Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Нил замерзал дважды – в IX и XI веках.

Еще   [X]

 0 

Пепел большой войны. Дневник члена гитлерюгенда. 1943-1945 (Гранцов Клаус)

Дневник Клауса Гранцова, члена организации гитлерюгенд, – типичный образец взглядов и настроений представителей юного поколения Третьего рейха. Гранцов не был убежденным маленьким нацистом. Сын немецкого фермера, нежно любящий своих родителей, братьев и сестер, подобно многим его сверстникам, он воспринимал войну как опасную игру, большое приключение. И тем постыднее выглядит преступное обращение гитлеровских наставников с поколением, только что покинувшим школьные классы и вступившим в мир, который еще не могло осознать. Осознание приходит потом, когда молодой солдат попадает в огненный ад бомбежки Дрездена, видит гибель многих тысяч людей, когда становится участником боев последних дней войны.

Год издания: 2013

Цена: 149 руб.



С книгой «Пепел большой войны. Дневник члена гитлерюгенда. 1943-1945» также читают:

Предпросмотр книги «Пепел большой войны. Дневник члена гитлерюгенда. 1943-1945»

Пепел большой войны. Дневник члена гитлерюгенда. 1943-1945

   Дневник Клауса Гранцова, члена организации гитлерюгенд, – типичный образец взглядов и настроений представителей юного поколения Третьего рейха. Гранцов не был убежденным маленьким нацистом. Сын немецкого фермера, нежно любящий своих родителей, братьев и сестер, подобно многим его сверстникам, он воспринимал войну как опасную игру, большое приключение. И тем постыднее выглядит преступное обращение гитлеровских наставников с поколением, только что покинувшим школьные классы и вступившим в мир, который еще не могло осознать. Осознание приходит потом, когда молодой солдат попадает в огненный ад бомбежки Дрездена, видит гибель многих тысяч людей, когда становится участником боев последних дней войны.


Клаус Гранцов Пепел большой войны Дневник члена гитлерюгенда 1943–1945

Предисловие

   Незадолго до того, как в свои «семнадцать мальчишеских лет» оказался военнопленным Красной армии, я передал этот дневник одной девушке из Саксонии. Пережив много мытарств и прошагав не по одной неверно выбранной дороге, я получил его обратно. С ужасом, внутренне содрогаясь, я перечитал те строки, записанные мной с ребяческим задором в уже ушедшие в историю годы, в бытность мою членом гитлерюгенда, бойцом вспомогательного состава военно-морского флота, мобилизованным службой имперской трудовой повинности, и солдатом. Многое я мог перечитывать ныне лишь с чувством стыда, постоянно думая при этом о другом дневнике, который вела девушка моего тогдашнего возраста, в то же самое время, на задворках одного дома в Амстердаме[1]. Сколь же отличается от того, что им пришлось пережить, военная повседневность моего тогдашнего существования! После идиллии померанской деревенской жизни, с чувством защищенности, которое я испытывал, живя в крестьянском доме моих предков, мой путь лежал к тяготам и опасностям, которые мне довелось испытать на различных стадиях подготовки юношей военного поколения для фронта. Лагерь гитлерюгенда, тренировочный лагерь войск СС, артиллерия противовоздушной обороны военно-морского флота, государственная трудовая повинность и, наконец, фронтовые части вермахта были теми ступенями, по которым было суждено пройти всем немецким юношам в те грозовые годы.
   Так что дневник этот, как мне представляется, может быть типичным свидетельством дум и настроений моего поколения. Именно поэтому я и не стал улучшать его стиль, удалив лишь некоторые сентиментальности и фронтовой солдатский жаргон, но оставив без изменений все имена и фамилии упоминаемых личностей. Повседневные зарисовки не претендуют на литературную исключительность. Но все же я полагаю, что дневник этот имеет определенную документальную ценность, поскольку записи в нем прежде всего отражают то, как жили, что думали и чувствовали молодые люди, чья юность прошла в горниле военных лет. В людях старшего поколения он, возможно, пробудит воспоминания о наших деяниях, слишком быстро забытых нами.
   И мне остается только пожелать будущим поколениям взрослеть без ужасов войны!
   Клаус Гранцов
   Штольп[2] в Померании, 15 мая 1943 г.
   Все-таки я влип! Дело в том, что мне удавалось увиливать от дежурств в гитлерюгенде. Пока я еще состоял в «Дойчес юнгфольк», это сходило с рук. Но когда к Пасхе мы, пимпфы[3] рождения 1927–1928 годов, должны были переходить в гитлерюгенд, как назло, оказалось, что моим шарфюрером[4] должен стать Гюнтер. Еще в «Дойчес юнгфольк» он одно время был моим звеньевым, а потому знал все мои уловки!
   Все произошло даже без моего участия, вроде бы само собой, но мне теперь аукнулось мое отлынивание от дежурств: поскольку местом моего проживания считается наше село Мютценов, то я числюсь в отряде 13/49, а так как хожу в школу в Штольпе, да и живу там в пансионе, то не могу присутствовать на дежурствах по средам и субботам. Поэтому я должен был выйти из деревенского отряда и записаться в городской отряд 3/49. Однажды я поучаствовал в общем сборе на Фридрихсплац. Но во время дежурств занимались только строевой подготовкой и приемами с винтовкой. Других пимпфов я и знать не знал, а из звеньевых меня никто в глаза не видел. К тому же в случае чего я всегда мог сказать: «Так я же был на дежурстве в Штольпе!»
   В нашем классе все ребята знали об этом моем финте, но никто из них меня не выдал. Все они крепко держали рот на замке. Им оставалось лишь завидовать мне: я мог делать что хочу, в то время как им приходилось торчать на дежурствах.
   Но теперь моя вольная жизнь накрылась медным тазом, поскольку Гюнтер учится в той же гимназии, что и я, лишь классом старше, а в его классе почти все носят аксельбант вожатого, эту «обезьянью лиану». И когда Гюнтер поедет на дежурство домой, я, разумеется, должен буду ехать вместе с ним, поскольку присутствие на дежурстве – это долг. Он, должно быть, бегал по стенкам, когда сообразил, что я был в Штольпе на дежурстве всего один раз, и хотел бы смешать меня с грязью.
   И я никак не мог от него отбиться. Если бы он доложил об этом вожатому нашей дружины, я бы в мгновение ока вылетел из школы. А этого я никак не хотел. Школу я непременно хотел бы закончить.
   Так что я напомнил Гюнтеру о своем участии во всех всегерманских спортивных состязаниях и в прошлом году в Салеске занял второе место в нашей команде, набрав 270 очков (пробежал 60 метров за 9,2 секунды и прыгнул в длину на 4,8 метра).
   После этого он пришел в еще большее бешенство, так как никогда ничего не выигрывал, – в спорте он пустышка. Ему осталось только проворчать: «Ну да, выковыривать изюминки из кекса – это ты умеешь, а как шагать в ногу – так в кусты!»
   Потом он еще заявил мне, что я ни разу не бывал в лагерях гитлерюгенда и никогда не ходил в походы с ночевкой. Так что в следующий раз мне придется туда отправиться. И записаться на поездку в большой летний лагерь в Лонских Дюнах.
   Теперь мне остается только одно: бодро и браво вперед с песнями! И дважды в неделю на дежурство! Явка на них – мой долг!

   21 мая 1943 г.
   Могу честно сказать: я побаиваюсь лагеря, всей этой муштры и шагистики. Самое паршивое то, что никто из нашего класса не поедет в Лонские Дюны, да и из наших деревенских ребят никто туда не записался. Так что я снова буду там совсем один. Это меня немного пугает. Поэтому я возьму с собой этот дневник, который тетя Линк подарила мне еще в прошлом году. Она как-то увидела, что я тайком веду дневник в блокноте с блестящей обложкой. Она посмеялась над этим и на мой день рождения подарила этот дневник. Но я пока что не сделал в нем ни одной записи, потому что не решался. У дневника украшенная цветами обложка, и он даже закрывается на замок. Такой внешний вид больше подходит для девчонки, а для парня это как-то не очень.
   Но теперь я возьму его с собой в лагерь в Лонских Дюнах, там он будет со мной как друг или, скорее, как подруга в цветастом платье.

   30 мая 1943 г.
   Дежурства по средам всегда скучные, но зато по субботам даже приятные. Дело в том, что по средам мы занимаемся строевой подготовкой и учимся отдавать команду, по субботам же у нас строевая песня или игры на воздухе. Сейчас мы разучиваем «Песню старого бура» и лихо ее исполняем, потому что мы все видели кино «Дядюшка Крюгер»[5] с Эмилем Яннингсом в главной роли. Образ Крюгера[6] появляется также и в песне из этого фильма:
Старый седобородый бур
Вел на войну всех своих сыновей.
Меньшому едва исполнилось четырнадцать,
Но он не боялся смерти за отчизну!

   Нас всех впечатлила сцена в английском концлагере, а также и то, как священники[7] раздавали прихожанам одной рукой Библии, а другой – винтовки. Спортивными играми мы занимаемся по большей части в луна-парке или в Еврейской яме. Недавно еще мы ходили искать янтарь, но находили только маленькие, ничего не стоящие кусочки, так как евреи, когда купили этот участок земли, уже перекопали его, но тоже не очень-то обогатились, потому что слой песка с янтарем оказался очень тонким.

   8 июня 1943 г.
   Я попытался еще раз отозвать свою заявку на пребывание в лагере гитлерюгенда. Во время большой перемены на школьном дворе я подошел к Гюнтеру. Он всегда бывает недоволен, когда я к нему обращаюсь в школе. Он точно знает, что ничем не может помочь мне, и ему неудобно отказывать.
   Я сказал ему, что мой отец не хочет, чтобы я уезжал в Лонские Дюны, поскольку считает, что я во время каникул должен помогать ему с уборкой урожая. Он не уверен, что мы сможем управиться с уборкой вовремя, так как у нас очень мало работников.
   Но Гюнтер тоже сельский парень, и он, конечно, знал, что урожай начинают собирать только в июле. Поэтому он ответил: «Лагерь работает в июне и только в течение двух недель. Когда начнется уборка, ты уже вернешься домой. Ты просто должен поехать! От каждой дружины там должно быть по меньшей мере четыре человека. Стыдоба, что от нас записалось так мало. И ты прекрасно понимаешь, что просто обязан туда поехать!»

   13 июня 1943 г.
   Эта неделя началась очень спокойно. В понедельник у нас после долгого перерыва снова был утренник. Куницки произнес речь о балладах Карла Лёве[8]. Под конец он устроил нам дополнительное занятие по музыке. Он еще раз сыграл нам «Лесного царя» Лёве, а потом эту же вещь Шуберта. Нам всем куда больше понравился вариант Шуберта. Это разозлило Куницки, и он снова и снова бренчал на пианино одну и ту же музыкальную фразу «Дитя, оглянися; младенец, ко мне»[9]. Под конец он даже пропел эту вещь, так как воображает, что у него хороший голос. Мы потихоньку подпевали ему, вставляя «бумм-бумм»: «В руках его – бумм-бумм – мертвый младенец – бумм-бумм – лежал!»
   Куницки, конечно, заметил, что мы насмехаемся над его голосом и над тем, как он шумно втягивает в себя воздух. Да как закричит: «Я могу и кое-что другое!» Так что нам пришлось доставать наши песенники и уже в сотый раз всем петь:
Копыта врезаются в землю,
Наш эскадрон несется в бой.
Кровавая битва бушует вокруг,
И мы поучаствуем в ней.
Мы скачем, скачем и скачем
И слышим уже битвы шум.
Господь, даруй нам силы
Увенчать победой нашу жизнь!

