Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Наибольший известный почечный камень весил 1.36 килограмма

Еще   [X]

 0 

Морганы. Династия крупнейших олигархов (Кори Льюис)

Американский экономист Льюис Кори, автор одной из первых биографий Моргана, в своем исследовании излагает историю формирования крупнейшей финансово-промышленной группы США начиная с колониальных времен. В отличие от большинства панегириков в адрес Морганов Кори приводит многочисленные примеры столкновений банкира с опасными конкурентами, добиваясь финансового могущества, централизации и контроля подчас пиратскими методами, что привело к лидерству Дома Морганов и появлению термина «морганизация».

Год издания: 2012

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Морганы. Династия крупнейших олигархов» также читают:

    Предпросмотр книги «Морганы. Династия крупнейших олигархов»

    Морганы. Династия крупнейших олигархов

       Американский экономист Льюис Кори, автор одной из первых биографий Моргана, в своем исследовании излагает историю формирования крупнейшей финансово-промышленной группы США начиная с колониальных времен. В отличие от большинства панегириков в адрес Морганов Кори приводит многочисленные примеры столкновений банкира с опасными конкурентами, добиваясь финансового могущества, централизации и контроля подчас пиратскими методами, что привело к лидерству Дома Морганов и появлению термина «морганизация».


    Льюис Кори Морганы. Династия крупнейших олигархов

    Часть первая
    Предпосылки

    Глава 1. Аристократия

       Лягушонок принял письмо и так же важно повторил его слова, лишь слегка изменив их порядок:
       – От королевы. Герцогине. Приглашение на крокет.
    Алиса в Стране чудес
       Карнеги не приехал, и Морган оказался там единственным некоронованным американским денежным королем, который незадолго до этого продемонстрировал свою мощь, создав корпорацию «Юнайтед стейтс стил», промышленный гигант, вызывавший благоговейный страх как у коронованных особ, так и у простолюдинов. Теперь он закупал британские корабли у международного судоходного треста. Как сообщала пресса: «Внимание всех собравшихся, начиная с самого короля, было сосредоточено на господине Моргане, и в этом любопытстве прослеживалась доля восхищения». Придворные «опасались (в шутку, но не без основания, так как Морган активно скупал художественные ценности Англии), что Моргану может взбрести в голову прикупить заодно и Виндзорский дворец». Осуждая «американское вторжение», одна из британских газет предложила короновать Моргана.
       В то время состоятельные американцы, жаждавшие королевского признания, стали стекаться к британскому двору. Соперничая в этом с англичанами, как, впрочем, и в других делах, кайзер Вильгельм II начал кампанию по привлечению американцев к своему двору, и вскоре честь быть признанным в Германии стала почти равной признанию в Англии. Морган был одним из фаворитов Вильгельма. Кайзер принял участие в обеде на яхте Моргана «Корсар», наградил его орденом Красного орла, подарил ему свой мраморный бюст и однажды назвал Моргана «мой талисман», когда единственный раз яхта его величества выиграла гонки в Киле, в то время как финансист из Америки находился на ее борту.
       Морган и сам источал королевское величие, высокомерие, властность и масштабность. Это напоминало тягу к пышности и великолепию знатных купцов времен Ренессанса. И за всем этим величием стоял банкирский дом Морганов, обладавший верховной финансовой властью в самой мощной индустриально развитой стране мира. Финансовая власть в новой экономической системе позволяла Моргану купаться в роскоши и запросто общаться с королями; как-то после встречи с кайзером Вильгельмом II миллионер даже заявил с апломбом: «Он мне нравится».
       Это было время, когда новая финансовая и старая наследственная аристократия объединились.
       Сама аристократия может исчезнуть, но ее аристократические идеалы останутся… Хотя колонизация Америки (особенно в Новой Англии) представляла собой восстание против аристократии, среди поселенцев сохранялись классовые и кастовые различия. Каждая стадия колониального развития порождала свою аристократию. Старая колониальная аристократия, сметенная бурей революции и джефферсоновской демократией, приняла новые формы и стала претендовать на коммерческое превосходство. В 1850 году один панегирист радостно заявлял: «В этой стране нет знати, но здесь существует класс принцев… принцев от коммерции, и их присутствие – благо для Азии, Африки, Европы и для любой части Америки».
       Но пришло время, и эта коммерческая аристократия уступила пальму первенства промышленной и финансовой аристократии, возникшей после Гражданской войны на волне капиталистического предпринимательства. Тогда на сцену вышли мультимиллионеры – короли железных дорог, нефти, стали, говядины, свинины, меди, жести, банков, составившие новую американскую денежную аристократию.
       Но, несмотря на все ее светские манеры и обстановку, эту аристократию преследовал комплекс неполноценности. Сплевывая в колодец, из которого сами же пили воду, эти новые аристократы стали считать американские деньги чем-то обыденным и непримечательным. Сколотив незаконные миллионы с помощью методов, за которые сейчас можно угодить в тюрьму, они бросились скупать европейские титулы для своих дочерей. Но поскольку приобрести титул посредством брака могли только женщины, да и эти возможности были ограниченны, денежная аристократия стала приобретать для себя благородных предков (за вычетом заключенных и висельников). В социальном плане было весьма полезно, если чьими-то прямыми предками оказывались либо первооткрыватели, либо злобные пираты. Тот факт, что истинный американский Астор был уличным торговцем, а его брат – мясником, отнюдь не гармонировал с королевским величием правления госпожи Уильям Астор в среде социальной элиты Нью-Йорка. И тогда они нашли линию благородных Асторов среди аристократии Франции и Кастилии. Такая генеалогия бурно развивалась и зачастую приводила к обнаружению довольно удивительных родословных связей. Джон Д. Рокфеллер оказался потомком Генриха I, короля Франции, а Келвин Кулидж – Карла Великого. По данным одного специалиста по генеалогии, Дж. Пирпонт Морган происходил от Давида I Шотландского, в то время как другой, игнорируя его королевское происхождение, относил линию Морганов к главарям норманнских разбойников, которые «получили» большие поместья в Англии после ее захвата.
       Но такой поиск аристократических линий представлял собой лишь одну из стадий развития этой денежной аристократии, и сейчас в основном ограничивается «мужской» составляющей, обладающей скорее благородной кровью, чем деньгами. Такие исследования демократизировали аристократическое прошлое: оказалось, что каждая американская семья английского происхождения вела свою линию от Альфреда Великого, Вильгельма Завоевателя либо от Роберта Брюса. Более того, Морганы и другие мастера делать деньги вполне могли отказаться от такого родства в пользу более прочного положения, которое можно приобрести за деньги, – сформировать собственную аристократию.
       Суть аристократии – это власть и имя. Денежная аристократия обладает превосходством, которое нивелирует ее низкое происхождение в период освоения континента, давшегося потом, кровью и муками обыкновенных женщин и мужчин. Каждая аристократия соответствует своему времени, создает свои идеалы и антураж, являющиеся чем-то большим, чем простой снобизм: это демонстрация классового превосходства и могущества, которые обеспечивают порядок, надежность и стабильность. Власть и есть аристократия, а деньги – источник этой власти в современной цивилизации.

    Глава 2. Колониальные корни

    Алиса в Стране чудес
       Колониальные эмигранты были простыми людьми, несмотря на аристократические претензии их более успешных потомков. Этим выходцам из низов английского общества терять было нечего, а приключения на неосвоенных территориях обещали многое. Среди поселенцев, которых аристократия считала просто «толпой», были торговцы, мелкие фермеры, механики, нанятые по контракту слуги и осужденные должники, «презираемые» привилегированной системой, но именно им предстояло создать более совершенную цивилизацию. Колониальная эмиграция стала частью общего движения против аристократии за капиталистическое преобразование феодализма. Волна этого движения прибила Морганов к берегам Новой Англии.
       Джон Морган не стал задерживаться в Бостоне. Возможно, он был скептиком и достаточно веселым человеком, поэтому, как говорилось в старых хрониках, «столкнувшись с фанатизмом и гонениями богобоязненных пуритан… он с отвращением и негодованием распрощался со смиренными учениками Жана Кальвина» и отправился в более приветливую Вирджинию.
       Братья Джона оказались более стойкими (или более благочестивыми). Джеймс обосновался в Новом Лондоне, а склонный к авантюрам Майлз отправился с экспедицией полковника Уильяма Пинчона строить новое поселение в дикой местности.
       Отряд Пинчона нашел индейцев «вполне дружелюбными» и за тридцать фунтов приобрел у них участок земли, на котором сейчас расположены семь городов в Массачусетсе и Коннектикуте. Их поселение располагалось в Спрингфилде. Хотя ему еще не исполнилось 21 года, Майлз Морган «скрыл факт своего несовершеннолетия при раздаче участков земли, в которой людям его возраста участвовать не полагалось». Это стало первым «удачным бизнесом» американских Морганов. Мужественный юноша, Майлз построил на своей собственности блокгауз. Предприимчивый и целеустремленный, он один за другим приобретал участки земли, был избран констеблем, членом городского управления и комитета по распределению земли. Таким образом, он стал одним из трех самых уважаемых граждан Спрингфилда.
       Майлз Морган благополучно процветал в Спрингфилде, был дважды женат, имел девять детей и скончался в преклонном возрасте – восемьдесят четыре года. Но до смерти он успел еще принять участие в Войне Короля Филипа, дослужившись до звания капитана колониальной милиции.
       Дружественные отношения между индейцами и поселенцами в Новой Англии продолжались недолго. Сначала поселенцы «покупали» земли, а затем, став сильнее, начали их попросту захватывать. Используя в качестве причины ссоры с индейцами, они объявляли им войну и захватывали желанные земли. Суды распространяли свою юрисдикцию на индейцев, даже если те не жили в поселениях, приказывали штрафовать или наказывать индейцев плетьми за «богохульное поведение в священный день отдохновения», которое выражалось в виде охоты, рыбной ловли или других «проступках», а такие штрафы, как правило, выплачивались в виде земли.
       Подобные необоснованные претензии поселенцев на право землевладения привели к конфликту Роджера Уильямса с правящей олигархией и к последующей его высылке из Массачусетса. В 1675 году притеснения экспроприаторов привели к всеобщему восстанию индейцев. Рассчитанная на полное уничтожение, Война Короля Филипа вылилась в столкновение дикости индейцев и варварства поселенцев.
       Индейцы атаковали, взяли в осаду и сожгли Спрингфилд. Уцелевшие нашли убежище в блокгаузе Майлза Моргана и под его командованием отразили все атаки. Но без подхода подкреплений ситуация оставалась безнадежной, и все выжившие были бы убиты, если бы один дружественный индеец не пробрался сквозь линии осаждавших и не привел помощь. Но, несмотря на это, стоящая в Спрингфилде статуя прославляет заслуги Моргана, а не безвестного индейца.
       Капитан Майлз Морган прослужил всю войну, как и его трое сыновей, о которых в старой хронике говорится, что «они были прекрасными нимродами в похвальном деле охоты за индейцами».
       Но и в те времена бизнес не оставался без внимания. Через две недели после начала войны один бостонский джентльмен гордо заявил в своем письме, что «земля уже стоит десять тысяч фунтов».
       Совет Коннектикута предоставил солдатам, помимо регулярной платы, права на «все, что им удастся захватить, будь то пленные, зерно или другое добро, которые они смогут продать с наибольшей выгодой для себя при условии, что при продаже их трофеев власти будут иметь право первой руки и покупать все по рыночной цене для последующего распределения между солдатами в равных долях, а среди командиров – пропорционально их оплате».
       Предложение заполучить «все трофеи, которые они смогут захватить, в виде пленных и другого добра» естественно подтолкнуло некоторых солдат грабить как врагов, так и друзей. Поэтому впоследствии совет постановил: «Если случится так, что индейские деньги из раковин и другие захваченные трофеи принадлежат непричастным людям, а не врагам, они должны быть возвращены, так как мы не можем позволить себе неблагочестивые действия и беспорядки при совершении нашего справедливого возмездия».
       По примеру совета Коннектикута, который «помимо платы оставлял солдатам все захваченные ими трофеи», совет Массачусетса для привлечения добровольцев на не спровоцированную поселенцами войну с племенем наррагансеттов предложил своим солдатам вдобавок к регулярной плате участки земли, захваченные у индейцев. Вместе с тем во время войны индейские добровольцы в колониальной милиции не получали наделы земли за свою службу.
       В качестве трофеев были захвачены и поделены огромные участки земли. Коннектикут выделил земли ста восьмидесяти добровольцам, и среди них Джеймсу и Джозефу Морганам. После войны Майлз Морган и трое его сыновей получили «все заливные луга, примыкавшие к их полям за рекой Агавам, вместе с верхним полем». Помимо захваченных земель, сотни пленных индейцев были проданы в рабство на острова Вест-Индии, а другие остались «в услужении» поселенцев. Среди проданных индейцев были «тринадцать женщин и детей (один больной)» за двадцать фунтов, «одна женщина, четыре маленьких ребенка» за пять фунтов и «сорок один пленный» за восемьдесят два фунта. По всем имеющимся данным Морганы не принимали участия в этой работорговле.
       И все это считалось вполне законным. Пуритане приравнивали собственные интересы к религии, приписывая божественное происхождение своим действиям и их последствиям. Вместо признания того, что Война Короля Филипа была вызвана их жестоким поведением в отношении индейцев, высокомерное духовенство (правящая сила) настоятельно проповедовало идею о том, что войну развязал сам Господь, недовольный разгулом пьянства среди поселенцев, их леностью в преследовании квакеров, нетерпением при слушании богослужений, «неприличными» одеяниями женщин и многими другими подобными «грехами». Помимо этого, главенствовавший в то время пуританизм оправдывал такие пороки, как стяжательство и любовь к деньгам, и, следуя доктрине кальвинизма, восхвалял предпринимательство, развитие бизнеса и накопление капитала (в противоположность расточительной аристократии). Бог проявлял себя в «хорошей работе», а «хорошая работа» означала труд и собственность. Таким образом, собственность стала проявлением воли Бога и благодеянием, а ее приобретение – идеалом. Поселенцы Новой Англии приспособили пуританизм к условиям своего непосредственного окружения: земля была главной формой собственности, «одним из божеств Новой Англии». Экспроприировать земли у индейцев, которые считались «исчадиями ада», стало богоугодным. Сколачивая свое изначальное состояние, Морганы служили Господу в меру своих умственных способностей и… личных интересов.
       Но помимо денежных, пуританизм проповедовал и другие идеалы. Возникшее на волне борьбы против старого феодального порядка и формулирующее идеи индивидуальной и социальной свободы, пуританское движение было прогрессивным в своей основе, несмотря на ограничения, навязанные ему теологией и потребностями развивающегося капитализма, идеологическим выражением которого оно и являлось. В то время существовало множество радикальных пуританских сект, которые, вырвавшись из этих ограничений, проповедовали глубокие реформы и эгалитарную демократию, выражая таким образом настроения простых женщин и мужчин. Подобные секты расцвели на основе противоречий в новых символах веры. Поскольку быть бедным или богатым равно считалось проявлением воли Господней, среди богатых возникло нетерпимое презрение к бедным. Но пуританин мог быть богопослушным и одновременно безуспешным в приобретении собственности: и что тогда? Это не имело значения у первых поселенцев, условия жизни которых были примитивными, земли было в избытке, среди людей превалировало сравнительное равенство, а клерикальная аристократия жестко правила от имени Господа. Но условия менялись. Уже к 1680 году состояние тридцати торговцев Массачусетса составляло от пятидесяти до ста тысяч долларов, а к 1700 году сложилось четкое разделение между богатыми и бедными. Теократия была свергнута, а правление перешло в руки новой аристократии богачей, которая считала власть прерогативой собственности и служила этой собственности (а не Богу). В среде бедноты, как среди старых, так и новых иммигрантов, начал раздаваться ропот протеста. Этот протест отождествлялся с наиболее радикальными аспектами пуританизма, эгалитарной демократии и свободы. Такая идеология явно придала определенный оттенок событиям того времени в Америке. В отдельных случаях этот протест выливался даже в предложения о совместном владении собственностью.
       Морганы не поддерживали это движение бедноты против богатых, их также не вдохновляла идеология свободы. Они не были бедны и относились к крупным землевладельцам, консервативным, преуспевающим и богобоязненным. Один из них, правда, был яростным борцом против новых радикальных идей – преподобный Джозеф Морган, потомок Джеймса, брата Майлза Моргана. Как оказалось, и сам преподобный был далеко не безупречен. Одна из церквей выдвинула против него обвинение в «практике астрологии и греховном пьянстве». Обвинения не подтвердились, но преподобный Джозеф счел целесообразным оставить свой пост. В другой церкви он был изгнан высшим духовенством за невоздержанность, но через два года восстановлен «по ходатайству многих уважаемых людей». И вместе с тем преподобный Джозеф Морган был ярым глашатаем собственности. В одной из своих проповедей в 1732 году он говорил так: «Алчность (как и идолопоклонничество) является одним из устоев мира, как и нищета. Каждый человек, стремящийся разбогатеть, олицетворяет собой общественное благо. Таким образом, Бог, в своей мудрости и милости, превращает нашу греховность во всеобщее благо».
       Подобное единение Господа и обогащения сопровождалось идеализацией бедности: «Для большинства людей оставаться бедным лучше, чем родиться богатым. Так жизнь в этом мире будет для них более удобной, а последующая – менее ужасной… У богатого человека жизнь всегда полна страхов и забот… В то время как человек, добывающий честным трудом себе на пропитание и одеяние, свободен от подобных страхов и забот… Поэтому нам следует жалеть и любить богатых людей».
       Но поскольку подобные аргументы могут мешать накоплению богатств, преподобный Джозеф Морган восклицает: «Но что же я делаю? Если это оттолкнет людей от борьбы за богатство, то принесет большой вред обществу и может подорвать устои мира… Богатый человек – большой друг общества, хотя он и заботится только о своем благе. Господь велит нам помогать друг другу, а раз любовь этого добиться не может, это должна сделать алчность».
       В этой проповеди прослеживается социальный уклон к пуританскому объединению религии и личного интереса. В прежней вере богатство и бедность являлись вопросами индивидуальных отношений с божественной сущностью: бедность была знаком неудовольствия Бога, а бедные – небогоугодными и отверженными. В данном же виде вера не могла выжить в условиях грядущего социального недовольства и более либеральных идей. Формулировка преподобного Джозефа Моргана сохраняет религиозные постулаты, но «социализирует» при этом старую веру, объединяя ее с «общественным благом». Таким образом, преподобный, возможно, перефразирует теорию Мандевиля, по которой «личный порок является общественной добродетелью» – важный аспект развивающегося капитализма. Приравнивая личные интересы к религии, пуритане воспитывали неудержимую страсть к приобретательству и накопительству, которая пережила упадок их теологической морали.

    Глава 3. Джозеф Морган – хозяин гостиницы

    Алиса в Стране чудес
       Давно существует ошибочное мнение, что дедушка Дж. Пирпонта Моргана был капитаном Континентальной армии. На самом деле это был его прадедушка, который сражался во время Войны за независимость, один из американских цинциннатов, который, уйдя в отставку после войны, осел в родовой ферме неподалеку от Спрингфилда. Его сын, дедушка Дж. Пирпонта Моргана, был более предприимчив и успешен. В семейной хронике Джозеф Морган, родившийся в 1780 году, описывается как «известный владелец гостиницы», который умер в 1847 году, оставив после себя сравнительно большое состояние». Эти хроники были довольно подробными. Джозеф Морган был хозяином гостиницы, владел несколькими линиями дилижансов, играл на бирже, одним словом – хитроумный янки, который своего не упустит.
       В тот период существовало множество возможностей для предпринимательства. Революция пробудила политические и экономические силы. В гуще классовых конфликтов по поводу форм и целей нового правления индустриальные инновации придали нации определенный образ капитализма. Преобладавшее в то время мнение интерпретировало революцию с точки зрения расширения возможностей для коммерции: «Американская революция явилась освобождением не столько от политического, сколько от экономического рабства. Это коммерческое движение поддерживали прежде всего собственники, торговцы и производители». Промышленность и торговля развивались ускоренными темпами, а освоение Запада приносило новые богатства и расширяло рынки. Множились варианты возможности заработка денег.
       Однако у фермеров Новой Англии не было возможности заработать большие деньги, поэтому фермерство стало экономически невыгодным и хозяйства пустели. Тогда предприимчивый Джозеф Морган решил стать хозяином гостиницы.
       Коммерческий прогресс придал новое значение тавернам и использованию дилижансов для транспортных перевозок. Таверны, как правило, процветали, так как наши прадеды были отчаянными выпивохами – «мужчина не считался «пьяным», пока без сознания не валился на пол». Вместе с тем таверны были не только помещением, где удовлетворялись греховные страсти, но и социальным, политическим и деловым центром. Местом, где останавливались дилижансы и встречались бизнесмены во время путешествий. Будучи основным средством транспорта, дилижансы приносили большие прибыли, а высокие прибыли вызывали конкуренцию и войны тарифов. В одном из таких случаев война тарифов закончилась тем, что конкуренты завлекали пассажиров обещаниями бесплатной поездки, с бесплатным обедом и бутылкой вина впридачу. Владение тавернами и линиями дилижансов часто объединялось, что уже считалось «большим бизнесом».
       Именно этот процветающий бизнес и привлек внимание Джозефа Моргана. В 1817 году он оставил родовую ферму и в сопровождении жены и сына, Джуниуса Спенсера Моргана, переехал в Хартфорд. В то время этот город был наиболее важным, бурно развивающимся торговым центром в долине реки Коннектикут. Он процветал благодаря активному переселению людей и развитию бизнеса. Хотя таверны и не являлись традиционным делом предков Моргана, чтобы победить, человеку зачастую нужно немного рискнуть, и гостиница стала для Джозефа Моргана надежным оплотом.
       Владелец гостиницы оказался практичным и радушным хозяином. Дела Джозефа Моргана сразу же пошли в гору. Он не был замкнутым; радушно приветствуя пассажиров дилижансов, Морган весело беседовал со своими гостями, которые в тот момент поглощали обильные обеды, включая большое количество вина и рома. Джозеф Морган всегда старался привлекать к своей гостинице внимание видных и зажиточных граждан Хартфорда, и вскоре она стала пользоваться у них популярностью.
       Такая известность предоставила Моргану шанс разбогатеть. В 1819 году группа наиболее видных бизнесменов Хартфорда встретилась в его гостинице и организовала страховую компанию «Этна файер», но тогда Джозефа Моргана не было в числе организаторов. Только небольшая часть капитала компании была внесена наличными, а остальная – в векселях. Предполагалось, что прибыль снимет необходимость каких-либо дополнительных выплат наличными со стороны акционеров. Но дело шло медленно, с трудностями, и вскоре возникло опасение, что для выполнения обязательств могут потребоваться дополнительные взносы. Стоимость акций катастрофически падала, и Джозеф Морган приобрел большое их количество почти даром. Вполне возможно, что он получал эти акции прямо от посетителей своей гостиницы, так как акционеры часто хвастались, что нашли того, кто освободит их от их акций, обязательств и всего прочего. Похоже на то, что доход Моргана от этого сравнительно ничтожного предприятия оказался весьма большим, так как через несколько лет капитал «Этны» уже составлял три миллиона долларов, из которых только сто девяносто шесть тысяч были выплачены акционерами, а остаток представлял собой капитализированный доход и прибыли. Эта удачная спекуляция сделала Джозефа Моргана действительно богатым человеком.
       Когда колоритные кучера останавливали свои ярко раскрашенные дилижансы, запряженные грациозными лошадьми, у гостиницы Джозефа Моргана, ее хозяин размышлял о перспективах своего бизнеса. Таверну и дилижансы легко можно было объединить в прибыльное совместное предприятие. В то время Хартфорд был крупным транспортным центром, а одна из наиболее важных линий дилижансов «Мидл роуд» проходила из Бостона в Нью-Йорк через Хартфорд и Нью-Хейвен, а далее пароходом до Нью-Йорка. И тогда Джозеф Морган приобрел значительные активы в линиях дилижансов. Говорили, что он фактически контролировал главные транспортные дороги штата, но этому заявлению нет документального подтверждения. Морганизированный бизнес все еще ждал своего часа. Потом появились железные дороги.
       Железная дорога ускорила ход индустриальной и коммерческой революции, повлекшей за собой глубокие социальные перемены. Цеплявшиеся за старую систему люди резко осуждали железную дорогу, которую ассоциировали с фабричной системой и другими новшествами. Дорога была «дьявольским изобретением», способствовавшим капиталистической монополизации, а потому антиреспубликанским, рассчитанным на проникновение производителей в самое сердце страны, отвлечение производства от пусть и примитивных, но моральных устоев сельского хозяйства, что могло навлечь на людей все беды и несчастья индустриальных и коммерческих центров. Возмущение аграриев против расширения индустриализации росло. Эта борьба между сельским хозяйством и промышленностью в том или ином виде продолжалась до конца столетия.
       Железные дороги вытеснили дилижансы и их кучеров из бизнеса. Кучер дилижанса был лучом света в серой обыденной жизни, предметом обожания женщин и идеалом для молодежи. Население сочувствовало кучеру дилижанса во время его разорения. Новый вид транспорта привел также к разорению таверн, процветание которых во многом зависело от дилижансов. Осознав неминуемость победы этого нового вида транспорта и все ее грядущие последствия, Джозеф Морган вовремя оставил бизнес, связанный с тавернами и дилижансами, и благополучно пережил перемены, которые для многих обернулись крахом.
       Железная дорога стала основным средством передвижения, путешественники теперь останавливались в гостиницах и пили в салунах. Тогда Джозеф Морган открыл большую гостиницу в Хартфорде, что соответствовало духу времени и его положению влиятельного и зажиточного гражданина.
       В это время его сын, Джуниус Спенсер Морган, родившийся в 1809 году, делал карьеру активного и успешного бизнесмена. Начав работать в шестнадцать лет клерком банка, уже через пять лет Джуниус Морган открыл на деньги отца свой независимый бизнес, основав в Нью-Йорке банкирский дом «Кетчум, Морган и К°». После ликвидации этого партнерства Джуниус Морган занялся галантерейным бизнесом в качестве младшего партнера «Хауи, Мазер и К°», а в 1851 году стал партнером «Дж. М. Биби и К°» в Бостоне. Биби, сын фермера, начал с розничного бизнеса, впоследствии стал неоспоримым лидером оптовой торговли. Когда какой-либо клиент сомневался в его ресурсах, Биби с гордостью отвечал:
       – Этот магазин стоит миллион.
       И это действительно было так. Вскоре его фирма стала называться «Дж. М. Биби, Морган и К°», что свидетельствовало о состоятельности и деловых качествах Джуниуса Моргана. Одним из младших партнеров «Биби, Морган и К°» был Леви Мортон, тот самый Мортон, который в последующие годы был сначала финансовым союзником, а затем подчиненным Дж. Пирпонта Моргана (в то время еще учащегося средней школы). Как и большинство других влиятельных торговцев, Морган и Биби активно занимались банковским делом и страхованием, а Биби еще участвовал и в развитии железных дорог.
       Ни темперамент, ни активность Джуниуса Спенсера Моргана не были выдающимися. Его наиболее важными чертами были упорство и коммерческая честность. И особенно честность в те времена, когда в деловом журнале можно было встретить следующее объявление: «Если дела пойдут плохо, торговцу следует расчетливо взяться за работу. Когда он поймет, что приближается крах, и не в силах этому помешать, и если у него есть полмиллиона долларов, ему незамедлительно следует приобрести ценные бумаги на миллион, а затем обналичить их, скажем, на восемьсот тысяч долларов. Потом он объявляет, что его крах ужасен и что несчастный торговец никогда не способен возместить и двух центов за доллар. Так он сможет выкупить свои долги по десять центов за доллар, то есть всего за сто тысяч долларов. Таким образом, он отмоет в банке или на бирже Соединенных Штатов семьсот тысяч долларов. На это все единодушно воскликнут: «Какой благородный человек!» Но если он потратит последний доллар и у него не останется даже на кусок хлеба, то каждый скажет: «Какой ужасный мошенник!»
       В противоположность этому, Джуниус Спенсер Морган всегда соблюдал высший кодекс деловой морали. Одним из примеров этому стал роспуск партнерства «Кетчум, Морган и К°». Моррис Кетчум был беспринципным спекулянтом, замешанным в теневом бизнесе, что и явилось для Моргана главной причиной разрыва с ним партнерских отношений.
       Такие незыблемые моральные устои отца Дж. Пирпонта Моргана сочетались у него со стяжательством, жесткой решительностью, обостренным чувством собственного достоинства, холодной консервативностью и отрицательным отношением к демократии.
       Такое предубеждение к демократии в Джуниусе Моргане воспитали условия ведения бизнеса и социальная аристократия Хартфорда. После революции федералистские настроения распространились среди демократических радикалов из числа фермеров, мелких торговцев и механиков, особенно в Новой Англии, где духовенство, чтобы захватить бразды правления, объединилось с торговой аристократией и новыми богатеями, сколотившими состояние на спекуляции. Эта аристократия поддерживала власть «обаятельных богачей или людей благородного происхождения», виртуозно жонглируя такими понятиями, как «богатый, мудрый, хороший и способный». Томас Джефферсон считался у них аспидом, а его демократическое движение – угрозой для цивилизации. Самым реакционным штатом Новой Англии стал Коннектикут, которым правила аристократия, управлявшая и Хартфордом – городом, основанным Томасом Хукером и его последователями, в качестве демократического вызова теократической олигархии Массачусетса. Дух этой аристократии олицетворяли «Хартфордские острословы», группа торговцев, юристов, профессоров и священнослужителей, цеплявшихся за обычаи предков. А также столпы власти, хулившие прогресс и с презрением относившиеся к простым людям, которые строили более демократическое общество. Президент Йельского университета так отзывался о пионерах великого освоения Запада, которым было уготовано изменить всю американскую цивилизацию:
       – Они не способны жить в нормальном обществе. Эти люди слишком ленивы, болтливы, несдержанны, расточительны и совершенно беспомощны, чтобы владеть собственностью или проявлять характер. Им тесно в рамках закона, религии или морали.
       Другой член группы «Острословов», доктор Лемюэль Хопкинс, выразил настроение аристократии в исступленных стихах:
    Ведомая разнузданными демагогами толпа раскольников,
    Жестокая, яростная, неуважительная и шумная,
    Смотри, как из темноты выходит на свет
    Молодая демократия голытьбы!

