в звании полковника!) с первых дней жизни начал получать причитающееся ему жалование. Это – так, всего лишь информация о том, что значило родиться (не быть, а всего лишь родиться!) великим князем. Дальше, при всей ограниченности выбора, каждый становился тем, на что был способен. Иногда – благодаря положению и воспитанию, иногда – вопреки.
   А пока он мечтал об одном: попасть на театр военных действий. Наконец Мария Федоровна сдалась. Но было уже поздно – война закончилась.
   Старший брат, снискавший славу освободителя Европы, счел нужным утешить младшего: заметил, что та минута, когда он, великий князь Николай, будет поставлен на первом плане, может наступить скорее, чем это можно предвидеть.
   Принято считать, что Александр сообщил Николаю, что именно ему предстоит стать следующим императором, в 1819 году и что это было для великого князя шокирующей неожиданностью. Если верить этому утверждению, приходится допустить, что слов о «первом плане», произнесенных почти на 7 лет раньше, юный Ники мог просто не понять. Но это вряд ли. Факты, описанные современниками, свидетельствуют о другом. После той знаменательной беседы поведение Николая резко изменилось: он отдалился от младшего брата, стал сторониться шумных забав и рискованных проделок, до которых был большим охотником, начал много читать, причем внимательно изучал книги, которыми раньше пренебрегал: древние и новые сочинения о жизни выдающихся полководцев и правителей. «Комментарии» Цезаря стали его настольной книгой. Приближенные были поражены, младший брат обижен. На язвительные упреки Михаила Николай отвечал степенно: «Ты не стал бы, вероятно, шутить и насмехаться, если бы знал чувства и мысли, меня волнующие. Я думаю о том, что когда неприятель был в Москве, меня держали заключенным в Петербурге. И теперь продолжают держать!»
   Наконец, в 1814 году Николай и Михаил получают от матушки разрешение выехать на театр возобновившихся военных действий. Но поучаствовать в боях братьям и на этот раз не пришлось. В своих мемуарах Николай Павлович с горечью писал: «Хотя сему уже прошло восемнадцать лет, но живо еще во мне то чувство грусти, которое тогда нами одолело и в век не изгладится. Мы в Базеле узнали, что Париж взят и Наполеон изгнан на остров Эльбу». Зато братья стали свидетелями триумфа Александра Павловича. Отголоски его славы достались и им.
   Путешествуя по Германии, великие князья останавливались на полях сражений. К восторгу младшего брата и удивлению Ламздорфа (на этот раз благосклонному), великий князь подробно, со знанием дела объяснял стратегию и тактику участников каждой битвы, как русских, так и французов. Занятия военными науками принесли достойные плоды – то, что его интересовало, великий князь усваивал отменно.
   Но главным итогом поездки за границу стало знакомство с дочерью друга и соратника Александра I, прусского короля Фридриха-Вильгельма III, юной принцессой Фредерикой Луизой Шарлоттой Вильгельминой, которая, приняв православие, станет Александрой Федоровной. В 1831 году император Николай Павлович вспоминал: «Тут, в Берлине провидением назначено было решиться счастию всей моей будущности: здесь увидел я в первый раз ту, которая по собственному моему выбору с первого раза возбудила во мне желание принадлежать ей на всю жизнь. И Бог благословил сие желание шестнадцатилетним семейным блаженством».
   Обратим внимание на слова «по собственному моему выбору». Такое в жизни великих князей случалось крайне редко, обычно выбирали за них родители. Иногда выбор оказывался более или менее удачным. Чаще молодым не оставалось ничего, как смириться и жить долгие годы, не зная любви, по обязанности. Случалось насильно женатым или выданным замуж и взбунтоваться. Если встречали человека, которого, вопреки всему, любили страстно, без которого самое благополучное существование делалось невыносимым. Тогда одни шли на любые жертвы, другие, побунтовав, смирялись и возвращались в лоно семьи.
   Великому князю Николаю повезло несказанно: невеста, которой давно исподволь добивались для него старший брат, а главное матушка, оказалась не только выгодной партией, она оказалась девушкой его мечты, его самой большой, взаимной, счастливой любовью. C нею Николай стал другим. Куда девалась не соответствовавшая возрасту напыщенность и суровость! Через несколько месяцев после свадьбы великокняжескую чету впервые увидели воспитанницы Смольного института, которых привезли на концерт прославленной итальянской певицы Каталани. Александра Осиповна Смирнова-Россет записала впечатления от этой встречи: «Два звонка, и в залу впорхнуло прелестное существо… Она не шла, а как будто плыла по паркету. За ней почти бежал высокий молодой человек, который держал в руках соболью палантину и говорил: „Charlotte, Charlotte, vous prendrez!“ Он боялся, что она простудится… Мы все сказали: „Какая прелесть! Кто это такая? Мы будем ее обожать“. Дамы сказали: „Это великая княгиня Александра Федоровна и великий князь Николай Павлович“». Они и в самом деле были очаровательной парой, и жизнь их, во всяком случае первые годы, была безоблачно счастливой. С женой, а потом и с детьми великий князь был добр, весел, придумывал забавные игры, обожал делать сюрпризы. Но вне дома, вне обожаемой семьи он становился совсем другим…


   Ф. Крюгер, картина из серии «Русская гвардия».