   Во вторник нам было не до занятий. В школу пришли три бравых молодцеватых офицера: один летчик, другой моряк, а третий – пехотинец. Они сделали доклады каждый о своем роде войск и предложили нам записаться на офицерские курсы.
   Разумеется, весь наш класс записался добровольцами. Это ведь такая честь для нас! Но требования к летчикам и морякам очень высокие, и те, кто хочет стать в этих войсках офицерами, должны пройти строгие экзамены. Поэтому мы все записались в сухопутные войска. Мук хотел бы податься на флот, потому что у него дома есть целая флотилия из кораблей викингов и он знает все о кораблях. Но его подвело зрение. К тому же в сухопутных войсках мы можем выбирать род войск. Герд и Мук идут в артиллерию, Георг Тегге в кавалерию, все остальные еще раздумывают, не в состоянии определиться.
   Ну а я записался в реактивные минометчики. Мои одноклассники этому очень удивились, поскольку они ничего не знали об этом оружии. Я просветил их относительно германских «сталинских органов»[10] и рассказал им все то, что узнал от своего соседа Курта. Он служит в таких частях уже два года. Оружие это появилось совсем недавно, его создали уже в ходе войны, и оно наверняка будет развиваться и дальше. Возможно, оно даже решит исход войны. У этого оружия принцип действия ракеты, и его пускают в ход только на самых важных участках фронтов. Это будет в самый раз для меня. К тому же это моторизованные части, так что не нужно будет топать своими ногами по России. Штаб-квартира этих частей расположена в казармах в городе Целле[11], а тренировочный лагерь под Мюнстером – их учебный и испытательный полигон. Когда Курт придет на побывку домой в следующий раз, я постараюсь поподробнее обо всем у него разузнать. Теперь у нас всех есть свидетельства о том, что мы являемся кандидатами на получение звания офицера запаса. По своей инициативе никто из нас не стал бы подавать такое заявление. Все-таки двенадцать лет слишком долгое время. Офицеры сказали нам, что если мы подадим заявление о зачислении нас добровольцами, то все равно не будем призваны раньше, чем другие ребята нашего года рождения. Может даже получиться так, что нам еще придется сдавать экзамены на аттестат зрелости или, по крайней мере, перейти в выпускной класс. Это было бы просто отлично!
   В среду нам сообщили, что фрейлейн фон Бугенхаген к нам не вернется – сейчас она болеет, а потом у нее послесвадебный отпуск. Вот же невезение! Только у нас появилась постоянная учительница немецкого языка, и вот теперь она снова уходит от нас. Мы все так жалеем об этом. Она была не только отличной учительницей, но и, кроме того, красивой блондинкой. Поговаривают о том, что ее брат и даже ее муж пали на войне, и теперь ей придется вернуться в Воллин[12] для управления их имуществом.
   Новую учительницу зовут Дорис, это просто старая грымза. Она приходит к нам из школы имени Лессинга (это лицей для девушек). На ней всегда надета блуза в черно-бело-красную полоску, а поверх блузы – вязаная кофта и меховая горжетка с партийным значком на ней. Как будто так она теплее!
   В четверг мама с папой были в городе. Съездили туда в гости к Хофманам. На моей карточке на одежду еще оставалось сорок пунктов. На них я получил тужурку, серую с вышитыми на ней зелеными дубовыми листьями. Чувствую себя в ней очень свободно, нигде не жмет. Остается еще непременно раздобыть новые длинные брюки, а то ходить в льняных шортах я уже больше не могу. Зимой мы все носим лыжные штаны от формы гитлерюгенда, а летом черные спортивные штаны. Их можно купить без карточек. Карточка на обувь выдается один раз на целый год. Сейчас мне приходится носить уже коричневые сандалии на деревянной подошве, полученные по карточке II.
   А еще можно подать заявку на дополнительную карточку. Так, я получил карточку на велосипед, поскольку смог доказать, что он необходим мне для поездок в школу. И теперь у меня есть отличный гоночный велосипед, а мой старый самокат пока что стоит в нашей домовой прачечной. Теперь я смогу куда быстрее добираться домой.
   Школьное сочинение
   МОЙ РОДИТЕЛЬСКИЙ ДОМ
   План:
   А. Вступление. Почему столь важен родительский дом?
   B. Основная часть.
   1. Расположение
   2. Внешний вид
   3. Внутреннее устройство.
   Описание комнат
   Особая часть. Моя комната
   C. Заключение. Родительский дом – моя родина
   Этот план я представил Дорис для запланированного ею домашнего сочинения. Но она осталась им недовольна. Однако и остальные мои одноклассники придумали ничуть не лучшие планы, так что она задала нам новую тему: «Когда наступит весна».
   Эта тема казалась ей вполне безобидной. Но нас рассердила потому, что звучала как для первоклассников. Однако мне она понравилась, и я написал о том, как древние германцы скатывали в долины огненные колеса, «когда наступала весна». Эта картина, должно быть, опьянила партийное сердце нашей учительницы, и я с легкостью заработал у нее пятерку.
   Да и хорошо, что мне не пришлось писать о нашем родительском доме, потому что я не смог бы написать, что на его входной двери нет портрета Адольфа Гитлера. А что бы сказал отец, если бы я украсил наш дом и наш двор подобным образом?
   Но я все же хочу попытаться описать мой родительский дом по крайней мере в этом дневнике так, как я его себе представляю. Возможно, это мне удастся. Но я не буду придерживаться того плана, который предложил для школьного сочинения, а буду просто свободно рассказывать. Набираюсь мужества и начинаю:
   «О странник, если судьба однажды приведет тебя в Померанию и ты доберешься до села Мютценов в округе Штольп, то, когда ты окажешься ближе к его окраине, сможешь увидеть мой родительский дом. Там, где заканчивается хорошо замощенная дорога, справа от нее расположен большой крестьянский двор. Это и есть родовое гнездо нашей семьи. Она владеет им уже много столетий, о чем извещает табличка на воротах. Двор принадлежит моему дяде Мартину.
   Если ты двинешься дальше по главной улице на юг, то слева от нее песчаная дорожка, изгибаясь, уведет тебя обратно в село. Она проходит рядом со «старым амбаром», который стоит уже на нашем дворе, в нем мы теперь держим все наши орудия труда. У нас, детей, это прекрасное место для всяческих игр.
   Напротив амбара, наискосок по отношению к нему, идет забор из штакетника, выкрашенного черной краской, в конце которого широкие въездные ворота: да, странник, войди в них, и я сердечно приму тебя в нашем родительском доме.
   Возможно, ты ошарашенно остановишься перед большой черной дверью в окаймлении стоек из красного кирпича, но можешь спокойно открыть ее. Пройдя ворота, ты взглянешь по сторонам: слева от себя увидишь крышку погреба, а за ней коровник. Справа вверху увидишь другую большую крышку, ведущую на сеновал, а ниже ее – стойла для лошадей.
   Но посмотри же прямо перед собой! Там перед тобой раскроется вид на весь наш двор, ты увидишь стоящий перед тобой большой амбар. Балки его выкрашены черным, белой краской сияет фахверк[13], всю конструкцию венчает красная крыша. (Ха! Черно-бело-красное![14] Словно специально для Дорис! С какой радостью она поставила бы мне еще одну пятерку за домашнее сочинение, но эти мои записи, да и вообще мой дневник – не для ее глаз!)
   Амбар и постройка около ворот по правую руку смыкаются с более низким коровником. Итак, я описал уже три стороны четырехугольного двора или, по крайней мере, перечислил их. Но ты, о странник, уже обвел их взглядом, так обрати же свой взор налево, и ты увидишь там мой родительский дом.
   Дом, в котором обитает моя семья, тоже представляет собой фахверк, с большой белой входной дверью и десятью окнами – пять из них внизу и пять вверху. В этом старом, потемневшем от времени доме родились и выросли пять моих братьев, сестер и я. Моя старшая сестра Эльфрида уже вышла замуж и живет со своей семьей на другом дворе, мой брат Герберт с самого начала войны стал солдатом и сражается на фронте. Моя сестра Ядвига умерла три года тому назад. Так что теперь мы живем в этом доме впятером: мой отец, моя мать, которая до замужества жила со своими родителями на куда большем крестьянском дворе, мой брат Эрвин, из-за своей искалеченной руки не призванный в армию, моя сестра Вальтрауд и я.
   Распахни же дверь, о странник, и вступи в обширные сени, как мы называем прихожую. Стены ее выложены белым и красным кафелем. Дверь налево ведет в переднюю комнату (так у нас называется «чистая» комната), а дверь направо открывается в жилую комнату. Прямо же перед тобой окажется ведущая «наверх» лестница, а узкая дверь за ней ведет в заднюю часть дома, тоже отделанную красно-белым кафелем, но несколько по-другому, шахматной клеткой. Из этой задней части дверь налево открывается в спальню родителей, а направо – в кухню, выложенную кафелем как в прихожей, за исключением печки, которая гордо сверкает в углу темно-синей и голубой плиткой.
   Наверху располагаются комнаты для девчонок и нас, мальчишек. В нашей мальчишеской каморке спартанская обстановка – ничего лишнего. Стены и потолок выбелены известью. Кровати стоят у внутренней стены, деревянный комод с нашим бельем под наклонной внешней стеной. Два стула, лампа, маленькая лежанка у печки – и ничего больше. На стенах развешаны венки из дубовых листьев, жетоны и почетные грамоты, полученные нами в спортивных состязаниях.
   Свои книги я держу на лестничной площадке. Там стоит большой дубовый шкаф, потому что другого места для него просто нет. В нем я могу копаться часами. В других помещениях верха лежат яблоки, висят окорока и колбасы, сделанные после последнего убоя. В торцах под крышей стоят ткацкий станок, прялки и сундуки со старыми вещами.
   Имеется еще и чердак. Там ссыпана пшеница, потому что под крышей тепло и сухо. Для нас, детей, это еще одно прекрасное место для игр, когда на улице идет дождь.
   Но если стоит солнечная погода, нас всегда надо искать в саду, который располагается сразу за домом, куда и ведет задняя дверь. Там растет множество яблонь, на клумбах цветут прекрасные цветы, между окнами кухни поднимаются кусты роз, беседка, построенная южнее конюшни, увита цветущими растениями. Вдоль светло-зеленой штакетной изгороди проходит деревенская улица, у зарослей ракитника она изгибается вправо, к насыпному холму, где летом постоянно устраиваются праздники для детей.
   Но до этого тебе еще нужно пройти мимо старой пекарни, которая пока все еще гордо возвышается справа. С обеих сторон ее подпирают разросшиеся кустарники и сараи для дров. За этим романтичным строением ты обнаружишь две черные компостные кучи. Поскольку мама устроила здесь новый огород, отец обнес его чудесной новой изгородью из проволочной сетки, а в каждом углу посадил по грушевому дереву.
   От насыпного холма наш двор отделяет живая изгородь из невысоких буковых деревьев, больше похожих на кустарники. Проход в ней ведет в наше село, к лесу и к Лисьему холму за ним.
   Таков мой родительский дом, моя родина, то место, которое я больше всего люблю и куда всегда возвращаюсь. Я люблю дом своих родителей, каждый день думаю об этом прекрасном родном очаге и часто тоскую, когда мне приходится оставаться в городе, чтобы ходить в школу…
   Но вот я снова оказался в школе…
   О странник, если ты зайдешь в наше село, ведь ты же сразу узнаешь мой родительский дом, правда?»