       Таковым был дух Хартфорда. Хозяин гостиницы Джозеф Морган держал свои паруса по ветру. Его если и не принимали, то благосклонно терпели. Но Джуниус Морган, рожденный в рубашке и благовоспитанный, уже принадлежал к аристократии, его врожденной чертой было презрение к демократии.
       Аристократия должна соответствовать своему времени, и Джуниус Морган интерпретировал это аристократическое настроение в терминах современной бизнес-аристократии, которая признавала noblesse oblige[1], приняв на себя «моральную» и «филантропическую» ответственность за общественную жизнь. Джуниус Морган был членом приходского управления христианской церкви, советником приюта для сирот, членом-учредителем, попечителем и вице-президентом приходской школы для молодежи. Эта школа представляла собой примитивную модель коммерческих гражданских и воспитательных организаций, которые создавались «для морального и интеллектуального совершенствования своих членов», где «на смену пустым и фривольным удовольствиям молодежи приходили более высокие и более рациональные занятия». Вместе с тем консервативного Джуниуса Моргана отнюдь не трогали прогрессивные социальные идеи и движения. Его интерес к гражданским и моральным деяниям был отражением убеждения преподобного Джозефа Моргана в том, что «богатые – это общественное благо», которое принимает форму гражданских стремлений, оправдывающих (и развивающих) идеологию и практику приобретательства. В этом у Джуниуса Моргана оказалась целая армия последователей.

    Глава 4. Джон Пирпонт – бунтарь

    Алиса в Стране чудес
       Джуниус Спенсер Морган был отцом Джона Пирпонта Моргана, родившегося 17 апреля 1837 года. Его мать, Джулия Пирпонт, – дочь Джона Пирпонта, священника, поэта и бунтаря. Существует непредвзятое мнение, что Пирпонт «был самым примечательным из всех предков Моргана». Однако сами Морганы явно отдавали предпочтение хитроумному, умевшему заработать владельцу гостиницы, и, по словам одного из биографов: «Джозеф Морган был конечно же менее известен, чем Пирпонт, но он был создателем капиталов Морганов, в то время как Пирпонт после бурной, яркой, но несостоявшейся карьеры скончался, будучи обладателем незавидного правительственного поста в Вашингтоне».
       По его собственным словам, Пирпонт испытывал «любовь к справедливости, свободе и человеку и соответственно ненависть ко всему, что этому противоречило». «Подлость и преступность в высоких сферах, свидетелем которых он был», вызывали в нем яростный протест. Политическим вдохновителем Пирпонта был Сэмюел Адамс, профессиональный оратор и бунтарь, несгибаемый организатор колониальной революционной деятельности, противник британской и американской аристократии, враг Александра Гамильтона и друг Томаса Джефферсона и Тома Пейна.
       Родившийся в 1785 году, Джон Пирпонт работал преподавателем академии, частным учителем, адвокатом и торговцем. Склонный к церковной деятельности, в 1819 году он служил священником, приняв предложение стать пастором в церкви на Холлис-стрит в Бостоне. Пирпонт считался одним из ведущих деятелей унитарной церкви и одним из самых активных основателей Американской ассоциации унитариев.
       Этот человек был не только священником, но и социальным бунтарем. Объединявшую в себе библейский аскетизм, праведное негодование и моральную строгость, религию Джона Пирпонта смягчали гуманитарные стремления к совершенствованию общества. Пирпонт настаивал на том, что «христианский священник должен работать в самой гуще сообщества». Хотя он и был воспитан на постулате «Так повелел Господь», его бунтарство определялось современными социальными условиями и устремлениями, господствовавшими в Новой Англии перед Гражданской войной.
       Эта волна социального и гуманитарного протеста явилась продуктом индустриальной революции, которая особенно активно прокатилась по Новой Англии. Под давлением развивающегося капитализма рушились старые учреждения, классовые привилегии и идеалы. Старая коммерческая аристократия приходила в упадок, и к 1834 году примерно восемьдесят пять процентов бостонских торговцев уже были связаны с производственными предприятиями. Рост благосостояния фермеров и рабочих происходил значительно медленнее, чем накопление богатств владельцами фабрик и их торговыми партнерами, что лишь углубляло экономическое и социальное неравенство. Рабочие на производстве угнетались, их социальное положение ухудшалось, они жаловались на «низкую оценку их полезного труда» со стороны богатеев. Стали появляться профсоюзы, организовывались забастовки, а независимые профсоюзы начали проводить политические акции, которые сотрясали денежную и культурную аристократию своими требованиями избирательного права, бесплатных государственных школ (которые клеймились как «антиамериканские» и как угроза республике). Сельское хозяйство теряло прибыльность, фермы пустели, а миграция на Запад резко снизила численность исконного населения Новой Англии. Вместе с тем приток новых иммигрантов обеспечивал сырьевой материал для фабричной системы. Этих иммигрантов, в большинстве случаев ирландцев и немцев, презирали так же, как впоследствии их наследники презирали иммигрантов из Южной Европы, а их радикальные идеи эгалитарной демократии лишь подогревали эту ненависть. На фронтире под руководством президента Эндрю Джексона зрела новая демократия независимых и презирающих привилегии людей пионеров Запада. Старый порядок разваливался, а новый находился еще на стадии формирования.
       Вызванные этими социальными переменами страдания, негодование и нестабильность вызывали протесты, надежды на золотой век и возрождение гуманизма. В туманной зоне, образовавшейся между старым и новым порядками, процветали реформистские движения и романтический энтузиазм. В результате получался коктейль из реакционного и прогрессивного противления новому положению вещей. Нежная унитарная меланхолия некоторое время оплакивала старый привычный порядок, а потом слилась с новым, поддерживая протест против социальной несправедливости, мечты об утопическом социализме, надежды на восстановление прежнего социального равновесия, трансцедентальную философию, профсоюзы и их акции, а также активное движение против рабства Уильяма Ллойда Гаррисона и других агитаторов. Джеймс Расселл Лоуэлл так выразил эти бунтарские настроения: «Правда всегда оказывается на эшафоте, а Неправда – на троне, и все же именно этот эшафот и определяет будущее».
       Социальные живительные силы бродили в массах, и в Джоне Пирпонте среди прочих. Но большинство все же не считало, что нищета, вызванная индустриальной революцией, оправдана получаемыми прибылями. Условия труда на заводах были плохими, просто ужасными, но общественное мнение того времени продолжало оправдывать сложившуюся ситуацию, к примеру, бывало мнение, что «принципы нашей религии слишком глубоко связаны с землей, чтобы следовать курсом политики, которая может привести либо к порокам, либо к невежеству. Хорошо известно, что ни в какой другой части мира моральные принципы не распространены так широко, как в конкретной части нашей республики, где наиболее широко превалирует производственная система».
       Такое услужливое, сентиментальное безразличие раздражало Пирпонта. Он не тосковал о прошлом, его больше беспокоили настоящее и будущее. Пламенно и непреклонно он проповедовал слово Божье в условиях социальной борьбы. Кафедра стала для него трибуной. Пирпонт говорил: «Столь многие, даже из духовного сословия, живут ради плоти, заботясь только о плоти, и лишь сравнительно немногие живут духовно, заботясь о духовном… Осмелимся ли мы честно признать, сколь много мы служим Богу, а сколь – мамоне?»
       В своей проповеди о воображаемой дискуссии между новообращенными и апостолом, который возражал против сжигания ефесянских книг, Джон Пирпонт категорически отвергал идею о том, что права собственности находятся выше самой жизни и прогресса: «Формы этого мира ушли в небытие, а с ними должны уйти и занятия, которые зависят от этих форм… Все те, кто в какое-то время был связан с существующим положением вещей, когда этот порядок меняется к лучшему, должны уступать место тем, кто несет это улучшение, либо сами должны поддержать то, что есть лучшее… Смогла бы даже хваленая римская правота прислушаться к требованиям друидского священника не вмешиваться в его дела?.. Когда торговцы всей земли будут рыдать, потому что больше никто не покупает произведенные их рабами товары, что произойдет с теми, кто в настоящее время так затейливо сплетает поводок для раба?.. Пусть также и ремесленники трясутся за свое ремесло, когда низвергаются боги, которым их ремесло призвано служить!.. Жизнь человека, его обязанности и его испытания постоянно изменяются вместе с условиями человеческой жизни. Но при этом моральные принципы правления Бога и правила, по которым измеряется наш долг, остаются такими же неизменными, как и сам Господь».
       Социальное кредо в этих библейских образах просто и прямолинейно: вы не можете замкнуться в своем бизнесе, если он служит человечеству.
       Одна из реформ, на которых настаивал Дж. Пирпонт, сводилась к отмене тюремного заключения за долги. Этот жестокий закон висел дамокловым мечом над бедняками. Профсоюзные организации осуждали его «как закон, который приравнивает бедность к преступлению» и как «отголосок феодальной системы». Ежегодно в Соединенных Штатах за долги попадали в тюрьму в среднем семьдесят пять тысяч человек, в одном только Бостоне – тысяча четыреста. Половина этих тюремных сроков давалась за долги менее чем в двадцать долларов. В Бостоне слепой человек, содержавший семью, попал в тюрьму за долг в шесть долларов, в Сейлеме ветеран Банкер-Хилла – всего за несколько долларов, а одна вдова в Провиденсе – за шестьдесят восемь центов. Ее посадил в тюрьму человек, при спасении собственности которого на пожаре ее муж лишился жизни. Непорядочность этого закона возмущала Пирпонта, и его осуждающие выступления были частыми и яростными.
       Другая проблема была связана с воздержанием. Подход Пирпонта был скорее общественным, чем личным, а его обличения направлены главным образом против использования спиртных напитков в целях бизнеса. Он настаивал на воздержании, а не на запрете. Вино стояло и на его столе. Но поскольку спиртное было определенной моральной, экономической и политической силой в Новой Англии, то выступления Пирпонта вызывали враждебность со стороны сильных мира сего.
       В те времена проблема рабства стояла довольно остро, и Джон Пирпонт стал ярым аболиционистом, активным организатором Американского общества борьбы с рабством, он был другом Гаррисона и часто писал в журнал «Либерейтор». Проблема рабства разжигала страсти во всей стране, и Пирпонт решительно проповедовал противостояние этому великому злу. Тем не менее Новая Англия склонялась скорее к рабству, чем к беспорядкам, несмотря на то что ее лучшие представители ратовали за его отмену. Денежная и культурная аристократия процветала и блаженствовала: «Оставьте нас в покое!» Более того, от рабства в значительной степени зависело колониальное благосостояние Новой Англии, и многие торговцы все еще получали большие доходы от контрабанды «черного золота». Аристократы Кембриджа строили свои особняки на доходы от рабовладельческих плантаций Вест-Индии. Более того, работа прядильных фабрик также зависела от южного хлопка, и поэтому промышленники также не желали противостоять рабству и почти единодушно выступали против борцов с ним. Этот неразрешимый конфликт оставался неразрешимым только в голове весьма недальновидных радикалов.
       Бескомпромиссный, как Гаррисон, Джон Пирпонт отождествлял аболиционизм с борьбой против реакции в целом. Его настроение хорошо отражают следующие строфы одной из его поэм:
    Эй, рабы рабов! Вы все еще спите
    И мечтаете о свободе во сне?
    Ну что ж, мечтайте, когда рабство
    С силой наступает вам на горло,
    А его оковы, глубоко впиваясь в ваше тело,
    Разъедают его, как раковая опухоль.

    Ну что, скажите, я не прав,
    Называя вас рабами? Так докажите обратное.
    Выступит свободная пресса – ей заткнут рот,
    Встанете на ее защиту – вас застрелят.
    Да, люди должны бояться писать то,
    Что не устраивает «братство»!

       Пирпонт клеймил закон о беглых рабах как «сговор с иудами», а на утверждение, что это вполне конституционно, он отвечал так: «Допустим, что это действительно так? Но если конституция оправдывает зло, то я просто обязан ее нарушить… Даже если на моем пути станет Конституция Соединенных Штатов… Она не должна препятствовать мне, она должна помогать мне в пути, иначе мне придется просто перешагнуть через нее».
       Такие полные возмущения высказывания, оскорбительные и логичные, глубоко беспокоили церковный приход Пирпонта. Воскресная месса должна была быть направленной на легкую медитацию о будущем, на спокойное общение с Богом, на примирение личных интересов и религии, но этот сумасшедший настаивал на установлении связи между учениями Христа и повседневной жизнью и пропагандировал опасное радикальное участие в социальной борьбе! Приход был возмущен, по крайней мере его большая часть. Почему бы Пирпонту не последовать совету преподобного Фрэнсиса Паркмена (которого придерживалось подавляющее большинство священников) и избегать «определенных досадных и сложных вопросов», таких как рабство? Доктор Паркмен наложил удобные ограничения на задачу церковника: «Проповедовать неизменное слово; с открытым сердцем предлагать людям молитву; поддерживать постулаты нашей веры во всей их простоте и святости; думать о душах людей, не повышая голоса и не путаясь в сиюминутных интересах этой жизни – таким образом человек зарекомендует себя перед Богом, как его покорный слуга».
       Но для Джона Пирпонта это означало кривить душой перед верой и идти на компромисс со злом, игнорируя социальные задачи религии. Религия представляла собой меч социальной справедливости, пророки Ветхого Завета не сторонились «досадных и сложных вопросов» и не боялись «повысить голос». Несомненно, это был путь к миру, но не к справедливости, и поэтому со своей кафедры Пирпонт яростно клеймил социальные пороки, особенно рабство, и оправдывал свои действия Священным Писанием.
       Часть его прихода протестовала, но Пирпонт оставался несгибаемым. В 1838 году эти страсти переросли в войну. Комитет конгрегации, представлявший абсолютное большинство, попросил пастора избегать «будоражащих тем», и прежде всего «отмены рабства», на что Пирпонт ответил: «Если я и соглашусь не затрагивать какую-либо тему с моей кафедры, то это будет одна из самых будоражащих тем».
       Борьба обострялась, оппозиция обвинила Пирпонта во «вмешательстве в законы страны», в коммерческой нечестности и в моральной нечистоте (эта «моральная нечистота» заключалась в использовании слова «шлюха» в его проповеди!) и потребовала его смещения с поста. Пастор отказался уйти, настаивая на рассмотрении дела церковным судом: «Если ваши обвинения окажутся справедливыми, то для меня это окажется фатальным, а если они окажутся злобными наветами, это будет фатально для вас. Либо докажите свою правоту, либо откажитесь от своих обвинений». Явно побаиваясь суда, оппозиция все же настаивала на его отставке и отказалась выплачивать пастору содержание.
       В итоге несгибаемый Джон Пирпонт добился суда, на проведении которого он настаивал. Официальная жалоба в церковный совет содержала серию обвинений по поводу морального облика Пирпонта, но суть дела сводилась к тому, что «пастор слишком глубоко внедряется в вопросы законодательства, касающегося запрета на торговлю спиртными напитками, отмены тюремного заключения за долги, и слишком часто затрагивает противоречивую тему отмены рабства».
       Суд начался в 1841 году, продолжался шесть месяцев и привлек к себе большое общественное внимание. Пирпонт не отрекся от своих высказываний и был триумфально оправдан советом, который отверг все обвинения в аморальности, но выразил определенное недовольство по поводу некоторых эпизодов противоречивой деятельности Пирпонта. Суд не нашел оснований для его смещения с должности. После апелляции Верховный суд поддержал это решение. Получив оправдательный приговор, Джон Пирпонт все же оставил свой приход. Его уход был принят.
       Оставаясь таким же бескомпромиссным в вопросе о рабстве, как и Гаррисон, Пирпонт сочувствовал аболиционистам, которые разошлись с Гаррисоном по вопросу независимых политических действий. Он активно занимался организацией «Партии свободы» и выдвижением ее кандидата на пост губернатора Массачусетса. Понимая, что рабство было тесно связано с другими социальными проблемами – рабочим движением, коррупцией правительства, захватом государственных земель спекулянтами Севера и рабовладельцами Юга, – Пирпонт согласился на слияние «Партии свободы» и партии фрисойлеров и стал одним из ее кандидатов в конгресс. Не являясь полностью аболиционистской, партия фрисойлеров выступала против распространения рабства в новые штаты, брала на себя обязательства «защищать право на свободный труд от посягательств рабовладельцев и бороться за обеспечение свободных людей бесплатной землей». Более того, новая партия выступала за бесплатное выделение поселенцам земель из общественных фондов. Это популярное требование в конце концов было отражено в законе о гомстедах (земельных наделах) 1862 года и было поддержано профсоюзными группами, которые признавали, что «рабство отрицательно влияет на положение рабочих и проведение реформ». На партию фрисойлеров ополчились виги и демократы (которые хитро старались обходить проблему рабства), называвшие ее крайне революционной, но Джон Пирпонт безоговорочно ее принял. Впоследствии она внесла непосредственный вклад в дело организации Республиканской партии.
       Затем разразилась Гражданская война! Семидесятишестилетний бунтарь, все еще боец, записался капелланом в армию, которой предстояло покончить с рабством. В апреле 1865 года восьмидесятилетний юбилей Пирпонта отмечался в Вашингтоне и перерос в торжества по поводу окончательной победы дела борьбы против рабства. Уильям Ллойд Гаррисон приветствовал его как старого бунтаря, «известного своими независимыми взглядами, острыми речами, бесстрашием в поисках истины и неугасимым интересом к делу прогресса и реформам в самом широком смысле». Джон Пирпонт был из породы духовных пророков, для которых религия не сводилась лишь к спасению несчастных душ, а являлась огненным мечом социальной борьбы за справедливость, отражавшей более глубокую и тонкую природу пуританизма.