   Вернусь немного назад. Какие прекрасные, возвышенные слова писал матери юный великий князь во время Отечественной войны 1812 года! Как мечтал он пролить кровь за Отчизну! Как восхищался мужеством ее защитников! И вот в 1816 году он отправляется в большое путешествие по России.
   Где бы ни побывал, самый большой его интерес вызывает жизнь военных. Но… прочитав «журнал по военной части» – дневник, где Николай записывал впечатления от знакомства с армейскими подразделениями (был еще «общий журнал по гражданской и промышленной части»), барон Модест Андреевич Корф обескуражен: почти все замечания будущего монарха относятся «до одних неважных внешностей военной службы, одежды, выправки, маршировки и прочего и не касаются ни одной существенной части военного устройства, управления или морального духа и направления войска. Даже о столь важной стороне военного дела, какова стрельба, нет нигде речи». Симптом тревожный. Не этот ли интерес Николая только к внешней стороне происходящего в столь любимой им армии станет одной из самых существенных причин поражения в Крымской войне?
   Вернувшись из поездки по России, великий князь отправляется в Англию. Туманный Альбион восхищен. «Он дьявольски красив! Это самый красивый мужчина в Европе». Таково единодушное мнение светских дам. Мужчины не столь поверхностны, но они тоже отдают должное брату российского монарха: «Его манера держать себя полна оживления, без натянутости, без смущения и, тем не менее, очень прилична. Он много и прекрасно говорит по-французски, сопровождая слова недурными жестами. Если даже не все, что он говорит, было очень остроумно, то, по крайней мере, все было не лишено приятности…» Интересно, показалось бы им не лишенным приятности мнение Николая Павловича о политических институтах, которыми они так гордились? А мнение было таким: «Если бы к нашему несчастью, какой-нибудь злой гений перенес к нам эти клубы и митинги, делающие больше шума, чем дела, то я просил бы Бога повторить чудо смешения языков или, еще лучше, лишить дара слова всех тех, которые делают из него такое употребление». Как легко в этих словах узнать будущего жандарма Европы…
   В общем, мелочи, которые в молодом великом князе вызывали тревогу и озабоченность людей дальновидных, со временем приняли размеры угрожающие. Став взрослым, Николай Павлович превратился в некое подобие своего наставника, начал пользоваться теми же методами наказания, что когда-то Ламздорф. Правда, применял эти методы не к детям (с детьми всегда был ласков и на редкость терпим), а к солдатам. Гвардия его ненавидела как раз за то, за что он сам ненавидел Ламздорфа: за муштру, за придирки, за внимание только к форме, только к внешней дисциплине.
   Николай был ребенком, когда попал в подчинение к своему жестокому наставнику. В его же власти, власти молодого человека, имевшего только высокий титул и никакого боевого опыта, никаких личных заслуг, оказались ветераны славных кампаний, почти все раненые, награжденные орденами (не за то, что родились в царской семье, а за то, что проливали кровь за Родину). Они прекрасно знали, что муштра и парады не делают людей способными на воинские подвиги. Он этого не понимал. Не хотел понять. А они не хотели такого государя – грубияна, злопамятного педанта. Не только декабристы не хотели – вся или почти вся гвардейская элита. После смерти Александра I герой многих сражений, любимец армии генерал Михаил Андреевич Милорадович открыто скажет об этом неожиданному наследнику престола (ожидали-то, что следующим государем станет Константин Павлович).
   Мария Федоровна и Александр I сохраняли в тайне решение о смене наследника престола, чтобы не дать гвардии, которая Николая ненавидела, подготовиться к решительным действиям (на что гвардия способна, они очень хорошо помнили). Интрига, задуманная для того, чтобы обезопасить Николая, в итоге привела к почти месяцу безвластия и спровоцировала восстание декабристов.


   Николай I.