   20 июня 1943 г.
   Последний день в школе! Сегодня мы просто сошли с ума. Сначала на уроке немецкого языка, который вела Дорис. Мы должны были выучить наизусть стихотворение «Битва под Лейпцигом»[15]. Перед этим мы все договорились, что тот, кого вызовут, вместо слов «…и пули летели, как снежные хлопья, и тысячи тысяч пали наземь мертвыми в той битве под Лейпцигом» должен говорить «…и пули летели, как овсяные хлопья».
   И надо же, чтобы она вызвала как раз Хубуса фон Бонина! Он принял мечтательный и наивный вид и забубнил: «…и пули летели, как овсяные хлопья!» Мы тут же заржали в голос. Дорис скривилась, постучала костяшками пальцев по своей кафедре и проскрипела: «Серьезно! Серьезно!» А когда Мук фон Тройенфельд прошептал мне: «Это она зовет своего парня!»[16], я выпалил это во весь голос.
   В то же мгновение Тегге выпустил в воздух майского жука, которого где-то нашел, и фон Цицевиц крикнул: «Полетели овсяные хлопья!» Мы просто хором заржали от восторга!
   Теперь уже Дорис больше не могла сдерживаться. Она сняла пенсне, постучала им о чернильницу и закричала: «Откройте окно! Откройте окно!»
   Весь класс бросился открывать окна. Но майский жук даже и не думал о том, чтобы улететь на улицу. Он сделал круг над Дорис и плюхнулся под классную доску. Никто из нас не стал его поднимать. Мы все сделали вид, что нам противно прикоснуться к нему. Дорис ничего другого не оставалось, как только самой «приложить руки». И она собственноручно выбросила его наружу.
   Затем принялась ругать нас на чем свет стоит: «И такой класс должен быть моим? Вот же бездельники! Ну, погодите, вот стану я вашей учительницей!»
   Так это вышло наружу! То, что Дорис будет нашей классной руководительницей! Попомнит она нас, уж мы устроим ей веселую жизнь. Ведь в следующем классе она уже должна будет обращаться к нам на «вы»! Что ж, пусть только попробует отточить на нас свои зубки, тут уж ей не позавидуешь.
   Под конец этого дня у нас еще были уроки латыни и греческого, Цезаря и Гомера, как мы их называли, которые вел Карлуша Рихтер. С тех пор как он с нами стал читать Одиссею, он обращался к нам всегда только на «вы». «Сделайте мне приятное, – как-то раз сказал он, – выучите первые двадцать стихов этой поэмы наизусть, тогда, может быть, это будет все, что у вас останется от вашего гуманитарного образования!»
   «Что вы сегодня проходили на уроке немецкого?» – спросил он нас. Мы рассказали. Он только покачал в задумчивости головой. «Битва под Лейпцигом», «Фанфары Вионвиля» и «Розы Гравелота»[17] ему совершенно не нравились, но он не рисковал высказываться по этому поводу. Мы знали наверняка, что он терпеть не может Дорис из-за ее партийного рвения, хотя он сам носил значок члена партии. В последнее время он даже стоял навытяжку перед классом во время утреннего приветствия возгласом «Хайль Гитлер!». Раньше он этого никогда не делал, лишь один новый молодой учитель принимал стойку «смирно» во время этого ритуала. Остальные пожилые преподаватели тоже относились к этому довольно небрежно.
   Под конец урока Карлуша снова стал любопытен. «Не знаете ли какого-нибудь нового политического анекдота?» Ну еще бы мы не знали! Да один Мук фон Тройенфельд по этой части просто знаток. И он стал рассказывать про мюнхенских голубей.
   На Одеонплац в Мюнхене расположены евангелическая и католическая кирхи, на которых всегда селилось великое множество голубей. Гитлер посещает «столицу Движения»[18], видит тучи голубей и спрашивает Геринга: «Скажи-ка, Герман, это католические или евангелические голуби?» Тот отвечает: «Да я-то этого пока не знаю! Давай-ка лучше спросим кого-нибудь из церковников». Они обращаются к церковному служке, и тот тотчас же отвечает: «Это национал-социалистические голуби!» – «Но как вы определили?» – хотят знать Гитлер и Геринг. «Ну как же, – объясняет служка, – они ведь позанимали самые высокие места, жрут самые вкусные кусочки и обгаживают кирху!»
   Что ж, пусть наш Карлуша хоть посмеется. Он же знает, что это можно делать ему только в нашем классе. В выпускном классе он недавно прокололся, рассказал там анекдот про трамвай, услышанный им от Мука, и классная запретила ему подобные вещи. Все ребята из выпускного занимают те или другие посты в местных отделениях гитлерюгенда, иначе они бы уже давно были призваны в армию и не смогли продолжать учебу.
   Но в последнее время даже Карлуша чувствует, что у него становится горячо под ногами. В последние пять минут урока, когда мы можем задавать ему «вопросы из повседневной жизни», я спросил его:
   – А кто, собственно, тогда поджег здание напротив, синагогу?
   В классе повисла тишина, он перевел дыхание. И в этой тишине сзади Мук произнес в своем обычном суховатом тоне:
   – Да, наверное, снова братцы САСС![19]
   В это мгновение прозвучал звонок, и господин учитель поспешно направился к выходу из класса. У двери он остановился, взглянул на нас поверх оправы своих очков, но не дал никакого ответа, лишь вытянулся по стойке «смирно» и воскликнул:
   – Хайль Гитлер!
   – Хайль Гитлер! – пробурчали мы хором ему в ответ. Со смехом и криками мы покидали здание нашей старой школы! До свидания в августе!

   P. S.: Анекдот о трамвае.
   Тема школьного сочинения: Трамвай.
   Трамвай представляет собой большую коробку. Впереди стоит вожатый. Те, кто не стоят позади вожатого, сидят в этой коробке[20].

   Лонские Дюны, конец июня 1943 г.
   Песок, песок, песок… Таково первое впечатление, которое производит этот лагерь. Чтобы добраться до него, нам пришлось довольно далеко шагать пешком из Лебы[21], так что ничего удивительного, что под конец мы уже хватали воздух ртом, как собаки, а горло у нас вскоре после выхода горело от жажды. Ремни ранца растерли правое плечо до крови, сам тяжелый ранец бил по спине, в ботинках было полно песка…
   Так что нам было не до красот окрестностей. Открыть их для себя мы смогли только на следующее утро, когда, перевалив через высокую дюну, сбежали вниз на пляж, чтобы умыться в Балтийском море и почистить зубы. Это воистину чудесно – бежать рано утром, в шесть часов, босиком по песку, загребая его ногами. Жаль, что нам не разрешено купаться, поскольку некоторые из нас не умеют плавать, так что нам позволили только зайти в море по грудь и вымыться. И очень интересно чистить зубы соленой морской водой, оставшийся во рту вкус держится весь день и напоминает о море. Когда мы бежали обратно в лагерь, на востоке поднималось солнце.
   Затем во всех трех бараках нашего лагеря начались внутренние работы по устройству. Все обстоит не так уж и плохо, весь пол помещения устлан матрацами, и мы спим по двое на одном таком матраце, набитом высушенными водорослями. Подушками нам служат наши ранцы; ни шкафов, ни тумбочек нет и в помине. Все предельно примитивно, но нам очень нравится, это и есть настоящая романтическая жизнь в лагере.
   Надо сказать откровенно, я несколько побаивался здешних порядков, но все оказалось не так уж и плохо. Только один из шарфюреров[22] тупой служака, знающий только две команды – «лечь» и «встать», остальные вполне нормальные ребята.
   С едой также все более или менее сносно. Поначалу была изрядная суматоха из-за талонов на продукты, поскольку большинство их с собой не взяли, а отсюда их перевести нельзя. Особенно это неприятно для деревенских ребят, потому что у городских ребят такие талоны есть. У меня тоже не было с собой талонов, только отпускные талоны Герберта, которые я здесь отдал. Их должно хватить, потому что мы все едим из одного котла, но готовят так много, что всем наливают тарелки по полной.
   Я уже побывал в наряде на кухне. Одна из поварих очень даже ничего, такая пухленькая, всегда веселая и смешливая. Мы с ней дуэтом поем последние новинки. Больше всего ей нравится напевать «Сегодня папа уходит на работу, а мама остается дома!». Эту песню я еще не слышал, а ведь я знаю их очень много.
   В нашем бараке многие из ребят уже испортили себе животы жестким солдатским хлебом. Наш санитар выдает каждому таблетки слабительного. После них мы все бегом мчимся в ближайший овраг. Приходится спешить изо всех сил, потому что до туалетов, сооруженных довольно далеко от наших бараков, просто не добежать. Мы зовем всех, кого потчуют касторкой, «поносниками».
   Но куда больше нас всех достают комары! И никто не знает, как от них можно защититься. Я уже весь искусан, наверное, у меня слишком вкусная кровь. А еще здесь есть куриные блохи, да и дома я не мог зайти в курятник, они на меня сразу же набрасывались. Слава богу, что хотя бы всякие доисторические чудовища вымерли. Хорошо бы, чтобы вместе с ними исчезли бы и комары!
   Я стараюсь побольше валяться на солнце, кожа загорает, и тогда комариные укусы не так зудят. Каждый день стоит чудесная погода.

   Лонские Дюны, 4 июля 1943 г.
   Сегодня, в воскресенье, до обеда у нас прошел отличный музыкальный час. Мы расположились на склоне одной из дюн, трое из нас играли на аккордеонах, а все мы разучили много новых песен: «Твой шатер по ту сторону долины», «Дикие гуси летят в ночи», «Высокие ели и звезды в ночи», а также шуточную пародию на церковный хорал.
   Один парень из моего барака не хотел петь вместе с нами вторую строфу, потому что там высмеивается пастор. Как мне кажется, это потому, что у него самого отец пастор. Мы вдоволь посмеялись над ним, а наш шарфюрер прогнал его обратно в лагерь. Он и в самом деле завелся совершенно напрасно, потому что в этой песенке вместо пастора точно так же мог упоминаться учитель или доктор, который у лягушек «отрывает лапки с отменной радостью и с наслаждением и лопает их, потушив в остром соусе!». Да, этот музыкальный час поистине был чудесным, и я надолго сохраню его таким в своей памяти: как мы распевали во все горло песни, сидя на белом песке, а перед нами за другими бродячими дюнами расстилалось голубое море с белыми барашками волн, за нами шелестели листьями деревья, а весь мир, как земной, так и небесный, тонул в голубом и белом.
   После обеда мы наблюдали за полетами на планерах. У ребят из гитлерюгенда, которые собираются пойти в авиацию, неподалеку от нас есть большой летний тренировочный лагерь. Здесь они могут получить свидетельства пилота категорий А, В и С. Для начинающих есть небольшая дюна, с которой они могут делать короткие планирующие полеты, а для более опытных – самая высокая вершина Лонских Дюн с прекрасным длинным пологим склоном. Мы должны были помогать с подготовкой машин к полету. Какое же это прекрасное зрелище, когда отцепляется буксировочный трос и освобожденный планер внезапно взмывает в воздух!
   К сожалению, этот день оказался для планеристов неудачным. Один из начинающих летунов во время короткого скольжения не смог удержать свой планер, и он под конец рухнул на землю, сломал правое крыло и остался лежать, как подстреленная охотником птица. В это время другой планерист стартовал с большого склона, внезапно клюнул носом и, словно коршун на маленькую птичку, врезался в лежащий на земле планер со сломанным крылом! Ну как же это так могло произойти, ведь дюна такая большая! Вот же была нам работа растаскивать эти два планера! А потом надо ведь будет как можно быстрее починить этот планер, чтобы на нем можно было бы выполнять зачетные полеты, которые являются обязательными на экзаменах. Ведь только тех, у кого есть свидетельства категории С, могут взять в летный персонал люфтваффе, а туда стремятся все, кто мечтает о лаврах Мёльдерса[23] и Галланда[24], и никто не хочет в наземные команды. Ребята хотят попросить разрешения работать ночью, чтобы их планер смог снова подняться в небо.
   К вечеру неподалеку от нашего лагеря обосновалась киногруппа из студии УФА. Они собираются снимать в дюнах фильм, действие которого происходит в пустыне. Вот было бы здорово, если бы сюда приехали и киноактеры, возможно даже Генрих Георге[25] или Цара Леандер[26]. Интересно, фильм «Песнь пустыни» тоже снимали в этих местах?

   Лонские Дюны, 9 июля 1943 г.
   Последняя ночь в лагере на Лонских Дюнах. Никто не может спать. Ребята из других бараков устроили нашему сыну пастора представление «святой дух». Они пришли, завернувшись в простыни, в наш барак, вытащили его наружу в чем мать родила и вымазали ему задницу сапожным кремом. Когда он стал кричать, они еще и добавили – начистили до блеска сапожной щеткой. Это было уморительно, стоило посмотреть на эту картинку. Я смеялся до колик в животе, хотя мне было жаль парня. Но он больше не кричал, в общем, перенес все на троечку. Ну а я пошел за ним и помог ему оттереть всю эту ваксу песком на берегу. В барак он вернулся чистеньким!
   Сегодня утром мы прощались с лагерем. К нам приехали руководитель районного отделения гитлерюгенда и несколько членов более высокого руководства. Построение прошло просто великолепно, все сияло чистотой и порядком. Недаром нас так гоняли в последние дни, готовя к этой последней линейке. Во время парадного прохода мы запели на три голоса «Высокие ели и звезды в ночи». Но едва мы дошли до слов «все же, Рюбецаль[27], тебе хорошо бы про это знать», как районный руководитель гитлерюгенда крикнул: «Прекратить пение!» – и стал гонять нас по дюне, по ее склону вверх и вниз. Никто из нас не мог понять, чем мы это заслужили. Я было решил, что мы пели не в такт и недостаточно громко. Но затем он скомандовал: «Стройся!» – и стал нас спрашивать, почему мы пели именно эту песню. Никто из нас не мог ответить на этот вопрос. Почему человек поет ту или иную песню? Да просто потому, что он ее выучил!
   Один из отрядных вожатых потом объяснил нам, что петь эту песню запрещено, поскольку она является опознавательным знаком одного молодежного движения, которое борется против гитлерюгенда. Они называют себя «благородными белыми пиратами» и в этой песне вместо строки «раскинулся лагерь вдали» поют по-своему «раскинулся лагерь благородных белых пиратов». А вторую строфу они поют как в правильном варианте, но вкладывают в нее другое значение:
Услышь, Рюбецаль, что мы тебе скажем:
Народ и родина потеряли свободу,
Взмахни своей дубиной, как в былые дни,
И порази наши ссоры и раздоры!