    Глава 5. Финансы: Джордж Пибоди и Джуниус Морган

       В тот день столько было всяких удивительных происшествий, что ничто не казалось ей теперь совсем невозможным.
    Алиса в Стране чудес
       Это воистину был век материального прогресса, готовящегося к покорению потенциально богатого континента с безграничными естественными ресурсами. Подобно всем стихийным силам, этот резкий прорыв материального прогресса был яростный, не терпящий никаких ограничений и зачастую пугающий своими ближайшими последствиями. Но в итоговом значении он был динамичен, неминуем и прогрессивен. В то время как пламенное бунтарство Джона Пирпонта было достойно восхищения, все возникавшие проблемы и их решения определял именно ход этого материального прогресса.
       На далеких равнинах Запада пионеры строили новую аграрную нацию, в избытке производя сельскохозяйственную продукцию. Естественно, у них возникала острая потребность в промышленных товарах. На Востоке, в Нью-Йорке, Пенсильвании и Новой Англии, прочно установилась фабричная система. Ее непрерывному развитию способствовало расширение рынков. После американской революции производство росло быстрыми темпами, особенно в текстильной, сталелитейной и металлургической промышленности. Строительство железных дорог шло еще более бурно. В 1828 году протяженность железных дорог составляла всего три мили, в 1837-м – 1417, а в 1857-м уже 24 476 миль. Предпринимательство и накопительство, независимо от их методов и целей, завладели умами и поступками людей. В условиях свободной и равной конкуренции любая возможность рассматривалась с точки зрения идеала малого бизнеса – «набить свою кубышку». И деловое предпринимательство неудержимо рванулось вперед.
       Восприняв лозунг laissez faire[2] (в деле получения и накопления прибылей), развивающийся капитализм отнюдь не был доктринерским и по-своему изменил этот идеал. Широкую поддержку получил тезис о том, что правительству следует благосклонно поддерживать промышленность и коммерцию посредством законодательства и прямых денежных субсидий. Против этого американского плана выступали аграрии, недовольные тем, что он игнорировал их интересы. Независимые, всегда готовые к бою первопроходцы, чувствуя свою силу, трансформировали философию аграриев Томаса Джефферсона в практическую политику народной демократии Эндрю Джексона, захватили власть в правительстве и временно отменили американский план. Джексоновская демократия была крайне отрицательно настроена по отношению к аристократии. Вместе с тем покорение Запада привело к появлению там среднего класса и аристократии. Аристократия возникла на основе спекуляции, роста цен на недвижимость и развития коммерции, она, объединившись с восточными промышленниками и финансистами, вновь возродила американский план, но уже в других формах.
       Борьба между аграриями и промышленниками велась по поводу финансовых вопросов. По мере развития капиталистической индустрии деньги стали основной формой выражения экономической активности. При примитивной колониальной экономике деньги применялись редко, а банки использовались еще реже. Но по мере роста числа поселений и расширения торговли количество денег увеличивалось, банки же стали играть важную роль только после американской революции. За расширением и специализацией рынков, когда производство переместилось из домов на фабрики и стало развиваться ради прибыли, а не ради использования произведенных товаров, последовал быстрый рост торговли, для которого требовались деньги и банки. В результате таких экономических перемен банки и их капиталы быстро множились. Деньги и банки становились решающим фактором объединения земли, труда и капитала в целях расширения производства, что сводило на нет прошлую независимость аграриев и ремесленников, которые теперь развернули борьбу против банков.
       Эта борьба велась по двум направлениям. Первое выражалось в протесте людей, которые цеплялись за старую примитивную экономику и понимали, что банки являются ядром капитализма. Поэтому они противились банкам, которые обеспечивали превосходство новой капиталистической экономики. В 1819 году один экономист сравнил банки с корпорациями, целью которых, как он утверждал, было создание искусственной власти, способной привести к более неравномерному распределению собственности и снижению национального благосостояния. Он пришел к следующему выводу: «Банки в состоянии разорить любого человека, который осмелится вести свой бизнес без их участия, и могут поглотить результаты многих лет трудовой деятельности».
       Но существовало и другое, более важное направление. В то время повсеместно встречалось некомпетентное руководство, мошенничество и несостоятельность. Банки зачастую представляли собой спекулятивные, незаконные предприятия-однодневки, которые появлялись только для того, чтобы собрать прибыль для своих организаторов и исчезнуть. Крах банков часто заканчивался беспорядками и кровопролитием. Помимо этого банки выпускали миллионы не имевших никакой ценности оборотных кредитно-денежных документов, представлявших собой лишь обман народа и, как правило, годившихся скорее для спекуляции, чем для удовлетворения насущных нужд промышленности и торговли. Такое положение породило коррупцию, клики банкиров начали манипулировать правительствами штатов, пока наконец в Филадельфии газета «Паблик Леджер» не заявила с возмущением: «Коррупция у нас процветает пышным цветом, а банковская система – главный коррупционер». В своем обращении к конгрессу в 1833 году профсоюзные организации Нью-Йорка протестовали против выпуска банками оборотных кредитно-денежных бумаг, которые «снижали ценность денег, повышая цену на все плоды труда».
       Джексоновская демократия равенства стартовых возможностей идентифицировала банки с новыми капиталистическими силами, угнетающими фермеров, первопроходцев и ремесленников, и, отказав в принятии устава банку Соединенных Штатов, попыталась таким образом нанести удар по всем банкам. Но поскольку капитализм функционирует посредством сети сложных финансовых отношений, число банков продолжало расти, а эта борьба сводилась к установлению правительственного контроля за банковской системой, но не к ее уничтожению. Пионеры Запада и ремесленники, будучи приверженцами идеи индивидуализма, не могли осознать, что вся проблема заключалась как раз в общественном контроле. Именно эта проблема будоражила и до сих пор будоражит всю жизнь Америки.
       В ходе этой борьбы за банки и валюту в области финансов произошло еще одно важное событие, в результате которого и возник банкирский дом Морганов. Оно заключалось в быстром росте импорта европейского капитала, необходимого для финансирования американской промышленности и торговли. Европейский капитал играл важную роль в развитии колониальных производств, а во время революции континентальный конгресс делал крупные денежные займы за границей, но в 1812 году иностранный долг национального правительства был аннулирован. Тем не менее бурный рост сельского хозяйства, промышленности и торговли вынудил правительства штатов и частных предпринимателей приступить к новым займам иностранного капитала. Экономика Соединенных Штатов была в основном сельскохозяйственной, и ее потребности в товарах и капитале превышали собственные возможности страны. Между 1820 и 1860 годами международная торговля увеличилась в четыре раза, а импорт промышленных товаров – почти в шесть раз. Неблагоприятный баланс торговли постоянно увеличивался, а преобладание импорта над экспортом в большей степени оплачивалось путем продажи американских ценных бумаг в Европе. Правительства штатов продавали свои облигации за границей для финансирования строительства каналов и других проектов американского плана, а кооперативные предприятия (в частности, железные дороги) продавали большое количество своих собственных ценных бумаг иностранным инвесторам. К 1856 году иностранные инвесторы владели американскими национальными, штатными, городскими и корпоративными облигациями и акциями на двести три миллиона долларов из общей суммы один миллиард четыреста семь миллионов.
       Такой импорт иностранного капитала сталкивался со значительной народной оппозицией. Это явилось очередной фазой борьбы против новой промышленной и финансовой системы на том основании, что иностранные долги ложились тяжелым грузом на страну, способствовали спекуляции и созданию корпораций. Однако все усилия оппозиции были обречены на провал.
       Такие международные финансовые отношения вызвали к жизни ряд инвестиционных банковских домов, которые специализировались на международном валютном обмене и продаже американских ценных бумаг европейским инвесторам. Наиболее важной из них стала «Джордж Пибоди и К°» – располагавшаяся в Лондоне компания американских инвестиционных банкиров. В 1853 году Джуниус Спенсер Морган стал партнером «Пибоди и К°», а после ухода Джорджа Пибоди на пенсию в 1863 году фирма стала именоваться «Дж. С. Морган и К°». Это и послужило началом существования банкирского дома Морганов.
       Джордж Пибоди был большим оригиналом. Хитроумный янки и мастер делать деньги, он ловко проник в британское общество, сохранив свою республиканскую простоту, и даже отклонил предложение королевы Виктории принять титул баронета. Не в пример Джуниусу Моргану, Пибоди был гуманистом, интересовался филантропической социальной реформой и дружил с Робертом Оуэном – социалистом и бизнесменом. Большую часть своего состояния Пибоди потратил на филантропию – два с половиной миллиона долларов на строительство «образцовых домов» для бедняков Лондона, три с половиной миллиона долларов на образование негров на Юге (после Гражданской войны) и два миллиона долларов на американские научные и образовательные фонды. Это было необычно и удивительно в век, когда считалось, что Джон Джекоб Астор «принимал близко к сердцу нужды культуры и рабочего класса», так как выделил двадцать тысяч долларов «Обществу пожилых женщин» и двадцать пять тысяч – «Немецкому обществу» на открытие офиса в Нью-Йорке для «бесплатного предоставления советов и информации всем нуждающимся эмигрантам». Луис Бланк считал Джорджа Пибоди «другом бедноты», а Виктор Гюго – «богачом, который ощущает на себе холод, голод и жажду неимущих». Вместе с тем филантропия представляет собой уход от социальных проблем, а не их решение. Но там, где мрачный Джуниус Морган помпезно участвовал в благотворительных мероприятиях «социального и морального характера» в качестве защитной noblesse oblige бизнес-аристократии, Джорджа Пибоди действительно глубоко трогали человеческие несчастья и надежды. Он был тонким гуманистом со всем благородством (и недостатками) филантропа.
       Из бакалейщика и кладовщика Джордж Пибоди вскоре превратился в преуспевающего торговца. Самым важным фактором деловой жизни оставался капиталист-торговец, а не капиталист-промышленник или финансист. Производство еще оставалось мелким и обособленным, и торговцы превалировали над производителями в деле доставки товаров к потребителям. Но когда промышленность окрепла, а банки приобрели больший вес, многие преуспевающие торговцы, обладавшие достаточными денежными ресурсами, начали финансировать производство товаров, а также их распределение, пока не превратились в исключительно инвестиционных банкиров. Большинство важных инвестиционных домов вышло из торгового бизнеса – дом Морганов, «Браун бразерс», «Кун, Лоеб и К°», «Дж. и У. Селигман и К°», «Лазар Фрере». Джеймс Стилман, который создал крупный банк «Нэшнл-Сити», тоже начинал свой бизнес с торговли хлопком. Такие торговцы, как Джуниус Морган и Леви Мортон, закончили свою карьеру в качестве инвестиционных банкиров, как и Джордж Пибоди. Развивающийся капитализм сверг с трона купца как представителя бизнес-аристократии.
       Еще занимаясь торговлей, Джордж Пибоди почувствовал всю важность новых индустриальных и финансовых преобразований. Он был одним из пионеров железных дорог, одним из учредителей и президентом «Истерн рэйлроуд», железной дороги протяженностью в шестьдесят миль, построенной в 1836 году. Путем объединения и аренды «Истерн» стала одной из важнейших железных дорог Новой Англии и приносила более высокие дивиденды, чем большинство других железных дорог. Пибоди понимал не только значение железных дорог для «оказания всяческих услуг коммерции и производству», но и их политическую значимость в укреплении «связей союза» и преодолении трудностей, связанных со слишком обширной территорией страны.
       Финансирование железной дороги открыло для Пибоди значимость и прибыльность импорта капитала. В 1835 году он организовал в Лондоне фирму «Джордж Пибоди и К°», занимавшуюся главным образом международными расчетами и операциями с американскими ценными бумагами. В 1843 году Пибоди закрыл все свои торговые отделения, чтобы полностью посвятить себя международному банковскому делу. Свое огромное состояние Пибоди нажил в банковском бизнесе в период между 1844 и 1864 годами. «Все, к чему я прикасался в те годы, – говорил он годы спустя, – похоже, само превращалось в золото».
       Потребности Америки в иностранном капитале были почти неутолимыми, и большая его часть поставлялась британскими инвесторами, которые, несмотря на (или благодаря) снижение уровня жизни масс во время «голодных сороковых» и позже, умудрились накопить достаточно большие деньги для покупки всевозможных иностранных ценных бумаг. «Пибоди и К°» боролась за американский финансовый бизнес с Ротшильдами и Барингзами и в конце концов все-таки заполучила его.
       Паника 1837 года пошатнула престиж Америки в Европе. Джордж Пибоди предвидел это событие еще в 1836 году, когда писал одному из своих друзей, что «масштабы спекуляции, характерной для последних двух или трех лет, должны привести к ужасающим результатам… Я советовал своим партнерам затаиться и быть готовым к чрезвычайной ситуации». Представители промышленных и финансовых интересов во всем винили джексоновскую демократию, утверждая, что паника возникла из-за ее нападок на банк Соединенных Штатов в частности и на финансовые учреждения в целом, но в реальности эту панику вызвала безумная спекуляция, неплановое развитие промышленности, некомпетентное (и зачастую и нечестное) ведение банковского дела и, по данным одного делового журнала того времени, «стремление заработать за счет отдельных людей и всего народа». Число незаконных банков множилось, спекуляция охватывала все виды ценностей, и наконец наступил неминуемый крах, принесший с собой большое число банкротств, потерю сбережений, общую безработицу и острое недовольство рабочих, особенно в товаропроизводящих районах. Паника докатилась до Лондона, где три американских банкирских дома были вынуждены приостановить свою деятельность из-за «огромных и расточительных» спекулятивных сделок. За этим последовали ликвидация значительного количества американских ценных бумаг и отказ от новых предложений. Ситуация еще больше осложнилась, когда несколько американских штатов аннулировали свои иностранные долги.
       Государственный долг, составлявший в 1820 году двенадцать миллионов семьсот девяносто тысяч долларов, в 1838 году вырос до ста семидесяти миллионов. К тому же большинство долговых обязательств находились в собственности Европы, а именно они составляли основу развития американского иностранного инвестиционного банковского дела, на котором и процветала «Джордж Пибоди и К°». Американский план активно поддерживал промышленность посредством защиты тарифов и выделения государственных субсидий в помощь частным предприятиям, особенно для улучшения транспортной системы. К 1836 году на строительство каналов и железных дорог ушло более девяноста миллионов долларов, из которых пятьдесят процентов представляли собой государственные облигации, принадлежавшие главным образом британским инвесторам. Использование государственных денег сопровождала значительная коррупция, многие предприятия были беспринципно спекулятивными и плохо управлялись, а правительства некоторых штатов даже не ставили конкретных условий погашения долгов. Во время паники 1837 года потерпели крах многие плохо управлявшиеся спекулятивные предприятия, ситуация быстро ухудшалась, и в 1841 году девять штатов прекратили выплату процентов, а три отказались от своих долгов.
       Такие действия потрясли европейских инвесторов и создали угрозу для иностранного инвестиционного банковского дела. Джордж Пибоди обратился к штатам с призывом «сохранять свою коммерческую честь» и потребовал пообещать, что они вскоре возобновят выплату процентов и полностью выполнят свои обязательства. Пибоди посвятил себя выполнению задачи восстановления доверия к американскому кредиту и, по словам Эдварда Эверета, сотворил чудо – честный человек превратил бумаги в золото. Пибоди стал скупать значительно обесцененные государственные облигации, восстановил доверие к штатам и тем самым снизил финансовую напряженность. Сам же он значительно увеличил свое состояние, когда эти ценные бумаги стали расти в цене, благодаря укреплению данного доверия к стране.
       Среди таких плохо управляемых предприятий, финансируемых главным образом из государственных денег, оказалась «Чесапик и Огайо кэнл компани», финансовым агентом которой в Англии была «Пибоди и К°». Этот канал представлял собой совместное предприятие Мериленда, Вирджинии и национального правительства и соединял реки Потомак и Огайо. Его строительство началось несмотря на появление железных дорог, так как расчетливые и дальновидные бизнесмены утверждали, что железные дороги в ближайшие годы еще не обретут практического значения. Строительство канала «Чесапик и Огайо» и железной дороги «Балтимор и Огайо» началось примерно в одно и то же время, и оба проекта включились в борьбу за общественную и правительственную поддержку. Эта борьба достигла конгресса, где один из выступавших заявил, что канал «Чесапик» не сможет устоять перед более совершенными железными дорогами, в то время как президент «Чесапик» осуждал «иллюзии конгресса в пользу железных дорог». Потом стало совершенно ясно, что железные дороги более практичны, чем каналы, но, несмотря на это, «Чесапик и Огайо» не сдавался и получил дополнительные средства от национального правительства и штата Мериленд. Хотя эти деньги намного превышали изначальную оценку стоимости строительства, канал все еще не был достроен из-за плохого руководства и расточительства{1}. Денежный кризис 1839 года едва не закончился крахом этого предприятия. Его директора сетовали на то, что задолженность предприятия, обеспеченная облигациями штата Мериленд, позволила «банкам и банкирам установить время выплат и обогатиться таким образом за счет компании, вызвав необходимость незамедлительной продажи этих облигаций». Это походило бы на правду, если бы сами директора не искали козла отпущения за свое плохое руководство и упорное продолжение строительства канала, который явно должен был уступить место железной дороге. Часть долга «Чесапик» на один миллион двести пятьдесят тысяч долларов находилась в Европе и обеспечивалась облигациями под гарантии «Пибоди и К°». Из-за ослабления доверия к штату Мериленд ценность этих облигаций значительно снизилась, однако директора утверждали, что Пибоди пошел при их продаже на чрезмерные уступки и «поставил нас в очень трудное положение». Тогда Пибоди попросту отказался быть фискальным агентом компании, не пожелав более участвовать в делах плохо управляемой корпорации.
       В период между 1840 и 1857 годами железные дороги развивались бурными темпами, и ценные бумаги американских железных дорог стали излюбленной целью европейских инвесторов. Быстрое развитие системы железнодорожного транспорта состоялось во многом благодаря импорту иностранного капитала. Среди многочисленных эмиссий, которые в 1853 году размещала «Пибоди и К°», были акции и облигации «Огайо и Миссури рэйлроуд», которая не смогла собрать дополнительный капитал в самих Соединенных Штатах.
       Хотя государственные денежные дотации от правительств штатов и содействовали строительству железных дорог, от национального правительства такая помощь не поступала вплоть до 1850 года. Конгресс тем не менее оказывал железным дорогам косвенную поддержку путем понижения тарифов на рельсы и импорт других металлоизделий (несмотря на протесты производителей металла), посредством предоставления банковских привилегий и освобождения от налогов. На железных дорогах стали появляться спекуляция, плохое управление и коррупция, но они не принимали каких-либо катастрофических размеров вплоть до окончания Гражданской войны. «Эри рэйлроуд» пользовалась худой славой из-за плохого руководства и деморализации. Она оказалась игрушкой в руках пиратов бизнеса, сначала Джекоба Литтла, а затем – Дэниела Дрю.
       Будучи страной-должником, Соединенные Штаты почти всегда проводили либеральную международную политику. Просматривался также и определенный аппетит к некоторому территориальному расширению, но это все сводилось к созданию поселений в неосвоенных диких регионах Америки, а не к империалистической экспансии (за исключением того, что рабовладельцы Юга стремились аннексировать латиноамериканские земли, чтобы создать там свою империю и ограничить власть северных штатов «освобожденного труда»). Политическая доктрина божьего промысла оставалась в тени до начала интенсивного развития монополистической промышленности и финансов. Корнелиус Вандербилт, прошедший путь от паромов до пароходов и ставший мастером беспринципной конкуренции, занимался созданием транспортных предприятий в Никарагуа, на основе которых появилась первая иностранная американская железная дорога. Когда американские законодатели отобрали у него франшизу и продали ее другим, Вандербилт для возвращения своей собственности использовал характерные хищнические методы концессионеров. Это явилось преддверием империализма (в мягком виде), но не принесло сиюминутных результатов. Соединенные Штаты были полностью поглощены своим собственным внутренним развитием.
       Бурно развивающаяся американская промышленность поразила другие страны своими достижениями на Лондонской промышленной выставке в 1851 году. Участие Соединенных Штатов в этой выставке стало возможным благодаря финансовой поддержке Джорджа Пибоди, в то время как конгресс не выделил на это никаких ассигнований. Выставка достижений американских производителей привлекла к себе огромное внимание. Британцев восхитила сотня паровых станков, использовавшихся для производства частей винтовки Спрингфилда, и, по словам одного журнала, Англия получила больше пользы от американской экспозиции, чем любая другая страна. Благодаря огромному числу изобретателей (большинство из которых мало что получило от своих изобретений) Соединенные Штаты быстрыми темпами совершенствовали свои технологии, во многом опередив другие страны в деле использования взаимозаменяемых механизмов, автоматических станков и стандартизации. В период между 1850—1860-ми годами производство железа и текстиля возросло на шестьдесят пять процентов, значительно вырос экспорт и производство локомотивов, станков и других товаров из железа и стали.
       Но этот прогресс, так или иначе, прерывали перемежающиеся периоды процветания и депрессии в промышленности и торговле, и все это завершилось паникой 1857 года, которая чуть не разорила «Пибоди и К°». Ситуация была еще хуже, чем в 1837 году. Положение всех промышленных городов было «абсолютно удручающим». И опять причиной финансового краха стали неплановое развитие промышленности, избыточное строительство железных дорог, бешеная спекуляция землями Запада и плохое управление финансами. Представитель Пибоди в Америке, «Дункан, Шерман и К°», едва избежала банкротства. Кризис больно ударил по промышленности и финансам Британии и особенно по расположенным там американским банкирским домам, чьи представители в Соединенных Штатах не имели возможности перечислять деньги. «Пибоди и К°» испытывала нехватку фондов, а их акцепты составляли всего два миллиона триста тысяч фунтов в то время, когда деньги можно было получить только через Английский банк. Джуниус Морган (ставший в 1853 году партнером «Пибоди и К°») провел переговоры о займе в восемьсот тысяч фунтов и получил обескураживающий ответ: «Банк выдаст этот заем при условии, что «Пибоди и К°» прекратит свою деятельность в Лондоне после 1858 года». Но Джордж Пибоди был бойцом. Он бросил вызов Английскому банку, мобилизовал мощную британскую поддержку, получил-таки заем и успешно пережил кризис. После этого Пибоди практически отошел от дел, и Джуниус Морган занял в компании главенствующее положение.
       В это время двадцатилетний Джон Пирпонт Морган работал клерком в «Дункан, Шерман и К°». Эту фирму спасла от банкротства «Пибоди и К°», а Джуниус Морган, воспользовавшись возможностью, попросил их сделать его сына партнером. Получив отказ, младший Морган занялся самостоятельным делом в банковском бизнесе своего отца и постепенно стал выполнять функции американского представителя «Пибоди и К°».
       Дж. Пирпонт Морган был практически единственным из капитанов промышленности и финансов, кто пришел к власти после Гражданской войны и кто не добился этого самостоятельно, а был сыном богача – миллионера Джуниуса Моргана. Этот факт много значил в его восхождении к вершинам власти.
       До двенадцати лет молодой Морган жил в Хартфорде. Несколько лет он находился под наблюдением врача из-за проблем с легкими, а в четырнадцать поступил в английскую среднюю школу в Бостоне. Он мало общался с другими сыновьями богатеев, был сдержан, молчалив и враждебен. В школе Морган учился средне, был медлительным, горделивым и слыл занудой; не блистал, но учился усидчиво и упорно. Его таланты особо проявились при изучении математики. После окончания школы здоровье все еще оставляло желать лучшего, и Морган провел некоторое время на Азорских островах, а затем совершил турне по Европе и отучился два года в университете Гёттингена, где добился хороших результатов в математике (но более ни в чем другом).
       Сын беспокоил Джуниуса Моргана: «Что мне с ним делать?»
       Отца настораживала внутренняя сдержанность молодого человека, его резкий, властный и замкнутый нрав (который только частично являлся результатом врожденного кастового высокомерия) и явное отсутствие таланта. Никакой искорки, никакой тяги к работе – все это особенно беспокоило старого Джуниуса. Династический импульс побуждал его сделать единственного сына банкиром, чтобы тот продолжил его бизнес в доме Морганов. Джуниусу Моргану все же удалось это сделать, но лишь после еще одного тревожного периода.
       Под грубоватой и высокомерной сдержанностью молодого Моргана скрывалось что-то чувствительное, почти романтическое – возможно, это было влияние матери Пирпонта. Он старательно это скрывал, но с ним происходили мистические вещи – он воспылал огромной любовью к женщине, которая была предрасположена к туберкулезу и находилась на грани смерти. Его возлюбленная, Амелия Стерджес, отклонила предложение Моргана выйти за него замуж, но двадцатидвухлетний молодой человек настаивал на своем. Человек, которому судьбой было предначертано повелевать людьми, в тот момент умолял. Человек, которому предстояло бросить вызов антагонистам и общественному мнению, в тот момент бросал вызов смерти. Его возлюбленная находилась в Париже, и Морган отправился туда, оставив свой бизнес (сплошное беспокойство для старого Джуниуса: «Что мне с ним делать?»). Они поженились, но через три месяца Амелия умерла, несмотря на отчаянное противостояние смерти его огромной любви… Романтично!.. Но такого с ним никогда больше не произойдет. Морган похоронил свои сентиментальные, почти романтические черты под грубой мужественностью сильного, молчаливого человека, с головой погруженного в бизнес. Потом эти качества, которые Морган подавлял в себе как слабость, проявлялись только в его любви к красоте Средневековья. Власть стала его идеалом, погоня за ней – его романом, а любовь свелась к покорению женщин, которые служили лишь атрибутом его власти.
       Впоследствии Дж. Пирпонт Морган сконцентрировал все свое внимание на банковском деле, и старый Джуниус перестал беспокоиться. Стремление к могуществу придавало ему энергии, он взялся за дело и никогда больше не отступался, вплоть до момента за три месяца до смерти. Финансы превращались в ведущую силу экономической жизни, принимая все новые формы и функции. Идя в ногу с развитием финансов и их радикальными изменениями, Морган упрямо продвигался к высшей власти на американской сцене. История банкирского дома Морганов – это история трансформации американского капитализма в разгар экономической гражданской войны путем централизации промышленности и финансов. Некоторые становятся значимыми фигурами, гиперболизированным отражением чаяний обычных людей и происходящих событий, и это, как правило, происходит с проповедниками и политиками. Морган же стал выдающимся человеком, в котором многократно и сконцентрированно отразились фундаментальные изменения в промышленных и финансовых учреждениях, власть, блеск и великолепие американской денежной аристократии.