   Для Николая откровенные слова Милорадовича стали страшным ударом. Думаю, если бы не смертельный выстрел Каховского, военному генерал-губернатору столицы не поздоровилось бы при новом государе: Николай не умел прощать. Его отношение к декабристам это подтверждает. Но наказывать декабристов будет уже император. Эта часть жизни Николая Павловича выходит за рамки книги. А вот решать, как оказать сопротивление бунтовщикам, будет еще великий князь…
   13 декабря 1825 года он написал Петру Михайловичу Волконскому: «Четырнадцатого числа я буду государь или мертв. Что во мне происходит, описать нельзя, вы, верно, надо мною сжалитесь – да, мы все несчастные, но нет несчастливее меня…»
   Императрица Александра Федоровна (тогда еще великая княгиня) вспоминала, как в ночь на четырнадцатое Николай вошел в ее кабинет, «стал на колени, молился Богу и заклинал меня обещать ему мужественно перенести все, что может еще произойти. „Неизвестно, что ожидает нас. Обещай мне проявить мужество и, если придется умереть, – умереть с честью“.» Думаю, эти слова он обращал не только к жене, но и к себе самому. Он боялся. И старался скрыть страх. Но после событий на Сенатской площади и расправы над участниками этих событий страх не покинет его никогда.
   О восстании декабристов написано, наверное, больше, чем о любом другом событии русской истории, описано все по минутам. Так что я не буду рассказывать о самом восстании, скажу только, что жизнь великого князя Николая Павловича закончилась, а жизнь самодержавного владыки Николая I началась кровью. Не лучший конец и, уж тем более, не лучшее начало…
   «Когда 14 декабря я обняла Николая, – вспоминала Александра Федоровна, – я почувствовала, что он вернулся ко мне совсем другим человеком… Я плачу, что он уже не прежний Николай. Однако прочь эти мысли».
   И в самом деле – прочь. Того, что случилось, изменить нельзя. С этим остается только смириться. Может быть, попытаться извлечь уроки. Впрочем, давно замечено: история никого ничему не учит.
   P. S. Чтобы понять, каким же он был на самом деле, человек, чье царствование началось с крови, кого называли железным императором и жандармом Европы, стоит подумать над его словами, сказанными в конце царствования: «Вступая на престол, я страстно желал знать правду, но, слушая в течение тридцати лет ежедневно лесть и ложь, я разучился отличать правду от лжи».

Странная пара

   Из десяти детей, родившихся в семействе Павла Петровича и Марии Федоровны, только Михаил Павлович был особенным – порфирородным – рожденным не великокняжеской, а уже императорской четой. Пройдут годы, и один из великих князей на основании именно такого преимущества заявит, что именно он, а не старший брат, родившийся, когда отец был всего лишь великим князем, должен стать наследником престола. Но об этом я еще расскажу. Великий князь Михаил своему преимуществу перед братьями никакого значения не придавал, о троне не помышлял, братьям (всем, в особенности же Николаю) был искренне предан.
   Чтобы родить своего последнего сына, Марии Федоровне пришлось очень постараться. Дело в том, что интимные отношения между супругами давно прекратились, что подтверждает письмо Павла Петровича графу Ростопчину, которое я цитировала в предыдущей главе, когда рассказывала о рождении Николая. При дворе не прекращались слухи о сомнительном происхождении двоих младших детей Марии Федоровны, хотя они и назывались Павловичами. Зная характер мужа, императрица имела основания опасаться за судьбу сына (девочку Павел вряд ли стал бы преследовать). Император мог лишить ее любимого мальчика всех прав, мог отправить в ссылку, а то и в одиночную камеру. Нужно было пресечь слухи – родить ребенка, в чьем происхождении не посмел бы усомниться никто, прежде всего сам Павел. И сделать это требовалось как можно скорее: государь без памяти влюблен в Анну Лопухину, как только она переедет из Москвы в Петербург, рассчитывать на благосклонность супруга, пусть самую кратковременную, станет бесполезно.
   Как Марии Федоровне удалось добиться, чтобы муж после долгого перерыва исполнил свои супружеские обязанности, осталось тайной. Известно только, что восстановить хотя бы видимость семейной идиллии императрице не удалось, зато ребенка она родила, и Павел на этот раз не усомнился в своем отцовстве. Более того, рождению сына был искренне рад, наградил его всеми возможными наградами и назначил генерал-фельдцейхмейстером – командующим всей российской артиллерией. В этом звании великий князь Михаил Павлович останется до конца дней, и если новорожденный в чине генерала выглядел по меньшей мере странно, то с годами он право на это высокое звание подтвердит: ему удастся сделать для русской армии, и для артиллерии в частности, немало полезного.