   Вот так они выделываются! Ребята, которые борются против нас, против гитлерюгенда, по сути дела сражаются против самих себя, так как мы все состоим в гитлерюгенде[28]. Но как было раньше? Герберт и Эрвин ходили тогда в серых форменных рубахах и состояли в каком-то «молодежном движении», как они тогда себя называли. Может, «благородные белые пираты» тоже какая-нибудь подобная группа? Тогда они должны тайно носить значок своей организации где-нибудь под отворотом куртки или в складках шапки. Но совершенно точно мы так ничего и не узнали.
   После торжественного марша мы устроили праздник прощания с лагерем. Собрались приодетые, и тот, кто хотел, выступал и что-нибудь говорил или исполнял. Мы сидели вокруг костра, а тот, кто хотел спеть или рассказать, вставал в центре, как в цирке. Кто-то изображал из себя циркового клоуна, кто-то лошадь, кто-то укротителя зверей. Всем было весело, мы просто покатывались от хохота.
   И когда я теперь об этом раздумываю, то считаю – это было чудесное время, те четырнадцать дней, которые я провел в этом лагере, хотя сначала и побаивался той лагерной жизни. Хотя под конец я уже начал скучать по дому и был рад тому, что возвращаюсь домой. Постепенно мной овладела тоска по родине. И рано утром в воскресенье я уже снова увидел свой Мютценов.

   14 июля 1943 г.
   В нашем селе есть обычай, когда каждый крестьянин летом, в период между сенокосом и началом сбора урожая уезжает на пару дней на море вместе со своей семьей и батраками. Мы называем это «прогулка к устью Штольпе»[29], а отец иногда насмешливо именует такие вылазки «производственный отпуск» или «поездка с K.d.F.[30] на Мадейру».
   И вот вчерашним утром отец как бы между прочим бросил куда-то в воздух: «Сегодня отправляемся!» Мы тут же принялись от восторга прыгать и кричать: «К устью Штольпе! К устью Штольпе!»
   Мама побежала на кухню и стала готовить бутерброды, папа вывел из «старого амбара» тарантас, Эрвин принялся запрягать лошадей, Вальтрауд бросилась собирать и паковать наши вещи – и вскоре все уже были готовы пуститься в путь. Мне пришлось еще сбегать к дяде Мартину, чтобы сказать ему, что им придется сегодня присматривать за скотиной. Когда же я вернулся, все уже сидели в тарантасе. И мы отправились в путь вдоль деревенской улицы, через деревни Салеске и Дюнноу к морю.
   Я уже много раз бывал на берегу моря около устья Штольпе, и все равно этот день стал для всех нас кульминацией лета. Другие люди, которые бывают здесь как курортники, могут проводить на море три или четыре недели своего отпуска, но крестьянская семья во время урожая может урвать для своего отдыха только один этот день. И все же мы в немногие часы этого дня испытали все те прекрасные и глубокие ощущения, которые испытывают здесь остальные отдыхающие.
   Исключительным в своем роде является чувство, когда мы все бродили по мельчайшему белому песку и лежали на нем, несмотря на то что такой же вроде бы песок у нас каждый день под ногами в нашем дворе и повсюду в нашей деревне. И ощущение единства с морем и дюнами. Возникает какое-то странное настроение, когда находишься в этих местах. Мне всегда кажется, что со мной говорят здесь не родители и не братья с сестрами, но совершенно чужие люди. Я вообще не понимал их слов, потому мне слышались за их разговорами другие звуки, которые исходили из их сердец.
   Да, именно в этот год я ясно осознал, что каждый человек живет двумя жизнями. Одну из них он открывает окружающим его людям, но другую скрывает от них и наполняет ее своими мечтами, надеждами и желаниями.
   Взять, к примеру, меня. Что я сказал вчера в лагере? «Дайте мне лопату! Я хочу построить город. Мы назовем его город штольпенских парней. Разве это не стоящая идея? Возможно, мы даже получим за нее какой-нибудь приз. Нет, мы не будем использовать водоросли для украшения домов, уж больно они воняют, когда высохнут. Мы лучше соберем для этого ракушки и гальку».
   Но думал я при этом совсем другое, вбегая в разбивающиеся о берег волны: «Как хорошо проводить каникулы в родном доме! С папой, мамой, братьями и сестрами! Я хочу все время быть дома, не ездить больше ни в какой лагерь гитлерюгенда, не отбывать никакую трудовую повинность и никакую солдатчину. Я бы хотел еще больше учиться, но при этом всегда оставаться дома!»
   А что там кричит Вальтрауд, роясь в своей сумке:
   – Я прекрасно помню, что уложила свой купальник! А теперь его здесь нету! В чем я должна теперь купаться? Ты спятил, не могу же я надеть твои треники, Клаус. Нет, я этого не сделаю и не позволю себя фотографировать!
   Но конечно, думала она при этом совсем о другом, когда она все-таки нашла свой купальник и улеглась на песок. Я смог представить себе, какие мысли бродят у нее в голове: «Ну почему мне суждено быть девчонкой? Я гораздо больше хотела бы быть мальчишкой! Выходить замуж я вообще не хочу, но вот было бы здорово получить какую-нибудь профессию и тогда показать, что я могу! О, если бы я была юношей!»
   Эрвин вслух произнес:
   – В футбольном матче против местных ребят нам не светит выигрыш. Только взгляни на этих парней, которые здесь гоняют мяч. Конечно, по силе мы им не уступим, но они бегают куда быстрее нас! Только если мы как следует подготовимся, нам, может быть, и удастся их обставить. Вот если они придут на матч в Мютценов, тогда мы им заколотим мячей в ворота!
   Но втайне он, естественно, глазеет на девушек, и это совершенно ясно, и при этом его обуревают мысли и желания, которые я лучше не буду здесь описывать…
   А папа? Ну, это исключение, все его мысли у него просто всегда написаны на лице: «Да, ну и много сена удалось заготовить в этом году! Да и рожь на Лисьем холме неплохо взошла. К тому же прогноз погоды, что был сегодня утром по радио, для нас благоприятен. Если и дальше сохранится такое тепло, то тогда уже на следующей неделе мы сможем начинать косить овес…»
   Мама же вся в хлопотах обо всех нас.
   – Вытрись как следует! Да даже летом можно простудиться! И дай мне крем, я натру тебе спину, а то ты можешь сгореть на солнце! Вот, съешь бутерброд. После купания всегда хочется есть. И не бросай обертку от него на песок, отнеси ее к урне. Кто-нибудь еще хочет есть?
   Но что при этом в действительности чувствует она, моя дорогая мама? Вряд ли это возможно вообще выразить словами. Скорее всего, она думает о своей юности, о том, как она со своими братьями и сестрами ездила на этот же пляж в старинных ландо и в платьях из атласа и громадных шляпах. Или она думает только о нас, про себя молится за нас, когда мы заплываем слишком далеко в море, забывая о том, что мы, ее дети, все умеем плавать и делаем это неплохо. Ах, моя мамочка, ты наверняка молишься за нас.
   Как я хочу, когда вырасту, написать рассказ, в котором поведаю об этом дне, проведенном на берегу моря около устья Штольпе! Но в этом рассказе все они будут мирно играть, и сестра Ядвига будет по-прежнему в живых, и Герберт будет дома, как и Эльфрида. И мороженщик так же будет ходить вдоль пляжа, позванивая своим колокольчиком, и рыбаки будут предлагать пойманную ими и закопченную камбалу. Какую прекрасную картину изобразил бы я в этом рассказе, какие типичные для Померании сцены обрисовал бы в нем! Этот рассказ я назову «Один день на пляже», расцвечу его белой и голубой красками, и слово, которое последним прозвучит в нем, будет «счастье».

   Бублиц[31], 20 июля 1943 г.
   Ну вот я и опять в лагере, только на этот раз в военно-тренировочном лагере в Бублице. Вызван на допризывную подготовку я был совершенно внезапно.
   Я вовсю наслаждался летними каникулами, как неожиданно получил по почте повестку, что я должен 18 июля прибыть на допризывную подготовку в Бублиц. Письмо пришло только 17 июля, так что я, естественно, опоздал с прибытием в лагерь. К счастью, я оказался не единственным опоздавшим.
   Здесь нас всех разделили на три взвода, каждый взвод состоит из трех отделений по десять человек. Из нас, всех опоздавших, образовали одно, девятое, отделение третьего взвода, которое тут же прозвали «самыми последними»! Мы живем по пять человек в одном бараке, но из моих соседей только один здравомыслящий парень, Клаус Одефей из деревни на Рюгене[32]. Он сын крестьянина, как и я, но немного старше, белобрысый парень со светло-голубыми глазами, также ходит в полную среднюю школу и хочет стать ветеринаром.
   Командир нашего взвода унтершарфюрер СС[33] непременно хочет сделать одного из нас командиром отделения, но мы с Клаусом оба этого не хотим. Он потребовал от нас продемонстрировать ему, как мы умеем отдавать команды, и остановил свой выбор на Клаусе Одефее, но после этого велел нам показать ружейные приемы, а так как я еще помнил их все наизусть после лагеря гитлерюгенда, то я выступил лучше. Так что теперь я должен принять командование отделением. Это меня злит. Во-первых, мне совершенно не улыбается командовать строевой подготовкой, а у Клауса это получается куда лучше. Но он тоже не хочет занимать этот пост. Надо мной он только смеется и говорит: «Зато теперь, когда ты наш командир, тебе не надо будет заниматься уборкой барака!»
   Из штольпенской гимназии здесь еще есть Герд Нойман и Петер де Боор. Но Герд состоит в другом взводе, так что я его почти не вижу. Однако Петер вместе с нами в третьем взводе, только в восьмом отделении, и мы вместе с ним маршируем в одном строю.
   Вчера стоял на вахте в карауле у ворот. Лагерь обнесен высоким забором из колючей проволоки. Перед проходом в ней стоит настоящая постовая будка. В ней стоит один из караульных, другой ходит дозором вдоль забора. Мой напарник угодил в карцер. Стоя на посту, он спрятал под своей плащ-палаткой девушку, а это строго запрещено. Про этот его проступок даже будет сообщено в школу и его родителям.

   25 июля 1943 г.
   Закончилась первая неделя в учебно-тренировочном лагере. Сегодня нам дали немного передохнуть после шести дней напряженной службы. Нам предстоит сегодня сдать зачеты на серебряный значок гитлерюгенда и имперское удостоверение пловца. А всю эту неделю – оружейные приемы, строевая подготовка, топография, маскировка, ориентирование на местности, спортивные упражнения… в общем, выше крыши. И каждый день стрельба, стрельба, стрельба. Это мое слабое место. При прицеливании я всегда ошибаюсь и неправильно принимаю отдачу. При стрельбе лежа я однажды даже поразил мишень в «десятку», но с колена или стоя пули снова и снова уходят в «молоко»! Я злюсь на себя за это, потому что остальные надо мной посмеиваются. Герд стреляет очень хорошо, как и Петер. Естественно, между всеми отделениями началось состязание в стрельбе, каждое хочет набрать как можно больше очков.
   Сегодня, в субботу, командир отделения, имеющий самый худший результат в стрельбе, должен контролировать дежурство по столовой, и, разумеется, им оказался именно я! Все обедающие потешались надо мной, поскольку я смог выбить только тридцать очков.
   Осрамился я и при обряде воспевания знамен на утренней поверке, правда, на этот раз вместе с Петером де Боором. Поскольку мы с ним в нашем взводе самые высокие, то мы с ним попеременно маршировали правофланговыми и поэтому должны были произносить определенные тексты во время поднятия на флагштоке знамени со свастикой. В первый раз я декламировал изречение из Эдды[34], которое мы выучили на уроках немецкой литературы: «Владение умирает, роды умирают, ты сам умрешь, как и они! Но я знаю, что живет вечно: слава свершений умерших!»
   Я знал три изречения из Эдды, но к пятнице у меня осталась только концовка из гимна гитлерюгенда: «Знамя превыше смерти!» Но так как я немного простыл – замерз во время ночной вахты, – то у меня сел голос, и я смог только прохрипеть эту заключительную строфу, пуская к тому же «петуха». Петер, едва сдерживая себя, молча трясся от смеха. Но после поверки наш унтершарфюрер устроил нам взбучку. Я честно сознался ему, что больше не знаю никаких подходящих для этого обряда изречений.
   Поскольку унтершарфюрер заметил, как во время прохождения Петер смеялся, он тут же назначил его в следующий раз произнести нечто соответствующее. И что же он декламировал вчера во время прохода, минуя знамя? Мы с ним едва нашли нечто подходящее: «Мы, немцы, боимся Бога, а больше ничего на свете!»
   Сразу же после утренней поверки Петера вызвали к командованию лагеря, сначала к вожатому гитлерюгенда, а потом к унтершарфюреру СС. Они хотели добиться от него, что он хотел сказать этим изречением, не то ли, что, возможно, «не боимся больше ничего» относится к нашей муштровке или даже к СС. Петер объяснил им, что это высказывание одного величайших государственных деятелей Германии, князя Отто фон Бисмарка. Два лагерных идиота этого, разумеется, не знали. После разборки они оставили Петера в покое.
   Но сегодня я был вызван к вожатому гитлерюгенда. Он стал расспрашивать меня об отце Петера. Я сказал ему, что в прошлом году прошел конфирмацию с пастором и что теперь он в качестве капеллана дивизии, должно быть, находится на фронте. Вожатый смущенно замолчал, хотя сначала он при слове «пастор» воскликнул: «Ага!» (Разумеется, у меня хватило мозгов промолчать о том, что пастор де Боор однажды имел уже неприятности из-за своих высказываний по поводу фильма «Я обвиняю!», который он критиковал с христианской точки зрения.)