    Часть вторая
    Гражданская война

    Глава 6. Война и карабины

       – Не знаю, – отвечала Алиса. – Должно быть, в чужом. Видите ли…
       – Не вижу, – сказала Гусеница.
       – Боюсь, что не сумею вам все это объяснить, – учтиво промолвила Алиса.
    Алиса в Стране чудес
       Индустриальные преобразования привели к конфронтации между аграриями и промышленниками, которую еще больше обострила проблема рабства, а рабовладельцы, по сути, сами были аграриями. Индустриализация сформировала экономические и политические учреждения, антагонистические в равной степени как к аграрной демократии, так и к рабовладельческой системе. Вместе с тем сельское хозяйство Севера благодаря своему свободному и индивидуалистическому характеру породило капиталистическое предпринимательство, которому противилась статичная и реакционная система рабовладения. Каким бы компромиссным ни было отношение капитализма Севера к апологетам рабства, его прогрессивная экономика не могла не столкнуться в острой борьбе с рабовладельческой экономикой. Приведенные в отчаяние укреплением экономического и политического могущества Севера, стоявшие перед острой альтернативой – расширяться или разориться, рабовладельцы, в период, когда они еще контролировали национальное правительство, пророчески отмечали несовместимость свободного и рабского труда, предприятий бизнеса и рабского сельского хозяйства. Государственные деятели Юга доводили до бешенства промышленников и финансистов, отказывая им в принятии законодательных мер, необходимых для индустриального развития, а рабочих и новых поселенцев – отклоняя их требования о «бесплатной раздаче земли» в ходе своей кампании по захвату западных земель для рабовладельцев.
       Между соперничающими экономическими и политическими системами и ведомствами началась бескомпромиссная борьба за власть. Трансформированная по логике вещей из моральной проблемы в вопрос практической политики, борьба против рабства переросла в настоящую войну. Освобождение негров (как цель этой войны) стало идеологией капитализма, которому было жизненно необходимо покончить с рабством. Эта война носила социальный характер.
       В начале войны Джону Пирпонту было семьдесят шесть лет, но он все же записался капелланом в Армию союза{2}. Его двадцатичетырехлетний внук, Дж. Пирпонт Морган, не пошел в армию ни добровольно, ни по призыву, хотя и оставался вдовцом вплоть до 1865 года (он женился на Франсис Луизе Трейси и имел трех дочерей и одного сына, Джона Пирпонта Моргана, младшего, родившегося 7 сентября 1867 года). Богачи избегали призыва в армию, нанимая вместо себя за триста долларов добровольцев, подбор которых вскоре превратился в организованный и прибыльный бизнес. Объявления с предложением стать такой заменой можно было видеть довольно часто: «Для службы в армии джентльменам будут предоставлены замены, если они отправят свои заказы в офис Ассоциации торговцев, банкиров и обычных добровольцев».
       Кроме Моргана, в Гражданской войне не участвовали и другие капитаны промышленности и финансов, среди которых пышно процветал «пацифизм». Джей Гулд оказывал посреднические услуги, здоровяк Джим Фиск продавал правительству одеяла с достаточной прибылью для себя, Уильям Г. Вандербилт занимался фермерством, Джон Д. Рокфеллер инвестировал свои сбережения в переработку нефти, Эндрю Карнеги находился на гражданской службе, а Филип Армур спекулировал свининой (когда близилась победа Союза, он провел «короткую» продажу своего дела и выручил на этом два миллиона долларов). Призыв «сделать людей свободными» не трогал этих людей, прикидывавших свои шансы к обогащению: пусть погибают другие, а они должны делать деньги.
       Во время войны сын Джуниуса Моргана сконцентрировал свое внимание на бизнесе в фирме, которая называлась «Дж. Пирпонт Морган и К°, частные банкиры». На бирже, в тени Уолл-стрит, где он позже правил бал, высокомерный и массивный молодой человек занимался своим бизнесом, главным образом обменом иностранной валюты. Ничто в его облике (помимо сосредоточенности на бизнесе) не привлекало внимания и не указывало на то, что вскоре он станет мастером делать большие деньги. Уже потом люди пытались создать вокруг молодого Моргана некую ауру, приписывая ему такое «впечатляющее» высказывание: «Однажды мы покажем себя как самая богатая страна мира с точки зрения естественных ресурсов. Для этого придется поработать, и работать интенсивно, чтобы превратить наши ресурсы в деньги и оплатить ими стоимость войны, как только она закончится».
       Но это заявление отнюдь не являлось чем-то значительным или оригинальным, такие разговоры в те дни были обыденным явлением. Морган слыл перспективным молодым человеком, полностью погруженным в банковский бизнес в сравнительно узких рамках, преследующим обычную рутинную цель – делать деньги, а война оставалась лишь одним из аспектов этого дела. Занимаясь этим в надежде на большую прибыль, Дж. Пирпонт Морган принял участие в сделке, которую комитет палаты представителей потом охарактеризовал как мошенническую попытку заполучить от правительства сорок девять тысяч долларов поверх цены проданной собственности, и даже назвал «преступлением против государственной безопасности».
       Эта сделка Моргана вошла в список мошенничеств с военными контрактами, который указывал на исключительно низкий уровень тогдашней деловой морали. Через шесть недель после начала войны «Нью-Йорк таймс» писала о том, что поступает большое количество вполне обоснованных жалоб на широкую коррупцию и расточительство в отношении контрактов для нашей армии и флота. Палата представителей незамедлительно создала комитет для расследования этого дела. Потом его председатель частным образом докладывал министру финансов Салмону П. Чейзу об организованной системе мародерства, грабежа, мошенничества, расточительства и спекуляции.
       Обвинения были полностью подтверждены фактами. В мире бизнеса спекуляция и погоня за прибылями процветали угрожающе и бесстыдно, что только усугубляло тяготы войны и возможность катастрофы. В то время как одинокий человек в Белом доме (в трудные времена практичный политик всегда становится великим) пытался воплотить свои мечты в реальность, а солдаты в полной мере проявляли свою преданность под музыку «Он умер, чтобы сделать людей святыми, а мы умрем, чтобы сделать людей свободными», пираты бизнеса рассматривали эти грандиозные события героического века с точки зрения затрат и прибылей. Но дух нации царил не в них, а в тех людях, которые ответили на призыв стать добровольцами и пели на марше: «Мы идем, отец Авраам, еще триста тысяч», – именно в этих людях и в том, кто разбудил их преданность.
       Искатели прибылей присосались к правительству, как на Севере, так и на Юге. Мошенничество приобрело систематический характер, и это успешно совершалось уже в течение ряда лет, по словам министра Чейза. Под покровительством правительства возник целый легион посредников, которые с помощью и под покровительством коррумпированных политиков заключали контракты и продавали их производителям с большой прибылью для себя, а производители соответственно слегка повышали свои цены. Большая часть денег, выплачиваемых правительством по контрактам, попадала в руки мошенников и приносила им сверхприбыли. В 1862 году комитет палаты представителей сообщал о крупных махинациях, совершенных при закупках вооружений и обмундирования, а сотрудники Министерства финансов и Военного ведомства, подрядчики по контрактам, политики и банкиры сговорились, чтобы обманывать правительство. Прибыли от продажи оружия правительству были огромными, сообщалось в отчете комитета по расследованию, и все это организовала система брокеража, настолько беспринципная и нечестная, настолько равнодушная к успехам страны, что ее вполне можно приравнять к фактической измене родине. Но ни проведенное расследование, ни увольнение военного министра не улучшили в какой-либо мере сложившуюся ситуацию, в результате чего один из членов палаты представителей так сказал в 1863 году: «По истечении двух лет мы наблюдаем ту же самую систему вымогательства, мошенничества и казнокрадства». В обществе поднялся шум: «Коррупция нас погубит!»
       Комитет по расследованию сообщал о ста четырех случаях мошенничества и отказал в выплате семнадцати из пятидесяти миллионов долларов по контрактам. Это дело показало, что Дж. Пирпонт Морган был связан с финансированием продажи правительству его собственных вооружений и получил от этого огромные прибыли. Эти факты отражены в отчетах конгресса «Дело № 97. Дж. Пирпонт Морган. Запрос об оплате артиллерийско-технического снаряжения… Сноска на специальное распоряжение военного министра… Востребовано 58 175 долларов».
       В 1852 году инспектирующие армейские офицеры признали непригодным для использования некоторое техническое имущество, среди которого оказалась партия карабинов Холла. Впоследствии эти карабины время от времени продавались по цене от одного до двух долларов за штуку. После начала войны авантюрист Артур Истман провел переговоры о покупке этих карабинов. После долгого обсуждения цены и условий Военное ведомство выпустило инструкции о продаже Истману пяти тысяч карабинов по цене три с половиной доллара за штуку «при условии незамедлительной оплаты». Предполагаемый покупатель, не обладая собственными средствами, попытался приобрести карабины партиями по тысяче штук с оплатой в течение девяноста дней, но получил отказ. Истман не смог собрать необходимые деньги, и один коррумпированный спекулянт, Симон Стивенс, согласился дать ему взаймы двадцать тысяч долларов в обмен на право удержания карабинов до уплаты долга (карабины Истман еще не приобрел, и они все еще оставались собственностью правительства) и согласие продать их Стивенсу по двенадцать с половиной долларов за штуку. Все, что предлагал Истман в этой сделке, – это письмо из Военного ведомства, которое магическим образом принесло ему прибыль в двадцать тысяч долларов. Но Истман получил не деньги Стивенса, а чек, выписанный «Дж. Пирпонт Морган и К°», который Истман продал «Кетчум, сын и К°». По свидетельству Морриса Кетчума, эта компания ожидала «получить свои деньги от господина Моргана, когда он их получит». (Кетчум отказался сообщить комиссии по расследованию, какова была его прибыль от этой сделки, поскольку «правительство не имеет права вмешиваться в мой личный бизнес».)
       Несмотря на острую нужду в вооружениях, правительство не использовало ни один из карабинов Холла, которые были признаны непригодными и опасными для военного использования. Симон Стивенс предложил продать карабины генералу Дж. К. Фримонту, сообщив в своей телеграмме: «У меня есть пять тысяч карабинов на продажу». Это было неправдой, никакой покупки не было, карабины оставались собственностью правительства и хранились в правительственном арсенале. Остро нуждавшийся в оружии Фримонт, «который в бизнесе был нежный, как девушка, и доверчивый, как женщина», принял предложение Стивенса, но уже по цене двадцать два доллара за штуку. День спустя после получения телеграфного согласия Фримонта Артур Истман купил пять тысяч карабинов у Военного ведомства по цене три с половиной доллара за штуку, а выплату семнадцати тысяч четырехсот восьмидесяти шести долларов произвел Дж. Пирпонт Морган. Как сообщал комитет по расследованию, когда состоялась «продажа» карабинов генералу Фримонту, оружие все еще являлось собственностью правительства, и предложение состояло в продаже правительству его собственного оружия… Правительство не только в один прекрасный день продало оружия на семнадцать тысяч четыреста восемьдесят шесть долларов, которое само же за день до этого согласилось выкупить за сто девять тысяч девятьсот двенадцать долларов (причем Соединенные Штаты потеряли на этой сделке девяносто две тысячи четыреста двадцать шесть долларов), но и фактически предоставило деньги для выплаты самому же себе семнадцати тысяч четырехсот восьмидесяти шести долларов, которые в результате и получило. Более того, это оружие было более опасным для самих войск Союза, чем для конфедератов.
       Заговорщики успели переправить две с половиной тысячи карабинов. Вполне понятно, что они не собирались доставлять остальные карабины до того, как Дж. Пирпонт Морган не получит пятидесяти пяти тысяч пятисот пятидесяти долларов за первую партию, то есть через сорок дней после «продажи», несмотря на то что генерал Фримонт настоятельно просил их «поторопиться». Их опасения были оправданными. В выплате за вторую партию карабинов им было отказано, и чек Моргана на пятьдесят восемь тысяч сто семьдесят пять долларов вернулся к военному министру, который передал его в комитет, расследовавший правительственные контракты. После сурового обличения всех участников этой сделки комитет по требованию Моргана выделил девять тысяч шестьсот семьдесят восемь долларов плюс одну тысячу триста тридцать долларов за брокераж. Морган настаивал на том, что его требование о выплате было оправданным, так как его дом из благих намерений выдал аванс господину Стивенсу под гарантии его соглашения с генералом Фримонтом. Это заявление о «благих намерениях» комитет отверг, поскольку Морган отказался обнародовать условия, на которых аванс был выдан Стивенсу. Комитет заявил следующее: «Основываясь на нежелании упомянутого дома («Дж. Пирпонт Морган и К°») предоставить данные об условиях, на которых состоялась выплата аванса, не будет несправедливым утверждать, что если бы эти условия были обнародованы, то они могли бы предоставить свидетельства того, что во время переговоров по поводу фондов явно имелись определенные сомнения в достаточности гарантий и что к доверию, которое, как было заявлено, существовало между сторонами, примешивалась значительная доля недоверия».
       В своем решении комитет сделал Стивенсу, Моргану, Кетчуму и Истману внушение по поводу надлежащего поведения истинного гражданина: «Участие в этой сделке невозможно рассматривать с точки зрения благих намерений и по этой же причине считать справедливыми выдвинутые требования. Во Франции в периоды гражданских волнений часто можно было видеть следующие надписи на мостах, монументах и других общественных строениях: «Отдано под охрану гражданам Франции». И в нашей стране не следует считать слишком романтичной политическую мораль, объявляющую, что все общественные интересы следует воспринимать как находящиеся под такой же протекцией, особенно в трудные времена, подобные настоящим. Тот не может считаться хорошим гражданином, несмотря на все его заверения, кто старается лишь приумножить ту огромную, возрастающую с каждым днем нагрузку, которая ляжет тяжким бременем на будущее экономики страны, предъявляя Министерству финансов требования, не соответствующие ценности совершенных деяний».
       Скандалу с карабинами придавалось большое политическое значение, как одному из многочисленных мошенничеств в армии генерала Фримонта, о которых сообщалось официально. Хотя случаев таких афер было много (генерал Грант жаловался на плохие мушкеты, испорченное мясо, некачественное сено и высокие цены), имелись некоторые доказательства некомпетентности и самого Фримонта, и комитет по расследованию предложил его сместить. Но Фримонт был непримиримым противником рабства, и в его поддержку незамедлительно выступили многие, кто считал предлагаемое отстранение генерала ударом по силам противников рабства (со стороны людей, которые презирали Авраама Линкольна). Таддеус Стивенс интерпретировал этот вопрос с точки зрения честности, верности и патриотизма Фримонта и сказал, что, хотя спекуляция Симона Стивенса выглядит неприглядно, она является вполне законной сделкой. Этот непримиримый пожилой человек, поглощенный борьбой против рабства всеми возможными средствами, цинично отмахнулся от проблемы коррупции, как он это делал и в ходе послевоенной борьбы с Югом. Но, несмотря на все это, генерал Фримонт был все же смещен с поста по обвинению в некомпетентности.
       Нравоучения комитета по расследованию Симон Стивенс пропустил мимо ушей{3}. Когда Морган отказался от этого дела, Стивене настоял на своем требовании, и оно было удовлетворено в 1866 году чисто техническим решением претензионного суда. Голосованием четыре против одного суд решил, что доказательств мошенничества нет, и принял заявление Стивенса о том, что он был легитимным владельцем карабинов во время их продажи Фримонту, несмотря на то что тогда они все еще являлись собственностью правительства и хранились в правительственном арсенале. Суд заявил: «Генерал Фримонт был просто обязан купить эти карабины. Разве он мог оставить свою армию без оружия и таким образом не оказать сопротивления восставшим? А поскольку Фримонт все же купил эти карабины, правительство должно выполнить свои обязательства и произвести выплату».
       Это решение обеспечило выплаты по всем «безнадежным» требованиям, выдвигавшимся к правительству целой сворой нечистых на руку подрядчиков. Более того, такое решение соответствовало духу циничной коррупции, процветавшей в национальном правительстве после Гражданской войны, беспринципной, извращенной и отвратительной.

    Глава 7. Спекуляция золотом

    Алиса в Стране чудес
       Во время Гражданской войны Дж. Пирпонт Морган был еще начинающим финансистом. К тому времени он успел проявить лишь скромный талант денежного дельца. В 1864 году он объявил налоговым органам, что его доход составлял всего лишь пятьдесят три тысячи двести восемьдесят шесть долларов (по сравнению с доходом Уильяма Б. Астора в один миллион триста тысяч долларов и Корнелиуса Вандербилта в пятьсот семьдесят шесть тысяч), что уже было неплохо, но и не блестяще для двадцатисемилетнего молодого человека после четырех лет работы в бизнесе.
       Начинающего финансиста интересовала спекуляция, но в последующие годы этот интерес ослаб. Будучи еще молодым, в Лондоне он слышал рассуждения о том, что кофе «подходящий товар для спекуляции». Тогда Морган приобрел судовой груз, кофе, и сказал одному из партнеров Пибоди.
       Морган. Я купил целый пароход кофе – это хорошая спекуляция.
       Партнер. Глупо покупать так много кофе. Где ты возьмешь на это деньги?
       Морган (сердито взглянув, молча уходит и возвращается с чеком на нужную сумму, подписанным Джуниусом Морганом, и резко говорит). Вот они!
       Эта история демонстрирует высокомерие Моргана и его склонность к спекуляции. Во время Гражданской войны он активно занимался спекулятивными сделками. В то время спекуляция была всеобщей и яростной, хотя и осуждалась прессой и церковью за ее аморальность и нелояльность Союзу. Но стремление обогатиться на нуждах страны, экономический дисбаланс и колебания уровня цен всегда подстегивают спекуляцию. Практически все приобретает спекулятивный характер, включая саму жизнь. По словам одного обозревателя того времени, «такая безудержная спекуляция с военными заказами, нефтяными скважинами, ценными бумагами и золотом естественно приводит к крайней расточительности, по принципу «легко пришло, легко ушло», и сопровождается кичливой демонстрацией бриллиантов, экипажей, шикарных особняков и пышных одеяний».
       Золото было излюбленным объектом спекуляций из-за резкого колебания цен на него. По объективным обстоятельствам рост цен на золото был неизбежен, бумажные деньги лишь подстегивали этот рост, увеличивалась потребность в золоте для международной торговли, для оплаты таможенных сборов и процентов по облигациям правительства (которые обеспечивались золотом). Вместе с тем ценой на золото также манипулировали и намеренно ее завышали. Число спекулятивных сделок превышало количество законных деловых закупок, коммерсанты и иностранные банкиры скупали его больше, чем того требовали фактические нужды, а народ спекулировал как золотом, так и ценными бумагами. Беспринципные спекулянты подкупали сотрудников Военного ведомства и самой резиденции президента, чтобы заблаговременно получить информацию о военных событиях, и часто запускали или раздували различные слухи в своих спекулятивных целях. Цена на золото чутко реагировала на развитие военных событий, так как продолжение войны означало дальнейшие выпуски бумажных денег, увеличение потребности в золоте и соответственно рост цен. Поэтому победа конфедератов означала бы повышение цены на золото, а победа Союза – ее снижение. Борьба за золото между «быками» и «медведями» была тесно связана с кровавыми событиями на фронте. Вполне очевидно, что рост цены на золото, изначально определявшийся объективными экономическими причинами, усиливался еще больше из-за беспринципных манипуляций людей, готовых заработать деньги, невзирая на последствия своих действий для Союза, людей, которых Джей Кук называл «злыми гениями». Спекуляция золотом отнюдь не приветствовалась биржей Нью-Йорка. Поэтому известные спекулянты встречались в «угольной яме» – мерзком и темном подвале. Несмотря на это, их бизнес процветал, и вскоре вновь созданная организация переехала в более удобное помещение, где «быки» вздували цену на золото, распевая при этом песни о южных штатах США, которые назывались «Дикси».
       Цену на золото определяло положение на фронте, и если Союз терпел поражение, цена на золото поднималась, и «быки» пели:
    Жаль, что я не в Дикси.
    Ура! Ура!
    Я обоснуюсь в Дикси,
    Чтоб жить и умереть за Дикси!

       Если же побеждал Союз, цена на золото снижалась, и «медведи» пели:
    Звезды скорбно смотрят вниз,
    Звезды скорбно смотрят вниз,
    Звезды скорбно смотрят вниз,
    На тело старого Джона Брауна.

       Только в данном случае звезды смотрели вниз на прибыли, полученные спекулянтами. «Медведи» могли петь даже такие слова: «Мы повесим Джеффа Дэвиса на старой яблоне!»
       Спекулянты казались даже более мстительными, чем солдаты на фронте. Эти патриотичные солдаты от спекуляции исполняли и те песни, в которых бойцы на фронте отводили свою душу.
       Большинство дилеров, занимавшихся валютными операциями, яростно спекулировали золотом, зарабатывая на колебаниях его цены огромные барыши. Благодаря своим отделениям в других странах Морган имел прекрасную возможность воспользоваться такой ситуацией. От одной такой спекулятивной сделки, повышавшей цену на золото, Морган и его сообщник получили прибыль в сто шестьдесят тысяч долларов, что в те дни считалось большим бизнесом. В своем отношении к золоту Морган тоже был «быком», но нам достоверно неизвестно, где, собирая свою прибыль, он пел: «Ура! Ура! Я хочу жить и умереть за Дикси!»
       Но возможно, этого никогда и не было, если принять во внимание свойственную ему сдержанность…
       Сообщником Моргана в этой конкретной спекулятивной сделке был человек его возраста, Эдвард Б. Кетчум, беспринципный спекулянт и младший партнер «Кетчум, сын и К°». Отец Эдварда, Моррис Кетчум, являлся партнером Джуниуса Моргана в банковском бизнесе и был вместе с Дж. Пирпонтом Морганом в скандальной продаже карабинов правительству. Кетчум участвовал во всевозможных теневых спекулятивных сделках{4} и входил в число наиболее активных спекулянтов золотом. Их «бычьи» проделки с золотом расценивались как помеха монетарной политике правительства. Хотя Моррис Кетчум был финансовым представителем министра Чейза в Нью-Йорке, его операции не всегда отвечали правительственным интересам.
       Эдвард Кетчум предложил Моргану спекулятивную сделку, хитроумно рассчитанную на капитализацию последних военных событий и использование потребности импортеров в золоте.
       В начале 1863 года золото продавалось по сто шестьдесят три доллара за унцию. Серия побед Союза вызвала значительное снижение цены. После победы при Геттисберге цена упала на пять пунктов за один день, а после захвата Виксберга – еще на пять пунктов. Эти события и неминуемость захвата Чарлстона снизили цену на золото до ста двадцати пяти долларов, и в сентябре цена на него колебалась от ста двадцати шести до ста двадцати девяти. Импортеры и другие покупатели иностранной валюты ожидали дальнейшего снижения цены на золото (и даже окончание войны) и приостановили покупку, заморозив подлежавшие оплате счета. Но затем наступавшие войска Союза попали в кровавую бойню. Чарлстон взять не удалось, и яростные бои свелись к войне на истощение. Несмотря на неминуемую победу Союза, конца войны явно не было видно, и цена на золото начала медленно подниматься. Потребность в золоте импортеров, которые отложили покупку иностранной валюты, обострялась из-за активного импорта и сравнительно скромного экспорта. Вместе с тем, искусственно создав нехватку золота, цену на него можно было поднять, и покупателям, которые не могли обойтись без золота, останется только сдаться на милость спекулянтов.
       Объяснив положение дел Моргану, молодой Кетчум предложил приобрести золото на четыре или пять миллионов долларов совместно с «Пибоди и К°», переправить половину за границу и перепродать остаток на месте. Учитывая нехватку имеющегося золота, которую создаст эта акция, и острую потребность в иностранной валюте, они смогут осуществить эту продажу практически по назначенной ими цене. Операция сулила большие прибыли, так как в сложившихся условиях покупатели иностранной валюты не смогут оказать никакого сопротивления. Получив одобрение Морриса Кетчума, заговорщики приступили к скрытному осуществлению этой спекуляции.
       Золото было куплено тайно, под видом обычной деловой сделки. Скрытная и хорошо рассчитанная по времени операция позволила незамедлительно достичь намеченной цели. Цена на золото поднялась до ста сорока трех долларов. «Для такого роста цен нет никакой особой причины, – комментировала «Нью-Йорк таймс», – помимо желания спекулировать на насущных потребностях таможни и экспорта». Сговор Моргана и Кетчума все еще оставался нераскрытым.
       Хотя спекулянты и постарались замести следы, нехватка золота и подъем цены на него указывали на существование заговора. Все открылось в субботу 10 октября, когда неожиданно перевод крупной партии золота в Англию на миллион сто пятьдесят тысяч долларов был определен как сделка «играющего на бирже молодого банкирского дома («Дж. Пирпонт Морган и К°»), имевшего респектабельные связи по другую сторону океана и чей обычный бизнес на бирже составлял не более десяти процентов от этой суммы». «Нью-Йорк таймс» комментировала это так: «Такой маневр не является чем-то новым на рынке. Прошлой весной его уже пытались совершить, но без каких-либо удовлетворительных результатов. В данном случае успех может быть большим, учитывая острую нужду в банкнотах». Эта успешная спекуляция крайне обострила ситуацию с золотом, обычные дилеры оказались застигнутыми врасплох, а покупатели золота и иностранной валюты были просто в отчаянии. Цена на золото поднялась до ста сорока девяти. Брокеры пытались сбить цену, продавая золото, но Кетчум, который не был известен как соратник Моргана, скупил все предложенное золото и поднял цену еще выше. К 16 октября золото продавалось по сто пятьдесят шесть, а лондонская биржа подняла его цену аж до ста семидесяти одного. Покупатели иностранной валюты не только оказались беспомощными в такой ситуации, но и потеряли короткие проценты, покупая за сто сорок пять – сто сорок семь долларов. Заговорщики же получили огромную общую прибыль в размере ста шестидесяти тысяч долларов. Спустя неделю после этой аферы Моргана – Кетчума цена на золото вновь снизилась до ста сорока пяти.
       Эта спекуляция Моргана временно дезорганизовала рынок иностранной валюты и еще больше затруднила международную торговлю. Она представляла собой преднамеренную, хищническую манипуляцию, а не естественную необходимость, вызванную экономической ситуацией. Целая серия подобных манипуляций лишь затрудняла торговлю и вызывала еще большее повышение цен на все товары, и хотя сама спекуляция не являлась причиной высоких цен, она была важным содействующим фактором.
       Мнение современников о спекулянтах золотом было крайне отрицательным. «Нью-Йорк таймс» сравнивала широкую и аморальную спекуляцию золотом с действиями шайки беспринципных игроков, которым наплевать на интересы страны. На митинге одной из юнионистских лиг собравшиеся требовали от конгресса приказать незамедлительно возвести эшафоты, чтобы вешать спекулянтов. Именно факт объективной нелояльности к интересам страны поднимал народ против спекуляции.
       Один из обозревателей того времени утверждал: «Страсть к наживе наносит урон национальным интересам и вредит лояльности. Как можно относиться к гробовщику, который наживается на похоронах умерших и при этом наслаждается страданиями окружающих его? Так и золотых брокеров радуют человеческие жертвы и национальные неудачи, так как они помогают им увеличивать доходы».
       Эти спекулянты были «быками» по отношению к золоту и «медведями» по отношению к Союзу. «Люди стояли группами на полу биржи, – сетовала «Нью-Йорк пост», – и открыто выражали свои симпатии мятежникам». Фактически или преднамеренно спекуляция не могла быть лояльной. Искусственно создаваемая нехватка золота, чтобы повысить на него цену, как это делал Морган, отнюдь не была экономически необходимой, а представляла собой спекулятивный злой умысел.
       Спекуляции золотом мешали правительству финансировать военные действия и опасно будоражили общественное мнение. Освобождение негров было задекларировано практическим мечтателем в Белом доме, окончательная победа была неминуема, но текущее положение на фронте все еще оставалось неопределенным. Наконец конгресс решил перейти к действиям и в 1864 году принял билль о золоте, чтобы подавить спекуляцию этим металлом.
       И сразу же начались выступления за отмену этого закона. Группа банкиров, и среди них Дж. Пирпонт Морган, называли его еще одним примером беззакония со стороны конгресса. В Нью-Йорке состоялся митинг, имевший целью отменить или изменить билль о золоте, парализовавший весь бизнес и вынудивший честных людей либо оставить свой бизнес, либо делать то, к чему у них не лежала душа – прибегать к различным уловкам, чтобы обойти закон.
       В состав организовавшей этот митинг группы, секретарем которой был Морган, входили самые активные и заядлые спекулянты золотом. Но деловое сообщество в целом не разделяло их горячие доводы, и большинство участников дискуссии их осудило. С.Б. Читтенден отрицал вмешательство конгресса в дела законного бизнеса и настаивал на том, чтобы каждый законопослушный банкир и торговец временно безоговорочно смирился со всеми неудобствами, пока этот билль не будет тщательно доработан или изменен. Большинство частных и государственных банкиров, выступавших против билля, были также не согласны с законом о Национальном банке: это был шанс нанести удар по врагу.
       «Не оставляя своих позиций, – говорил Джон Томсон из Первого национального банка, – конгресс заставит Уолл-стрит использовать правительственную валюту и покажет спекулянтам золота, что в стране есть власть, стоящая выше их махинаций».
       Собравшиеся приняли компромиссное решение обсудить вопрос об изменении билля с министром финансов Чейзом.
       Но конгресс все же пошел на попятную. Он был просто вынужден это сделать. Билль о золоте оказался заранее проигрышной мерой, совершенно неспособной выполнить поставленные задачи. Законные и спекулятивные сделки с золотом невозможно было четко разграничить, а закрытие «золотой комнаты» породило подпольную спекуляцию, из-за которой цена на золото поднялась сначала до ста девяноста восьми, а потом до двухсот пятидесяти долларов. Спекуляцию невозможно было подавить, просто объявив ее незаконной, поскольку она была изначально заложена в превалировавшей на то время системе организации промышленности и финансов. Подавление спекуляции подразумевало принятие целой серии мер в области общественного контроля за бизнесом, к чему ни конгресс, ни страна еще не были готовы. И, несмотря на всю свою незаконность, спекуляция продолжала процветать. В конце концов «быкам», и среди них «Кетчум, сын и К°», удалось вызвать нехватку золота и поднять на него цену. Бизнес был деморализован, протесты множились, и через две недели перепуганному конгрессу все же пришлось отменить билль о золоте. И тогда клика «быков», которой удалось организовать нехватку золота, подняла цену на него до двухсот восьмидесяти пяти долларов и обокрала, таким образом, законный бизнес еще на несколько миллионов.
       Кетчумы, и особенно Эдвард, продолжили задирать цену на золото, прибыли оставались хорошими, но в 1865 году приближающаяся окончательная победа Союза вызвала падение цены на золото. Несмотря на это, Эдвард Кетчум продолжил повышать цену, и его большие спекулятивные прибыли вскоре растаяли. В отчаянии он украл два миллиона восемьсот тысяч долларов из фондов и ценных бумаг на фирме своего отца и подделал золотых чеков на полтора миллиона долларов, которые пустил в оборот для обеспечения займов. Но цена на золото продолжала снижаться, украденные миллионы приплюсовались к предыдущим потерям. Кетчум бежал от суда, но был арестован. Обнародование афер этого предприимчивого спекулянта заставило многих объявить о своей несостоятельности, а «Кетчум, сын и К°» обанкротилась. Эдварда Кетчума, которого ранее (во времена его успеха) считали идеальным молодым человеком, осмотрительным и рассудительным, теперь заклеймили как величайшего неплательщика своего времени.
       За участие в этой афере Морган был оштрафован на восемьдесят пять тысяч долларов, что примерно равнялось его доле прибылей от спекуляции золотом Моргана – Кетчума в 1863 году. В числе одиннадцати вердиктов, выдвинутых против Эдварда Кетчума, было два, касавшихся семнадцати подделанных золотых чеков, по которым фирма Моргана проходила свидетелем, и одному из сотрудников фирмы Моргана пришлось давать показания в суде. Несмотря на все его попытки скрыть аферу, Кетчум был осужден и приговорен к четырем годам и шести месяцам тюремного заключения. Спекулятивный рынок золота был сокрушен, спекуляция более не процветала на трудностях войны, но стала распространяться на другие направления.
       В деятельности Моргана во время Гражданской войны весьма заметен один факт: он почти (или вообще) не демонстрировал той твердости, которая стала свойственна ему в последующие годы. Финансирование скандальной продажи карабинов и спекуляция золотом носили главным образом «кратковременный» характер. Вскоре мелкий денежный делец превратился в мастера делать деньги, для которого деньги означали могущество, возможность управлять людьми и положением вещей, но в то время еще не было заметно никаких признаков грядущей трансформации. Его способности препятствовали быстрому прогрессу, так как формировались медленно, а его высокомерная противоречивая личность не блистала яркими талантами. После того как по протекции отца он был избран в совет директоров корпорации, Моргана тихо и бесславно оттеснили на второй план и заменили другими директорами, считавшими его недалеким. Во время поименных опросов на совещаниях совета соратники слышали от него только «да» или «нет» и поэтому начали возражать против «фальшивых директоров». Постепенно формировавшиеся способности Моргана отнюдь не были недалекими или фальшивыми, к тому же он обладал другим, возможно более важным свойством: Морган чувствовал себя некомфортно среди равных и скованно в среде вышестоящих. Его первым импульсом было давать приказания и управлять, такой импульс, естественно, вызывал антагонизм и враждебность там, где он не мог привести к подчинению. Идеи и решения долго созревали в его голове и выливались в приказы, минуя стадию обсуждения. Неприспособленный быть одним из многих, Морган стремился стать единственным над всеми. Это качество диктатора обычно считается неблагоприятным (если только его не дополняет острый ум или располагающий к себе характер) до того момента, пока диктатура не установлена. Подъем Моргана к вершинам власти был довольно медленным, сила и престиж фирмы его отца во многом сглаживали недостатки его темперамента, пока все это не вылилось в священное и непререкаемое могущество.
       Вместе с тем этот начинающий высокомерный финансист медленно, но верно продвигался вперед. В 1864 году «Дж. Пирпонт Морган и К°» преобразовалась в «Дэбни, Морган и К°», что ознаменовало явное продвижение Моргана в его карьере. Чарльз Г. Дэбни был партнером «Дункан, Шерман и К°», где Морган прежде работал клерком. Значение этой фирмы, которое и определило выбор Дэбни своего партнера, крылось в том, что она была американским представителем «Дж. С. Морган и К°» (новая форма «Пибоди и К°» с 1864 года, когда Джордж Пибоди ушел на покой). Дэбни привнес в работу компании свой опыт и связи, а Морган продвигался вверх, приобретая и отсеивая партнеров. За семь лет партнерства «Дэбни, Морган и К°» аккумулировала прибылей на один миллион долларов, что стало прекрасным достижением, если учесть все составляющие. Реально это означало накопление могущества, необходимого для развития личности Дж. Пирпонта Моргана.