   Главной его заботой станет подготовка для армии высокопрофессиональных кадров. Это он организовал и открыл в 1820 году I-е Артиллерийское училище, выпускники которого покроют себя славой и в Русско-турецкой войне 1877—1878 годов, и в Первой мировой, и в Великой Отечественной. После смерти великого князя училище назовут Михайловским (недавно это имя ему вернули). Он не только основал 14 кадетских корпусов, но и разработал систему военного воспитания, которая оставалась практически неизменной до 1917 года, да и теперь в значительной своей части используется в суворовских училищах и возрожденных кадетских корпусах. Он ввел дивизионные и батарейные школы в полевой артиллерии, учредил учебно-саперный батальон, центральный комитет саперных школ. Он ввел орудия новой конструкции для полевой, осадной и крепостной артиллерии, основал артиллерию горную. Он же усердно занимался заменой кремневого оружия ударным, ввел нарезное оружие. Это – лишь краткий перечень того, что великий князь успел сделать. Так что Павел Петрович не ошибся, определяя род деятельности для своего младшего сына.
   Рассказывать о детских годах великого князя Михаила вряд ли стоит: как когда-то Александра и Константина, его и Николая учили и воспитывали одни и те же лица. Ласки Лайон, тупая жестокость Ламздорфа, холодная чопорность матушки, горести, радости, проказы – все было общим. Братья нежно любили друг друга. Эта трогательная нежность доходила до того, что когда один из них болел, другой ни за что не хотел выходить из своей комнаты, тем более если предстояло участвовать в чем-то интересном: обоим казалось, что развлекаться, когда это недоступно брату, – не что иное, как предательство. Даже самую короткую разлуку мальчики переживали как большое несчастье.


   Великий князь Михаил Павлович.

   Объединяла братьев общая страсть к военным играм. Едва проснувшись, они начинали увлеченно играть в оловянных солдатиков. Нередко по утрам один ходил будить другого, надев гренадерскую шапку, с алебардой на плече. Иногда, подражая дворцовым часовым, они подолгу, не шелохнувшись, стояли на часах и даже, случалось, несмотря на строгий запрет наставников, вскакивали ночью с постелей и становились с деревянными ружьями на караул.
   Но в характерах мальчиков была и весьма значительная разница. Насколько старший любил строить, укреплять, рисовать модели крепостей, настолько младший питал удивительное пристрастие к разрушению и уничтожению построенных Николаем сооружений. Можно предположить, что эта страсть к разрушению с годами разовьется. Ничуть не бывало. Повзрослев, Михаил будет строить. Много и успешно. Крепостей, построенных и переоснащенных под его началом и при его непосредственном участии, не счесть. Среди них Аландские укрепления, Ивангородская и Брест-Литовская крепости, Динабург и Кронштадт, Севастополь и Измаил. Так что, надо признать: с детскими пристрастиями иногда происходят удивительные метаморфозы.
   Николай с самых ранних лет подчеркивал свое превосходство над сверстниками, в том числе и над любимым братом, во всех играх брал на себя командование, держал себя (пока не доходило до драки) серьезно и властно. Михаил был ловок, насмешлив, остроумен. Николай, лишенный всех этих качеств, постоянно подстрекал брата к насмешкам над окружающими, но не терпел, если самая невинная шутка в его адрес казалась ему обидной. Так что между любящими братьями иногда случались драки, но кончались они всегда очень скоро, и примирение было бурным и радостным.
   Когда мальчики подросли, Мария Федоровна, обеспокоенная их все растущим увлечением военным делом и желающая пробудить в них хоть какой-то интерес к наукам, решила определить сыновей в Лейпцигский университет. Но Александр I решительно воспротивился: не пристало братьям российского императора учиться за границей. Да и в какое общество они попадут! Не лучше ли организовать свое учебное заведение, где мальчики могли бы слушать публичные лекции, причем в кругу достойных сотоварищей. Так в 1811 году под личным попечительством государя был основан Царскосельский лицей, учебное заведение чисто гражданское. В его программе не было ни одного предмета, связанного с военным делом. Он призван был, по мысли Александра, вылепить из юных воспитанников новое поколение государственных мужей, надежных помощников государя, не обремененных предрассудками предшественников. Местом обитания лицеистов была выбрана летняя резиденция царя в Царском Селе: помещение, соединенное с главным корпусом галереей – братья будут жить во дворце, а учиться вместе с другими воспитанниками.
   Но планам Александра Павловича было не дано осуществиться. Началась война – в такое время обучение великих князей в сугубо гражданском учебном заведении выглядело неуместным. К тому же будущие лицеисты, прошедшие, между прочим, весьма строгий отбор, показались Марии Федоровне недостойными общаться с ее сыновьями. Так что пришлось ограничиться привычным для семьи домашним образованием.