   Бублиц, 1 августа 1943 г.
   Сегодня нас даже отпустили в увольнение из расположения части, чтобы мы смогли хотя бы однажды увидеть этот городок, который до этого нам приходилось видеть, только когда мы проходили через него маршем, да еще во время учений по ориентированию на местности и ночных привалов.
   Я очень рад вырваться за нашу ограду из колючей проволоки и побыть в одиночестве. После того как наш взвод оказался последним в спортивных соревнованиях и прежде всего по результатам стрельб, служба снова превратилась в сплошную муштру. К тому же от наших парней меньше всего было подано заявок на службу в войсках СС. Теперь в нашем бараке каждый божий день появляется унтершарфюрер и агитирует вступать в войска СС.
   Мы с Клаусом Одефеем после его прихода тут же выходим из барака, так как оба подали заявления на поступление в сухопутные войска вермахта в части реактивной артиллерии, поскольку не хотели записываться в войска СС. Остальные ребята из нашего барака могут еще подумать до следующего утра. Затем они, может быть, тоже запишутся куда-нибудь.
   В других взводах почти все подали заявление на службу в течение двенадцати лет в войсках СС. Теперь они могут выбирать род войск и почти все записались в танковые войска. После этого они могут в лагере работать с прохладцей и не особенно выкладываться на службе. Для нас же, минометчиков, продолжится муштровка. И это, по-моему, совершенно несправедливо. Почему к нам, тем, кто записался в вермахт, должны относиться хуже, чем к тем ребятам, которые выбрали для себя войска СС? Ведь мы будем сражаться за одну и ту же Германию, за наше общее отечество. Или существует все же такое значительное различие между разными родами войск? Неужели существует конкуренция между отдельными частями вермахта, между отдельными генералами вермахта, между СС и люфтваффе?[35] Ведь у нас в школе бывали офицеры всех видов войск и в старших классах агитировали добровольцев во все виды и рода войск. Лишь представителей СС у нас никогда не бывало, поскольку для работы с юношеством СС предпочитают использовать только лагеря допризывной подготовки.
   В этом лагере допризывной подготовки я и узнал нечто весьма для меня важное. Во-первых, я буду отныне действовать всегда только прямо и открыто, а не обходными путями, а еще выучу на занятиях по теме «Рукопашный бой без оружия» как можно больше приемов, с помощью которых можно будет защитить свою собственную шкуру. Это может пригодиться всегда и везде. При этом можно свести на нет своей решительностью, превосходством в умении и быстротой все преимущества более сильного противника. Раньше я всегда робел перед драками со своими врагами, а теперь этот страх у меня пропал. Теперь я знаю, как выйти из захвата шеи сверху и как отразить удушающий прием, и смогу дать отпор нападающему. Действительно, отличная это штука! Надо только будет это отработать еще и дома, чтобы не позабыть и действовать автоматически. Ах, дома! Да, я уже снова тоскую по дому и был бы неописуемо рад, если бы мог снова очутиться сейчас дома, в Мютценове…

   Мютценов, 9 августа 1943 г.
   Наконец-то дома! Я лежу на мягкой траве поляны в глубине леса неподалеку от нашей деревни и пасу коров. Пасти коров – мое любимое занятие в летнее время, оно не мешает моим мыслям, и я могу думать. Раньше я не очень-то охотно гонял коров пастись на этот луг, затерянный в лесу, поскольку всегда побаивался – здесь накануне Первой мировой войны был подстрелен один браконьер. И мне тогда казалось, что его дух или новый браконьер блуждают где-нибудь здесь и могут напасть на меня.
   Теперь мне просто смешны эти детские страхи. Все-таки то, что довелось узнать и испытать этим летом в двух лагерях, пошло мне на пользу. Я закалился, стал увереннее и мужественнее, исчезли моя прежняя нерешительность и мягкотелость. Раньше, еще года два тому назад, приглядывая за коровами, я всегда писал здесь стихи, теперь же меня это просто не интересует. Стихи – это нечто для девчонок, парень же должен выражать себя в краткой, но значительной фразе, в донесении, в рассказе. И я впредь не буду подыскивать рифму, разве что буду по-прежнему вести свой дневник. Этого вполне достаточно, да и куда важнее для меня, чем бесполезное рифмоплетство.
   Однажды я даже попытался писать на нижненемецком языке[36]. Но довольно странно, что родители говорят с нами на верхненемецком языке[37], то есть со мной и моей сестрой Вальтрауд, тогда как с остальными моими четырьмя братьями и сестрами они общаются на нижненемецком. Да такое же происходит и в других семьях. С 1925 года со всеми детьми родители разговаривают на верхненемецком, да и мы, ребята, между собой тоже говорим на нем же. Но уже трехлетние дети говорят так же, как и их родители между собой.
   Однако теперь и в школе запланировано, что мы будем говорить также и на нижненемецком, чтобы этот диалект не потерялся. Вообще много делается для того, чтобы сохранить померанский образ жизни и крестьянское народное искусство.
   Девушки теперь снова должны носить старые крестьянские национальные костюмы, древние обычаи и традиции также будут сохраняться. Правда, при пастьбе коров нет никаких «древних обычаев», разве что мы, сельские ребята, тайком сгоняем наших буренок вместе, чтобы разжечь костер и испечь в нем первую созревшую в этом сезоне картошку. Вкус у нее, если очистить от верхней обгорелой корочки, просто божественный! А еще мы делаем себе палки, которыми сгоняем стадо вместе, украшая их резьбой, и каждый старается перещеголять другого. Втайне мы пытаемся охотиться за зайцами, фазанами и рябчиками, но никогда не находим ни одного, поскольку наши собаки должны сторожить коров – и ничего больше!

   Начало занятий в школе, август 1943 г.
   Мы теперь старший класс в школе! И мы снова собрались все вместе, это еще больше радует нас. Хорошо и то, что мы были на каникулах, но просто отлично, что весь наш класс снова собрался вместе. И поэтому начало занятий мы встретили суматохой и разговорами.
   Надо сказать, что у нас были еще и другие основания для этого – ведь Дорис все же стала нашей классной руководительницей. И сразу ввела все те новые порядки, которыми она грозилась нас обрадовать.
   Она вошла в класс, поприветствовала нас, сказав «Хайль Гитлер!», на что мы хором ответили ей «Хайль Гитлер!», после чего велела нам сесть. Затем произнесла торжественным тоном: «Господа, мы начинаем наши занятия словами нашего фюрера!» Она потребовала, чтобы мы встали из-за парт и вытянулись по стойке «смирно». Затем она прочитала нам абзац из «Майн кампф», после чего позволила нам снова сесть.
   Мы просто онемели от ее новой учительской методики, но времени на размышление у нас просто-напросто не было, и в полной тишине занятия продолжились. Она записала наши фамилии в классный журнал, причем ввела новую графу: звание ученика в гитлерюгенде. Разгневалась, что никто из нас не носит форменный аксельбант. И успокоилась только тогда, удовлетворенно кивнув, когда последний по списку Йерсин сообщил, что он стал звеньевым в «Дойчес юнгфольк»[38]. Она не преминула занести это в классный журнал.
   Отвечая на ее вопрос о профессии отца, я сказал, как говорил и каждый год другим учителям, что он крестьянин. Но она непременно захотела уточнить, является ли он владельцем наследственного крестьянского двора, переходящего от отца к сыну и не подлежащего разделу. Естественно, он был таким владельцем, поскольку уже несколько лет все крестьяне являлись владельцами таких дворов согласно законодательству.
   Мы все были очень раздосадованы этим назначением Дорис. Мук и Каспар Райнке смогли разузнать от своих старших сестер о том, как она вела себя раньше во время работы в лицее. Разумеется, там ее тоже невзлюбили и были весьма довольны, когда оказалось, что ее можно очень легко перевести в гимназию, поскольку школьных учителей везде не хватало. Раньше она преподавала Закон Божий, но с 1935 года стала преподавать немецкий язык и историю. Ее отец был офицером, сама же она «старым бойцом»[39].
   В бытность ее в лицее она организовала там обмеры черепов учащихся, чтобы выяснить, кто из ее учениц относится к нордической расе.
   Выводы из этих измерений никогда не были публично оглашены, поскольку оказалось, что двойняшки-еврейки Мейер обладают самыми что ни на есть идеальными германскими пропорциями черепов. После этого двойняшки были исключены из школы, а отважная сестра Райнке прямо в классе встала и спросила Дорис: «Госпожа учительница, ведь вы же еще в прошлом году сами учили нас библейскому «возлюби врагов своих!». В результате та создала такую атмосферу, что Ильза Райнке тоже была вынуждена уйти. Но суперинтендент[40] Райнке переговорил с директором Хадлихом, и все снова были восстановлены в школе, а Дорис переведена к нам!
   На большой перемене мы обсудили все узнанное нами. Вдруг Диттбернер заметил перебегающую школьный двор кошку. Он подманил ее пальцем, и мы понесли ее в класс. Здесь мы разработали дьявольский план: посадили кошку в полость учительской кафедры под наклонную крышку, положив туда же классный журнал. Мы рассчитывали на следующее: Дорис будет искать классный журнал, поднимет крышку, и тут кошка прыгнет прямо ей в лицо! Конечно, план был достаточно примитивен, но мы так разозлились, что не стали его обдумывать в деталях.
   И вот урок начинается! Снова «Хайль Гитлер» с одной стороны, «Хайль Гитлер» с другой. Снова Дорис берет свою «библию» и читает нам абзац из «Майн кампф»: «Сколь чудесно жить в наше время, которое ставит перед людьми столь масштабные деяния».
   «Мяу! Мяу! Мяу!» – раздается в этот момент из ее кафедры. Крышка ее, на которой должна была бы стоять отсутствующая в этот момент чернильница, медленно приподнимается, и оттуда высовывается голова кошки, мяукающая столь жалобно, что Дорис прерывает поток своего красноречия и пронзительно вскрикивает! Мы уже больше не можем сдерживать разбирающий нас смех. Весь класс вытаскивает из карманов носовые платки и, трясясь от смеха, сползает под парты!
   Дорис устремляет свой тощий палец на кошачью голову и стонет: «Зверь! Зверь! Он задыхается! Он умирает! Зверь! Помогите же несчастному зверьку!»
   Что ж, то, что мы задумывали, у нас не вышло, зато произошло то, на что мы совсем не рассчитывали. Мы бросились к кафедре и стали пытаться затолкать голову кошки обратно в ящик. Но у этой скотины оказалась голова такой формы, что она не шла ни внутрь, ни наружу. К тому же она так нас всех исцарапала и подняла такой шум, что на него прибежали даже учителя из соседних классов. Но Клевенхузен и Тушис сами еле сдерживали смех, когда появился самолично наш Карлхен. Он тут же все понял и возопил: «Кто принес этого зверя в класс? И кто его запер в темный ящик?»
   Услышав про «темный ящик», Георг Тегге заржал в голос, больше не в силах сдерживаться. Дорис тут же напустилась на него: «Ну и тип! Не иначе этот молодчик его туда и посадил!»
   Но тем временем, прервав ее излияния, появился наш завхоз господин Хаазе и принялся освобождать из заключения кошку с помощью пилы-ножовки. Расправившись с крышкой кафедры, он снял ее, и кошка выпрыгнула из ящика на свободу! «Мяукающий урок» благополучно завершился.
   Однако для нас гроза еще не миновала. Нас всех поодиночке вызывали к школьному начальству и проводили расследование с целью выяснить, кто именно принес кошку в класс и засадил в ящик учительской кафедры. Однако никто из нас не выдал зачинщиков. По завершении следствия директор снова появился в классе и в последний раз предложил виновнику назвать себя. Когда мы заметили, что Тегге намеревается встать, то встали все разом одновременно с ним.
   – Что ж, – вскричал директор. – В таком случае весь класс будет наказан. И я сообщу об этом случае в общество охраны животных!
   С этим он и ушел и больше не показывался. А Дорис продиктовала нам тему штрафного задания: десять раз переписать жизнеописание Фридриха Великого!
   Три раза я его уже переписал. Уфф! Ну и мучение! Росбах[41], Цорндорф[42], Лейтен[43], Хохкирх[44], Кунерсдорф[45]