    Глава 8. Экономические и политические перемены

    Алиса в Стране чудес
       В годы войны британское отделение банкирского дома Морганов ограничивалось общеевропейским бизнесом, обменом иностранной валюты и особенно перепродажей американских ценных бумаг, размещенных за границей. Верившие в победу конфедератов, европейские инвесторы почти полностью избавились от своих американских авуаров, и лишь после 1864 года, когда победа Союза казалась неминуемой, иностранный капитал снова потек в Соединенные Штаты. Основное количество перепродаж американских ценных бумаг проходило через «Пибоди и К°», которая лидировала в этой сфере. Положение компании было весьма затруднительным: симпатии правящих кругов Британии были на стороне конфедератов, производителей беспокоила нехватка хлопка, а либералы и население сочувствовали Союзу. Несмотря на вызванную войной большую безработицу и нищету, рабочие текстильной промышленности Манчестера направили президенту Америки обращение с выражением своей солидарности. На это Авраам Линкольн ответил, что их акция была «примером возвышенного христианского героизма, невиданного ни в какие времена и ни в какой стране». В своих делах «Пибоди и К°» явно ориентировалась на настроение правящих кругов Британии, что вызывало острую критику в Америке. В 1866 году «Нью-Йорк пост» писала: «Что творит этот господин Пибоди? Он делает деньги на войне, он следит за взлетами и падениями денежного рынка, за колебаниями общественного доверия и приумножает свои прибыли. Во время войны, особенно такой ужасной войны, в какой мы участвуем сейчас, войны, в которой крупные коммерческие интересы подвергаются большим и неожиданным изменениям, хитроумный дилер, имеющий дело с ценными бумагами, получает широкие возможности. Именно таким образом господину Пибоди удалось значительно увеличить свое состояние». Эту критику активно поддержала спрингфилдская «Репабликен», которая утверждала, что Джордж Пибоди и Джуниус Морган «не верят в нашу победу и не оказывают нам помощь в борьбе за будущее нации… Ни один другой банкирский дом не отсылал домой так много ценных бумаг для продажи, как их. Никто не сделал большего для наполнения денежных рынков свидетельствами наших долгов перед Европой и для ослабления финансового доверия к нашей нации, и никто другой не заработал больше на таком деле».
       В ответ на это «Нью-Йорк таймс» утверждала, что такие обвинения жестоки и несправедливы, а Пибоди и Морган просто делают то, что делаем все мы, зарабатывая деньги на войне. Газета добавила: «Они просто не могут отказать своим корреспондентам в «посылке домой» этих ценных бумаг». И на самом деле «недоверие» в самой стране было таким, что многие капиталисты в целях безопасности переводили свои сбережения за границу. С точки зрения морали бизнеса спекуляция и прибыли вполне законны. Вместе с тем объективно они могут быть нелояльны. Бизнес пытается олицетворять собой нацию, но эти понятия отнюдь не синонимы: при определенных условиях их интересы могут сталкиваться, особенно когда в стране наличествуют противоборствующие социальные группы.
       В своем обращении в 1868 году, незадолго до смерти, Джордж Пибоди отвергал такие обвинения в нелояльности: «Я хотел бы публично признаться в том, что во время ужасного испытания, через которое прошла наша страна, мои симпатии всегда были и остаются с Союзом, которому я всегда стремился помогать и ни в коей мере не навредить престижу союзного правительства».
       Искренность Пибоди не подлежит сомнению. Либеральный и гуманный, Джордж Пибоди весьма высоко ценил прогрессивные цели Гражданской войны, а о его поддержке дела освобождения негров красноречиво свидетельствует пожертвование трех с половиной миллионов долларов на развитие образования чернокожих. К тому же во время войны Пибоди был уже стар, малоактивен и отошел от дел, а фирма стала называться «Дж. С. Морган и К°». Несмотря на благосклонное отношение к Союзу, Джуниусу Моргану не были свойственны ни либеральные, ни гуманистические настроения – он был расчетливым бизнесменом, а бизнес выходит за рамки национальных идеалов, и дом Морганов просто не мог отказаться от отправки домой ценных бумаг своих корреспондентов. Банковское дело есть банковское дело, а бизнес есть бизнес. Безработные и голодные рабочие текстильной промышленности Массачусетса могли подтянуть ремень и направить выражения симпатии Аврааму Линкольну, но любой банкирский дом должен либо служить своим клиентам, укрепляя их доверие к себе, либо разориться. В 1917 году тогдашний хозяин дома Морганов, Дж. Пирпонт Морган-младший, выразил свою готовность поступить в распоряжение правительства, но сказал: «Мы сделаем все, что считается правильным, благородным и не вредит нашему престижу».
       При противопоставлении престижа и национального интереса престиж у него выходил на первое место. Джуниус Морган попросту вел свой обычный бизнес и делал деньги. Делать деньги так же законно во время войны, как и в мирное время.
       Постоянный интерес Джуниуса Моргана к событиям в Америке в годы войны замечательно иллюстрирует его причастность к импорту рабочей силы в Соединенные Штаты по контрактам. Рабочие и пионеры Запада вели непреклонную борьбу против захвата государственных земель капиталистами, спекулянтами и рабовладельцами, настаивая на своем праве ее бесплатного использования. Конгресс оценил значение этой проблемы и в 1862 году принял закон о гомстедах, который бесплатно отдавал западные земли под строительство новых поселений. Производственники всегда выступали против бесплатной раздачи земли, опасаясь, что это отвлечет их рабочих на Запад, создаст нехватку рабочей силы, укрепит независимость рабочих и приведет к росту заработной платы. Тогда они объединились со спекулянтами, чтобы обойти закон. Один из таких способов заключался в выделении миллионов акров государственной земли спекулянтам по мошеннически составленным спискам, а также корпорациям под строительство железных дорог. Другой способ – использование положений закона об иммиграции 1864 года, разрешавшего импорт рабочей силы по контрактам при условии выделения необходимых земель корпорациям, занимавшимся импортом такой силы. Одной из подобных корпораций была «Америкэн эмигрент компани», которая действовала как прямой агент работодателей посредством системы найма рабочих по контракту. Среди ее спонсоров оказалась и «Дж. С. Морган и К°». Деятельность этой американской компании проверяло канадское Министерство сельского хозяйства, которое в своем отчете в 1865 году отмечало «весьма значительные» ее прибыли и перечисляло их источники: взносы от всех заявителей, дифференцированная плата, взимаемая с эмигрантов, прибывающих в Соединенные Штаты пароходами, комиссия за билеты с пароходов и железных дорог, получение от эмигрантов платы за проезд в золоте и ее оплата американской валютой, выдача займов эмигрантам под гарантию их зарплаты, а также участие в прибылях спекулятивных земельных компаний. Американские рабочие выступали против таких эмигрантских компаний, оценивая их действия как непосредственную попытку установить контроль за заработной платой национальных рабочих, но лишь спустя двадцать лет конгресс инициировал принятие законодательства, направленного против использования труда контрактных рабочих. Спонсирование Джуниусом Морганом «Америкэн эмигрент компани» не имело особого значения (он явно не получал никакой прибыли), а лишь отражало изменения в расстановке классовых сил.
       Закон об эмиграции 1864 года явился выражением агрессивного капитализма, консолидировавшего свои силы за время Гражданской войны, которая фактически велась для обеспечения превосходства промышленных и финансовых интересов Севера. Во время войны погоня за прибылями, спекуляция и коррупция расцвели пышным цветом, но они представляли собой всего лишь мусор на поверхности фундаментальных экономических и политических перемен. Рабовладельческая система потерпела крах (а вместе с ней аграрная демократия Джефферсона и Джексона). Экономическое лидерство перешло от фермы к фабрике, из деревни в город, завершив, таким образом, ход довоенного развития. За тридцать лет капиталистическое предпринимательство преобразило Соединенные Штаты в мощнейшую индустриальную державу, внутри которой банкирский дом Морганов обрел верховную власть в области промышленности и финансов.
       Во время Гражданской войны бизнес процветал, а банкротства почти прекратились. Рост цен обесценивал бумажные деньги и, таким образом, понижал реальную зарплату рабочих и прибыли фермеров, но вместе с тем увеличивал доходы бизнеса. Богатства концентрировались у производителей, торговцев, финансистов и спекулянтов, что способствовало накоплению большого инвестиционного капитала, необходимого для создания новых предприятий. Более того, война ускоряла индустриальное развитие. Множилось число изобретений и технологических новшеств, заводы становились более крупными и эффективными. Благодаря военным заказам быстрыми темпами развивалось производство железа и стали – основы современной промышленности. А после войны окрепшая металлургическая промышленность перешла на производство мирных товаров. Большие потребности военной индустрии способствовали повышению эффективности производства, укрупнению заводов и консолидации разрозненных производств. Такое бурное развитие характеризовалось общим ростом стандартизации, повышением качества товаров и появлением корпоративных предприятий. Мелкое предпринимательство не могло соперничать с широкомасштабной индустрией. Для установления нужных цен, ухода от налогообложения и получения прибылей от спекулятивных сделок (включая большие прибыли посредников) создавались корпорации. Из Гражданской войны промышленность вышла более масштабной, более эффективной, «защищенной» более высокими тарифами и с огромными инвестиционными капиталами для создания новых производств. Консолидация и объединение промышленных предприятий захватили американский бизнес.
       Несмотря на контроль со стороны национального правительства, триумфальная индустриализация все еще не имела твердой политической основы. По американским меркам Республиканская партия являлась партией меньшинства и была бы вытеснена из правительства, если бы демократы Севера и Юга смогли объединиться. Тем не менее Республиканская партия с помощью военной силы и под лозунгом освобождения негров лишила Юг избирательных прав, смела политическую оппозицию, так же как промышленники и финансисты смели экономическую оппозицию, и добилась контроля капиталистов над национальным правительством. Жесткие меры Реконструкции, изначально введенные Таддеусом Стивенсом и его сторонниками главным образом для обеспечения прав негров, вскоре переросли в борьбу триумфального и беспринципного капитализма за контроль над правительством. Эта борьба была равным образом направлена и против рабочих, аграриев и среднего класса Севера. Установив такой капиталистический контроль, Республиканская партия тут же бесстыдно отвернулась от негров. Юг стал той наковальней, на которой капитализм ковал свою капиталистическую мощь, грубо, зачастую нелегально, но всегда жестоко. Реконструкция стала продолжением Гражданской войны, но уже в других формах.
       За десять лет Реконструкции, пока Республиканская партия пребывала у власти, главным образом посредством военной силы и коррупции, политика сама по себе превратилась в бизнес, в источник больших прибылей. Правительства страны и штатов щедро осыпали всяческими благами промышленников, финансистов и спекулянтов. Эта помощь не была результатом конкретной социальной политики в поддержку делового предпринимательства и, как правило, приобретала форму коррумпированных поблажек одним бизнесменам в ущерб другим деловым людям и самому обществу. Любой тариф, установленный почти исключительно с учетом интересов конкретных производителей, а не индустрии в целом, становился источником коррупции. Большая часть железнодорожного законодательства определялась именно такой коррумпированной практикой, а железную дорогу «Нозерн Пасифик» называли не иначе как «бандой грабителей». К 1872 году конгресс выделил железным дорогам сто пятьдесят миллионов акров государственной земли и миллионы денег, но почти все они ушли на обогащение спекулянтов.
       Тем не менее, когда проводившиеся расследования выявляли коррупцию и воровство, никого не наказывали. Сутяжничество в политике повторялось сутяжничеством в бизнесе. Преобладавшее в то время настроение самой нации было коррумпированным. «Обогащайтесь!» – таков был всеобщий призыв, а накопление богатств узаконивало все средства, честные и нечестные. Со своей божественной кафедры Генри Уорд Бичер в различных вариациях проповедовал эту тему: какое благо – стать богатым. Более тонкие аспекты пуританизма, выраженные в различных направлениях движения довоенного гуманизма и культуры, были растоптаны, а более низменные аспекты, делавшие приобретательство богоугодным, выжили и победили. Накопительство, независимо от методов, оправдывалось как самими богатыми, так и старой философией преподобного Джозефа Моргана: «Каждый человек, стремящийся разбогатеть, несет в себе общественное благо. Таким образом Бог в своей мудрости и милосердии превращает наш порок в общественное благо».
       Ярким примером такой любопытной философии богатства может служить случай, произошедший во время обеда в честь Джуниуса Моргана в 1877 году. Собравшиеся отмечали его заслуги в защите американского престижа и чести в Европе, «когда над нашими предприятиями нависло несчастье, а лояльность общества была достойна упрека». Среди присутствовавших находились известные банкиры, промышленники, торговцы, владельцы железных дорог и спекулянты, включая Джона Джекоба Астора и Теодора Рузвельта (старшего), суммарное состояние которых оценивалось в один миллиард долларов. Председательствовавший Сэмюел Дж. Тилдэн так сказал в своем вступительном слове: «Люди, которых я вижу перед собой, владеют и управляют колоссальными капиталами. Вы, вероятно, тешите себя иллюзией, что работаете на себя, но я осмелюсь утверждать, что вы работаете и для людей. (Аплодисменты.) Когда вы планируете свою работу с учетом личных интересов, всемогущее и мудрое провидение направляет большинство ваших усилий на благо людей. Обладатели колоссальных капиталов фактически являются доверенными лицами самого общества».
       Эта удобная и вдохновляющая философия оправдывала не только сами богатства, но и средства их накопления. Эксплуатация мужчин, женщин и детей, жестокое подавление конкурентов, мошенничество, воровство и коррупция – все было оправданно, если позволяло человеку разбогатеть, так как накопление этих богатств означало работу на благо общества. Дух хищнического приобретательства царил повсюду: в своей основе все люди были братьями, поэтому крупные пираты являлись концентрированной квинтэссенцией миллионов маленьких пиратов, и все старались разбогатеть одними и теми же способами.
       Лихорадочные годы после Гражданской войны в экономическом и политическом плане представляли собой период пиратской и беспрецедентной экономической гражданской войны. Это был невероятный и фантастический сплав разнузданной спекуляции, дикой конкуренции, политической и деловой коррупции и незаконного, циничного манипулирования законами в ходе хищнических операций. Обворовывая друг друга и все общество, пираты от бизнеса захватили национальные ресурсы и промышленность. Одна корпорация сталкивалась с другой в непрерывном процессе консолидации и объединения. Война велась за национальные ресурсы, против рабочих, фермеров и правительства. Часто она принимала физические формы, но в основном это была война интриг, корпоративных манипуляций с запугиванием и подавлением конкурентов, жонглированием необеспеченными акциями и коррупцией. Экономическая гражданская война всегда ведется беспринципно. Пираты подкупали законодателей, судей и газеты, бизнесменов часто шантажировали политическими угрозами.
       «Если бы я мог, – говорил один политический деятель, – я бы поместил всех промышленников на костер и вытопил из них весь жир». В тот пиратский век беспринципные слабаки и принципиальные силачи – все в одинаковой мере могли потерпеть поражение.
       Но под всем этим пиратством, эксплуатацией и бесстыдной коррупцией непреодолимо действовали конструктивные силы, и только благодаря этим силам пираты бизнеса приобретали свои богатства и власть. Более эффективная механизация, расширявшая производство товаров, и развитие новой экономической системы широкомасштабного капиталистического производства преобразили промышленность и сельское хозяйство. Важным аспектом такого развития стала все увеличивающаяся зависимость промышленности от финансов, когда хозяева денег становились хозяевами производства. В то время как промышленность принимала все более крупные размеры и функционировала посредством все более усложнявшейся сети корпоративных и финансовых взаимоотношений, финансы оттачивали свой ведомственный метод регулирования и контроля промышленности. Именно с помощью этого метода, отражавшего важные экономические перемены, банкирский дом Морганов и пришел к своему могуществу.