   Все детство и юность братья практически не расставались. После того как в июне 1817 года Николай женился и каждую свободную минуту предпочитал проводить с обожаемой Шарлоттой, Михаил почувствовал себя покинутым. Он мучительно переживал одиночество. Путешествие по России и Европе, обязывающее к многочисленным официальным встречам, несколько развлекло великого князя. А вернувшись в Петербург, он принялся увлеченно обсуждать с архитектором Карло Росси проект своего будущего дворца, которому предстояло стать одним из прекраснейших ансамблей российской столицы (сейчас во дворце Михаила Павловича – Государственный русский музей). В год закладки дворца великому князю исполнился 21 год. Деньги на строительство откладывали с первого дня его жизни. Так решил отец. Он знал: его младшему мальчику никогда не видать престола, значит, нужно сделать так, чтобы он «достигнув совершеннолетия, по крайней мере, мог жить по-царски».
   Дворец обещал быть прекрасным. Такому дому нужна достойная хозяйка. Невесту младшему брату начал присматривать Николай. Вот что он писал Михаилу летом 1821 года после того как навестил родственников в Штутгарте: «Старшая, скоро пятнадцати лет, мала с Нелидову… имеет ангельское личико, белокура, ловка и говорит как француженка, одевается прекрасно. Имеет ножки и обувается прекрасно, словом очаровательная маленькая француженка в миниатюре, весьма умна, но скромна, чувствительна и предобрая. Сколько я тебя знаю, она верно тебе понравится, но думать нельзя жениться на ней, прежде как она совершенно сложится, то есть не раньше, как года через два». Речь шла о принцессе Вюртембергской Фредерике Шарлотте Марии, дочери племянника вдовствующей императрицы Марии Федоровны (урожденной принцессы Софии Доротеи Вюртембергской).
   Михаил отнесся к рекомендации брата равнодушно, зато Марии Федоровне идея Николая пришлась по душе. Уже через полгода она писала отцу девочки принцу Паулю Карлу Фридриху Августу: «Милостивый государь, мой племянник! Сын мой, великий князь Михаил, доверил мне желание, выразить которое Вашему Королевскому Высочеству будет приятно моему сердцу… прося руки ея (принцессы Шарлотты. – И. С.), желал бы быть обязанным ей счастьем своей жизни. Льщу себя надеждой, что просьба моего сына будет принята Вашим Королевским Высочеством благосклонно, и твердо уповаю, что Всевышнему будет угодно благословить этот брак. Чувство нежнейшей любви побуждает две наши семьи к этому шагу…»
   В этом письме вдовствующая императрица существенно искажает реальное положение вещей: великий князь Михаил никак не мог «доверить ей желание быть обязанным Шарлотте счастьем своей жизни» просто потому, что желания такого не имел, более того, имел совсем другое желание. Шарлотта (приняв православие, она станет Еленой Павловной) и в самом деле могла бы составить счастье жизни любого достойного человека: была хороша собой, умна, получила прекрасное образование в аристократическом парижском пансионе мадам Кампан, славившемся скромной и изысканной простотой. Могла бы… Но только не счастье Михаила: он был страстно влюблен в другую. Эта другая – княжна Прасковья Александровна Хилкова, любимая фрейлина Марии Федоровны.
   Романы с фрейлинами матери или жены станут чем-то вроде традиции в царской семье (первым был Павел Петрович, влюбленный во фрейлину Марии Федоровны Екатерину Ивановну Нелидову, с которой Николай Павлович сравнивает в своем письме будущую невесту Михаила). Что же касается Хилковой, она, по словам Александры Осиповны Смирновой-Россет, «была более чем красива, у нее было выражение бесконечной нежности, маленький вздернутый нос, придававший ей вид шаловливого ребенка… Все это вместе нравилось всем, и особенно бедному великому князю, столь скромному». У него это была первая любовь. Трепетная, страстная, он был уверен – единственная. Он мечтал жениться на своей Параше. Александр Павлович сочувствовал его страданиям и был готов разрешить неравный брак. Но в этой семье все и за всех решала матушка. Вдохновленная счастливым браком Николая, Мария Федоровна уверовала, что только она может выбрать идеальную невесту и Михаилу. Впрочем, всегда считала: все, что исходит от нее, – идеально. Мольбы сына: «Я люблю ее (Хилкову. – И. С.) больше всего на свете и буду любить до последнего вздоха» – «чугунную» (так назвал ее любимый и любящий сын Николай Павлович. – И. С.) императрицу не трогали совершенно.
   А между тем Вюртембергская принцесса приезжает в Петербург. Она не подозревает, что ее жених влюблен в другую. Свидетель ее появления в российской столице вспоминал: «Она как феномен обратила на себя единодушное внимание всех и более месяца составляла предмет общих разговоров; я не видел ни одного человека из представленных ей, который не отзывался бы с восхищением об ее уме, о сведениях ее и о любезности. Не знаю, какова будет впоследствии ее судьба в России, но во время приезда ее в наше Отечество зависти и злословия, избравшие предпочтительно пребывание свое при дворах, умолкли».