   1 сентября 1943 г.
   Сегодня исполняется четыре года с начала войны. Я помню тот день довольно хорошо, хотя мне и было всего одиннадцать лет. Проснулся в тот день я раньше, чем обычно, меня разбудило доносившееся с неба громкое гудение самолетных моторов: это наши люфтваффе в плотном строю, волна за волной, шли на восток, на Польшу.
   Хотя до этого постоянно ходили разговоры о войне, все же ее начало оказалось для всех неожиданным. В конце августа в городе уже начали выдавать карточки на продукты. Они были еще довольно большими, нынче же стали куда меньше (как сами карточки, так и нормы выдаваемых по ним продуктов).
   Когда мы, собравшись всей семьей, весело отмечали мамин день рождения, Герберту принесли повестку, он единственным из нас был 1919 года рождения. Надо сказать, что незадолго до этого он подал заявление о зачислении добровольцем в вермахт. Так что на этот раз день рождения мамы завершился не как обычно, танцами и веселыми представлениями, но политическими дискуссиями.
   На следующее утро я спросил шофера автобуса, будет ли он и дальше водить свою машину, или же автобусы тоже будут призваны на воинскую службу. Шофер посмотрел на меня как на слабоумного и ничего не ответил. Никто не представлял себе, что же будет дальше. Я же вообще не мог понять, что это такое значит – война! А теперь никто из нас не может толком вспомнить, каким оно, собственно, было – это мирное время!
   Из всей нашей большой семьи и из нашей деревни уже много людей погибли на фронте, вряд ли есть семья, не потерявшая ни одного из своих членов.
   Нашу семью военные беды пока обходят стороной. Но люди с запада Германии, из Рурской области, в Гамбурге и Берлине переживают ужасные времена. Эвакуированные в наши края женщины и дети порой рассказывают нам о них. Парни нашего возраста служат там во вспомогательных командах или в местной противовоздушной обороне в качестве связных или помощников пожарных. Они должны тушить зажигательные бомбы и подожженные этими бомбами дома и объекты.
   У нас в школе и в селах тоже уже проводятся учения местной противовоздушной обороны, а во всех помещениях заготовлены мешки с песком, пожарные ведра и багры. В каждом доме подвалы оборудованы под бомбоубежища, хотя мы и надеемся, что ими не придется воспользоваться. Все-таки Померания находится довольно далеко от англичан. Мы все надеемся, что так все и останется.

   10 сентября 1943 г.
   Сегодня мне исполнилось шестнадцать лет. Я спросил маму, в котором часу я появился на свет. Она ответила: «Около пяти часов утра, как раз всходило солнце». Она подумала еще тогда, что это хороший знак для меня. Нет, она, конечно, не суеверна, но когда что-то предвещает добро для ее детей, она твердо верит в это.
   Сам же я по этому поводу считаю, что должен самостоятельно сделать нечто достойное из своей жизни, не очень-то полагаясь на звезды. Конечно, я хотел бы знать, что я буду делать, где и кем я буду, когда мне исполнится двадцать пять лет и когда я буду еще вдвое старше. Но если бы это было можно знать!..
   В день рождения я получил два письма. Одно из них от Клауса Одефея с Рюгена, он пишет: «Держи хвост пистолетом, парень!» Меня порадовал его сочный и своеобразный слог. Второй письменный привет был от Петера Крамера, моего приятеля по переписке из Данцига. Он оказался втянут в какую-то неприятную историю в своей данцигской гимназии и при этом разбил нос другому своему соученику. Теперь родители отправляют его к его дяде в Мюнстер, что в Вестфалии, и он будет ходить в тамошнюю школу. Может быть, я смогу повидаться с ним, если он поедет через Штольп. Я хотел бы пригласить его к себе домой на летние каникулы, но тогда я был сначала в лагере гитлерюгенда, а потом в вермахтовском лагере допризывной подготовки. Так и прошли все мои летние каникулы в этом году. Петер написал мне, что он 1928 года рождения, и поэтому пока еще не должен проходить допризывную подготовку.
   Сегодня днем папа побывал в Штольпе. В пивной «Лёвенброй» он рассказал историю, которая случилась во время посещении гауляйтером[46] Шведе-Кобургом[47] вермахтовского лагеря допризывной подготовки. Эту историю поведал ему я. Мне же было очень неприятно, что он пересказал ее в пивной. Если папин рассказ услышал кто-нибудь из партийных и доложит об этом по команде, то мне придется несладко. Папа не хочет придавать этому значения и считает, что ничего опасного здесь нет, поскольку мы, в конце концов, еще дети. Возможно, что он и прав. Может быть, никто и не станет по своей доброй воле доносить о том, что гауляйтеру чистили сапоги, когда он вышел из доставившего его автомобиля и шел по песку к воротам лагеря, чтобы приступить к его инспекции? Ведь что сделало руководство лагеря? Они просто отрядили для этого одного из курсантов, которым должен был стать самый красивый блондин. Им, разумеется, оказался Клаус Одефей. Наверное, он скорчил про себя гримасу, но все же стоял со щеткой из свиной щетины при входе в ворота лагеря. Когда же на входе появился Шведе-Кобург, то все произошло так быстро, что Клаус едва успел бросить на того взгляд, поскольку наводил блеск на его сапоги. Причем не было в тот день в лагере человека счастливее Клауса, поскольку за свои труды он был остальной день совершенно свободен. И все же он предпочел бы нести в тот день службу, чем надраивать щеткой сапоги Шведе. Отец был прав, по сути в истории этой нет ничего опасного, но все же во время своего пребывания в вермахтовском лагере я не стал записывать ее в свой дневник, опасаясь, чтобы кто-нибудь не сунул в него свой нос. Но на этом я ее и заканчиваю. Иногда я даже подумываю о том, не следует ли мне вести записи в дневнике каким-либо шифром, чтобы никто посторонний не мог бы его прочитать.
   Раньше в этот день мне подарили бы праздничные подарки, но сейчас война, и невозможно купить или достать того, что хотел бы получить именинник. Моя верная подруга Ленхен Лидтке из писчебумажного магазинчика напротив нашей гимназии смогла приберечь для меня только автоматический карандаш. Правда, он стоит восемь марок, но деньги у меня есть – заработал, помогая отстающим ученикам. Про Ленхен Лидтке мне тоже надо будет рассказать историю, скорее даже сказку, поскольку, когда она вырастет, это будет как нельзя лучше подходить для этой девочки, словно явившейся из сказки братьев Гримм, и она не будет злой, какими бывают все старые женщины с горбом на спине. Наоборот, я хотел бы описать ее именно с горбом на спине, потому что даже в этом случае она все равно бы была хорошим человеком, только гораздо больше знающим о людских болях и страданиях, чем это знают здоровые люди. Но наряду с ней в этой сказке должна была бы быть и прекрасная белокурая девочка, внутренне просто отвратительная. Тогда бы в моей сказке возникло противопоставление. Но Ленхен все равно бы смогла из этой злой красотки сделать «добрую фею». Да, когда-нибудь я все же напишу такую сказку.
   Но я всегда беру на себя слишком много, чего мне так и не удается выполнить. Даже свой дневник я веду очень и очень неаккуратно. Мне надо гораздо чаще обращаться к нему и записывать все более тщательно и подробно. И еще не надо будет отвлекаться на незначительные события и обстоятельства, а описывать только важное, исключительное. Но как я могу заранее знать, что станет самым значительным?
   Собственно, все, что переживает человек, достаточно важно, чтобы быть записанным, но тогда для этого потребуются тома и тома, и конца этому не будет…

   10 октября 1943 г.
   В этом году мне суждено все осенние каникулы провести дома. Мои соученики из старшего класса либо снова на уборке урожая, либо собирают картошку. Мне же предстоит помогать нашей семье с уборкой на нашем участке. Это неплохо, потому что мы уже давно убрали картошку и складировали ее в погреб.
   В прошлом году мне еще пришлось вместе с моими соучениками помогать при уборке урожая. Мы работали тогда около города Волин[48] на Лебском озере, в селе Цеценов, фамильном поместье рода фон Цицевиц. Из нашего класса в этом же селе был только Герд, но он работал у другого крестьянина. Я же тогда вместе с Петером де Боором, Реглером и Викартом работал у крестьянской семьи Кваде.
   Нам с Петером пришлось спать на одной кровати, а всем остальным на полу в комнате сына фон Кваде, который в это время был в интернате строительного училища в Бютове.
   Мы в течение одной недели собирали картофель, идя за машиной, которая выкапывала его из земли, работая с раннего утра до позднего вечера. У нас болели все суставы, ныли все мышцы, но мы собрали всю картошку на этом поле. Слава богу, что погода нам благоприятствовала и земля была сухая. Так что все закончилось быстрее, чем мы рассчитывали…
   А сейчас дома мы начали собирать свеклу. Зигмунд, Георг и Доня работали вместе с Вальтрауд и мной. Работа шла с огоньком, весело, мы распевали новые песни и подкреплялись все вместе едой из большой корзины, которую нам принесли, чтобы поддержать наши силы, а сразу после еды снова принимались за работу. Я все время думаю о том, что будет, когда закончится эта война! Увидимся ли мы снова, удастся ли нам собраться вместе или мы сможем писать им – в Польшу, Францию и Россию? Почти невозможно себе представить, каким будет то время: мир.

   Штольп, 21 октября 1943 г.
   Сегодня после долгих и прекрасных каникул снова начались занятия в школе. Как же было прекрасно дома! Хотя, конечно, хватало там и работы: надо было собрать картошку, выкопать свеклу и брюкву. Но как же мы, сельские парни и девчонки, дурачились в деревне по вечерам, после работы: купались в пруду, подглядывали за солдатами и их подружками в луна-парке, потому что буквально в каждом дворе жили выздоравливающие солдаты из лазаретов в Штольпмюнде. У нас в Мютценове всегда так хорошо ухаживали за ранеными и долечивающимися солдатами, что раз в одну-две недели к нам из госпиталей присылали новую их партию. Среди более взрослых девушек их приезд всегда сопровождался переполохом, среди них появилась даже мода иметь знакомого «солдата из Штольпмюнде», как раньше они обзаводились знакомыми из состава зенитных расчетов, которые прикрывают своими зенитками казармы на берегу Балтийского моря. А в Штольпмюнде расположен большой тренировочный полигон. Гоняя на выпас коров, мы вдоволь насмотрелись на то, как самолеты кружат над этим полигоном, буксируя за собой красные аэростаты-цели. Рядом с целями постоянно вспухали белые и красные облачка снарядных разрывов, но точные попадания по целям случались довольно редко. Мы только удивлялись, как это зенитчики до сих пор не сбили ни одного собственно самолета-буксировщика, пилотам которых наверняка было неуютно в кабинах своих самолетов, когда они видели за собой разрывы не попадающих в цель снарядов.
   Да, я пишу про зенитную артиллерию, и не без основания. Потому что не далее как сегодня наш директор Рекс Циллман поставил нас в известность о том, что три старших класса нашей школы будут принимать участие в боевых действиях в качестве вспомогательного персонала военно-морского флота. Так что с 1 января 1944 года мы будем призваны на воинскую службу. Но это известие не очень-то ошеломило нас, потому что уже давно ходили слухи о том, что мы, как и другие старшие ученики в школах рейха, будем сражаться в расчетах зенитных орудий.
   С одной стороны, мы радовались тому, что можно выбраться из этого старого здания нашей школы и никогда уже не возвращаться в эти «седые» стены, но, с другой стороны, одолевают разные мысли. Узнав о нашей перспективе, мы то и дело спрашивали друг друга: «А что после этого вообще будет с нашим окончанием школы?» и «Получим ли мы аттестат зрелости, если нас призовут на службу?».
   Так мы проспорили всю вторую половину дня, но в результате все же пришли к решению, что нам следует радоваться. Пети Диттбернер и Мук фон Тройенфельд пришли ко мне с велосипедами, потом я с ними отправился к Герду на Рингштрассе, где уже были Тегге и Штеффен. Собравшись все вместе, мы снова и снова обсуждали все ту же тему: как мы будем вспомогательной командой на флоте!
   Но хорошо, что у нас остаются еще два свободных месяца, и мы сможем встретить Рождество дома. Так что: carpe diem[49], как говаривал старина Гораций.
   А Дорис с ее «словом фюрера» в начале урока мы сегодня выгнали из класса! И каким же образом? На основу идеи нас надоумили, естественно, сыновья пасторов, которые составляют почти четверть класса. И вот входит Дорис, начинает читать абзац из книги со своим обычным пафосом, а когда она, окончив его, победным взором обвела класс, мы все одновременно и не раскрывая рта начали мычать, как в церкви, «Аллилуйя»! Это было что-то! Дорис бушевала, мы же мирно и нераскаянно сидели на своих партах. Совершенно неожиданно она замолчала и продиктовала нам наказание: десять раз переписать параграф «Американская Война за независимость»! Что ж, мы это уже выполнили! И теперь убеждены в том, что она больше не будет цитировать «Майн кампф». Ну а если будет, придется снова спеть ей «Аллилуйя»!