    Часть третья
    Путь наверх

    Глава 9. Международные финансы

       – Занято! Занято! Мест нет!
       – Места сколько угодно! – возмутилась Алиса и уселась в большое кресло во главе стола.
    Алиса в Стране чудес
       Во время Гражданской войны Дж. Пирпонт Морган, находившийся в тени английской фирмы своего отца и своей собственной незрелости, медленно, но уверенно завоевывал независимость и репутацию. Несмотря на интенсивную конкуренцию, «Дэбни, Морган и К°» к 1869 году считалась одним из значимых банкирских домов Нью-Йорка, «домом с высоким престижем», который оперировал «огромным» бизнесом. В основе этого бизнеса все еще лежали международные сделки, до которых у других американских банкиров еще не дошли руки. Такими делами в основном занимались агенты европейских банкирских домов, что и было специализацией Дж. П. Моргана.
       В то время «Дж. С. Морган и К°» была главной составляющей дома Морганов. Престарелый Джуниус Морган, самый важный американский банкир в Лондоне, в дополнение ко всему активно участвовал в британских международных финансовых операциях, а его фирма была связана с экспортом британского капитала и империализма. Большие возможности «Дж. С. Морган и К°» проявились в 1870 году, когда компания организовала синдикат для перевода французского займа в семьсот пятьдесят миллионов франков. На тот момент пруссаки осаждали Париж, злой дух Луи Наполеона был упрятан за решетку, а Джуниус Морган получил свои полномочия от нового временного правительства. Этот заем был рискованным, но прибыльным делом. Облигации, приобретенные по восемьдесят, предлагались публике по восемьдесят пять, и синдикат получил пять миллионов долларов прибыли. Это была одна из самых крупных операций синдиката, когда-либо проведенная в Лондоне, и данный французский заем укрепил авторитет «Дж. С. Морган и К°», теперь независимой от американского бизнеса.
       Вместе с тем американский бизнес продолжал оставаться в центре внимания Джуниуса Моргана, а экспорт британского капитала в Соединенные Штаты вновь оживился. Среди многих американских эмиссий ценных бумаг, проданных «Дж. С. Морган и К°» в Европе, одна представляла собой шестипроцентные облигации железной дороги «Эри» на четыре миллиона долларов. Кредитоспособность «Эри» была низкой (дорога задыхалась в алчных руках Дэниела Дрю), и ее облигации предлагались по семьдесят пять с расчетом на получение десяти процентов прибыли. Несколькими годами позже Джуниус Морган получил от Эндрю Карнеги облигации американских железных дорог на пять миллионов долларов, которые не хотели брать ни американские банкиры, ни банк «Беринг». В то время Карнеги «делал свою карьеру» и поэтому старался хитроумно использовать любую имевшуюся возможность. Вот что он рассказывает о своем разговоре со старым Джуниусом.
       Карнеги. Я дам тебе идею и помогу ее реализовать, если ты отдашь мне четвертую часть денег, которые на ней заработаешь.
       Морган (улыбаясь). Выглядит справедливо, мы просто обязаны уступить тебе четверть прибыли…
       «Дж. С. Морган и К°» удалось сохранить и укрепить доверие британских инвесторов к «Пибоди и К°». Морган, как говорили современники, никогда не участвовал в спекулятивных схемах, которые рождались (мягко говоря) в голове слишком оптимистичных земляков и заставляли их британские жертвы говорить об Америке как о стране спекулянтов и авантюристов. Большинство британских инвестиций в американские ценные бумаги проходило через дом Морганов, а эти инвестиции были весьма внушительными.
       Крупные покупки американских ценных бумаг британскими (и другими европейскими) инвесторами определялись не только ростом благосостояния страны и высокими инвестиционными прибылями. Эти инвесторы находились под воздействием более мощных сил. В мире проходила индустриализация, и производство, рынки и финансы все больше приобретали международный характер. Капиталистическая промышленность нуждалась в более обширных рынках для размещения растущего ассортимента товаров и получения больших прибылей. В индустриально развитых странах (в частности, в Англии) возникло избыточное количество товаров и капитала, поэтому они всюду искали (в Соединенных Штатах, Азии, Африке и Латинской Америке) новые рынки и новые источники сырья, а также более выгодные условия для своих инвестиций. На переднем крае этого движения находились расширение торговли, экспорт капитала, железные дороги, фабрики, шахты, колониальные захваты и войны.
       В Соединенных Штатах Америки, сильной и независимой стране, импорт иностранного капитала попросту ускорял темпы индустриализации. Преображая то, что еще совсем недавно было частично неосвоенными землями, в сложную индустриальную державу, страна испытывала неутолимый аппетит по новым капиталам и товарам. После Гражданской войны американская международная торговля быстро расширялась. Бизнес находился на подъеме и жаждал новых капиталовложений. Американские корпоративные предприятия использовали большие объемы иностранного капитала, и после Гражданской войны правительственные облигации снова стали популярны среди европейских инвесторов. В 1866 году этот равномерный приток иностранного капитала был прерван денежной паникой в Лондоне и Франко-прусской войной 1871 года, но эти перерывы были незначительными и временными. В 1869 году европейцы владели облигациями американского правительства на один миллиард долларов (из общей суммы два миллиарда семьсот пятьдесят миллионов долларов) и ценными бумагами американских корпораций на четыреста пятьдесят пять миллионов долларов.
       Бизнесмены того времени считали, что такой импорт европейского капитала имел первостепенное значение, несмотря на американский политический шовинизм и высокомерные заявления политиков на тему «Зачем нам нужна эта заграница?». Когда банк «Лондон и Сан-Франциско» (финансируемый английскими инвесторами, агентами которых в Нью-Йорке были «Дэбни, Морган и К°», а в Лондоне – «Дж. С. Морган и К°») увеличил свой капитал, этот факт приветствовался как выражение уверенности европейского капитала в будущем Америки, а покупка им облигаций железных дорог и других ценных бумаг была необходима для реализации более крупных национальных проектов. Такой импорт капитала представлял собой бизнес, имевший огромный потенциал[3].
       Строительство железных дорог потребляло больше иностранного капитала, чем все другие промышленные предприятия. Иммигранты прибывали миллионами. Первых поселенцев все больше оттесняли к границам западных территорий, промышленники искали новые рынки сбыта, спекулянтов привлекали большие прибыли, и железные дороги множились как грибы. Эти железные дороги открывали доступ к новым землям, расширяли рынки и способствовали географической и корпоративной концентрации производства, являясь, таким образом, важнейшим фактором процветания и индустриального прогресса после Гражданской войны. Проекты по строительству железных дорог потребляли огромное количество капиталов, накопленных во время войны. Конгресс щедро финансировал западные железные дороги, а иностранные инвесторы были потрясены огромными прибылями, которые они получали по акциям и облигациям американских железных дорог. В 1869 году инвесторы держали ценных бумаг на двести сорок три миллиона долларов. В период между 1865 и 1869 годами было построено двенадцать тысяч миль новых железных дорог, а к 1871 году полмиллиарда долларов было инвестировано в одну лишь трансконтинентальную железную дорогу.
       Самостоятельно и совместно с другими компаньонами Морганы продали иностранным инвесторам миллионы ценных бумаг железных дорог. Среди эмиссий, обработанных «Дэбни, Морган и К°», следует упомянуть об одной сделке 1869 года с семипроцентными золотыми закладными листами на шесть с половиной миллионов долларов для железной дороги «Канзас Пасифик», банковские интересы которой компания представляла в Нью-Йорке. Большинство этих облигаций было продано в Европе (в частности, в Германии), а остальные предложены на продажу американским инвесторам. «Дэбни, Морган и К°» запустила необычно широкую рекламную кампанию в прессе. В газетах часто появлялись объявления на одну или половинку колонки, в которых эти ценные бумаги назывались первоклассным капиталовложением, свободным от налогов и «даже лучшим, чем в правительственные облигации»[4]. Гарантией служили высокие доходы «Канзас Пасифик» и земельные гранты от правительства.
       Несмотря на такую широкую рекламную кампанию, продажа ценных бумаг «Канзас Пасифик» в Соединенных Штатах продвигалась медленно. Доверие американских инвесторов к бумагам железных дорог было подорвано манипуляциями финансовых пиратов. В 1868 году «Норс Америкэн ревью» писала: «Во многих случаях правление железных дорог не обладает ни способностями, ни честностью, или хотя бы чем-то одним, необходимым для обретения доверия людей, которым нужны гарантии и хорошие проценты для вложения их капиталов». Джей Гулд и Джим Фиск, которые усиленно разворовывали железную дорогу «Эри», вполне оправдывали такое недоверие настороженных инвесторов. Пираты железных дорог нагло вмешивались в порядочный бизнес инвестиционных банкиров. В 1869 году у Моргана произошла стычка с Гулдом и Фиском, в которой он решительно одержал верх.
       На каждой важной стадии развития дома Морганов можно заметить формирующее влияние международных финансов. Они почти всегда неразлучны. Вначале деятельность в области международных финансов помогла Морганам обеспечить их финансовую мощь в Америке, а затем и мировое финансовое могущество, которое они теперь обрели. Ранняя стадия демонстрировала незрелость американского капитализма, а более поздняя – его зрелость. А весь этот период отражал ход развития мирового капитализма и финансового империализма. Здесь наблюдается сложное переплетение национальных и международных сил, динамичное развитие которых решительно повлияло на восхождение к власти банкирского дома Морганов.

    Глава 10. Морган, Гулд и Фиск

       – Едят ли кошки летучих мышек? Едят ли кошки летучих мышек?
       Но иногда у нее получалось:
       – Едят ли мышки кошек?
    Алиса в Стране чудес
       После Гражданской войны в экономической деятельности страны превалировали железные дороги. Отражая в себе конструктивный экономический прогресс, железные дороги вместе с тем демонстрировали наихудшие пиратские методы. Спекулянты и управленцы активнее всего грабили железнодорожные корпорации. Ситуацию еще больше усугубляла финансовая и политическая коррупция. Директора обманывали акционеров, занижали стоимость и доводили железные дороги до банкротства, но, несмотря на это, как писала «Нью-Йорк трибюн», эти директора все еще богаты и не попали в тюрьму. Общественность была удручена, возмущена и беспомощна, но втайне восхищалась этими пиратами и их прибыльным надувательством.
       Дж. Пирпонт Морган не участвовал в этой вакханалии манипуляций, коррупции и воровства, что ничуть не помешало подъему во власть как его самого, так и банкирского дома Морганов. В тот век ни поступки людей, ни ход событий невозможно рассматривать в отрыве друг от друга. Формирование личности Моргана происходило в гуще экономической гражданской войны, в век пиратов бизнеса. В определенной мере он все же воспринял дух этих пиратов (с которыми встречался и которых победил). Но смысл его практической деятельности был намного выше. Морган – организатор мошной интегрирующей силы, в то время как многие другие обычно провоцировали развал. Его деятельность связана с более конструктивными силами развития промышленности и финансов. Хотя капитализм вызвал к жизни жестокую конкуренцию и пиратство, он также породил необходимость стабилизации, единения и порядка – антитезис безудержного соперничества. Морган так ответил на эту необходимость: как правило, банкир – это стабилизирующая сила, а характер Моргана требовал единения и порядка, которые давали ему возможность управлять. Объективные условия и его собственный характер побудили Моргана вести войну против пиратов бизнеса там, где их действия угрожали укреплению единства промышленных и финансовых интересов.
       В 1869 году, когда ему исполнилось тридцать два года, Морган вступил в борьбу против Джея Гулда и Джима Фиска, которые в то время наживались на железной дороге «Эри». Эта схватка отметила важный этап его становления как финансиста. Морган сразился с этими пиратами, используя их же собственные методы, он отвечал манипуляцией на манипуляцию, вероломством на вероломство, силой против силы, применяя все их трюки, и в результате одержал победу.
       Грабеж «Эри» был характерным для тактики пиратов того времени. «Эри» представляла собой важный транспортный проект, осуществлявшийся в основном на государственные деньги. Легислатура штата Нью-Йорк и местные правительства щедро финансировали расходы на ее строительство. После этого железная дорога «Эри» перешла под неограниченный контроль людей подобных спекулянту Джекобу Литтлу, который использовал эту дорогу для получения спекулятивных прибылей, а не на благо государства. Ее акционерным капиталом распоряжался Дэниел Дрю, беспринципный и набожный старый мошенник, чьи махинации до сих пор служат примером двойной игры. Дрю был таким же плутом, как и Джон Д. Рокфеллер, но не обладал его превосходным организаторским талантом. Еще будучи скототорговцем, в погоне за прибылью он кормил скот солью, после чего коровы выпивали огромное количество воды и значительно прибавляли в весе. Впоследствии этот термин использовался для описания «разводненного» акционерного капитала его железной дороги. Дрю любил манипулировать акциями, как другие мужчины любят крутить с женщинами, а по поводу его слабости к «коротким» продажам даже сочинили сочный куплет:
    Кто продает то, что ему не принадлежит,
    Должен выкупить все обратно или отправиться в тюрьму.

       Методы Дрю ярко демонстрирует одна из его афер 1866 года. Акции «Эри» продавались по девяносто пять долларов. Дрю заставлял своих агентов продавать акции по текущим ценам с отсрочкой передачи в собственность, а когда цена поднималась, агенты «коротко» продавали дополнительное число этих ценных бумаг. Будучи в то время казначеем «Эри», Дрю организовал для компании заем в три с половиной миллиона долларов (большая часть этих денег была украдена у «Эри») и получил в качестве гарантии двадцать восемь тысяч невыпущенных акций и конвертируемых облигаций на три с половиной миллиона долларов. Когда же пришло время извлечь пользу из «коротких» продаж, Дрю взял свое дополнительное обеспечение, конвертировал облигации в акции и выбросил все это на рынок. Цены быстро и катастрофически поползли вниз, а Дрю провел официальную передачу в собственность ценных бумаг, использованных в «коротких» продажах, и сорвал миллионные прибыли.
       Это хищение, совершенное Дэниелом Дрю, вызвало вопли возмущения его жертв и деморализовало «Эри» как в финансовом плане, так и с точки зрения производственной эффективности. Бизнесмены жаловались на плохое обслуживание и дискриминацию, акционеры с ужасом наблюдали за тем, как таяла их собственность, а работники были недовольны заработной платой и сверхурочными. И что же в результате? Дрю стал обладателем огромного богатства, а необузданное стяжательство стало его главным идеалом.
       Затем железная дорога «Эри» стала объектом вожделений Корнелиуса Вандербилта. Этот колоритный старый пират, который благодаря своим манипуляциям, неистощимой энергии и организаторской воле стал крупным судовладельцем (носил почетное звание Командора) и считался третьим из богатейших людей своего поколения, напоминал в прошлом Джона Джекоба Астора – неотесанного хищника, безразличного ко всему, кроме денег и власти.
       – Закон? – кичился Командор. – Какое мне дело до закона? Разве у меня нет власти?
       Когда же ему сказали, что некоторые его планы идут вразрез с уставом, он ответил в том же духе:
       – Вы же не думаете, что управлять железной дорогой можно только по уставу, не так ли?
       Вандербилт мастерски владел всеми пиратскими методами того времени – подкупом законодателей и судов, корпоративными манипуляциями, жонглированием финансами и «разводнением» акционерного капитала. Это был беспринципный и жестокий конкурент. Некоторым людям, которые его обманули, Вандербилт писал: «Я не подам на вас в суд, закон слишком медлителен, я вас просто разорю». И он таки держал свое слово.
       В 1865 году Вандербилт, отказав железной дороге «Нью-Йорк сентрал» в присоединении к его дороге «Хадсн ривер», дезорганизовал ее перевозки, снизил цену акций и завладел ситуацией. Затем, «разводнив» ее акции вдвое, Командор занялся преображением «Нью-Йорк сентрал» в одну из ведущих железнодорожных систем и начал борьбу за «Эри», чтобы монополизировать весь этот бизнес в Новой Англии. В предварительной схватке за обладание таким контролем в 1867 году Вандербилт одержал победу и решил наладить сотрудничество с Дэниелом Дрю. Командор готовился объединить «Эри» и «Сентрал», чтобы контролировать ситуацию с северо-восточными железными дорогами и триумфально двинуться в западном направлении. Но в этот момент Дрю нанес ему предательский удар.
       На совете директоров «Эри» Джей Гулд и Джим Фиск разрабатывали свое партнерство в криминальной финансовой сделке. Тихий и невозмутимый, скрытный и коварный, морально безупречный, Гулд был мастером захвата чужой собственности и управления ею. Он отточил свои методы до уровня высокого искусства. Болтун, сластолюбец и шарлатан, Фиск был мелким торговцем, который начал быстро приумножать свое богатство, когда стал одним из директоров «Эри» и партнером Дрю и Гулда.
       Несмотря на обещания сотрудничать с Вандербилтом, Дрю объединился с Гулдом и Фиском, чтобы обмануть Командора. Вандербилт продолжил скупать акции «Эри», чтобы завладеть контрольным пакетом, но чем больше он покупал, тем больше оставалось приобрести, а три заговорщика тайно выпускали все больше и больше акций и выбрасывали их на рынок. Джим Фиск говорил: «Этот печатный станок не сломается, и будь я проклят, если не предоставлю этому старому борову все, что он хочет от «Эри».
       Когда же Вандербилт разгадал предательство Дрю, он тут же добился судебного запрета на выпуск новых эмиссий акций «Эри». Но Дрю со своими сообщниками выбросил на рынок еще одну партию акций, которую Вандербилт тоже купил, не подозревая о том, что они рискнули нарушить решение суда. Такое неуважение к судам было свойственно пиратам. Эти действия взбесили Вандербилта. Перед угрозой ареста за неуважение к суду Дрю, Гулд и Фиск под покровом ночи бежали в Нью-Джерси за пределы юрисдикции судов Нью-Йорка и увезли с собой в дилижансе наворованные семь миллионов долларов. В Джерси заговорщиков охраняла целая армия их работников, и Вандербилт направил туда банду крутых ребят для захвата станции Эри и Дрю, Гулда и Фиска. Магазины в городе закрылись, граждане вооружились, а полиция приготовилась вмешаться. В воздухе запахло войной между баронами.
       Тогда Джей Гулд взялся за работу в характерной для него манере. Легислатура штата склонялась к тому, чтобы сделать «Эри» корпорацией Нью-Джерси за пределами юрисдикции Нью-Йорка. Затем Гулд направился в Олбани, «деньги «Эри» потекли рекой» к законодателям Нью-Йорка, и акты Дрю, Гулда и Фиска были легализованы легислатурой города, бесстыдно коррумпированной и совершенно пренебрегающей общественным мнением. Корнелиус Вандербилт вел войну на уничтожение (в ходе которой двое судей были обвинены во взяточничестве, один – в совершении тяжкого преступления, и еще один подал в отставку) за возвращение украденных у него заговорщиками денег. Но, несмотря на отступные в размере четырех миллионов семисот пятидесяти тысяч долларов (выплаченных из казны «Эри»), Вандербилт потерял на этом деле два миллиона долларов и контроль над «Эри». Когда же Джей Гулд, сделавший свое состояние на беспринципном воровстве миллионов долларов из казны «Эри» и достигший вершины респектабельности, отправился к праотцам, на его похоронах присутствовали именитые миллионеры (включая Дж. Пирпонта Моргана).
       Поражение старого Вандербилта в борьбе за «Эри» было беспрецедентным: ему всегда удавалось разгромить оппозицию. Гулд и Фиск продолжили консолидировать свой контроль над «Эри», вытеснив из игры коварного Дэниела Дрю, которому никто больше не доверял[5]. Казна «Эри» была пуста, но заговорщики представили дело так, что из этой ситуации еще можно извлечь миллионы. Джим Фиск, который сам был отъявленным вором, обвинил работников «Эри» в систематическом воровстве, многие из них были уволены, а другим пришлось возвращать долги. Гулд сделал Уильяма Твида по прозвищу Босс членом совета директоров «Эри», обеспечив тем самым себе поддержку со стороны Таммани-Холла, коррумпированных, неоспоримых хозяев Нью-Йорка и их продажных юристов. И началось воровство. За пять месяцев акции «Эри» были «разводнены» со ста шестидесяти пяти до семисот тысяч, а их цена упала до тридцати пяти долларов. Заговорщики использовали деньги «Эри», чтобы поднять цену акций на рынке «быков» до шестидесяти двух долларов, и отмыли на этом миллионы. Помимо манипуляций с акциями были и другие источники для воровства. Впоследствии Гулда судили за кражу у «Эри» девяти миллионов и обязали возвратить все деньги.
       Именно против этих, казалось бы, несокрушимых пиратов и вел теперь свою победоносную войну Дж. Пирпонт Морган за контроль над железной дорогой «Олбани и Саскуэханна», опекаемой президентом «Эри» Джеем Гулдом. Это был первый случай, когда Морган напрямую занялся делами железной дороги.
       В январе 1869 года строительство «Олбани и Саскуэханна» было завершено, и ее протяженность составила сто сорок две мили, от Олбани до Бингемтона. Дорога была связана как с «Эри», так и с «Нью-Йорк сентрал». Гулд и Фиск вознамерились захватить контроль над «Олбани и Саскуэханна» и объединить ее с «Эри». В результате такой консолидации «Эри» оказалась бы связанной с сетью дорог, ведущих в Новую Англию, и стала бы мощным конкурентом «Нью-Йорк сентрал» в этих регионах. Помимо того, «Эри» приобрела угольные шахты в Пенсильвании и активно конкурировала в транспортировке угля, а контроль над «Олбани и Саскуэханна» открыл бы прямой доступ к богатым антрацитным углем регионам и давал большие преимущества перед конкурентами. В итоге такое объединение способствовало бы осуществлению планов Джея Гулда завладеть железной дорогой «Атлантик и грейт вестерн» и открывало ему путь на Запад. Такая консолидация мотивировалась отнюдь не экономическими и общественными интересами, а только личными амбициями Гулда, который стремился построить железнодорожную империю лишь для себя самого.
       Как и в случае с «Эри», «Олбани и Саскуэханна» была построена в основном на государственные деньги. Государственная легислатура внесла наличные, а двадцать два города подписались на облигации, которые корпорация продала на рынке. Но теперь это предприятие стало объектом экономической гражданской войны.
       Объявлением этой войны стала декларация Джея Гулда и Джима Фиска о покупке компанией «Эри» акций «Олбани и Саскуэханна». В данной ситуации в соперничестве за контроль над угольными регионами Пенсильвании столкнулись две крупные компании. Одна из них, «Делавэр и Хадсон кэнел», которая авансировала строительство «Олбани и Саскуэханна», была представлена в совете директоров этой железной дороги и составляла оппозицию ее президенту Джозефу Г. Ремси. Когда «Эри» присоединилась к этой оппозиции, Ремси заручился поддержкой конкурента «Делавэр и Хадсон» – «Делавэр, Лакавонна и вестерн коул компани». В ответ Гулд и Фиск отменили «привилегию» «Лакавонны» на транспортировку угля по «Эри». А в это время «Эри» скупала акции «Олбани и Саскуэханна», Джим Фиск выдавал громкие декларации, а Джей Гулд плел нити тайного заговора.
       Перед приближением очередного совета директоров, а половина этого совета была настроена против него, президент Ремси испугался и обратился к Дж. П. Моргану за помощью не только для отражения натиска «Эри», но и для сохранения ведущего положения. В результате Морган направил всю последующую кампанию на отражение натиска «Эри» – Гулда – Фиска.
       К тому времени Моргану исполнилось тридцать два года, он становится зрелым финансистом, но все еще малоизвестен за пределами тесного круга банкиров. В 1869 году в хвалебной статье, посвященной «Дэбни, Морган и К°», много говорилось о карьере Дэбни, но ни слова не было сказано о Моргане. Вместе с тем он был хозяином своего собственного банкирского дома, хотя все еще оставался в тени.
       Морган и Ремси стали разрабатывать свои планы. Они были готовы ответить хитростью на хитрость и силой на силу. Ремси провел эмиссию трех тысяч акций «Олбани и Саскуэханна» для Моргана, Дэбни и семерых других. Морган и Дэбни стали членами совета директоров. Это указывало на значение, которое придавалось этому новому союзу, и послужило преддверием открытой войны.
       Группа Гулд – Фиск обратилась в суды. Присутствие Босса Твида в директорате «Эри» давало им преимущество, а Таммани обеспечивала благосклонность судей. Против «Олбани и Саскуэханна» было возбуждено дело о признании незаконными и недействительными трех тысяч акций, выпущенных для Моргана и Дэбни, и о недопущении их к предстоящим выборам. Необходимое постановление было принято судьей Барнардом, который во время войны Вандербилта издал указ об аресте Дрю, Гулда и Фиска. Затем этот сговорчивый судья выпустил еще несколько постановлений, и все за какие-то пятнадцать минут. Одно отстраняло Ремси от президентства в «Олбани и Саскуэханна», а другое назначало Джима Фиска и Чарльза Коутера управляющими имуществом компании. Узнав о слушаниях по вопросу об управляющих, группа Ремси – Морган в Олбани в тот же вечер склонила своего собственного судью к назначению другого управляющего в лице Роберта Г. Пруина. В ответ группа Гулд – Фиск добилась принятия решения об ограничении прав управляющего Пруина и невмешательстве шерифа и полиции Олбани, а также всех работников «Олбани и Саскуэханна» в дела управляющего Фиска, вступавшего во владение данной железной дорогой.
       У каждой стороны был свой собственный сговорчивый судья, и теперь уже война велась между судьями. Закон стал активно участвовать в гражданской войне соперничающих корпораций. Число постановлений множилось (всего около двадцати двух), и указы одного судьи аннулировали решения другого. Беспринципные юристы сказочно обогащались на этом. Юристы были возмущены, а пресса клеймила «нечистоплотность» и «систему юридических злоупотреблений» судей, «принимавших решения в пользу обеих сторон, что явно нарушало все юридические нормы».
       В разгар этой тяжбы в ходе подготовки к совещанию совета директоров продолжалась борьба за контроль над «Олбани и Саскуэханна». Большее количество акций дороги принадлежало городам, которые обслуживала эта железная дорога. Эти акции могли быть проданы легально только по их номинальной стоимости, но на рынке продавались по восемнадцать долларов. Группа Гулд – Фиск вела переговоры о «покупке» этих принадлежавших городам ценных бумаг на четыреста пятьдесят тысяч долларов на основе соглашения приобрести эти акции, если голосование пройдет в пользу Гулда и Фиска. На этот удар группа Морган – Ремси ответила выпуском девяти с половиной тысяч акций для друзей Ремси. Только десять процентов из стоимости было выплачено наличными из денег, которые сам Ремси занял в казне компании под гарантию облигаций «Олбани и Саскуэханна». Получатели новых акций благодарно обещали Ремси проголосовать ими за него на совещании директоров. Эта сделка представляла собой совершенно незаконное злоупотребление властью. Двуличность против двуличности!
       Итак, две корпорации (Гулд и Фиск действовали от лица «Эри») теперь включились в войну с использованием вооруженной силы, и каждая действовала посредством исполнителя, законно назначенного сговорчивыми судьями.
       Управляющий имуществом Джим Фиск, человек действия, выполнявший заговорщический план Джея Гулда, силой завладел станцией «Олбани и Саскуэханна» в Бингемтоне, где работники «Эри» помогали местному шерифу выполнять решение судьи Барнарда. Затем Фиск отправился в Олбани в сопровождении крутых парней, чтобы захватить там офисы «Олбани и Саскуэханна». Решительный и агрессивный, Джим Фиск вышел вперед и крикнул своим людям: «Вперед, парни, на захват!» Старший инспектор «Олбани и Саскуэханна» приказал захватчикам убираться прочь.
       Фиск. Это мой уже двадцать седьмой рейд, и я своего добьюсь.
       Инспектор. Думаю, тебе это надолго запомнится.
       Фиск. Я получу эту железную дорогу, даже если это обойдется мне в миллионы и много жизней.
       Инспектор. Я здесь по приказу господина Пруина, который назначен управляющим собственностью дороги судьей Пекхемом, убирайтесь!
       Фиск. Мне на это наплевать! Парни, вышвырните всех отсюда!
       Но группа Морган – Ремси была готова ответить насилием на насилие. После отчаянной потасовки, в которой было переломано много мебели и разбито много голов, захватчики в спешке ретировались. Переодевшись полицейским, человек Ремси и Моргана «арестовал» Джима Фиска, отвел его в полицейский участок, затолкал в двери и исчез. После «освобождения» Фиск вернулся в офис «Олбани и Саскуэханна» и встретил там Ремси, который был арестован за неуважение к суду по приказу судьи Барнарда, но тут же освобожден по приказу судьи, помогавшего Ремси – Моргану. Дерзко, в свойственной ему манере Фиск предложил Ремси сыграть в карты на обладание железной дорогой «Олбани и Саскуэханна».
       Теперь «Олбани и Саскуэханна» владели две вооруженные группы: управляющий Фиск контролировал терминал дороги в Бингемтоне, а управляющий Пруин – ее терминал в Олбани. Старший инспектор Моргана – Ремси решил атаковать и с группой в четыреста пятьдесят человек отправился маршем на Бингемтон. В то же время армия «Эри» – Фиск и Гулд готовились атаковать Олбани. Пути опустели, эстакады были разрушены, а стрелки переведены так, чтобы пускать поезда под откос. Обе армии встретились в туннеле в пятидесяти милях от Бингемтона. Локомотивы «Эри» и «Олбани и Саскуэханна» быстро приближались друг к другу, но оба отказывались остановиться. Произошло столкновение, два локомотива пострадали, и все закончилось короткой, но кровавой стычкой. Группа Гулда – Фиска отступила на свои позиции на станции Бингемтона, а люди Моргана – Ремси разобрали пути, повредили связь, забаррикадировались в туннеле и приготовились к новой схватке, но прибытие государственных войск предотвратило дальнейшую борьбу.
       «Олбани и Саскуэханна» была полностью деморализована, бизнесмены протестовали, а пресса выражала всеобщее возмущение. Эта экономическая гражданская война обернулась большими неприятностями. Губернатор выпустил ультиматум о прекращении беспорядков, пока суды не примут решение о владении железной дорогой, а также угрожал установить над ней военный контроль.
       Тогда Дж. П. Морган предпринял хитроумный маневр. Он предложил Гулду и Фиску обратиться с общей просьбой к губернатору, забрать «Олбани и Саскуэханна» под свое управление, поскольку организовать работу железной дороги практически невозможно как для самих директоров, так и для лиц, называющих себя управляющими. Джей Гулд и Джим Фиск согласились, так как губернатор пользовался политической поддержкой их союзников – Таммани-Холла и Босса Твида. Но они ошиблись в своих расчетах, поскольку этот шаг был только частью более крупной стратегии Моргана. Он решил передать это дело в вышестоящие государственные суды Нью-Йорка за пределы юрисдикции Таммани, туда, где Гулд и Фиск были бессильны.
       Действуя в качестве посредника в борьбе конкурентов за данное предприятие, губернатор назначил старшего инспектора для управления железной дорогой и защиты прав нейтральных сторон (бизнеса и общественности). Между тем противоборствующие стороны готовились к совещанию в сентябре для выборов совета директоров «Олбани и Саскуэханна»… и к продолжению войны на уничтожение.