   Зависть и злословие, как им вообще свойственно, умолкли ненадолго. Как очень точно заметила она сама: «…надобно приучать себя к тому, чтобы чувствовать свою вину уже за одно только свое положение великой княгини». Ей будут завидовать, может быть, больше, чем другим людям ее ранга: слишком многими талантами одарена, слишком умна, к тому же превосходства своего не скрывает. Именно ум будет так выделять ее из придворной толпы, что светские дамы, которых Михаил Павлович именовал «петербургскими куклами», старались избегать ее общества. Единственное, что не будет вызывать зависти, это ее семейная жизнь. Этой блистательной красавице не было суждено ни любить, ни быть любимой.
   Что же касается вопроса, «какова будет впоследствии ее судьба в России», ответ на него вряд ли мог прийти в голову кому-нибудь, кто присутствовал при торжественной встрече в Петербурге очередной юной немецкой принцессы. Эти принцессы уже сыграли и еще будут играть огромную роль в русской жизни. Но то были будущие императрицы. Эта – всего лишь невеста младшего брата царя. Что такого особенного она может? Даже наделенный самым богатым воображением едва ли мог представить, что через 50 лет на ее похоронах прозвучат слова: «Великая княгиня Елена Павловна. В этом имени целая эпоха». И никто не возразит, не оспорит. Даже самые злобные ее недоброжелатели.


   Великая княгиня Елена Павловна.

   Николай I высоко ценил жену брата. Стали в свое время знаменитыми его слова: «Елена – это ученый нашего семейства. Я к ней отсылаю европейских путешественников; в последний раз это был Кюстин, который завел со мной разговор об истории православной церкви; я тотчас отправил его к Елене, которая расскажет ему более, чем он сам знает». Если бы Кюстин завел с императором разговор об истории или статистике, об агрономии или энтомологии, о финансах или судопроизводстве, не говоря уже обо всех видах и жанрах искусства, его можно было бы так же смело отправлять к Елене Павловне. По любому вопросу она могла рассказать больше, чем знал вопрошающий.
   Ее эрудиция соперничала только с ее отзывчивостью, с готовностью помочь каждому нуждающемуся, особенно если он талантлив. Ее окружали самые выдающиеся писатели, художники, музыканты, ученые, политики. Кому только она не помогала. Формат книги не позволяет рассказать обо всем, что она сделала для России. Вот только несколько примеров из разных сфер ее деятельности.
   При ее участии и покровительстве было организовано Русское музыкальное общество, а потом и первое в России высшее музыкальное учебное заведение – Петербургская консерватория. Это был переворот в музыкальной жизни России.
   Вместе с великим русским хирургом Николаем Ивановичем Пироговым она организовала женскую помощь раненым прямо на поле боя в осажденном Севастополе во время Крымской войны. Это было одно из самых благородных начинаний XIX столетия. Оно спасло многие сотни жизней русских солдат и офицеров.
   Елене Павловне мы обязаны и тем, что великая картина Александра Иванова «Явление Христа народу» оказалась в России, а не в одном из европейских частных собраний.
   На свои средства она учредила в Максимилиановской больнице отделение для бесплатного лечения раненых офицеров и начала хлопотать о создании нового лечебного учреждения. Александр II приказал предоставить для этого место на Преображенском плацу. До осуществления своего замысла она не дожила. Зато сегодня в саду Петербургской медицинской академии последипломного образования, больше известной как институт усовершенствования врачей, стоит бронзовый бюст Елены Павловны. Насколько мне известно, такой чести удостоена еще всего одна из многочисленных великих княгинь – Елизавета Федоровна, причисленная русской православной церковью к лику святых.
   А еще в Новогвинейском море есть гора Елены и залив Елены. Их открыл знаменитый русский исследователь Николай Николаевич Миклухо-Маклай. Именно Елена Павловна помогла ему организовать длительное путешествие на острова Тихого океана, прославившее его имя. В благодарность он навсегда оставил на карте имя своей благодетельницы.
   Со временем Михаил Павлович оценил ум и прозорливость жены, но был категорически против ее участия в политике. Зато после его смерти, и особенно после того, как императором стал любимый племянник Александр Николаевич, политика стала главным делом Елены Павловны. В 1856 году она предложила освободить 15 тысяч своих крепостных в имении Карловка Полтавской губернии. По ее просьбе служивший в министерстве внутренних дел Николай Алексеевич Милютин разработал проект освобождения крестьян с землей. Начинание великой княгини вызвало взрыв ярости у большинства придворных, но для будущего царя-освободителя оно стало моделью будущей великой реформы. Не случайно после 19 февраля 1861 года ее называли при дворе Princessе la Liberté (княгиня Свобода).