   Пятница, 22 октября 1943 г.
   Сегодня в первой половине дня занятий в школе не было, мы собирали старое сырье для переработки. Вместе с Пети мы набрали старых тряпок на 50 очков, а потом встретили еще Губерта фон Бонина и вместе с ним два часа искали старую бумагу. Мне пришло в голову заглянуть на Аукерштрассе, 21, потому что там, как я знал, недавно умер старший официант из погребка «Францисканер», оставивший после себя много старых книг, с которыми его супруга не знала что делать. Мы набрали там целую ручную тачку бумаги, в том числе много альбомов с эротическими рисунками и наклеенными фотографиями обнаженных женщин. Этот мужик положительно сдвинулся на них! Но когда мы вернулись с добычей к нашему школьному зданию на Арнольдштрассе, на нас наткнулись ребята из выпускного класса и «реквизировали» большую часть найденного нами. В результате за оставшееся нам начислили совсем мало очков! Однако сердиться мне не следует, поскольку в этом году я уже получил в награду книгу за хорошие результаты сбора макулатуры, а мой вырезанный из бумаги силуэт был даже напечатан в «Восточнопомеранской газете» с подписью «Штольпенский гимназист – рекордсмен по сбору макулатуры».
   Но у нас больше не было времени на болтовню, поскольку директор позвал нас, парней из 6, 7 и 8-х классов, на общее собрание, которое проводила Дорис. Он сообщил нам, что мы уже в понедельник будем призваны во вспомогательный персонал военно-морского флота. Крик радости, вырвавшийся из наших глоток, потряс «седые» стены школы! Мне пришлось сделать действительно глупое лицо, потому что Дорис считала, что я вовсе не в восторге от этого известия. Но это было не так. Настроение у меня было хорошее, но именно в этот момент мне в голову пришла одна мысль: что же будет теперь с тобой, Дорис, ведь теперь тебе уже больше не придется ходить на работу в школу! Но было и сознание того, что все проходит и радость снова возвратится ко мне.
   Старшие ученики из 7-го и 8-го классов отпускали свои обычные шутки по этому поводу, а когда кто-то из них заметил, что теперь юным девочкам будет нечего делать, когда они гуляют по Нойторштрассе, угрюмо усмехнулась даже Дорис и вздохнула про себя. Я лишь подумал: что ж, Дорис, по крайней мере, теперь мы избавились от тебя, глупой коричневой курицы!
   Но после этого нас снова распустили по домам! Мы лишь получили указание, что завтра, в субботу, мы должны снова собраться для напутствия в гимназии.
   Фрау Хезлер, у которой я уже почти год квартирую, немало удивилась, когда я сообщил ей о своем скором отъезде. Она лишь высказала опасение, что будет теперь жить впроголодь, поскольку я теперь не буду приносить ей из дому яйца, масло и патоку. Ей остается утешаться только тем, что с 1 ноября Вальтрауд будет посещать сельскохозяйственную школу в Штольпе.
   После обеда я еще раз сходил в кино вместе с Куно Гельхофом и Цицевицем. Шла «Супруга» с Енни Юго[50]. Нам повезло в том, что около кинотеатра не было никакого патруля, так что мы прошли совершенно без осложнений. Гельхоф вместе с Каспаром Райнке придумали новый трюк, чтобы проходить на пока еще запрещенные для нас по возрасту фильмы. Поднять повыше воротник пальто и надвинуть поглубже шляпу теперь уже недостаточно. Теперь они приходят уже совершенно открыто, когда фильм уже начался, но входят очень поспешно, по возможности за несколькими взрослыми, произнося при этом низким голосом: «Я хочу еще успеть посмотреть «Вохеншау»[51], последние известия с фронта», – и таким образом прорываются мимо контролера! Удалось нам такое и на этот раз.
   Но в кинотеатре «Центральный» такой трюк для нас исключен потому, что тамошняя кассирша влюблена в нашего преподавателя математики Биттнера, а от него знает про всех нас и в курсе того, что нам еще нет восемнадцати лет. Если подумать, это просто какое-то безумие: в кино на определенные фильмы нам нельзя ходить, но как солдаты мы можем служить и в пятнадцать, и в шестнадцать лет!
   Что ж, я порадовался тому, что мне, как это частенько случалось, снова удалось обвести вокруг пальца патруль. И этот поход в кино стал для нас достойным завершением целого ряда других таких же наших успешных походов на запрещенные для нас фильмы.
   Какой же фильм из «этих» нам больше всего понравился? Думается мне, что это был «Почтмейстер»[52] с Генрихом Георге и Хильдой Краль. Но почему он был для нас запрещен? Не потому ли, что Марго Цимо танцует там с открытой грудью? Ну и что? Это просто отлично и уж совершенно не может нас как-нибудь испортить!
   Интересно было смотреть и фильм с Отто Гебюром[53] «Великий король». Но он стал мне противен после того, как мы по указанию Дорис должны были написать сочинение на уроке немецкого языка на тему «Великий король» – великий фильм!». При этом нам было предложено провести параллели с сегодняшним днем, с Третьим рейхом, с нашей войной и с фюрером. Это было действительно тяжело, и пришлось всячески изощряться, чтобы заработать «отлично». Но я куда охотнее написал бы сочинение о странствиях Фридриха в Рейнских горах[54], о его дружбе с Катте[55] или его любимой сестрой Вильгельминой[56]. Тогда бы я мог поведать кое-что из услышанного дома, например о том, что всего лишь в 20 километрах от Мютценова расположено село Вильгельмина, которое «старый Фриц» назвал так в честь своей сестры и заселил его швабами. И поныне там все еще говорят на швабском диалекте немецкого языка. Это было бы куда более интересное историческое исследование, поскольку последствия тех событий простираются до наших дней.

   Понедельник, 25 октября 1943 г.,
   по дороге в Штеттин[57]
   В субботу господин директор снова устроил торжественное прощание с нами у себя на квартире и произнес трогательную прощальную речь. Затем нам были вручены приказы о призыве на военную службу и оглашено распоряжение о том, что наш отъезд состоится под утро в ночь с воскресенья на понедельник. Затем многократное рукопожатие, прощание с учителями, и мы были распущены. Выйдя на улицу уже предоставленными пока самим себе, мы уже без особой радости разошлись и отправились по домам со смешанными чувствами. Конечно, частенько мы рвались на волю из этих «седых» стен, однако они все же в течение многих лет были нашим родным домом, так что расставались мы с ним вовсе не так уж легко, как могло бы показаться.
   У фрау Хезлер я собрал и упаковал мои вещи, за которыми должен был позднее приехать отец, в последний раз пообедал с ней и уже собирался было отправиться домой на своем старом велосипеде.
   Но тут ко мне зашел мой теперь уже бывший ученик из шестого класса, которому я давал дополнительные уроки. Честно сказать, я о нем уже совершенно забыл. Он принес мне деньги за последние занятия с ним латинским языком. Это был очень приятный парнишка, однако невероятно ленивый. Как только его отец получил Рыцарский крест[58], парень решил, что ему теперь все позволено и будет преподнесено, как на блюдечке с золотой каемочкой. Однако вскоре оказалось, что другим ученикам удается гораздо лучше его запоминать и произносить латинские слова. Единственное латинское слово, которое произвело на него сильное впечатление и которое он учил с благоговением, вовсе не входило в его учебную программу, это было слово suppedo – «я пускаю ветры снизу», или попросту «я пукаю»!
   Когда я затем по Хайратсбрюкке выехал на велосипеде на Брюсковерское шоссе и покатил в направлении родной деревни, то тут же окончательно выбросил из головы все мысли о школе и обо всем связанном с ней. Как много раз в течение последнего года мне приходилось проделывать этот путь! С тех пор как автобусное сообщение стало нерегулярным, мне приходилось каждую субботу катить домой на велосипеде, сначала через Бирковерские холмы, потом пересекать по насыпи Брюсковерские болота, миновать Грос-Брюсков, Грюсхаген и Кляйн-Брюсков, вдоль полей и леса шволовских дядьев, пересечь Штайнвальд, а затем по подъему к мютценовским мельницам. Здесь, на самом верху Мельничного холма, для меня всегда было самое любимое место, откуда я любовался лежащим внизу в долине Мютценовом, моей родной деревенькой.
   Теперь, когда мне предстояло с этого места попрощаться с моими любимыми местами, все представилось мне столь нереальным, словно я проделывал этот путь во сне. Я хотел еще раз запечатлеть глубоко в памяти каждую мелочь, чтобы ничего не забыть. Увы, сделать этого не удалось, уж слишком тяжело было у меня на сердце. Также было у меня на душе и тогда, когда я остановился на церковном дворе и побывал на могиле сестры Ядвиги, которая умерла, когда ей было всего три года.
   Мать и отец были неприятно изумлены, когда узнали, что и я тоже должен буду принимать участие в боевых действиях, поскольку в моем возрасте в армию не призвали еще никого из всей нашей деревни. Были призваны только юноши 1925 года рождения, все те, кто был одногодками Вальтрауд. Мама сказала: «Я всегда надеялась на то, что война закончится раньше, чем ты вырастешь!» Отец пробурчал: «Большой-то он большой, но еще не повзрослел! Видно, дела у них совсем плохи, если теперь забирают уже и детей!»
   Вальтрауд и мне все это далось куда легче, мы с ней еще раз вместе сходили в село, как раньше делали это каждую субботу. Мы встретились там с Астой и Хельгой, а также с девочками 1928 и 1929 года рождения, с которыми я должен был попрощаться. Все они были очень веселы и радовались тому, что скоро смогут увидеть меня в матросской форме. Была с ними и Агата, которую все считали моей подругой. Однако это совсем не так, во всяком случае, мы оба об этом совершенно не знаем. Зато все деревенские сплетницы в этом совершенно уверены. Из-за этого мы с ней сторонимся друг друга, и между нами вообще ничего не будет. Что же это за глупость! Раздосадованный этим, я рано отправился спать.
   В воскресенье с утра мы с Вальтрауд пошли в церковь. Пастор Шеель произнес проповедь на тему: «Вы слышали мои поучения, и быть вам одесную от меня, и познаете истину, и истина освободит вас!» Но при этом он снова – как часто делал в последнее время – много говорил о политической ситуации. Органистов уже не было с нами, поскольку профессора Раддаца уже призвали в армию. Так что все песнопения исполнялись прихожанами без музыки. Частенько звучало это довольно жалобно, особенно когда пелись последние строфы.
   Затем мама приготовила праздничный обед, для чего отец зарезал двух кур. На десерт даже был лимонный крем, который я так люблю. (Обычно его готовили только на свадьбы и в праздники.)
   После обеда я уже был должен выехать назад, чтобы еще до темноты добраться до Штольпа. Вместе со мной на нашей повозке выехали мама и папа, поскольку им предстояло присутствовать в Шволове на поминках по дяде Пауле, погибшем в России. Но я попросил их выехать без меня, поскольку хотел забежать еще во двор к Эльфриде, чтобы попрощаться с сестрами, Швагер и Моникой.
   В общем же мне прощание с родными местами далось не слишком тяжело, поскольку нам было обещано, что через каждые пять недель мы будем получать четыре дня краткосрочного отпуска. Так что для меня все складывалось так, словно я продолжал ходить в школу, а не служил в морском флоте. Куда тяжелее переживала это мама, поскольку из ее родни уже столь многие погибли на фронте или пропали без вести.
   Ребята и девчонки нашей деревни проводили меня до Юденкюле, а там я уж изо всех сил налег на педали, пускаясь в самостоятельное путешествие! Через час я уже был в Штольпе, вздремнул там до полуночи и в половине первого ночи стоял на вокзале, откуда в 00.35 должен был отправиться наш поезд. Пришел проводить нас и директор Циллман, двое учителей сопровождали нас в дороге. Поезд был переполнен. Мы теснились, как селедки в бочке. Бросало нас во время поездки во все стороны так, что Мук даже выдавил локтем оконное стекло.
   На рассвете мы выгрузились в Штеттине, а около девяти часов утра были уже в Свинемюнде[59], пункте нашего назначения. Там не представляли, что им с нами делать, во всяком случае, наконец выяснилось, что мы должны быть направлены на занятия в учебный центр зенитной артиллерии № 8. Поэтому нас временно разместили там в казармах.
   Тем временем постепенно стали прибывать гимназисты из Шверина, Нойштрелица и Шнайдемюля, которым предстояло проходить обучение вместе с нами. Но преподавателей до сих пор здесь нет. Наши учителя из Штольпа, едва унюхав казарменный дух, поспешили убраться прочь. Мы пока что шатаемся без дела и осваиваем местность.
   Все мы, «штольпенские ребята», держимся вместе: Пети Диттбернер, Герд Нойман, Исси Штеффен, Георг Тегге, Мук фон Тройенфельд, Фриц фон Цицевиц, Арно Йерсин и я. Губерт фон Бонин, Беренц и Гизен должны были остаться в Штольпе, поскольку они еще слишком молоды.