    Глава 11. Борьба обостряется: 1869 г

    Алиса в Стране чудес
       В мае две армии рабочих (главным образом ирландские иммигранты и китайские кули), трудившиеся на строительстве железной дороги «Юнион Пасифик», встретились в Огдене (штат Юта), вбили последний костыль, и железные дороги соединились. Состоялась торжественная церемония прохода двух локомотивов по этому пути, который стал одним из величайших достижений человечества, а провода гудели, разнося повсюду историю о соединении двух концов континента. Промышленники пылко мечтали о захвате азиатских рынков и контроле над Тихим океаном…
       Первопроходцы были оттеснены еще дальше и там продолжили свою трудную, изнуряющую, но прекрасную борьбу с природой, покоряя пустыни и горы, уничтожая индейцев и выращивая скудный урожай там, где раньше практически ничего не росло. «Умные» люди ловко эксплуатировали труд этих пионеров и сколачивали огромные состояния, обманывая правительство. Вряд ли можно найти на Западе какое-нибудь крупное хозяйство, которое не было бы замешано в мошенничестве…
       Технические специалисты проводили революцию в промышленности, производство расширялось, растущему населению предоставлялось все больше товаров и услуг, а мелкие производители чувствовали угрозу со стороны растущего корпоративного предпринимательства…
       Национальный рабочий союз предложил организовать трудящихся негров, а рабочие пошивочных мастерских Филадельфии основали первую массовую организацию «Рыцари труда», предлагая объединить в ней всех рабочих и ввести новый социальный порядок. «Нью-Йорк уорлд» с симпатией комментировала новую идею объединения в профсоюз как квалифицированных, так и неквалифицированных рабочих, независимо от профессии.
       В разгар войны за контроль над железной дорогой «Олбани и Саскуэханна» Джей Гулд и Джим Фиск активно участвовали и в других предприятиях. В сентябре они устроили нехватку золота (как нагло утверждал Гулд, в интересах фермерских урожаев), подкупив высокопоставленных чиновников в национальном правительстве и замарав авторитет самого президента Гранта. Цена на золото резко подскочила вверх, и черная пятница принесла панику и разорение. В разгар этой паники Фиск и две его любовницы ехали в экипаже по Уолл-стрит. Повсюду слышались угрозы повесить Гулда и Фиска, а один брокер высказался о Фиске так: «Я куплю револьвер и вышибу из него мозги».
       Заговорщики забаррикадировались в офисе «Эри», где от враждебно настроенной толпы их защищала свора головорезов и полиция. Затем в дело вмешалось правительство, казначейство начало продавать золото, и ситуация исправилась. А Гулд, предчувствуя разоблачение их заговора, тайно организовал «короткую» продажу золота и отмыл миллионы, несмотря на крах его изначальных планов (обманув при этом и своего партнера Фиска).
       Тем не менее Джей Гулд и Джим Фиск продолжали считаться уважаемыми и состоятельными гражданами, а несколькими неделями позже они приняли участие в общественной церемонии по поводу открытия памятника Корнелиусу Вандербилту. Среди других знатных людей там присутствовали Дэниел Дрю, мэр Таммани Оуки Холл, адмирал Стрингем в сопровождении своих офицеров, окружной прокурор Соединенных Штатов Пиррпонт, епископ Джейнс, Огаст Белмонт, Генри Клюз, Чонси М. Депью и полковник Ф.А. Конклинг.
       Епископ Джейнс молился о том, что «власти наконец наведут страх на злонамеренных грешников», и «благодарил Господа за то, что в этом мире Вандербилта окружали богатство и заслуженные почести и он смог посвятить все свои силы делу гуманности, за что получит на небесах по заслугам». Мэр Холл сравнивал Вандербилта с Франклином, Джексоном и Линкольном – «прекрасный прототип непреклонного американского характера… благодаря которому любой простой парень может стать национальной знаменитостью».
       Одновременно еще одна церемония была организована непочтительными брокерами на бирже Нью-Йорка. Под раскатистый смех брокеры открыли «статую» Командора Вандербилта – высокую фигуру, замотанную в белое, с лицом полного идиота и старой лейкой в руках, символизировавшей тенденцию Командора к «разводнению» корпоративных акций. Затем собравшимся было представлено «постановление» о дальнейшем ходе церемонии, подписанное «Дж. Беннердо» (сатира на судью Барнарда, который покорно выносил решения нужные Вандербилту, Гулду и Фиску). Со смехом собрание решило игнорировать это постановление. Председатель произнес хвалебную речь: «Это характерный пример использования воды не для питья, а в качестве элемента, способствующего росту общественного благосостояния, что свойственно исключительно достижениям Командора Вандербилта в последние годы».
       Об участниках этой пародийной церемонии «Нью-Йорк уорлд» писала так: «Командор является реальным идеалом для каждого из них… Он сделал то, чем все они восхищаются и чему завидуют. Они сами сделали бы то же самое, если бы только смогли».
       В нескольких кварталах от статуи Корнелиуса Вандербилта (стоимостью в полмиллиона долларов) находились самые ужасные трущобы Нью-Йорка. В одном блоке жили 382 семьи – 1266 человек, включая 614 детей… По оценкам «Нью-Йорк таймс», в городе насчитывалось до десяти тысяч совершенно бездомных детей, предоставленных самим себе, неимоверно страдающих зимой и в непогоду, которых ужасная нищета толкает на преступления… Горацио Элджер писал свои рассказы об «отваге и удаче» тех, кто пробивался из нищеты к богатству… Проведенные в Нью-Йорке исследования показали, что эксплуатация детского труда в городе была такой же ужасной, как и в Англии. На одних только фабриках бумажных воротничков использовался труд от полутора до двух тысяч детей в возрасте до пятнадцати лет, а в некоторых случаях и в возрасте четырех лет: одна девочка, работавшая на станке, была настолько мала, что подставляла под ноги коробку высотой восемнадцать дюймов, чтобы достать до своего рабочего места. Многие из этих детей, отработав напряженные десять часов, еще учились в вечерней школе.
       А в это время «элита» Нью-Йорка, непристойно вульгарная, для которой деньги были всем, цинично кичилась своими богатствами. Дэниел Дрю и Пирпонт Морган выполняли обязанности вице-президентов ассоциации, специально созданной для возведения мемориального памятника недавно почившему Джорджу Пибоди.
       В Пенсильвании произошла ужасная авария на угольной шахте, принадлежавшей «Делавэр, Лакавонна и вестерн коул компани» (которая участвовала в войне за железную дорогу «Олбани и Саскуэханна»). Женщины, подавляя стоны, сидели в ожидании доставки погибших… В объятиях смерти неподвижно лежали отцы, обняв руками своих сыновей. Некоторые так и застыли на коленях, будто молились. Сильные мужчины держали за руки своих соратников. У них находили маленькие записки, написанные на обрывках старой бумаги, с посланиями нежности и любви, адресованные любимым, женам или детям. Всего погибло сто десять человек, тела некоторых «были изуродованы до неузнаваемости». Настаивая на том, что «называть это происшествие несчастным случаем – издевательство над справедливостью», «Нью-Йорк таймс» заявила, что «принцип «не вмешивайтесь в наши дела» может завести слишком далеко», и потребовала принятия закона об охране труда. Ее поддержала «Нью-Йорк уорлд». Деловое сообщество собрало фонд помощи в размере пятнадцати тысяч долларов, но среди его создателей не было ни Дрю, ни Гулда, ни Фиска, ни Моргана.
       Нью-Йорк стонал под гнетом Таммани-Холла – под правлением дюжины подлецов с эгоистичными сердцами и тупыми мозгами, которые обокрали нацию на миллионы и превратили выборы в фарс. Многие коррумпированные бизнесмены оказались тесно связанными с Таммани, но другие (и среди них «Дэбни, Морган и К°») готовились потребовать расследования порочных методов правления Таммани.
       В богадельнях Нью-Йорка процветали ужасные страдания, гнусное варварство, злоупотребления и деградация. Связанные веревками и закованные в цепи мужчины и женщины томились в темных и зловонных вшивых камерах.
       На нью-йоркской таможне вскрыты факты махинаций с подоходным налогом, доходившие до семидесяти процентов, а коррупция вышла на новый виток… Лобби железной дороги «Нозерн Пасифик» в Вашингтоне сравнивали с «бандой воров и хищников». Джей Кук распределил активы «Нозерн Пасифик» среди влиятельных людей, разгорался скандал с «Креди Мобилье», а махинации «Уиски Ринг» лишили правительство миллионных доходов…
    Пока Грант ест устриц,
    Ему на все наплевать.

       Но президент Грант все же обдумывал некоторые вещи, предлагая купить Санто-Доминго за полтора миллиона долларов и мечтая аннексировать Кубу, против чего возражал сенатор Чарлз Самнер, который сам осуществлял определенные маневры, чтобы заставить Англию передать Канаду Соединенным Штатам… Бывший Государственный секретарь Уильям Г. Сьюард, который прикупил Аляску, но получил отказ конгресса относительно своих планов, касающихся Санто-Доминго, Вирджинских островов и Панамского перешейка, старательно проповедовал доктрину «Божьего промысла», которая сводилась к экспансии на Карибах и Тихом океане… Египет отпраздновал завершение строительства Суэцкого канала, который через несколько лет Дизраэли купил у обанкротившегося хедива, что обозначило очередной виток развития британского империализма.
       Джон Д. Рокфеллер готовил планы создания нефтяной империи, беспощадно расправляясь с конкурентами, и в 1870 году была организована «Стандард ойл компани».
       В октябре и ноябре на железной дороге «Эри» были проведены забастовки против сокращения заработной платы, несправедливых увольнений и т. д. Адмирал Фиск заявил, что не поддастся диктатуре рабочих «Эри», и, собрав около тысячи вооруженных пособников, приготовился «подавить» бунт. По словам же «Нью-Йорк таймс», «забастовщики не демонстрировали никакого намерения нанести ущерб каким-либо лицам или их собственности»… В октябре директора Гулд и Фиск были переизбраны, а в ноябре произведена новая эмиссия пятидесяти тысяч акций… Один остряк сочинил песню о приспешниках Джея Гулда:
    Дорогой наш Джимми Фиск,
    Мы никогда, никогда не устаем
    Выдавливать все до последнего пенни
    Из акционеров «Эри».
    Но если вдруг, дорогой Джимми,
    Нас отправят на виселицу,
    Мы будем там болтать ногами
    Вместе с тобой, о, Джимми, дорогой.

       А в газетах из-за многочисленности ужасных несчастных случаев на железной дороге неоднократно появлялись заголовки типа «Бойня на «Эри»…

    Глава 12. Пираты повержены

    Лупите своего сынка
    За то, что он чихает.
    Он дразнит вас наверняка,
    Нарочно раздражает.

    Алиса в Стране чудес
       Это совещание акционеров некоторым образом напоминало спектакль. Толпы народа, полиция, ораторствующие адвокаты, судебные постановления, боевые тревоги. Жизнь народа была тусклой, и толпа жаждала лицезреть войну, которую бизнесмены вели друг с другом. Красноречивый Джим Фиск, «как всегда изысканно одетый, веселый и жизнерадостный», был особенным любимчиком толпы, сентиментальный пират, о котором впоследствии пели: «Он никогда не обижал бедняков». (Как раньше пелось о Джесси Джеймсе: «Джессии был человеком – другом бедняков», и о другом бандите: «Он грабил богатых и все раздавал беднякам».)
       Фиск сделал первый выстрел на совещании. Это было постановление судьи Барнарда, запрещавшее голосование по незаконным и фальшивым акциям – акциям, выпущенным Дж. П. Морганом и Ремси, что фактически ограничивало голосование по каким-либо другим акциям, кроме тех, о которых Фиск и Гулд знали, что эти бумаги составляют большинство. В таких обстоятельствах Ремси и Морган решили, что единственная их надежда – это сорвать голосование, и они представили постановление, запрещавшее инспекторам получать голоса выборщиков. Фиск был готов и к такому шагу, и еще до представления этого постановления его совещание удалило прежних инспекторов и выбрало новых, на которых этот указ не распространялся. Тогда Ремси представил еще одно постановление, запрещавшее голосование по определенным акциям, но по этим акциям голосовал управляющий, назначенный Фиском.
       В результате таких маневров Фиск добился контроля над этим совещанием акционеров, а Ремси и Морган удалились для организации своего собственного совещания. Готовый и к этому, Фиск представил постановление, запрещавшее инспекторам Ремси получать голоса по определенным акциям, а также выпущенный за день до этого судьей Барнардом приказ об аресте Ремси и еще трех сотрудников «Олбани и Саскуэханна». От другого судьи Ремси незамедлительно получил приказ о своем освобождении под залог. Тогда каждая из сторон выбрала свой собственный совет директоров (в совет Ремси вошел Дж. П. Морган) и приняла резолюции, обвинявшие друг друга в мошенничестве, насилии, преступлениях и аморальных действиях.
       Совещание акционеров так и не приняло никакого решения, и война на уничтожение разгорелась с новой силой – еще семь судебных разбирательств, множество постановлений, слушания дел о неуважении к суду, а также множественные аресты. Построенная для того, чтобы служить людям, «Олбани и Саскуэханна» была полностью деморализована. Общественность негодовала, и тогда генеральный прокурор штата Нью-Йорк от лица народа возбудил дело против Моргана, Гулда, Ремси, Фиска и сорока двух других человек с целью определить, какие же лица являлись законными директорами «Олбани и Саскуэханна». Дело перешло под юрисдикцию высших государственных судов, чего именно и добивался Морган.
       Хотя Гулд и Фиск сохранили контроль над советом директоров «Эри» на выборах в октябре, их позицию сильно пошатнула черная пятница и ряд других событий. Предвидя развитие ситуации и готовясь к юридической борьбе за «Олбани и Саскуэханна» в Верховном суде, Морган совершил обходной маневр против Гулда и Фиска. В ноябре Ремси, как один из акционеров, добился постановления Верховного суда, отстранявшего Гулда, Фиска и их сообщников от службы на постах сотрудников и директоров «Эри» по причине глубоко неправильного поведения и крупных злоупотреблений на вверенных им постах. Жалоба Ремси рассматривалась в рамках устава Нью-Йорка, позволявшего Верховному суду снимать с поста любого директора корпорации в каждом случае, когда тот злоупотребляет доверием выборщиков. В своей жалобе Ремси обвинял Гулда, Фиска и их пособников в беспринципном узурпировании обманным путем контроля над собственностью акционеров, в присвоении миллионов долларов «Эри», в утрате доверия и репутации, в использовании денег компании для своих спекуляций золотом и подкупа политических деятелей, в невыплате дивидендов и в результате в деморализации работы «Эри», что повлекло за собой ужасные беды, разрушения и смертельные случаи. Помимо снятия Гулда, Фиска и их пособников с постов сотрудников и директоров, суд отказал им в использовании каких-либо прав, привилегий или полномочий в отношении указанной компании, или ее франшиз, прав собственности в любом виде до последующих указаний суда. Более того, неуволенным директорам «Эри» было запрещено выбирать новых директоров и иметь что-либо общее с отстраненными директорами и сотрудниками.
       Всем стало ясно, что поражение пиратов окончательное и полное. «Заговорщики «Эри» потерпели крах, – с радостью объявила «Нью-Йорк таймс». – Господа Гулд, Фиск и их сотоварищи лишились власти, которой они злоупотребляли и торговали как проститутки. Справедливость хоть и с опозданием, но все же встала на правильные рельсы».
       Но радоваться было еще рано, и обходной маневр Моргана не был столь успешным, как казалось. Решение об отстранении было принято 23 ноября и вступало в силу лишь на следующий день. Гулд и Фиск забаррикадировались в помещениях «Эри», выставили вооруженную охрану и отказались выполнить решение суда. И опять нелегалы обратились за помощью к закону. Судья одного из штатов, временно находившийся в Нью-Йорке, за пределами своей юрисдикции, согласился выписать постановление, приостанавливающее вступление в силу решения суда об отстранении Гулда и Фиска. Вслед за этим надежный судья Барнард издал постановление, которое запрещало Ремси продолжать это судебное дело, восстанавливало Гулда и Фиска в их должностях, запрещало им игнорировать выполнение каких-либо решений совета директоров «Эри». И снова посыпались слушания дел о неуважении к суду, новые постановления, аресты и огромные гонорары адвокатам. Газеты возмущались таким ведением дел. В самый разгар этой мелодраматичной тяжбы Гулд пробрался в Олбани и в своей оригинальной манере добился от легислатуры принятия решения о том, что государственный суд не может рассматривать дело о смещении директоров корпорации, возбужденное любой понесшей ущерб частной группой. Это было позволено только генеральному прокурору страны, а эту должность на тот момент занимал человек Гулда.
       Получив отпор в своем обходном маневре, Морган выиграл в главном – в обвинении против заговорщиков «Эри». В декабре 1869 года Верховный суд штата Нью-Йорк вынес свое решение по делу «Олбани и Саскуэханна». Выборы совета директоров под руководством Дж. Пирпонта Моргана были признаны неоспоримо законными, а действия группы Гулд – Фиск основывались на заговоре и мошенничестве. Гулду, Фиску и их сотоварищам «навсегда запрещалось» возбуждать какие-либо новые судебные дела по данному вопросу, а группа Моргана – Ремси получала право на возмещение всех расходов. Морган незамедлительно приобрел железную дорогу «Олбани и Саскуэханна» на правах аренды для «Делавэр и Хадсон кэнел компани», в результате чего стоимость их акций возросла до ста долларов и принесла прекрасные прибыли.
       Такое решение было уж слишком благосклонным для группы Моргана – Ремси, и после апелляции суд отменил законность выборов директоров Моргана, но оставил без изменения решение о компенсации расходов и недопустимости дальнейших судебных разбирательств. Но новые слушания больше не интересовали Джея Гулда. В 1872 году он был изгнан из «Эри» группой английских акционеров, которые использовали методы Гулда против него самого.
       Уже в течение многих лет эти английские акционеры старались отстранить Гулда от управления «Эри», чтобы покончить с воровством и восстановить получение дивидендов. Устав от несостоятельности закона, они решили использовать другие, далекие от закона методы, и Гулд предоставил им такую возможность, когда надумал придать «Эри» респектабельный вид путем создания нового совета директоров, в состав которого входили уважаемые бизнесмены (среди них был и Джуниус Морган, фирма которого представляла интересы «Эри» в Лондоне). Узнав о таких замыслах, прежние директора предложили себя на продажу группе английских акционеров. Сделка закончилась выплатой трехсот тысяч долларов и смещением Гулда. Генерал Дэниел Сиклс, американский посланник в Испании, взявший отпуск для проведения кампании против Гулда, получил сто пятьдесят тысяч долларов за свои услуги по подкупу директоров «Эри». Общая стоимость такого переворота составила семьсот пятьдесят тысяч долларов. Лондонские банкиры Бишофшайм и Голдсмит, которые организовали заговор против Гулда, обеспечивали представительство «Эри» в Англии.
       И все же старый Джуниус Морган отомстил, добившись выплаты семидесяти тысяч долларов в качестве компенсации за его отказ от договора о продаже облигаций «Эри». Бишофшайм и Голдсмит тоже получили компенсацию как за это, так и за расходы по отлучению Гулда от получения доходов от продажи ценных бумаг «Эри». Новое управление железной дороги потребовало от Джея Гулда возместить украденные у «Эри» девять миллионов долларов, и тот уладил дело за пять миллионов долларов, но при условии, что с ним будут консультироваться по вопросам работы железной дороги и позволят купить двести тысяч акций «Эри» по рыночной цене. Гулд сделал так, зная, что новости о решении этого вопроса поднимут цену на ценные бумаги «Эри», после чего он продал свои акции. Полученная прибыль, по словам Гулда, «возместила мне те деньги, которые я выплатил «Эри»». Сверх всего, оказалось, что стоимость ценных бумаг, которые Гулд использовал для урегулирования этого дела, составляла лишь двести тысяч долларов. На своем поражении, как и в заговоре черной пятницы, Джей Гулд умудрился сделать миллионы. Британские журналы рассматривали эту сделку как свидетельство очень нездорового состояния коммерческой морали, с чем не могла не согласиться «Нью-Йорк таймс».
       Победа Дж. П. Моргана над Джеем Гулдом и Джимом Фиском произвела огромное впечатление на его современников, по мнению которых это соперничество, которое велось как посредством законных актов, так и силой оружия, сделало господина Моргана всеми уважаемым финансистом. Это стало новой концепцией финансиста, учитывавшей тенденции того времени. Победа над людьми, которые сумели навязать свою волю самому Корнелиусу Вандербилту и терроризировали все деловое сообщество, стала достижением, отметившим появление на сцене доминирующей личности. Прежние банкиры либо побаивались Джея Гулда и Джима Фиска, либо участвовали в их аферах, либо сами использовали аналогичные методы. Более того, зачастую они опасались применять такую напористую тактику, которая требовалась при данных обстоятельствах. Но Морган этого не страшился. Он отвечал ударом на удар и вероломством на вероломство. Впоследствии для достижения своих целей он объединил эти методы с использованием большого капитала. Такое сочетание стало непобедимым.

    Глава 13. Финансирование правительства: 1871–1879 гг

       – Рубите ей голову! Гоните ее в шею! Подавите ее! Ущипните ее! Отрежьте ей усы!
    Алиса в Стране чудес
       Борьба Дж. Пирпонта Моргана против Джея Гулда и Джима Фиска, продемонстрировавшая качества характера Моргана и предвещавшая еще более важные события в делах железной дороги, явилась лишь прелюдией. Банкирский дом Морганов сформировался как олицетворение финансовой мощи Америки в работе с международными финансами, в борьбе против Джея Кука и в разгар правительственного финансирования в 1871–1879 годах, во время которого национальные долговые обязательства были рефинансированы на семьсот пятьдесят миллионов долларов, в большей степени через посредничество дома Морганов.
       В 1871 году Джей Кук был ведущим американским финансистом и представлял собой любопытное сочетание хитреца и священника, конструктивного созидателя и отчаянного спекулянта, патриота и беспринципного дельца. Кук олицетворял собой цитадель, финансировавшую правительство во время Гражданской войны, а его продажам облигаций (принесшим ему комиссионные в размере семи миллионов ста восьмидесяти семи тысяч долларов) помогали хитроумные политические интриги, подкуп прессы и втирание в доверие к мелким инвесторам. Другие банкиры были для правительства скорее обузой, чем помощью, так как часто спекулировали на золоте и правительственном кредите, в то время как Джею Куку удавалось хитроумно объединять прибыль и лояльность. Его почти монополистическое преимущество при продаже военных облигаций (которое предвосхищало многие современные идеи по продаже популярных облигаций, несмотря на обманчивый лозунг «Национальный долг – это национальное благо») вызвало неприязнь у финансового сообщества. В своей погоне за властью Кук беспощадно втаптывал в грязь всех конкурентов. Эта неприязнь усилилась после войны и создания в Нью-Йорке отделения банкирского дома «Джей Кук и К°», когда даже старые друзья стали его конкурентами. Эта новая компания тут же стала успешной.
       В 1869 году Джей Кук приобрел контрольный пакет акций железной дороги «Нозерн Пасифик», зафрахтованной во время Гражданской войны спекулянтами без каких-либо вложений с их стороны и получившей от конгресса сорок три миллиона триста шестьдесят тысяч акров государственной земли. Условия, на которых компания была реорганизована, сулили сказочные прибыли. «Кук и К°» согласились авансировать «Нозерн Пасифик» полмиллиона долларов, а взамен получила в качестве бонуса акции дороги на двадцать миллионов долларов. Половина оставшихся акций на шестьдесят миллионов долларов пошла на эмиссию и продажу 7,3-процентных облигаций «Нозерн Пасифик» на сто миллионов долларов, а другая половина акций – на организацию «Лейк Супериор и Пьюджет Саунд Ленд компани», предназначенную для использования огромных земельных наделов железной дороги. В ходе строительства остаток ценных бумаг «Нозерн Пасифик» на сорок миллионов долларов должен был быть распределен в общий пул для продажи акций и облигаций на пять миллионов шестьсот тысяч долларов наличными. Это была откровенная спекуляция. Любезный и милосердный, словно занимавшийся богоугодным делом, Джей Кук «подсластил» членов конгресса и других видных деятелей акциями и облигациями «Нозерн Пасифик», чтобы заручиться их поддержкой в отношениях с правительством и общественностью. В результате лобби компании в конгрессе стали называть «бандой воров и хищников».
       Капиталисты Нью-Йорка и Филадельфии, исключенные из этой гигантской спекулятивной аферы, начали яростную атаку на Кука и «Нозерн Пасифик». Одним из самых активных и настойчивых их противников был Энтони Дж. Дрексел, вскоре ставший партнером Дж. П. Моргана. Их вражда зародилась еще во время Гражданской войны, когда «Дрексел и К°», самый крупный банкирский дом Филадельфии, был оттеснен в сторону от финансирования правительства новым домом «Кук и К°». Требования конгресса провести расследование финансовой деятельности Джея Кука во время Гражданской войны было инициировано Дрекселом, а его филадельфийская газета «Леджер» постоянно жестко критиковала Кука и «Нозерн Пасифик».
       Для укрепления своих международных финансовых филиалов и распространения облигаций «Нозерн Пасифик» в Европе Джей Кук организовал в Лондоне фирму «Кук, Маккалох и К°», а бывший министр финансов был избран партнером частично из-за его имени, намекавшего на связь с правительством, что должно было произвести большое впечатление на Европу. Новая фирма не смогла заполучить помещение возле банка Англии, но «успокаивала» себя мыслью о том, что она располагалась не дальше от «престарелой леди», чем Морганы или Барингзы. Почти все лондонские банкиры, имевшие отделения в Америке, почитали Маккалоха, а старый Джуниус Морган был к нему «особенно внимателен». Но конкуренция обострялась, особенно в связи с тем, что Кук в Лондоне пытался отобрать у Барингза прибыльное посредничество с американским военным флотом.
       Антагонизм между Куком и другими банкирами вылился в открытый конфликт в 1871 году, когда Министерство финансов решило рефинансировать двести миллионов долларов в облигациях времен Гражданской войны. Предполагавший заполучить этот бизнес Кук немедленно столкнулся с оппозицией. Дрексел предпринял тайные маневры против Кука. Леви П. Мортон из «Мортон, Блисс и К°» и его английский партнер, сэр Джон Роуз, прибыли в Вашингтон, попытались получить новый заем и почти преуспели в этом деле. Обеспокоенный конгресс постарался ослабить влияние Кука на правительство, и тогда было принято решение продавать эти ценные бумаги непосредственно через Министерство финансов, чем занялся министр Боутвелл.
       Банкирские дома Америки и Европы были назначены посредниками в организации этого займа, среди них – «Дэбни, Морган и К°» и «Дж. С. Морган и К°». Регистрация начиналась 6 марта 1871 года и заканчивалась через двадцать дней. Вместе с тем большинство банкиров Нью-Йорка, включая «Дэбни, Морган и К°», было безразлично к успеху этого займа, выражало неудовольствие по поводу прямых правительственных продаж, и поэтому они не торопились выполнять свои посреднические функции. К 22 марта подписка была оформлена только на двадцать миллионов долларов, треть из которых прошла через «Кук и К°». Европейские банкиры также не проявляли энтузиазма, и такое их отношение предопределило судьбу этого займа. Подписка охватила только шестьдесят миллионов долларов. Безразличие финансового сообщества просто загубило этот заем.
       Эта неудача явно подтолкнула «Мортон, Блисс и К°» создать оппозиционный Куку синдикат, чтобы получить остаток этого займа. Борьба вспыхнула с новой силой, но министр Боутвелл решил спор в пользу Кука, и настороженность конгресса улеглась. Тогда Кук организовал два синдиката – один в Америке, а другой в Европе. Морганам, Барингзам и «Мортон, Роуз и К°» было предложено принять участие в европейском синдикате, но они отклонили это предложение. Несмотря на это, операции указанного синдиката принесли незамедлительный и поразительный успех. Ему удалось распространить облигаций на сто тридцать миллионов долларов, в результате чего Кук получил три миллиона долларов прибыли. Впоследствии Леви Мортон положительно отзывался об этой сделке и сожалел о том, что в свое время отклонил предложение принять в ней участие, считая, что новый банкирский дом («Кук, Маккалох и К°») не мог успешно возглавить иностранный синдикат.
       Воспользовавшись достигнутым успехом, «Кук, Маккалох и К°» стала посредником американского военного флота в Лондоне. Оппозиция была временно подавлена, и Джей Кук занял ведущее место в сфере американских финансов.
       В июне 1871 года Морганы и Дрекселы объединили свои усилия, Чарльз Г. Дэбни ушел из «Дэбни, Морган и К°», которая теперь стала называться «Дрексел, Морган и К°» Это был очень важный союз. Дрекселы были мощными банкирами с прекрасными связями за границей, которые только укрепились благодаря этому союзу, а Морганы добавили к ним свои американские связи. «Дрексел и К°» доминировала в банковском бизнесе Филадельфии еще до появления Джея Кука (против которого они теперь планировали более активные действия). Происхождение Дрекселей было весьма любопытным. Отец, Джозеф Дрексел, был иммигрантом, портретистом, который скитался по всей Мексике и Южной Америке перед тем, как осел в Филадельфии. Там, оставив искусство, он делал деньги на покупке и продаже «сомнительной» валюты, выпускавшейся банками штата, затем стал брокером, занимался золотом, поступавшим из Калифорнии, и постепенно создал успешный банковский бизнес, который унаследовали его сыновья. «Дрексел, Морган и К°» приобрела собственность на Уолл-стрит за девятьсот сорок пять тысяч долларов, на которой было возведено строгое, но претенциозное здание – символ их могущества и престижа. Современники говорили о «величественном доме Дрекселей», но фактически активной движущей силой в нем был Морган, до сих пор сравнительно неизвестный за пределами своего узкого круга. Дом Морганов теперь состоял из «Дрексел, Морган и К°» (Нью-Йорк), «Дрексел и К°» (Филадельфия), «Дж. С. Морган и К°» (Лондон) и «Дрексел, Харджес и К°» (Париж), который впоследствии стал «Морган, Харджес и К°». Это была великолепная комбинация, обозначившая явное и конкретное появление на сцене Дж. Пирпонта Моргана, готового конкурировать с Джеем Куком за американское финансовое превосходство.
       Морган возглавил новый этап войны против Кука, который начался в 1873 году, и опять же в связи с национальным финансированием. Как обычно, Морган оставался в тени, в то время как другие люди выступали публично, но это было его стратегией, стратегией ведущей силы.
       Хотя Кук несомненно был важным финансистом того времени, его власть никогда не принимала форму финансовой диктатуры, созданной Морганом в последующие годы, но все различия сводились лишь к личностным и ведомственным особенностям. Проницательный и невероятно способный, Кук лишь частично обладал способностью навязывать свое мнение другим людям и добиваться их послушания. В превалировавших в то время условиях жестокой конкуренции в области финансов, где каждый старался урвать для себя, лисьи качества могли помочь добиться многого, но для достижения (если не для сохранения) своего превосходства нужна была волчья хватка. Кук никогда не обладал пугающей способностью Моргана жестко принуждать противников к подчинению. Более того, банкирский дом Кука был сосредоточен на себе самом, а не на создании системы, как основы своего превосходства. Морган добился превосходства и сохранял его не только благодаря своей способности подчинять других, но и узаконив его в системе, в которой дом Морганов был центральным пунктом и в которой другие финансисты участвовали под руководством Моргана. Когда в последующие годы Морган выступал, он выступал от лица системы, порядку которой почти автоматически подчинялись как сами финансисты, так и их ведомства. Когда же говорил Кук, он говорил только от имени своего банкирского дома, побуждая конкурентов к созданию враждебных ему объединений. Теперь же это была не просто конкуренция за новый бизнес, а еще один виток борьбы против превосходства Джея Кука, в котором, по собственному признанию Кука, «молодой Морган и Мортон» были самыми активными из важных ему конкурентов. Моргану в ту пору было тридцать шесть лет, а Мортон был намного старше, но признавал лидерство Моргана.
       Заполучив власть, Морган стал проявлять талант организатора и руководителя, который был основой его характера. Его молчаливость, изначально считавшаяся «ограниченностью», оказалась сопутствующей чертой властности, особенностью характера, и теперь Морган мог принимать решения и отдавать приказы, не обсуждая их, и управлять таким образом делами «Дрексел, Морган и К°». Он главенствовал над своими соратниками, иначе они переставали быть его компаньонами. Зависимый ранее от престижа «Дж. С. Морган и К°», которая поддерживала его, пока он набирал силу, теперь Дж. Пирпонт Морган стал хозяином банкирского дома своего отца, отныне его собственного дома. Напористый и энергичный, весь поглощенный бизнесом, уже не начинающий спекулянт времен Гражданской войны, Морган занимался подготовкой кампании против Джея Кука, чье падение было необходимым для становления его собственного финансового превосходства.
       Уже в 1871 году, все еще ослепленные успехом своего синдиката, Куки опасались конкуренции в сфере правительственного бизнеса. Они подозревали, что Ротшильды создадут свой собственный синдикат для получения последующих, требующих рефинансирования, займов. «Ревность в отношении нашего дома, – писал один из партнеров Кука, – может сделать подобное объединение исключительно простой задачей». Банкирский дом Куков предвидел такое развитие событий. Ротшильды, объединив силы, предложили министру финансов Боутвеллу новый проект по рефинансированию ценных бумаг, но их предложение было временно отклонено.
       Между тем настроения против Джея Кука усиливались, подогреваемые его конкурентами, возмущением общественности по поводу «ограбления» «Нозерн Пасифик», а также недовольством мелких бизнесменов, фермеров и рабочих. Его большие пожертвования на избирательную кампанию Республиканской партии в 1872 году, на перевыборы Гранта и сам факт «подмасливания» политических деятелей в Вашингтоне, которые теперь были ему обязаны в финансовом плане, поддерживали уверенность Куков в том, что им все же удастся утвердиться в новом правительственном бизнесе. Но это было ошибкой, не стоило надеяться на зависимость «подмасленных» политических деятелей, которые так же ненадежны, как и их принципы. Морган никогда не совершал такой ошибки, презирая как политику, так и самих политиков. (Но, несмотря на такое предубеждение, Морган испытывал общий интерес к политике, политике наиболее реакционного направления, никогда не отвечал ни на какие-либо прогрессивные призывы и щедро финансировал Республиканскую партию.) В 1872 году «Дрексел, Морган и К°» подписала манифест банкиров и бизнесменов, призывавший к перевыборам Гранта на второй срок для «общего блага всей страны, в интересах торговли и коммерции и соответственно стабильности государственных ценных бумаг», несмотря на глубочайшую некомпетентность и коррупцию его администрации.
       Когда в 1873 году Министерство финансов приняло решение о проведении нового займа, Джея Кука обеспокоила оппозиция, которая появилась незамедлительно. Его возмущала нерешительность министра Боутвелла в передаче этого бизнеса его банкирскому дому. Морган же организовал синдикат, в который вошли «Дрексел, Морган и К°», «Дж. С. Морган и К°», «Братья Барингзы» и «Мортон, Роуз и К°». Этот синдикат начал войну с Куками и Ротшильдами – Дж. П. Морган тайно, а Леви Мортон – открыто.
       Бюджетный комитет палаты представителей провел совещания по вопросам нового займа, а конгресс все больше склонялся к прямой продаже облигаций Минфином. Уильям П. Дункан из «Дункан, Шерман и К°» самолично предстал перед комитетом и настаивал на прямых государственных продажах, утверждая, что синдикаты заберут облигации Соединенных Штатов из рук мелких инвесторов и отдадут их в руки банкиров, брокеров и крупных инвесторов, где эти ценные бумаги будут подвержены влиянию частых колебаний денежного рынка. Леви Мортон, выступавший от имени синдиката Моргана, высмеивал аргументы Дункана и настаивал: «Я не знаю никакого другого метода организации правительственного займа, кроме как с помощью банкиров».
       Председатель. Вы предполагаете стать членом нового синдиката?
       Мортон. Конечно.
       Настойчивое стремление Моргана – Мортона заполучить место под солнцем, как и действия самого министра Боутвелла, явно способствовавшие возникновению оппозиции, привели Кука в ярость. Но оппозиция проводила свою кампанию мудро. Если Кук требовал весь бизнес целиком, то Морган и Мортон настаивали лишь на равном участии. Помимо этого, оппозиция развернула кропотливую политическую кампанию. Мортон лоббировал публично и тайно, это имело воздействие на президента Гранта, политические шантажисты укоряли правительство за его зависимость от «Кук и К°». И карточный домик, сооруженный Джеем Куком путем «подмасливания» политиков, в конце концов рухнул. Когда же бюджетный комитет отказался давать рекомендации по поводу каких-либо действий в отношении данного займа, министр Боутвелл решил пойти на компромисс и разделить облигации на триста миллионов долларов поровну между синдикатом Моргана – Мортона (включая «Дж. С. Морган и К°» и Барингзов) и синдикатом Кука (включая Ротшильдов).
       Этот компромисс обернулся победой Моргана, так как его синдикат попросту настаивал на равном участии, что и было разрешено. Победа была достигнута благодаря использованию всеобщего недоверия и опасениям в отношении Джея Кука и мобилизации международной финансовой мощи Морганов. Большую часть займа надлежало разместить в Европе, и блестящая комбинация «Дж. С. Морган и К°», Барингзов и «Дрексел, Харджес и К°» перевесила союз Кука и Ротшильдов. Эта победа также имела большое значение в борьбе за американское финансовое превосходство.
       Операции по распространению этого займа в Соединенных Штатах проводились под руководством Моргана, Мортона и Файнштока (партнера Кука). Рекламные объявления для американцев подписали «Джей Кук и К°», «Дрексел, Морган и К°» и «Мортон, Блисс и К°». Их синдикат подчеркивал его «связи в Европе и Америке, которые обеспечивали размещение всего остатка пятипроцентных облигаций». Перспективным покупателям советовали действовать незамедлительно, поскольку ожидалось, что спрос на эти ценные бумаги в Европе будет весьма значительным и, вероятно, более чем достаточным, чтобы освоить весь заем. Торги открылись 24 февраля, и уже на следующий день Джуниус Морган направил телеграмму «конфиденциального характера».
       Но что-то пошло не так. Возможно, антагонисты не смогли сработаться. Еще более важно то, что бизнес испытывал трудности, ощущалась нехватка денег, и все обстоятельства предвещали панику, которая могла разразиться в течение ближайших нескольких месяцев. Подписка шла вяло, и к 16 февраля составила только тринадцать с половиной миллионов долларов в Соединенных Штатах и несколько миллионов в Европе. Членов синдиката охватил испуг, и они попросили министра Боутвелла отложить намеченную на 9 февраля эмиссию бумаг в сто миллионов долларов. Получив точные данные о провале займа в Лондоне, спекулянты подняли цену на золото. Группа Кука саркастически отзывалась о «своих выдающихся соратниках», а Джей Кук выразил надежду на то, что они «уйдут в тень», называя их скорее препятствием, чем помощью. Однако Морган и Мортон не отступили, и операции с облигациями с трудом, но продолжились. Затем синдикат обратился к министру Боутвеллу с просьбой снизить эмиссию до пятидесяти миллионов долларов, что и было сделано.
       Панике предшествовала всеобщая нервозность – нехватка денег, усиление рецессии промышленности и слишком громоздкая финансовая суперструктура, способствовавшая разгулу необузданной спекуляции (особенно с железными дорогами и землей). Панике предшествовал крах спекулянтов на железных дорогах. В сентябре в Нью-Йорке обанкротились два брокерских дома, с одним из которых был связан Дэниел Дрю. Затем без консультаций с Джеем Куком приостановило свою работу расположенное там отделение «Кук и К°», что повлекло за собой закрытие его отделения-учредителя в Филадельфии. Паника распространялась, как лесной пожар, и в одном только Нью-Йорке за два дня произошло сорок значительных банкротств. «Кук и К°» рухнула, главным образом благодаря огромному грузу практически бесполезной «Нозерн Пасифик», приобретенной в ходе ошибочных спекулятивных манипуляций. Продажи облигаций «Нозерн Пасифик», на которых основывалась вся эта спекулятивная сделка, снизились и почти сошли на нет из-за недоверия общественности после обнародования фактов воровства «Креди Мобилье» на «Юнион Пасифик», что опозорило погрязшее в коррупции национальное правительство. Тем не менее Джей Кук намеревался продолжить работу с «Нозерн Пасифик», считая, что ему еще рано уходить со сцены, и увеличил авансирование данной компании, в то время как широкая спекуляция землей со стороны «Лейк Супериор и Пьюджет Саунд Ленд компани» еще в большей степени истощила ресурсы «Нозерн Пасифик» и ускорила объявление ее неплатежеспособной.
       Джею Куку всегда удавалось успешно добиваться доверия мелких инвесторов, которые теперь стали жертвами краха. Среди них была «бедная пожилая женщина, которой принадлежала облигация «Нозерн Пасифик» на пятьсот долларов, которые составляли весь ее капитал». Другой такой инвестор писал финансисту: «Я работал двадцать лет, чтобы собрать эту маленькую сумму в триста шестьдесят долларов. Когда мы с моей маленькой девочкой пришли в банк, вы сказали, что все наши деньги в сохранности». Такие письма, которые, по словам биографа Джея Кука, «были пронизаны горечью, также содействовали краху господина Кука», который оказался полным и окончательным{6}.
       За паникой 1873 года последовало пять лет деловой депрессии, которая сопровождалась бедами аграриев, большой безработицей, сокращением заработной платы и ростом социального недовольства. Коммерческие неудачи повлекли за собой огромные денежные потери. Движение грейнджеров поднялось с новой силой, отражая недовольство аграриев, а партия гринбекеров предлагала узаконить «дешевые деньги» и в 1878 году обеспечила себе достаточное представительство в конгрессе. В 1877 году рабочие устроили массовые забастовки, которые были названы революционными. Такое недовольство, естественно, вылилось в нападки на банки, а банкиры в свою очередь выражали глубокую озабоченность будущим банковской системы Соединенных Штатов, так как враждебное отношение общества к банкам еще никогда не было столь острым. Совместные выступления фермеров и рабочих напугали промышленников, финансистов и политиков. Тем не менее все предложения о проведении поверхностных реформ резко отвергались, забастовки грубо подавлялись, а демонстрации безработных разгонялись силой. Когда ее либеральные принципы трещали по швам, страна стала протаскивать идею о том, что фермеры были «ворами и проходимцами», когда требовали понижения стоимости перевозок, что означало транспортировку их зерна практически даром. Сам Генри Уорд Бичер, получавший двадцать тысяч долларов в год, чья церковь была организована спекулянтами недвижимостью как прибыльное предприятие, проповедовал против рабочих под аплодисменты прихода Плимута: «Разве великий рабочий класс испытывает угнетение? Да, несомненно, так оно и есть. Бог повелел великому быть великим, а малому – малым… Профсоюз, организованный по европейской системе, рушит свободу… Я не утверждаю, что доллар в день достаточно для пропитания рабочего, но этого вполне достаточно для пропитания человека! Конечно, этого не хватит для содержания пятерых детей, если этот человек продолжает курить и пить пиво… Но человек, который не умеет прожить на хлебе и воде, недостоин жизни».
       Но все эти учения Христа сгинули в пламени социальной войны, в ходе которой капиталистическое предпринимательство консолидировало свое финансовое превосходство, продолжило рефинансирование национального долга и возобновило размен бумажных денег металлом. С этим было связано несколько национальных займов, посредством которых Дж. П. Морган добился реального финансового могущества.
       В начале 1876 года «Дрексел, Морган и К°» организовала синдикат, обеспечивший выпуск правительством пятипроцентных облигаций на пять миллионов восемьсот восемьдесят три тысячи долларов, несмотря на конкуренцию со стороны Огаста Белмонта, представлявшего интересы Ротшильдов.
       В 1877 году дом Морганов участвовал в синдикате по рефинансированию, который состоял из «Огаст Белмонт и К°» (Ротшильды), «Дрексел, Морган и К°» («Дж. С. Морган и К°»), «Дж. и У. Селигманы и К°» (братья Селигман) и «Мортон, Блисс и К°» («Мортон, Роуз и К°»). Морган возглавлял это американское объединение. После того как новый министр финансов Джон Шерман пересмотрел контракт, предусматривавший теперь более благоприятные условия, синдикат приступил к своим операциям. Теперь заем объединял в себе задачи рефинансирования и возобновления обмена бумажных денег на металл, и синдикат продал облигаций (4,5-процентных и 4-процентных) на двести тридцать пять миллионов долларов для выкупа шестипроцентных облигаций и на сорок миллионов долларов закупил золота для обеспечения бумажных денег. Большинство облигаций было продано с опережением в один – четыре пункта. Сообщалось, что эта финансовая операция принесла синдикату прибыль в двадцать пять миллионов долларов, из которых двадцать пять миллионов причитались «Дрексел, Морган и К°».
       

    notes

    Примечания

    1

    2

    3

    4

    5

    1

       Для снижения стоимости строительства «Чесапик и Огайо кэнл компани» импортировало по контракту большое количество рабочих из Ирландии и Голландии. Рабочих преследовали болезни, они бунтовали против низкой зарплаты и плохих условий труда, и время было упущено. Нескольких бежавших рабочих арестовали в Балтиморе, но симпатизировавшая им толпа освободила их. Секретарь компании заклеймил этих людей как «чуму», и на этом импорт рабочей силы прекратился (Уорд Джордж Ф. Начало осуществления проекта «Чесапик и Огайо кэнл». С. 90–92).

    2

       Слабое здоровье заставило Пирпонта отказаться от службы в армии. Министр Салмон П. Чейз предоставил ему работу в Министерстве финансов по составлению резюме принятых постановлений. Очевидно, между Джоном Пирпонтом и его дочерью-миллионершей, зятем и внуком произошел разрыв, и он умер в 1868 году в бедности. Среди его бумаг находилась долговая расписка на полторы тысячи долларов, индоссированная одним бостонским издателем (Вильсон Джеймс Гранд. Браян и его друзья. С. 381–382).

    3

       Симон Стивене был замешан в многочисленных аферах в Нью-Йорке. Он отказался отвечать на вопросы комитета по расследованиям о прибылях, полученных им по «трудовому соглашению», которое он подписал. Стивене настаивал на том, что правительство не имеет права вмешиваться в его личные дела. Тем не менее после оказанного на него давления Стивене сообщил, что заплатил двадцать тысяч долларов за сам договор, еще сорок тысяч в виде взяток и получил после этого прибыль в размере шестидесяти тысяч долларов (Отчет комитета, палата представителей, 3-я сессия, 67-й конгресс, претензионный суд, 1862–1863. С. 83, 123).

    4

       В 1863 году Моррис Кетчум провернул еще одну из характерных для него сделок, которая касалась поместья Марипоза в Калифорнии, принадлежавшего генералу Дж. К. Фримонту. Операция принесла ему миллионы в золоте. Корпорация выпустила сто тысяч необеспеченных акций по цене сто долларов, не имея ни единого цента рабочего капитала. Кетчум получил пять тысяч таких акций, которые моментально продал жаждущей быстрого обогащения публике. В 1865 году эти акции продавались уже по восемь центов, а Фримонт остался во всем виноватым (Нью-Йорк таймс. 21 августа 1865 г.).

    5

       В 1873 году Дж. Пирпонт Морган получил свидетельство о членстве в клубе Лиги союза, организованной для поддержки Авраама Линкольна во время ведения войны. С самого начала клуб предполагал объединить «элиту элит» из представителей стремящейся к власти новой денежной аристократии, создать замкнутый круг всемогущих для оказания влияния на законодательство и социальную жизнь в целом. Клуб набирал своих членов из представителей трех классов: 1) «зажиточные люди, занимающие высокое социальное положение», 2) «умные люди, особенно писатели, мыслители и артисты, создавшие себе имя» и 3) «подающие большие надежды молодые люди, которых необходимо привлекать и воспитывать, и особенно те молодые и богатые люди, которые еще не понимают, какое место они могут занять в американском обществе». В 1864 году клуб Лиги союза принял резолюции в пользу работающих по контракту иммигрантов и «создания агентств, через которые различные классы работодателей могут получать необходимую им рабочую силу» (Беллоуз Генри В. Исторический взгляд на клуб Лиги союза в Нью-Йорке. 1863–1879. С. 13, 65).

    6

    комментариев нет  

    Отпишись
    Ваш лимит — 2000 букв

    Включите отображение картинок в браузере  →