   17 апреля 1861 года Александр II учредил медаль «За труды по освобождению крестьян». На ней был выбит его профиль и одно короткое слово: «Благодарю». Тетушка была одной из первых, кто получил эту медаль. Она была растрогана до слез.
   Но вернемся в год 1823-й. Юная Шарлотта очаровала всех, кроме единственного человека – своего нареченного жениха. Александра Осиповна Смирнова-Россет, близкая приятельница великого князя, с сочувствием рассказывала, что принцесса «ему не нравилась, он с ней почти не говорил, дичился быть с нею вместе, и эта апатия его к ней доходила до того, что невеста раз объявила, что не хочет выходить замуж.» «Оправьте меня вон из России, – говорила она, – я вижу, что не нравлюсь, поведение жениха это доказывает». Можно себе представить, что она пережила бы, узнай, что в дружеском кругу жених не называет ее иначе как «немецкая вошь»…
   С первого дня о них начали шептаться при дворе: странная пара… И в самом деле, даже внешне они казались несовместимыми: она – маленькая, хрупкая, грациозная, с неизменной приветливой улыбкой; он – огромного роста, плотный, рыжий, взгляд голубых глаз строг и ироничен. А уж если приглядеться поближе, вообще трудно было представить людей, столь несхожих по воспитанию, образованию, интересам, манерам. Общим было только одно: сильные, твердые, не склонные к компромиссам характеры.
   Тем не менее оба они оставались бесправными жертвами чужой воли: долг перед семьями обязывал пожениться. И свадьба состоялась. О ней писала в дневнике великая княгиня, в недалеком будущем императрица, Александра Федоровна: «Необходимо описать еще здесь день свадьбы… в виду его важного значения для меня, так как он даровал мне невестку-спутницу в моей грядущей жизни. Дружба которой могла бы сделать мое существование и жизнь во многих отношениях прекрасными, но холодность которой могла бы также послужить мне источником не одного печального часа. Я снесла юной невесте цветов… Явился жених, процессия безмолвно двинулась через темный коридор в покои государя, который принял нас полулежа в кресле-самокате, что произвело на всех очень грустное впечатление».
   Эта запись больше говорит о самой Александре, чем о Елене и Михаиле. Очевидно, что она, хотя муж ее и обожает, очень одинока при русском дворе. Ее надежда приобрести в лице юной невестки подругу оправдается лишь отчасти: Елена Павловна окажется человеком жестким, не склонным ко вторым ролям. Роль всего лишь подруги императрицы ее не устроит. Так что между дворами возникнет своего рода соперничество. В нем не будет такого подчеркнутого взаимного неприятия, какое в начале XX века возникнет между дворами последней императрицы и великой княгини Марии Павловны, но все же… Елена Павловна будет принимать у себя людей, которые не могут быть допущены к царскому двору, людей самых ярких, интересных. Но это еще впереди. А пока жених и невеста, хотя и обеспокоены болезнью государя, рады, что это печальное обстоятельство избавило их от утомительных многолюдных церемоний, на которых нужно делать вид, будто они счастливы…
   А о счастье не могло быть и речи. Великий князь Константин Павлович, любивший брата и как никто его понимавший, сочувствовал и невестке: ее положение «позорно и оскорбительно для женского самолюбия и для той деликатности, которая вообще особенно свойственна женщинам. Это потерянная женщина, если ложное положение, в котором она находится, не изменится». Она сумела это положение изменить, более того, по свидетельству близких к великокняжеской семье людей, сумела «не только поладить с мужем, но решительно прибрать его к рукам». Это было непросто. Но она не хотела быть несчастной жертвой долга, не хотела, чтобы такой жертвой чувствовал себя и муж, с которым волею судьбы ей предстоит прожить всю жизнь. Она сумела разглядеть за его внешней грубостью и вспыльчивостью незлобивую нежную душу. А он сумел это оценить.
   Во всяком случае, запись в дневнике Дарьи Федоровны Фикельмон, женщины умной и проницательной, противоречит многочисленным высказываниям сочувствия (зачастую лицемерного) несчастной великой княгине: «У нее царственная осанка, удивительный тон кожи и удивительная смесь мягкости и чрезмерной гордости. Она разговаривает с большой легкостью, остроумием и придает блеск компании. Эта принцесса приехала сюда совсем юной, выдана замуж за человека доброго нрава, но с неотшлифованным умом и, может быть, слишком солдафона, не способного ни понять, ни оценить ее. Она провела здесь несколько мучительных лет, подчас весьма горьких. Сейчас она вернулась из поездки в Германию и Италию, куда ездила укреплять здоровье. Муж встретил ее с радостью и даже с любовью. Следовательно, ее самоуверенный, почти победоносный вид в данном случае совсем естественен. Что иное на свете может способствовать большей самоуверенности, как не подлинное супружеское довольство?»
   Пройдет много лет, и на вопрос своего адъютанта, будет ли он праздновать двадцатипятилетие свадьбы, великий князь ответит: «Нет, любезный, я подожду еще пять лет и тогда отпраздную годовщину моей тридцатилетней войны».
   А впечатления Долли Фикельмон относятся ко второй половине 20-х годов. К сожалению, «подлинное супружеское довольство» было временным, а может быть, и вообще только внешним.


   Михаил Павлович и Елена Павловна на прогулке.

   Шарлотта Карловна Ливен не раз говорила своему воспитаннику, лукаво грозя пальчиком: «Ах, Мишель! Вы роковой мужчина!» Великий князь, как и большинство Романовых, был большим любителем женщин. Известно о нескольких его романах. Можно ли его осуждать? Ему ведь не дали жениться на женщине, которую он боготворил, заставили связать свою жизнь с другой, пусть и достойнейшей, но нелюбимой. Если бы он женился на Прасковье Хилковой, кто знает, может быть, был бы счастлив и верен. Он долго не мог ее забыть, хотя и увлекался другими. Свои сердечные тайны доверял испытанному другу, Александре Осиповне Смирновой-Россет: «Она замужем (Прасковья Александровна вышла замуж за графа Гендрикова. – И. С.), она счастлива, и в эту минуту мое сердце отдано Надине, вы довольно меня знаете, чтобы быть уверенной, что я никогда не перейду границы дозволенного…» Итак, Надин. Надежда Львовна Свистунова, урожденная Соллогуб. Тоже фрейлина, но на этот раз не матушки, а супруги, Елены Павловны. Тоже красавица. Тоже пользовалась огромным успехом. Сам Пушкин посвятил ей стихи:
Нет, нет, не должен я, не смею, не могу
Волнениям любви безумно предаваться;
Спокойствие мое я строго берегу
И сердцу не даю пылать и забываться;
Нет, полно мне любить; но почему ж порой
Не погружуся я в минутное мечтанье,
Когда нечаянно пройдет передо мной
Младое, чистое, небесное созданье,
Пройдет и скроется?.. Ужель не можно мне,
Любуясь девою в печальном сладострастье,
Глазами следовать за ней и в тишине
Благословлять ее на радость и на счастье,
И сердцем ей желать все блага жизни сей,
Веселый мир души, беспечные досуги,
Все – даже счастие того, кто избран ей,
Кто милой деве даст название супруги.

   В Наденьку Соллогуб был страстно, но безответно влюблен Андрей Карамзин. Софья Николаевна Карамзина писала брату в 1836 году по поводу отъезда Надежды Львовны в Баден-Баден: «Она влечет в своей свите одно известное лицо, которое, говорят, покинуло Россию, чтобы следовать за ней…» Речь, вне всякого сомнения, идет о Михаиле Павловиче.
   Известно о близких отношениях великого князя в 40-х годах с дочерью российского министра-резидента во Флоренции Сверчковой (впоследствии она выйдет замуж за двоюродного брата Лермонтова). А в июне 1844 года в кустах сирени на даче придворного банкира барона Александра Штиглица в Петровском нашли новорожденную девочку. Бездетная семья была рада подкидышу и воспитала малышку как родную. Ходили упорные слухи, что это внебрачная дочь Михаила Павловича.
   Были у него и законные дети. Все – девочки. Первая, Мария, несмотря на не самые теплые отношения между родителями, появилась на свет через год после свадьбы. Именно дочери теснее всего связывали «странную пару». Младших они потеряли в младенчестве. Александре был год, Анне – два. Старшие, Мария, Екатерина и Елизавета, были погодками, росли вместе, дружили. Отец равно обожал всех трех. И если Елена Павловна считала нужным воспитывать девочек в строгой традиции немецких протестантских семей, то Михаил Павлович баловал их без всякой оглядки на требования этикета. Отношения между детьми и родителями очень напоминали те, что сложились когда-то в семье Павла Петровича и Марии Федоровны. Михаил Павлович не забыл, сколько радости приносили ему игры с отцом и как тяжела была холодная сдержанность матери.
   По поводу свадьбы великой княжны Елизаветы Михайловны с герцогом Нассауским родители дали в своем роскошном дворце бал, который современники называли верхом вкуса и великолепия. Барон Корф писал: «Подобного соединения в одно прекрасное целое всех обаяний богатства, роскоши, изобретательного воображения и изящного вкуса мне никогда не случалось видеть даже при нашем блестящем дворе, и для достойного описания этого праздника надо было бы совокупить живопись с поэзиею, кисть Брюллова с пером Пушкина!»