   Нойендорф под Цинновицем, 3 ноября 1943 г.
   Тем временем нас распределили между Узедомом[60] и Волином, где располагались различные батареи морской артиллерии. Восьмой класс отправился на остров Волин, седьмой класс остался в Свинемюнде, и теперь мы обосновались в местечке Нойендорф близ Цинновица. Доставили нас сюда на грузовике и распределили по двум баракам. Мы, штольпенцы, разместились в одном бараке, вместе с нами живет еще один шверинец.
   Но и здесь поначалу не представляли, что с нами делать. О занятиях по материальной части техники пока еще не было и речи. Дни проходили один за другим в тишине и покое. Мы получили обмундирование. Мне повезло, поскольку мне достались вполне хорошие вещи. Каждому из нас выдали зеленый, голубой и белый комплекты обмундирования. Голубые клеши, матроска и бескозырка – для выхода в город, артиллерийская униформа защитного цвета – для повседневной службы, а парусиновая роба – для хозяйственных работ.
   Постельное белье у нас в бело-голубую клетку, спим мы на двухэтажных койках один над другим, я вместе с Муком. На наши койки и на шкафы для одежды мы должны наклеить бумажные полоски с нашими фамилиями. Когда Ханнинг Проль из Шверина спросил нашего наставника старшину Бёма, где нам взять клей для этих надписей, то услышал в ответ: «Поскреби у себя в заднице, там наверняка что-нибудь похожее найдется!»
   Этот старшина Бём довольно забавный тип. Он ведет с нами «школу молодого бойца» и строевую подготовку и владеет самым богатым ненормативным лексиконом, который мы когда-либо слышали. Выдавая какие-нибудь из своих перлов, он гордо вышагивает вдоль строя, когда мы выбегаем на плац и строимся для поверки в одну шеренгу, и, выровняв нас, хрюкает: «Что ж, меня или мне это радует, что сегодня вроде бы построились ровно!»
   Сама же служба ужасно неинтересна и бесцветна. Но мы все же надеемся на то, что вскоре начнется наше обучение матчасти прожекторов и звукоулавливающих аппаратов, которые имеются здесь и должны обслуживаться вспомогательным морским персоналом. Наш другой наставник, старший матрос Хансен, дал нам понять, что мы вскоре начнем изучение матчасти морской артиллерии. Это нас очень обрадовало, потому что эта армейская муштра на редкость тупая.
   Однако очень хорошо обстоит дело с едой. Здесь мы все, как и настоящие матросы, получаем точно такую же еду, как и офицеры. Это стирает грани бытового различия между нами. Мы все считаем, что это просто отлично. Лейтенант Хайдук, заведующий нашим обучением, очень заботится обо всех нас. Недавно я даже попытался по его указанию осуществить акт саботажа в сборочном зале. Он, однако, провалился, меня тотчас же задержали, а бдительные военнослужащие получили поощрение.

   Приттер-на-Волине, 7 ноября 1943 г.
   Позавчера в наш барак вошел взволнованный лейтенант Хайдук и сообщил, что нас вызывают на восьмую батарею, расположенную в Приттере, где нам сразу же придется принять участие в боевых действиях, поскольку там необходимо наше присутствие. Мы пришли в восторг, поскольку наконец-то настанет конец нашей строевой муштре!
   Однако, когда мы прибыли в Приттер, обер-лейтенант Райз обрадовал нас тем, что здесь мы пройдем всего лишь восьминедельную начальную подготовку. Увидев наши вытянувшиеся лица, он сказал, что одновременно мы будем изучать материальную часть 105-мм зенитки[61]. Тут наша радость, естественно, была безмерной, потому что мы уже настроились на что-то подобное.
   Мы, штольпенцы, снова оказались размещены все вместе в так называемом центральном блиндаже, расположенном в центре позиции между четырьмя орудиями; вместе с нами здесь оказались Райш и Фогельвише из Шнайдемюля[62]. Лишь Цицевиц оказался приписан к расчету запасного пункта управления.
   Теперь мы снова с нетерпением ожидаем того, что должно здесь произойти. Наш прежний старшина Бём с грустью расставался с нами. При всей своей грубости и своеобразности он все же, по-видимому, привязался к нам, и мы еще долго будем вспоминать его причудливые длинные проклятия.
   Здесь нашим обучением занимается штудиенрат Ассман, который постепенно организует наши занятия. Однако мы об этом пока еще не беспокоимся. Для нас так много всего нового и интересного, что нам не хватает для новой учебы ни времени, ни интереса, разве нас нельзя понять?

   15 ноября 1943 г.
   Нам снова приходится заниматься военной муштрой. От этой строевой подготовки воистину блевать хочется. Ею занимается с нами старший ефрейтор Шик, еще молодой и ничуть не элегантный[63], напротив, постоянно злобный, раздраженный и непредсказуемый, который гоняет нас по пескам с полной выкладкой туда и сюда. Все-таки со старшиной Бёмом было как-то лучше, поскольку хотя он и кричал на нас: «Я сотру вам яйца вместе с мошонкой!» – но все же этого не делал. У нас еще не однажды будет теплее на душе при воспоминании о его угрозах: «Да у вас будет пар идти из задницы!» Наш же теперешний Шик может пригрозить: «Ну, это вам так не пройдет, дорогие мои!» – а после этого загонять едва ли не до потери сознания.
   Поэтому изучение материальной части зенитного орудия нам куда интереснее и нравится всем нам. Основы обращения с ним мы уже давно освоили. Каждый из нас может выполнять обязанности любого из десяти номеров расчета. Но мы, вспомогательный персонал морской артиллерии, становимся в основном наводчиками по вертикали (№ 1 расчета), по горизонтали (№ 2) и заряжающими (№ 10).
   По боевой тревоге мы с Муком действуем в составе расчета второго орудия. Тревоги бывают почти каждую ночь, поскольку Берлин подвергается постоянным бомбежкам, и множество самолетов пересекает тот квадрат карты, в котором находимся мы.
   Двое из шверинцев попали в расчет управления оптического прибора наблюдения, расположенного как раз в центре батареи из четырех орудий. Блиндаж с расчетами легких зениток располагается дальше, метрах в пятидесяти от батареи, а еще дальше, в 100 метрах по направлению к селу Приттер, стоит звукоулавливающеизмерительная установка. Рядом с проходящим там шоссе расположен запасной пункт управления, на котором сейчас собирают и испытывают новые приборы управления стрельбой, в находящемся неподалеку от него бункере оборудован лазарет.
   Солдатская столовая и кухня располагаются в лесу у поселка Гебен, и нам, усталым, приходится таскаться туда каждый день по песчаной дороге, если мы хотим поесть. К тому же снабжение здесь далеко не такое хорошее, как в Нойендорфе. Недавно мы даже нашли в супе-лапше дохлую мышь! Эта находка вызвала всеобщую суматоху, галдеж и отбила у всех аппетит. Кое-кто из наших даже хотел жаловаться, да что в этом толку?
   Увольнения в город мы пока не получаем, поскольку еще не приняли присягу. Правда, однажды мы все вместе строем посетили Цинновиц. Но это было довольно нелепо, и мы чувствовали себя последними идиотами, когда колонной по два человека в ряд топали по улицам городка. Интересно это было только ребятам из Шнайдемюля, которые в первый раз увидели море. Все же остальные не получили никакого удовольствия от этого «первого увольнения».
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

   Крюгер – Стефанус Йоханнес Паулус Крюгер (упоминается также как Пауль Крюгер) (10 октября 1825, Колесберг – 14 июля 1904, Кларанс, кантон Во, Швейцария), известный по почтительному прозвищу Дядюшка Пауль. Президент Южно-Африканской Республики в 1883–1900 гг. Участник военных операций буров против африканского населения. В 1877 г. выступил ярым противником аннексии Трансвааля Великобританией. В 1880 г. П. Крюгер вместе с П. Жубером и М. Преториусом возглавил восстание буров против Великобритании, приведшее к 1-й Англо-бурской войне 1880–1881 гг. В период Англо-бурской войны 1899–1902 гг. один из руководителей сопротивления буров английским войскам.

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

   K.d.F. (нем. Kraft durch Freude) – «Сила через радость», национал-социалистическое объединение в нацистской Германии, политическая организация, занимавшаяся вопросами организации и контроля досуга населения рейха в соответствии с идеологическими установками национал-социализма. Нацистская KДФ входила в состав Германского трудового фронта (ДАФ) и функционировала в период с 1933 по 1945 г., хотя с началом Второй мировой войны деятельность «Силы через радость» была практически остановлена. В составе организации существовал «Отдел путешествий, туризма и отпусков»; тем самым «Сила через радость» была самым крупным туроператором Третьего рейха.

31

32

33

34

35

36

37

   Верхненемецкие языки (диалекты) (нем. Hochdeutsch) – группа немецких диалектов, которые подразделяются на две крупные зоны – южнонемецкую и средненемецкую. Немецкий язык в общем понимании состоит из вышеназванных языков, причем он неоднороден, а диалекты или варианты одного региона немецкоязычного пространства могут существенно отличаться от диалектов и вариантов другого региона. Однако же часто понятие Hochdeutsch приравнивают к понятию Standardsprache, тем самым показывая его роль в становлении литературного языка немцев.

38

39

   «Старый боец» (нем. Alter Kämpfer) – обозначение старейших членов НСДАП, вступивших в партию до выборов в рейхстаг в сентябре 1930 г. Вступившие в партию после сентября 1930 г. получили прозвище «сентябрят» (Septemberlinge), а вступившие после прихода партии к власти в январе 1933 г. – «мартовских фиалок» (нем. Maerzgefallene) (в феврале – апреле 1933 г. начался активный приток новых членов, в связи с чем уже в мае 1933 г. прием в партию был приостановлен). После прихода нацистов к власти «старые бойцы» получили преимущества в трудоустройстве и продвижении по службе.

40

41

42

43

44

45

46

   Гауляйтер был представителем партии и должен был координировать действия членов партии в своем регионе. После прихода Гитлера к власти и начала создания единого (унитарного) государства и сращивания партийного и государственного аппарата большинство гауляйтеров были назначены одновременно имперскими наместниками, поэтому гауляйтеры располагали почти неограниченной властью в своем регионе, а местное правительство играло подчиненную роль.

47

   Шведе-Кобург Франц (1888–1966) – партийный деятель, обергруппенфюрер СА (1938). Образование получил в народной школе, работал механиком. С 1907 г. служил в армии, с 1908 г. – на флоте. Участник Первой мировой войны, за боевые заслуги награжден Железным крестом 1-го и 2-го класса. С ноября 1922 г. член НСДАП, один из организаторов ортсгруппы в Кобурге. В 1934–1945 гг. гауляйтер и обер-президент Померании. С 1 сентября 1939 г. имперский комиссар обороны II военного округа, с 16 ноября 1942 г. – Померании. В 1945 г. арестован и приговорен к 10 годам тюремного заключения.

48

49

50

51

52

53

54

55

   Катте Ганс Герман (28 февраля 1704 – 6 ноября 1730) – друг и вероятный любовник Фридриха Великого, из древнего рода Бранденбургской монархии. Был на военной службе; несмотря на неоднократные запреты короля Фридриха-Вильгельма I, стал доверенным лицом наследного принца и был посвящен в план бегства последнего. Вся переписка, касавшаяся бегства, шла через его руки. После обнаружении плана Катте военным судом был приговорен к смерти и казнен отсечением головы перед окнами темницы наследного принца в Кюстрине.

56

57

58

59

60

61

   По всей вероятности, имеется в виду 10.5 cm FlaK 38 (сокр. от нем. 10.5 Flugabwehrkanone 38–10,5-см зенитная пушка образца 1938 г., также имела обозначение 10.5 cm SK C/33) – немецкая 105-мм зенитная пушка времен Второй мировой войны. Изначально разрабатывалась как корабельное зенитное орудие. В конце 1937 г. принят на вооружение ее сухопутный вариант. Использовалась для защиты от налетов авиации городов, предприятий и баз, в полевых войсках ПВО фактически не применялась из-за довольно большой массы в походном положении – 14 600 кг.

62

63

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →