Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Молнии бьют в Землю 8,6 миллиона раз в день, т. е. примерно 100 раз в секунду.

Еще   [X]

 0 

Русско-литовская знать XV–XVII вв. Источниковедение. Генеалогия. Геральдика (Бычкова Маргарита)

Книга содержит работы видного историка Маргариты Евгеньевны Бычковой 1970–2000-х гг. Они впервые собраны вместе и посвящены проблемам формирования правящих классов Русского государства и Великого княжества Литовского, генеалогии и геральдике дворянства XVI–XVII вв.

Архивные поиски позволили автору ввести в научный оборот важные исторические источники, публикация которых сопровождается скрупулезным источниковедческим исследованием.

Год издания: 2015

Цена: 260 руб.



С книгой «Русско-литовская знать XV–XVII вв. Источниковедение. Генеалогия. Геральдика» также читают:

Предпросмотр книги «Русско-литовская знать XV–XVII вв. Источниковедение. Генеалогия. Геральдика»

Русско-литовская знать XV–XVII вв. Источниковедение. Генеалогия. Геральдика

   Книга содержит работы видного историка Маргариты Евгеньевны Бычковой 1970–2000-х гг. Они впервые собраны вместе и посвящены проблемам формирования правящих классов Русского государства и Великого княжества Литовского, генеалогии и геральдике дворянства XVI–XVII вв.
   Архивные поиски позволили автору ввести в научный оборот важные исторические источники, публикация которых сопровождается скрупулезным источниковедческим исследованием.


Маргарита Бычкова Русско-литовская знать XV–XVII вв. Источниковедение. Генеалогия. Геральдика

   © Бычкова М. Е., наследники, 2015
   © Хоруженко О. И., Казаков Р. Б., составление, 2015
   © Издательство «Квадрига», 2015
* * *
   Маргарита Евгеньевна Бычкова (1936–2014)

От составителей

   М. Е. Бычкова известна в кругах профессиональных историков в первую очередь как виднейший специалист по изучению источников, относящихся к генеалогии русского и литовского дворянства. Ее кандидатская диссертация, выполненная под научным руководством А. А. Зимина, в 1975 г. вышла в свет в качестве монографии[1]. Это исследование продолжило традицию изучения родословных книг, иных источников по дворянской генеалогии, заложенную в трудах Н. П. Лихачева, С. Б. Веселовского, А. А. Зимина и других ученых. Однако впервые в историографии на основе тщательного изучения подавляющего большинства списков родословных книг XVI–XIX вв. была дана доказательная картина их соотношения, предложены понятия редакции и извода родословных книг, сформулированы и опробованы приемы их текстологического изучения. В дальнейшем Маргарита Евгеньевна не оставляла вниманием эту проблему, что реализовалось в ее работах, посвященных исследованию генеалогических источников XVI–XVII вв. в комплексе с литературными произведениями и в обширном историко-географическом контексте: Россия, Литва и Польша XIV–XVIII вв. Эти работы представлены в разделе «Источниковедение».
   Труд М. Е. Бычковой по источниковедению родословных книг с момента выхода и до сего дня, оставаясь единственным исследованием такого рода, неизменно используется как надежная база в работах историков по широкому спектру проблем средневековой истории России[2].
   Скрупулезное источниковедческое изучение этих источников позволило М. Е. Бычковой, во-первых, с критических позиций осмыслить опыт предшествующих исследований истории дворянского сословия Литвы и России. Отсюда ее интерес к историографическим вопросам: она проанализировала исследования в области генеалогии Н. П. Лихачева и С. Б. Веселовского и в целом – в советской исторической науке. В раздел «Историография» вошли также биографический этюд о Ю. Вольфе и работа об учителе – А. А. Зимине, в которой исследовались приемы его работы с источниками.
   Во-вторых, опыт источниковедческого подхода к источникам литовско-русской генеалогии позволил автору по-новому подойти к проблемам, уже имевшим до нее историографические традиции – состав правящего класса[3], развитие государственных институтов, в том числе и в сравнительно-историческом аспекте[4] (статьи раздела «Социально-политическая история»). Важная проблема, постоянно привлекающая внимание автора, – способы презентации власти в социуме[5]. Исследования родословных легенд и соответствующих им социальных практик, в том числе династических браков, а также практик герботворчества XVI–XVII вв., представлены в разделах «Генеалогия» и «Геральдика».
   Неизменно удачливой в архивных поисках М. Е. Бычковой удалось ввести в научный оборот важные исторические источники, публикация которых, как правило, сопровождалась ценным источниковедческим исследованием[6] («Родословие князей Глинских из Румянцевского музея», «Родословие князей Глинских», «Первый русский дворянский герб» и др.). Как археограф М. Е. Бычкова реализовалась в значительных и востребованных отечественной и зарубежной наукой издательских проектах[7].
   Сборник был подготовлен[8] к юбилею Маргариты Евгеньевны Бычковой и был с вниманием встречен читалями. Новое издание выходит после ее безвременной кончины в 2014 г. и является нашим посильным вкладом в увековечение ее светлой памяти.

Историография

Генеалогия в советской исторической литературе[9]

   В последние годы в советской историографии все чаще отмечается, что вспомогательные исторические дисциплины, выходя за рамки узкого профессионализма, приобретают большое значение при решении конкретных проблем исторического исследования[10]. Изучение актового формуляра (дипломатика) дает материал для выводов по истории земельной политики; систематизация булл (сфрагистика) приводит к изучению зарождения и формирования древнейших форм государственного аппарата; палеография и кодикология помогают проникнуть в недра идейно-политической борьбы.
   Генеалогия также все чаще становится необходимой составной частью исторического исследования, но ее значение как вспомогательной исторической дисциплины, круг задач и источников до сих пор полностью не определены.
   Поэтому прежде чем перейти к обзору современных видов генеалогического исследования, которое встречается в исторической литературе, и развития генеалогии в наше время, будет интересно проследить, как менялось само определение понятия «генеалогия» в трудах историков.
   Небольшой, но яркий очерк состояния и задач генеалогии помещен в книге А. М. Большакова[11]. Принципиально новым в его определении задач генеалогии было то, что, исходя из понятия генеалогии как вспомогательной исторической дисциплины, он видел в ней составную часть исторического исследования. «Задача науки генеалогии состоит, с одной стороны, в выявлении происхождения индивидов в преемственной их последовательности одного от другого и объединении их в семью, поколение и единый род; с другой стороны – в установлении влияния этого рода и его звеньев на общий ход исторического процесса народа или на отдельные моменты его исторической жизни»[12].
   А. М. Большаков разграничивал научную и практическую генеалогию. Последняя в отдельных странах имеет значение при прохождении службы и установлении прав на собственность. Он указал, что после Октябрьской революции эта генеалогия в России умерла. Но научная генеалогия, обслуживающая историю, литературоведение и другие науки, всегда будет сохранять свое значение.
   Остановившись на научной разработке и методах генеалогии, осветив состояние ее источников и их использование в конкретных исследованиях, автор пришел к неутешительному выводу: «Итак, курсов по русской генеалогии у нас не читалось и не читается. Литература чисто теоретического характера тоже отсутствует. Отсюда явствует, что генеалогия из всех вспомогательных исторических дисциплин, пожалуй, находится в самом худшем положении»[13].
   В дальнейшем задачи генеалогии как вспомогательной дисциплины часто сужались. Уже С. Н. Быковский ограничил их исследованием истории семьи[14] и некоторыми источниковедческими проблемами, сводящими генеалогию к выяснению конкретных источниковедческих вопросов о происхождении письменных памятников, личности их авторов, социальной среды, из которой вышел памятник[15].
   С. Б. Веселовский, неоднократно использовавший генеалогические сведения при исследовании различных проблем русского феодализма, сформулировал задачи генеалогии исходя из своих работ: генеалогия «устанавливает родственные связи лиц, действовавших на исторической арене»[16]. Генеалогия занимается не только историей родовитых людей, но вообще проблемами родственных отношений лиц. С. Б. Веселовский первый признал необходимость генеалогии при исследовании истории «крестьянского населения какого-нибудь района»[17].
   А. А. Введенский, написавший обширные генеалогические работы о семье Строгановых и в том числе первую конкретную генеалогическую работу о крестьянской семье, полагал, что «ряд вспомогательных исторических наук отжил свое время и не получает развития в советском источниковедении. Такими являются: генеалогия – учение о родословии дворянских, княжеских и графских родов»[18]. Автор видел задачу этой дисциплины в том, чтобы составлять генеалогические справки о героях социалистического труда, ударниках, которые «помогут советским историкам проследить, как благотворно воздействует советская действительность… на нашу рабочую, колхозную и интеллигентскую молодежь»[19].
   Сходное мнение высказал А. И. Гуковский. Отрицая значение практической дворянской генеалогии, он писал, что «в наши дни перед генеалогией неожиданно открывается новое и гораздо более широкое и плодотворное поле деятельности, связанное с изучением исторических источников новой социалистической эпохи»[20]. А. И. Гуковский видел задачи генеалогии в изучении «массовых явлений в жизни строителей коммунизма», которое обеспечит «исторической науке еще один источник для глубоких социальных обобщений»[21].
   Нужно сразу отметить, что приведенные выше работы А. А. Введенского и А. И. Гуковского посвящены источниковедению советского периода. Несомненно, определение задач генеалогии как вспомогательной исторической дисциплины, впервые сделанное ими применительно к истории нашего времени, является большим достижением. В то же время отрицание задач генеалогии для исследований более раннего периода, как представляется, можно объяснить, с одной стороны, отсутствием специальных работ, где бы они были сформулированы, а с другой – исчезновением функций практической генеалогии, что было отмечено А. М. Большаковым еще в 1924 г. Утрата этих практических задач была перенесена А. А. Введенским и А. И. Гуковским на генеалогию как вспомогательную историческую дисциплину вообще.
   Однако в работах, посвященных истории русского феодализма, генеало-гия все время оставалась составной частью исследования, и ее задачи в этой области были сформулированы А. А. Зиминым. «Вопросы генеалогии боярских фамилий… представляют большой интерес для ведущих проблем общественно-политической истории России XIV– XVI вв. В самом деле, без генеалогических сведений нельзя понять ни историю феодального землевладения, ни складывание господствующего класса и централизованного аппарата власти, ни, наконец, сложных перипетий политической борьбы того времени»[22]. А. А. Зимин писал также, что генеалогия призвана изучать историю семей различного социального положения[23].
   В самое последнее время появилось несколько работ, где задачи генеалогии сформулированы применительно к разным периодам и источникам истории. А. И. Аксенов считает, что генеалогия не должна ограничиваться фактом установления родства между отдельными лицами, необходимо использовать эти факты «как основу для исследования политических, социальных, экономических причин и условий формирования и развития определенных лиц или целых социальных групп»[24]. Генеалогия в наше время, по мнению автора, «выступает в качестве специальной исторической дисциплины, в которой находит ныне выражение не просто установление фактов родства, но и их историческое осмысление»[25].
   Более четко и применительно к историческим проблемам современности это последнее положение А. И. Аксенова раскрыто в статье А. В. Елпатьевского. Автор справедливо отмечает, что определение генеалогии, подчеркивающее ее практический характер, которое мы находим в работах дореволюционных генеалогов, перенесено почти полностью в современные справочники, и это не позволяет достаточно глубоко выявить специфику генеалогии, как вспомогательной исторической дисциплины[26]. «Генеалогию и ее пробле-матику следует рассматривать не только как чисто прикладную дисциплину, не только как техническое средство или комплекс методов, а представить ее как дисциплину историческую по самой своей сути, данные которой являются необходимым элементом раскрытия исторического процесса»[27]. Исходя из таких рассуждений, автор дает свое определение этой дисциплины. «Нам представляется, что предметом генеалогии является изучение семейно-родственных связей и социального происхождения конкретных исторических лиц. Проблематику же генеалогии, ее задачи на современном этапе можно определить как выяснение через систему биографий этих лиц социально-исторического значения названных факторов (т. е. семейно-родственных связей и социального происхождения) в общем ходе исторического процесса»[28].
   Как кажется, А. В. Елпатьевский в своем общем определении генеалогии не только не учел ее задач при исследовании проблем русского средневековья, но даже сузил ее научное значение сравнительно с определением генеалогии в работах русских медиевистов.
   Само определение, предложенное автором, также несколько путаное «социальное происхождение конкретных исторических лиц» генеалогическим путем определяется через их «семейно-родственные связи», следовательно, обе части определения предмета генеалогии просто повторяют друг друга. Кроме того, сейчас нет четкого разграничения между биографическим и генеалогическим исследованием, и предложенное А. В. Елпатьевским определение вносит еще большую путаницу в этот вопрос. А. В. Елпатьевский очень ясно видит задачи генеалогии в исследовании формирования классового общества[29], и его формулировки этих задач наиболее четки. Но общий круг предложенных им проблем генеалогического исследования скорее относится к истории нового времени[30]. Но определение А. В. Елпатьевского совершенно не раскрывает задач генеалогии применительно к историческим исследованиям других периодов, как и не раскрывает оно представления о специфике генеалогического исследования и его источниках.
   Мы считаем генеалогией вспомогательную историческую дисциплину, изучающую родственные связи между отдельными лицами и историю семей различного социального происхождения. Наряду с собственно генеалогическими источниками – родословными росписями и книгами, генеалогическими таблицами и т. д. – источником для генеалогии является весь комплекс сохранившихся письменных памятников, материалы таких наук, как археология, нумизматика, сфрагистика, эпиграфика, а также памятники искусства – все, что связано с человеческой деятельностью и может дать сведения об отдельных людях и семьях. Генеалогия, кроме разработки методики исследования своих собственных источников, собирает биографические сведения о лицах из всех памятников, устанавливает их достоверность, а также связь определенного круга известий об одном лице так, чтобы из отдельных сообщений различных источников получить единый комплекс фактов, касающихся деятельности и родственных связей различных лиц и семей. Собранные и систематизированные генеалогические данные могут быть прочной основой для исследований, посвященных самым разнообразным вопросам истории формирования классов, землевладения, образования и становления государственного аппарата, общественно-политических идей, а также при работах с такими вспомогательными историческими дисциплинами, как нумизматика, сфрагистика, дипломатика, археография и др., и при решении проблем лите-ратуроведения и искусствоведения.
   Исходя из такого понимания генеалогии и ее задач, мы остановимся преимущественно на ее использовании в источниковедении (разработка методики источниковедческого анализа генеалогических памятников) и на тех новых элементах генеалогического исследования, которые мы находим в различных исторических работах нашего времени.
   Несомненным достижением современной генеалогии как вспомогательной исторической дисциплины является расширение источниковедческой базы и разработка новых методов, позволяющих использовать эти источники в полном объеме.
   Прежде всего это относится к таким специфическим источникам генеалогии, как родословные и разрядные книги. В дореволюционной историографии господствовало представление об официальном (Государев разряд и Государев родословец) и частном происхождении источников[31]. В этой теории было свое разумное начало: вырабатывались признаки, по которым из всей массы сохранившихся списков разрядных и родословных книг можно было выбрать те, которые своим происхождением связаны с государственной канцелярией и отражают официальное приказное делопроизводство. Но, с другой стороны, вне исторического исследования оставалась основная масса списков с их богатым фактическим содержанием, поскольку такие книги признавались частными и, соответственно, недостоверными.
   Естественно, что историк стремится в своей работе привлекать источники в их полном объеме, а это требует разработки методов, позволяющих изучить и систематизировать все сохранившиеся списки одного памятника. В настоящее время в работах В. И. Буганова и автора настоящей статьи исследованы все дошедшие до нас редакции разрядных и родословных книг[32]. Такой анализ, когда в результате обследования полного комплекса сохранившихся рукописей выявляются их редакции, связь списков внутри каждой редакции и связь между отдельными редакциями, источники, лежащие в основе записей, и достоверность сообщаемых этими памятниками сведений, позволяет использовать в историческом исследовании эти книги в полном объеме. Такая же работа по изучению списков Тысячной книги 1550 г. была проделана при ее публикации[33]. Сейчас практически собран материал для научной публикации разрядных и родословных книг.
   Исследование Сказания о князьях владимирских и связанного с ним цикла литературно-публицистических произведений[34] дает возможность изучить историю создания родословной легенды московских великих князей и роль генеалогических памятников в идейной борьбе XV – XVI вв.
   Дальнейшее изучение русских летописных сводов XV – XVI вв. позволило не только выявить полностью великокняжеские родословные росписи, помещенные в них (работа, начатая А. А. Шахматовым[35]), но и обнаружить генеалогические вставки, сделанные в интересах отдельных семей. Наблюдения А. Н. Насонова показали, что во владычные летописные своды конца XV – XVI в. включались не только известия биографического характера, как в Ермолинскую летопись, но и целые родословные легенды[36]. Причем в основном появление таких записей связано с деятельностью Троице-Сергиева монастыря[37]. Исследуя разные редакции списка новгородских посадников, помещенного в новгородских летописных сводах, В. Л. Янин пришел к выводу, что первоначально в списке был выдержан хронологический принцип записи лиц, но уже в начале XV в. он был отредактирован в генеалогическом плане, т. е. рядом записаны лица, состоявшие в родстве, даже если между сроком исполнения ими должности существует большой временной разрыв[38].
   Такие источниковедческие исследования различных памятников расширяют круг специфических генеалогических источников и существенно расширяют наше представление о зарождении родословных знаний на Руси, ранних формах генеалогических источников и истории генеалогии.
   Генеалогия занимает большое место в развитии таких вспомогательных исторических дисциплин, как нумизматика, сфрагистика, дипломатика. Само развитие этих наук, систематизация и исследование массового материала в советской историографии привели к тому, что материал нумизматики и сфрагистики стал базой для исторических работ, посвященных изучению зарождения и формирования государственного аппарата древней Руси, политической истории русских княжеств[39]. Начало такому исследованию было положено А. В. Орешниковым, определившим монеты как источник, который «иногда является настоящим подспорьем при исторических исследованиях»[40]. А. В. Орешников видел в монетах источник по древнерусской генеалогии[41]. Хронологическая таблица древнерусских монет, составленная при изучении истории чекана, сопоставима с генеалогической таблицей русских князей, выпускавших эти монеты. Для XIV – начала XV в. такие наблюдения важны, так как письменные источники сохранили о жизни отдельных княжеств лишь отрывочные записи, а родословные росписи XVI в. в известиях за этот же период, как правило, восходят к устным семейным преданиям и нуждаются в специальной проверке. Исследования А. В. Орешникова уже позволили уточнить отдельные родословные записи XVI в.
   В дальнейшем эта работа была продолжена Н. Д. Мец[42].
   Изучение княжеских булл позволило В. Л. Янину создать достаточно обоснованный список христианских имен русских князей XI – XIII вв., практически неизвестных письменным памятникам. Причем сведения, полученные при систематизации материалов сфрагистики, четко соотносятся с генеалогической таблицей князей, составленной по летописям и актам из их княжеских имен[43].
   Привлечение нового круга массовых источников смежных исторических дисциплин для исследований по древнерусской генеалогии – достижение советской исторической науки. Дореволюционная историография лишь иллюстративно использовала в генеалогических работах те немногочисленные памятники, принадлежность которых отдельным князьям была известна.
   После Великой Октябрьской социалистической революции стал доступен для исследования и публикации массовый актовый материал, в основном из монастырских архивов. Это открыло новые возможности для генеалогии. Частные акты являются тем источником, по которому можно наиболее точно проследить историю землевладения, переход отдельных владений из одной семьи в другую, брачные связи между различными семьями. Отметим, что в древнерусских родословных росписях женские имена – большая редкость, а упоминания о свадьбах единичны.
   Кроме того, круг семей, восстанавливаемый по актам, часто отличается от круга, записанного в родословных росписях. Для XVI – XVII вв. сохранились родословия верхушки правящего класса, рядовая масса дворянства, служившего по городам, в родословные книги не попала, поэтому акты часто являются тем источником, по которому можно составить родословную таблицу таких семей.
   Большая заслуга разработки метода анализа актового материала в генеалогическом исследовании принадлежит С. Б. Веселовскому. Можно с полной уверенностью сказать, что возрождение генеалогического исследования в советской исторической науке связано с его именем. С. Б. Веселовский занимался историей древнерусской вотчины, и реконструкция первоначального ее состава, исследование состава вотчинников привели его к занятиям генеалогией. Всей своей работой (С. Б. Веселовский написал монографические исследования по истории крупнейших русских княжеских и боярских семей[44]) он показал, что при решении ряда вопросов землевладения, складывания класса феодалов, образования государственного аппарата и др. конкретное генеалогическое исследование необходимо и дает новые аспекты освещения исторических проблем.
   Особый интерес представляют его исследования по истории мелких вотчинников, частично включенные в монографию «Село и деревня Северо-Восточной Руси XIV – XVI вв.», в которых генеалогические таблицы различных семей составлены на основе актов. Впервые в русской генеалогии С. Б. Веселовский здесь разрабатывает методику реконструкции родственных связей между отдельными лицами при отсутствии современных родословных росписей[45].
   Источником, дающим сведения по истории семьи древнерусского города, являются берестяные грамоты. Их отличием от документов, дошедших до нас в составе архивов, является то, что как датирующим признаком, так и признаком, связывающим каждую грамоту с целым кругом археологических памятников, являются их стратиграфические данные.
   Богатство известий берестяных грамот в генеалогическом аспекте рас-крыто в работах В. Л. Янина. Комплексный анализ письменных источников и археологического материала позволил автору осветить жизнь феодальных семей во всех аспектах – экономическом, политическом, культурном, а также связать ее с политической борьбой в Новгородской республике[46].
   В работах В. Л. Янина, где данные археологии проверяются и дополняют известия письменных источников, виден новый метод генеалогического исследования, представляющий синтез известий сфрагистики, письменных источников, памятников материальной культуры. Все, даже самые мелкие известия об одном лице образуют единую цепь, связывающую события политической жизни[47].
   История бытования родословия великих князей литовских в Русском государстве XV – начала XVI в., причины создания различных редакций этого родословия изучены В. Т. Пашуто[48]. Кроме этого, автор впервые в русской историографии опубликовал таблицы матримониальных связей русской княжеской династии с иностранными дворами XI – середины XIII в.[49]
   Появившиеся в последние годы работы по истории землевладения, складывания правительственного аппарата Русского государства и др. часто содержат конкретные генеалогические исследования, посвященные истории отдельных фамилий. Такой работой является монография А. И. Копанева[50], где собран значительный круг сведений о роде Монастыревых, отдельных фамилий Белозерских князей (Кемских, Ухтомских и др.). Подробно исследована легенда родословных книг о происхождении рода Монастыревых и на основе других источников показаны ее полная состоятельность и возможное использование семейных преданий при ее составлении.
   Вкладом в развитие русской генеалогии являются работы А. А. Введенского о Строгановых[51]. При изучении истории этого рода впервые в русской историографии появилась генеалогическая работа, посвященная истории крестьянской семьи[52]. В работах А. А. Введенского дана полная история рода Строгановых, большое внимание уделено и экономическому росту отдельных ветвей дома и связи их с московским правительством.
   Генеалогии в ее социально-политическом аспекте посвящены работы В. Б. Кобрина[53]. Составленный им список опричников является самым полным не только по количеству упомянутых лиц, но и по объему собранных о них сведений. Если подходить к оценке этой работы с точки зрения генеалогического исследования, то можно утверждать, что здесь впервые объединены социально-экономическое и социально-политическое исследования при изучении истории отдельных фамилий.
   Большое значение для генеалогии имеют работы А. А. Зимина по истории государственного аппарата России XVI в.[54] Вопросы генеалогии в них тесно связаны с вопросами образования государственного аппарата, как центрального так и местного. Основное значение этих трудов заключается в том, что в них решаются вопросы социально-политической истории России конца XV – XVI в. Но, помимо этого, они содержат массу сведений о службе, родстве, участии в политической жизни всех лиц, занимавших какое-либо официальное положение в это время.
   В трудах А. А. Зимина сформирован новый метод генеалогического исследования: отбор биографических сведений об отдельных лицах сочетается в них с источниковедческим анализом документов, содержащих эти сведения.
   Все больше внимания уделяется генеалогии купеческих и промышленных родов. Это и происхождение, и складывание в XV – XVII вв. купеческих фамилий, и их история в более позднее время[55]. Фактически эти работы освещают историю русской буржуазии.
   Большой интерес представляют методы генеалогического анализа документов личного состава правительственных учреждений середины XVIII в., предпринятые С. М. Троицким[56]. Это первый опыт в советской историографии массового исследования генеалогических памятников того времени.
   Значительное место занимает генеалогия в работах, посвященных общественно-политической истории, но здесь больше сделано литературоведами, которые часто привлекают генеалогию при датировке, атрибуции произведений, при изучении биографии общественных деятелей[57].
   При исследовании истории общественно-политических движений генеалогические наблюдения часто помогают решить важные проблемы, например вопросы формирования первых политических организаций. Большая работа проделана М. В. Нечкиной, которая подробно исследовала родственные связи декабристов, проследила взаимоотношения между членами организаций, предшественниц Южного и Северного обществ[58]. Такие сведения помогают автору при источниковедческом анализе следственных дел декабристов.
   Особенно интересны генеалогические известия, приведенные М. В. Нечкиной в исследовании о формировании мировоззрения и деятельности А. С. Грибоедова[59].
   Все родственные и дружеские связи А. С. Грибоедова, начиная с детских лет и учебы в Московском университете, прослеженные автором, показывают его тесные отношения со многими деятелями, принимавшими участие в тайных организациях 20-х годов XIX в. Именно эти сведения вопреки показаниям декабристов во время следствия и показаниям самого Грибоедова дают возможность М. В. Нечкиной сделать вывод об участии Грибоедова в движении декабристов и о его влиянии на них[60]. Установление родственных связей Грибоедовых с Паскевичами позволяет определить, почему Грибоедов был освобожден из-под следствия.
   Аналогичная работа проделана Э. С. Виленской при исследовании формирования революционного подполья 60-х годов XIX в.[61]
   Знание генеалогии необходимо для целенаправленного розыска исторических документов при комплектовании архивов. Принципиальные вопросы такого поиска поставлены в статье О. В. Петровой[62]. Автор выделяет два момента, когда необходимы генеалогические поиски: при определении круга лиц, у которых в первую очередь следует искать документы любого деятеля (его непосредственные потомки, потомки его родственников и друзей), и при установлении подлинности документов, так как только они позволят проследить цепочку лиц от автора до последнего владельца[63]. О. В. Петрова не только разрабатывает теоретические посылки такого поиска, но и дает обзор фондов генеалогов XIX – ХХ вв., материалы которых могут служить справочниками в генеалогических исследованиях. Этот большой вопрос – генеалогия и архивное дело – поставлен в нашей науке впервые и требует дальнейшей разработки.
   Формируется генеалогическое исследование и при изучении различных вопросов истории советского общества. Разрабатывается методика обработки массового материала для таких исследований[64]. Наибольшее развитие генеалогия получает пока в социологических исследованиях, где изучение истории семьи связано с изучением формирования социальной структуры общества, истории классов[65]. В связи с этим все чаще встает вопрос о необходимости изучать историю рабочих и крестьянских династий, поскольку такие конкретные исследования могут быть основой для обобщающих работ. Но такие работы еще не получили широкого распространения.
   Приведенный обзор современной литературы, как специально посвященной генеалогии, так и использующей генеалогические наблюдения при решении различных исторических проблем, показывает, что в советской исторической науке генеалогия как вспомогательная историческая дисциплина получает все большее развитие. Уточняется представление о ее предмете, методах и источниках, что дает возможность сделать научное определение этой дисциплины. Существенно расширился круг источников генеалогии и совершенствуется метод их анализа. Очень важным является использование материалов других вспомогательных дисциплин истории как источников по генеалогии.
   Но вместе с тем сказывается отсутствие специальных работ по генеалогии, где был бы обобщен конкретный метод, разработанный отдельными историками, и выработано ее научное определение применительно ко всем периодам истории. Кроме того, практически не привлекаются в исследованиях генеалогические документы XVII– XVIII вв., поскольку еще не выявлен их полный комплекс, не проведено источниковедческое исследование. У нас нет генеалогических монографий по истории складывания пролетариата, купечества, интеллигенции. А как показывают немногочисленные работы, их появление поможет полнее осветить формирование классов в России и различные аспекты политической борьбы.
   Генеалогия как вспомогательная историческая дисциплина в советской историографии еще только формируется, но ее дальнейшее развитие будет способствовать решению самых разнообразных проблем истории.

Юзеф Вольф в Петербурге
(Из истории генеалогических исследований в последней четверти XIX века)
[66]

   Тем, кто занимается социально-политической историей России, Литвы, Польши XV – XVI вв., хорошо известно имя Юзефа Вольфа, автора великолепных генеалогических работ по истории русско-литовских княжеских родов.
   Однако в историографии последней четверти XIX в. деятельность этого исследователя еще не нашла достаточного признания. В настоящей работе предпринята попытка осветить лишь один, петербургский этап его творчества. Вполне очевидно, что полностью оценить его работы, методику, общественные взгляды станет возможно лишь после создания научной биографии Ю. Вольфа. Но уже сейчас можно представить формирование методов работы Ю. Вольфа, определить их роль в развитии русской и польской генеалогии.
   В 1876 г. двадцатидвухлетний Осип Людвикович Вольф (так именуется Юзеф Вольф в переписке 70–80-х годов XIX в.) вступил в книгоиздательское и книготорговое предприятие своего дяди и тестя Маврикия Осиповича Вольфа. Около десяти лет он жил в Петербурге[67]. Эти годы были чрезвычайно важными для Ю. Вольфа: он собрал основные материалы для своих работ, изучив акты Литовской метрики, хранившиеся в архиве Сената. В это же время были опубликованы пять из шести его работ по генеалогии[68]. После 1882 г. «Товарищество» возглавили жена М. О. Вольфа Леонтина Эммануиловна, их сын Александр Маврикиевич и зять Осип Вольф[69]. Имя Осипа Людвиковича Вольфа как одного из директоров фирмы мы находим наряду с именем Александра Маврикиевича Вольфа на бланках «Товарищества» 1884–1885 гг.[70] Очевидно, активная деятельность Ю. Вольфа, связанная с изданием книг, началась еще в 1881 г.[71] По словам С. Ф. Либровича, Ю. Вольф «внес как бы новую свежую струю в эту деятельность (книгоиздательскую – М. Б.), своими советами способствовал привлечению многих новых литературных сил, изданию нескольких ценных научных и общелитературных книг»[72].
   После 1885 г. имя Ю. Вольфа в издательских делах не упоминается: очевидно, где-то около этого времени он вернулся в Варшаву. По словам С. Ф. Либровича, он умер в 1900 г., в возрасте сорока семи лет.
   Интересна семья, из которой происходил Ю. Вольф. В прошлом веке из нее вышли деятели, сыгравшие крупную роль в истории русской и польской культуры, а также польского освободительного движения. Родной дядя Ю. Вольфа – Эдвард Вольф – был известным пианистом и композитором, преподавал в Парижской консерватории. Генрик Венявский – двоюродный брат Вольфа – был выдающимся скрипачом XIX в., Юзеф Венявский – талантливым пианистом[73]. Большую роль в истории книжного дела в России в 40–70-х годах XIX в. сыграл Маврикий Осипович Вольф[74].
   Издательство Вольфа публиковало в 70–80-е годы массу художественной и детской литературы, книг по технике и сельскому хозяйству, оперных и опереточных либретто и др., но интерес издателей к научной, и в частности исторической, литературе очевиден[75].
   Книжный магазин М. О. Вольфа в Гостином дворе Петербурга в 60–70-е годы был известен как место, где собирались писатели, где обсуждались насущные вопросы общественной и культурной жизни. С М. О. Вольфом поддерживали приятельские отношения писатели Н. С. Лесков, А. Ф. Писемский, А. П. Мельников-Печерский, И. А. Гончаров и др., многие журналисты, военные и политические деятели. Здесь же давал импровизированные концерты Генрик Венявский[76].
   Для вас эти сведения важны тем, что здесь Ю. Вольф познакомился с графом К. Ф. Ожаровским, который, по словам С. Ф. Либровича, помог ему получить доступ к книгам записей Литовской метрики, хранившимся в архиве Сената. Ю. Вольфа с К. Ф. Ожаровским сблизила именно любовь к историко-генеалогическим исследованиям[77].
   Документы Литовской метрики в XIX в. были доступны для очень ограниченного круга исследователей[78]. В сентябре 1878 г. К. Ф. Ожаровский получил разрешение для работы с писцом над исследованием истории литовского дворянства[79]. Можно предположить, что Ю. Вольф помогал Ожаровскому в обработке материала.
   Достаточно яркое представление об интересах Юзефа Вольфа дает каталог его библиотеки[80]. Страсть Ю. Вольфа к книгам, причем именно по истории, генеалогии и редким изданиям XVI – XVII вв., отмечалась С. Ф. Либровичем. Специфичность его библиотеки, отражающая интересы автора, определена в названии: «Каталог исторической библиотеки сочинений, относящихся к Древней Польше и Литве, принадлежавшей Осипу Людвиковичу Вольфу в Варшаве».
   Основную массу изданий на русском языке представляют публикации ис-точников по истории России, Литвы и Польши XVI – XVII вв.
   Практически у Вольфа были собраны все опубликованные документы по истории Белоруссии, Польши и Литвы. В библиотеке есть общеисторические работы и специальные исследования по средневековой истории Литвы и Польши (Н. М. Карамзин, М. К. Любавский, Н. И. Костомаров и др.), очевидно, каким-то образом повлиявшие на формирование взглядов Ю. Вольфа.
   Русской генеалогической литературы, кроме книги Н. И. Петрова «История родов русского дворянства (1886), нет, среди французских названий упомянута книга П. Долгорукова. Специальные работы по генеалогии есть в немецком разделе библиотеки – справочники, генеалогические таблицы. Большое место занимают мемуары (во всех разделах библиотеки), монографии об истории польской знати (Потоцких, Сапег, Чарторыйских), книги об истории разделов Польши и о революционных движениях 1794, 1830, 1862 гг.
   Состав исторической библиотеки показывает интересы автора прежде всего к истории Польши и Литвы XVI – XVII вв. и общественно-политических движений конца XVIII – XIX вв.
   Список литературы, помещенный в книге Ю. Вольфа «Князья литовско-русские…», достаточно полно раскрывает солидную фактическую базу его работ. Говоря о времени создания работ Ю. Вольфа, мы вынуждены опираться на даты их публикации и не всегда можем определить последовательность их написания. Очевидно, очерк «О князьях Кобринских» был первым, поскольку он был доложен на заседании Краковской Академии наук в 1882 г.[81]
   Систематическое изучение публикаций документов XV – XVI вв. и материалов Литовской метрики дало Ю. Вольфу возможность исправить и расширить сведения уже опубликованных работ о ближайших потомках литовского великого князя Гедимина. Именно как дополнения и исправления к работам К. Стадницкого были написаны очерк «О князьях Кобринских» и книга «Род Гедимина»[82].
   «Сенаторы и сановники» (1885), появившиеся под влиянием аналогичной работы Ю. Блешыньского, – это обработка сведений актового материала о государственных должностях, а краткие в четыре строчки сведения из этой книги о литовском земском подскарбии начала XVI в. Аврааме Езофовиче вылились в специальный очерк об этом деятеле[83]. Среди других генеалогических работ того же времени исследования Вольфа выделяются прежде всего широким использованием и критическим осмыслением актового материала, в частности актов Литовской метрики. Ю. Вольф сообщает не одни лишь биографические сведения, но и излагает свое мнение по отдельным историческим вопросам.
   «Сенаторы и сановники» (1885) представляет собой справочник должностных лиц Великого княжества Литовского[84]. Ю. Вольф не только дает списки чинов государственного аппарата Литвы, перед каждым из таких списков он составляет краткую справку о времени возникновения этой должности, присущих ей функциях, их изменениях и т. п. В отличие от высказанного позднее в книге «Князья литовско-русские…» мнения, что в правах и положении князей Литва брала пример с России, возникновение государственного аппарата, отдельных должностей в Великом княжестве Литовском Ю. Вольф связывает с подражанием Польше: «В Польше каждый должен был кем-то быть, каждый стремился к титулу и должности. Это не требовало работы, не вынуждало к самопожертвованию, но придавало достоинства и значения. В Литве должности возникали постепенно, по примеру Короны»[85].
   Книга о Пацах (1885) – первый опыт большой историко-генеалогической работы об одной семье. А последняя книга – «Князья литовско-русские…» (1895) – это уже большой сводный справочник, содержащий прокомментированные родословные росписи всех княжеских родов, служивших в XIV – XVI вв. в Литве и отчасти на Руси (Рюриковичи, Гедиминовичи, выезжие из других стран). В эту книгу вошли предшествующие работы Ю. Вольфа – целиком «Род Гедимина» и «О князьях Кобринских», материалы из других исследований, связанные с историей княжеских семей.
   Все работы Ю. Вольфа посвящены истории конкретных семей и лиц. Очерк, посвященный Аврааму Езофовичу, целиком написан по материалам Литовской метрики, в котором автор умело использовал косвенные свидетельства актов. Ю. Вольф отмечает, что не сохранились основные материалы, подтверждающие продвижение Авраама по служебной лестнице, принятие им христианства, возведение его в дворянство, нет и акта о назначении его подскарбием Великого княжества Литовского[86].
   Чтобы написать биографию Авраама Езофовича, Вольф использует косвенные показания источников: подписи подскарбия под актами, упоминание о нем, как о свидетеле сделок, участнике церемоний. Поэтому при отсутствии исчерпывающих записей в документах все же каждый момент в этой биографии подтвержден актами.
   В книге «Князья литовско-русские…», говоря о происхождении литовских князей, Ю. Вольф отмечает, что в Литве, которая в данном случае брала пример с Руси, этот титул применялся только к лицам, происходившим непосредственно от княжеской династии. В Литве князьями были потомки правящей литовской династии и потомки русских князей. «Будучи только потомками господствующей династии, князья составляли замкнутое в себе сословие; кто не был князем, не мог им стать»[87].
   Княжеский титул в Литве, как полагал автор, не мог дать ни король, ни состояние. Отмечая, что русские родословные легенды упоминают «о выезде предков некоторых князей из-за границы», Вольф считает, что «это, очевидно, позднейшие вымыслы, придуманные якобы для возвеличивания рода»[88]. В то же время родословие литовских князей, составленное в XVI в., заслуживает, по мнению Вольфа, большого доверия, когда сообщает о происхождении современных ему княжеских семей, сохранивших в то время еще «свежие воспоминания о своих предках»[89].
   Такие изыскания были нужны Вольфу, чтобы отделить фамилии, восходящие к средневековым княжеским родам, от фамилий, приписавшихся к этим родам. Эта работа была начата в книге «Род Гедимина» и завершена в монографии «Князья литовско-русские…», где есть специальный раздел «Псевдокнязья».
   Изучение актового материала убеждает Ю. Вольфа в том, что «все истинные князья – во всяком случае до второй половины XVI в. – постоянно титуловались князьями, никогда не опуская своего титула; естественным выводом из этого будет, что все, кто в упомянутой эпохе выступает без княжеского титула, князьями не были». В то же время с конца XVI в. множество семей стремилось доказать свое княжеское происхождение. «Сходство имен, прозвищ, патронимов, гербов, ошибки хронистов, описки переписчиков документов использовались наилучшим способом»[90].
   Начиная с первой работы «О князьях Кобринских» и до последней «Князья литовско-русские…», Вольф везде тщательно прослеживает все сведения о родоначальниках, отделяя потомков княжеских родов от семей, приписавшихся к князьям. Уже в отзыве З. Радзиминского на работу «О князьях Кобринских», опубликованном в 1884 г., отмечался великолепный анализ сведений различных источников, позволивший Вольфу установить родоначальника Сангушков. З. Радзиминский писал, что вопрос о происхождении Сангушков был поставлен еще К. Стадницким, и только спустя тридцать лет Ю. Вольф «поднял брошенную им в пространство перчатку» и разрешил эту проблему[91]. Большое место в книге «Род Гедимина» занимает и определение родоначальников княжеских семей. Здесь сам материал – биографии сыновей Гедимина и Ольгерда – дает возможность автору проследить, какие из княжеских литовских родов восходили к правящей династии. Все эти материалы вошли в книгу «Князья литовско-русские…», как в книгу «Род Гедимина» вошли исследования о родоначальниках князей Кобринских и Сангушков из более ранней работы.
   Характерная черта, выделяющая работы Ю. Вольфа, – это исчерпывающее использование актового материала. Оно выражается не только в широте и количестве привлеченных актов, но и в том, что автор полностью использовал содержание каждого документа: известия об отдельных лицах, установление родственной связи между записанными в источнике лицами, свидетельства о должностном положении тех, кто скреплял документ, и т. д. Надо сказать, что акты – почти единственный источник для XV – XVI вв., позволяющий установить родственные связи между отдельными семьями, поскольку их сведения относятся одновременно к двум или более семьям, находящимся в родстве.
   Ю. Вольф не только дает отсылки на использованные документы, каждый раз – в тексте или ссылке – он приводит характеристику документа, на который опирается: вид, точную дату, место выдачи, иногда краткое изложение содержания. Как и в отношении родословных легенд XVI в., Вольф четко оценивает свое отношение к документу, приводит свои соображения относительно мест, где возможна ошибка.
   Определяя происхождение той или иной семьи, Ю. Вольф, кроме показаний источников, конкретно-исторического материала, широко использует для своих доказательств сведения антропонимики. Впервые он привлек их в монографии о Пацах. Чтобы выявить родоначальника Пацев, Вольф собрал и сопоставил известия о ряде лиц XV–XVI вв., имевших прозвище Пац, а также определил время, когда, став родовым прозвищем ряда семей, как индивидуальное оно уже не встречалось[92]. Эти наблюдения имеют более общий характер, связанный с проблемой происхождения фамилий в средние века. Они приводят Ю. Вольфа к выводу, что «имена, прозвища и фамилии, происходящие от названия местности, не были исключительно привилегией князей, но употреблялись и в других слоях общества»[93]. Широко использует Ю. Вольф данные антропонимики и при определении фамилий лиц, приписавшихся к потомкам Гедимина, причем эти данные, как правило, сочетаются с определением истинного родоначальника семьи.
   Вся трудоемкость предпринятой работы, а также трудности обработки актового материала охарактеризованы им во введении к книге «Пацы»: «Работа эта, основанная почти исключительно на документах, содержащихся в Литовской метрике, есть лишь только собрание материалов, которые трудно из-за их содержания объединить в единое целое. Насколько документы метрики достоверны и ценны, настолько их содержание всегда архисухое, касается пожалований, покупки или продажи, состояний, процессов или договоров, реже записей и завещаний. Такой материал для желающего его использовать представляет большие трудности, особенно если увлечение историей и желание служить отечественной истории должны заменить беглое перо и критические чувства»[94].
   Работы Ю. Вольфа не проходили незамеченными. В рапорте метриканта в 1884 г., где перечислены все работы, написанные по материалам Литовской метрики, упомянут очерк «О князьях Кобринских»[95]. В 1886 на книгу «Род Гедимина» появилась рецензия в журнале «Исторический вестник». Автор рецензии ставит книгу Ю. Вольфа в один ряд с работами Антоновича, Кояловича, Иловайского. Особо подчеркивается, что здесь впервые использованы материалы Литовской метрики и работы русских историков. Общая оценка книги высокая: «Вообще труд г. Вольфа, хотя и специально генеалогический, тем не менее затрагивает весьма важные вопросы»[96].
   В 1885 г. был опубликован в переводе на русский язык очерк об Аврааме Езофовиче[97]. В архиве А. А. Шахматова хранится рукописный перевод раздела о князьях Мосальских из книги «Князья литовско-русские…»[98]. Работы Ю. Вольфа неоднократно использовались исследователями, занимавшимися проблемами политической истории Литвы[99]. Они используются и современными историками.
   Значение работ Ю. Вольфа в истории польской генеалогической литературы достаточно полно определено В. Двожачеком: «Несмотря на наличие более поздних работ, касающихся этой же темы, написанных различными историками и имеющих иногда содержание хотя бы с виду более эффектное, фундаментом надежных сведений для исследователя остаются по сей день неоценимые «Князья литовско-русские»[100]. Они занимают видное место и в русской генеалогии того времени.
   В 80-х годах XIX в. и складывались основы тех направлений в генеалогии, которые получили бурное развитие в конце XIX – начале ХХ в.: публикация отдельных дворянских родословий, которая «все более становится предметом тщеславной моды», и «стремление обобщить громадный материал предмета», которое «сказывается в появлении работ по библиографии генеалогии, в создании сводных тематических работ»[101]. Надо сразу сказать, что русские генеалогические справочники П. Долгорукова, А. Б. Лобанова-Ростовского, хотя и широкие по кругу записанных фамилий, но содержащие случайный биографический комментарий, не могут сравниться в этом плане с работами Ю. Вольфа. Лишь опубликованные в 80-х годах монографические работы А. В. Экземплярского по истории отдельных великих княжений[102] по манере изложения материала напоминают работы Вольфа, но в них несравненно ýже круг привлеченных источников и состав росписей.
   Одновременно с книгами Ю. Вольфа была опубликована монография П. Н. Петрова «История родов русского дворянства», вызвавшая отзывы А. П. Барсукова и Д. Ф. Кобеко[103]. Эти работы наиболее отчетливо показывают состояние как источниковой базы, так и методических приемов русских генеалогов. Прежде всего, для них характерно случайное привлечение актового материала и вытекающее из этого отсутствие сведений о браках и, следственно, о связях между отдельными семьями. Связь между рядом семей, образовавшаяся в результате браков, и, как возможный результат этого, участие их в одних и тех же политических группировках, потомственная служба в государственных учреждениях, образование единых земельных владений в работах русских генеалогов не затрагивались.
   Для работ этого времени характерен также отказ от научного анализа родословных легенд. Вопрос о действительном происхождении родоначальника фамилии, о причинах создания родословных легенд подменялся дворянскими историками анализом сомнительных фактов, записанных в этих легендах, из которых самые фантастические опровергались. И тем более в русской генеалогии никогда не вставал вопрос о семьях, ложно приписавшихся к княжеским родам.
   Следует отметить и различия в характере источников по средневековой русской и польско-литовской генеалогии. Русские исследования опирались на подлинные родословные росписи XVI – XVII вв., дополненные летописным и выборочным актовым материалом. Польские генеалогические работы XIX в. чаще базировались на актовом материале, который в то время был достаточно широко опубликован. А отсутствие официальных родословных росписей XVI в., вело к выработке методики, позволяющей как можно полно использовать сведения актов для нужд генеалогии.
   В работах Ю. Вольфа везде, где это было возможно, привлечены росписи русских родословных книг. Соединенные с известиями актов XV–XVII вв., они и дали то богатство сведений, которое мы находим в «Князьях литовско-русских…».
   И в заключение следует остановиться на одной энциклопедической статье, связанной с проблемами авторства ряда исследований Ю. Вольфа.
   В 1897 г. в словаре Брокгауза и Эфрона В. В. Руммель опубликовал статью «Ожаровские», где авторство книг «Пацы», «Род Гедимина» и «Князья литовско-русские» приписано «известному знатоку древней польской генеалогии К. Ф. Ожаровскому, он же издал (анонимно) трехтомное исследование о Сапегах[104]. Ю. Вольф также называет К. Ф. Ожаровского автором книги «Сапеги»[105]. Книги о Сапегах и Пацах состоят из поколенных росписей, содержащих обширные биографические очерки о каждом лице. Основная масса сведений почерпнута из книг Литовской метрики; практически этот источник в других работах по генеалогии не использовался. Оформлены обе книги полиграфически одинаково, а первый том «Сапегов» (1890) напечатан в той же типографии, что и «Пацы»[106].
   Но на этом сходство кончается. Для книг Ю. Вольфа характерно дословное совпадение сведений об одних и тех же лицах в разных работах, в каком бы контексте они ни приводились. Главное отличие работ Ю. Вольфа от книги «Сапеги» в том, что во вступительной части в книгах Вольфа всегда есть историческая концепция. Вольф старается объяснить происхождение дворянства, особенности положения князей, особенности положения польского дворянства в средневековье: «В прошлом привилегированное сословие – шляхта – имело свои права, а сословное неравенство привилегии и особые права, которые сегодня признаются за избыточные, соответствовали определенной эпохе цивилизации»[107]. Автор говорит о происхождении понятия «князь», сравнивает его с другими дворянскими титулами, дает характеристику материалов Литовской метрики, пишет о трудностях работы с ними, о закономерностях образования фамилий. Книги Ю. Вольфа – не просто генеалогические справочники, а историко-генеалогические исследования.
   Книга о Сапегах по своему научному уровню стоит ниже книг Ю. Вольфа. Это в прямом смысле слова генеалогический справочник, хотя и великолепно оформленный, с обширным фактическим материалом: в нем опубликованы ценные документы по истории Сапег. Если сравнить в столь близких по форме книгах «Пацы» и «Сапеги» вступительную часть, где излагается семейная легенда, то это различие видно сразу. Ю. Вольф объясняет значение слова «пац», перечисляет лиц с этим прозвищем, упоминаемых в документах XV – XVII вв., разбирает и отвергает позднюю легенду о происхождении Пацев из Италии. В предисловии к «Сапегам» не сказано о происхождении этой семьи, а лишь описано, как они получили княжеский титул от германского императора.
   В книге «Князья литовско-русские…» Ю. Вольфа легенда Сапег по форме ближе к легенде Пацев из работы «Пацы». Здесь разобраны ошибки, благодаря которым в некоторых генеалогических трудах Сапеги считались потомками Гедимина, а также вопросы о подделках ранних документов, относящихся к Сапегам[108].
   Не вызывает сомнений, что доступ к Литовской метрике был у Вольфа лишь благодаря К. Ф. Ожаровскому. Мы не исключаем возможности того, что Ю. Вольф участвовал в создании книги «Сапеги», написанной на том же материале и в той же манере, что и его книги[109]. Можно предположить, что материалы Литовской метрики, которая с 1878 г. в течение четырех лет копировалась для Ожаровского, обрабатывал и готовил к изданию Ю. Вольф, но окончательное редактирование книги «Сапеги» принадлежит К. Ф. Ожаровскому. Поэтому «Сапеги» и стоят в одном ряду с традиционными генеалогическими книгами того времени. Если наше предположение правильно, то, вспомнив, что «Сапеги» издавались в 1890–1894 гг., можно понять, почему Ю. Вольф, за три года опубликовавший пять работ (одну в 1884 г., три в 1885 г. и одну в 1886 г.), шестую напечатал лишь в 1895 г.
   Таковы известные нам сведения о молодом и увлеченном исследователе русско-литовской истории, как охарактеризовал Ю. Вольфа З. Радзиминский, представлявший в 1882 г. его работу о князьях Кобринских[110] на заседании в Кракове.
   Эти сведения позволяют говорить, что Ю. Вольф был самостоятельным и оригинальным исследователем по генеалогии княжеских семей, он сумел создать высоконаучные генеалогические справочники, сохранившие свое значение до наших дней. Ю. Вольф не создал собственной научной концепции о происхождении и эволюции дворянства, его исторические рассуждения тесно связаны с идеями современных ему либеральных историков. Но сама мысль связать задачи генеалогии с задачами исторического исследования – вопросами происхождения дворянских титулов и привилегий, государственных должностей, проблемами ономастики, проверкой достоверности родословных легенд и др. – была новой и прогрессивной, так как в то время основной целью, которую видели перед собой авторы генеалогических работ, являлось возвеличивание истории отдельной семьи, иногда в ущерб исторической правде.
   Можно сказать также, что жизнь в Петербурге не только дала толчок для серьезного изучения источников по генеалогии, но и способствовала разви-тию научных взглядов Ю. Вольфа.

К 140-летию Николая Петровича Лихачева[111]

   Я привык, что со мной все происходит не по шаблону.
Из письма Н. П. Лихачева С. Ф. Платонову
   Еще пятьдесят лет назад отечественная историография относила Н. П. Лихачева к тем буржуазным историкам, чьи исследования отличаются мелкотемьем. Сегодня авторы многих работ, посвященных анализу творческого научного наследия Н. П. Лихачева, не скупятся на эпитеты. «Крупнейший историк, в трудах которого источниковедение достигло высшего для буржуазной историографии предела» (В. Л. Янин); «разносторонность интересов ученого была обусловлена его пониманием исторического источниковедения, единства письменного источника и вещественного…» (Л. Н. Простоволосова); «историк по образованию, владелец музея стал крупнейшим в России специалистом в области вспомогательных исторических дисциплин… то, что он начинал, теперь называется «комплексным источниковедением» (М. Л. Свойский).
   Такое же разнообразие оценок деятельности Н. П. Лихачева было и при его жизни. Еще двадцатилетним, начинающим ученым он понял, что главное для него – «всепоглощающая страсть к архивным и кабинетным разысканиям» при полном отвращении «к административной деятельности» и «хладнокровное отношение к педагогической» деятельности. Поэтому Н. П. Лихачев так и не сделал чиновничьей карьеры, хотя какое-то время работал в Публичной библиотеке, не стал популярным лектором, хотя преподавал в Петербургском археологическом институте.
   Разносторонняя критика развернулась и вокруг его докторской защиты (1891 г.); докторский диспут длился шесть с половиной часов, а затем продолжался на страницах газет. Н. П. Лихачева обвиняли в узости темы, увлечении фактами, его сочинение «Бумага и древнейшие бумажные мельницы в Московском государстве» сравнивалось с библиотечным каталогом. Однако любому, когда-либо обратившемуся к его работам, видно, что они написаны с истинным увлечением и любовью к источнику, к затронутой теме.
   О Лихачеве мало вспоминают как об активном организаторе науки, а ведь он не только состоял почти во всех исторических обществах России, он сам был одним из основателей Русского генеалогического общества в С.-Петербурге, издал четыре тома «Известий РГО», был в числе тех, кто возобновил деятельность РГО в 1919 г. В одном из протоколов заседания общества было записано, что Лихачев подарил все свои записи об истории родословных книг Ю. В. Татищеву, который собирался изучать историю создания рукописей.
   Николай Петрович Лихачев принадлежал к старинной дворянской семье, упоминания о деятельности его предков восходят к XV в. Сам Лихачев блестяще охарактеризовал положение своей семьи в русской истории, дав обобщающую характеристику формирования административного аппарата России XVII в.: «В Московской Руси довольно ясно различались два слоя служилых людей – люди родословные и неродословные… Люди родословные обыкновенно своих юных сочленов устраивали на службу не ниже московского дворянства, а многие стольниками с малых лет. Для таких фамилий деловая, приказная служба была редким исключением. Неродословное дворянство, чтобы выбиться из рядовых детей боярских, получить положение и почести, наоборот, выдвигало лучших своих представителей именно путем службы в приказах».
   Не доверяя пышной родословной легенде Лихачевых, Николай Петрович полагал, что его предки принадлежали к тем детям боярским, которых Иван III «испоместил» на Новгородских землях после присоединения Новгорода к Москве. Тогда и появляется впервые Алексей Лихач, от которого пошли Лихачевы. Наибольшего расцвета, («хвастовство», как определил это сам Н. П. Лихачев) семья достигает в XVII в., когда Лихачевы «дотянулись до окольничества, и нет сомнения, что проживи царь Федор Алексеевич еще несколько лет, они попали бы в бояре». В одном источнике XVII в. о Лихачеве Иване есть запись: «Отечеством добр, а собою обышный». Предком Н. П. Лихачева был один из известнейших политических деятелей XVII в. Федор Лихачев – автор биографии царя Федора Алексеевича (этот труд был известен В. Н. Татищеву); к этому же времени восходит начало комплектования семейной библиотеки, сохранившейся до конца XIX в.
   Николай Петрович родился и вырос в Казани, закончил там университет, защитил магистерскую (1889 г.) и докторскую (1891 г.) диссертации, но вся его дальнейшая судьба была связана с С.-Петербургом.
   В 1888 г. была опубликована его первая монография «Разрядные дьяки XVI века», в которой автор в процессе исследования истории государственного учреждения впервые предложил свою теорию происхождения родословных книг в России, доказал существование и состав Государева родословца, составленного около 1555 г. дьяком Елизаром Циплятевым. Эта теория стала отправным пунктом дальнейшего исследования родословных книг, она сохранила свое значение и в наши дни. Для исследователя, занимающегося русской историей, эта книга является своеобразной энциклопедией, настолько она насыщена разнообразными фактами и текстами источников.
   Как-то в раннем списке родословных книг я обнаружила неизвестную в науке легенду-памфлет о роде князей Глинских, которая привела меня в восторг именно редкостью своей формы – памфлет. Готовя текст к изданию, я нашла очень близкий вариант этой легенды в сносках книги «Разрядные дьяки». Мне повезло: у Лихачева была дефектная рукопись, в которой отсутствовали именно «памфлетные» фразы. Однако он оценил необычность самой легенды и опубликовал ее.
   Чем всегда поражает Н. П. Лихачев, так это своей многогранностью. В основном он известен как один из крупнейших специалистов по истории русского средневековья, но он с одинаковым интересом и изяществом изучал историю рукописей, рукописной книги и почерка (составил Картотеку грамотности XVI–XVII вв. по автографам на русских грамотах, в которой собран большой палеографический материал, образцы почерка исторических деятелей, а Лихачев как специалист по почерку делал комментарии об уровне образованности этих людей), водяные знаки (автор одного из известных справочников по филиграням), печати и монеты (русские, европейские, византийские); он же был одним из ведущих специалистов по русской генеалогии, дипломатике, истории искусства. Для Николая Петровича Лихачева характерно умение работать и с письменными, и с вещественными памятниками. Его понятие «дипломатики» включает кроме истории текста актов историю письма во всем его объеме: бумага, водяные знаки, почерк, печати, их эмблематика и способ скрепления. При этом сопоставляются документы разных стран и эпох. Получается яркая картина грамотности и складывается история оформления документа, ведущая к истокам государственности, когда создание письменного документа появилось как потребность зафиксировать юридические нормы, а само письменное оформление свидетельствовало о возросшем уровне общественного сознания.
   Эрудицию и талант Н. П. Лихачева высоко ценили старшие современники. С В. О. Ключевским он беседовал о местничестве и сословиях и поражался его блестящей памяти. Д. Ф. Кобеко взял Н. П. Лихачева на работу в Публичную библиотеку, оценив его страсть к библиографической работе, знания по истории книги.
   Список работ Н. П. Лихачева включает немногим более двухсот названий, куда входят и опубликованные посмертно. К его работам вполне можно применить слова самого Николая Петровича: «С каждым годом материал не стареет, а уясняется». Именно то, что внимание автора часто привлекали конкретные сюжеты, которые он тщательно прорабатывал, сегодня стало толчком к новым открытиям. В 1913 г. он опубликовал статью «Генеалогия рода Корсаковых», в которой изложил историю создания редкого для XVII в. труда – генеалогии с экскурсами в античные времена, со стихами и гербами, составленной Корсаковыми. Затем эта рукопись надолго исчезла из поля зрения историков и вновь была найдена и опубликована А. П. Богдановым.
   Заметки Н. П. Лихачева по генеалогии, родственным связям XVI в. до сих пор используются генеалогами, а работы о происхождении личных прозвищ, фамилий – не только положили начало русской антропонимике, но имеют большое значение при изучении истории сословий.
   Когда-то я посетовала С. Н. Валку, что не видела черновиков, различных вариантов исследований, которые бы показали, как именно работал Н. П. Лихачев. С. Н. Валк улыбнулся и сказал, что у Н. П. не было черновиков и набросков: он писал сразу для публикации.
   А об одном вкладе Лихачева в представления о роли генеалогии в историческом исследовании, сделанном в 20-е гг. XX в., мне также рассказал С. Н. Валк. Он редактировал мою статью, написанную для «Вспомогательных исторических дисциплин», и мы говорили об оценке очерка о генеалогии в книге А. М. Большакова (1924 г.). Валк считал, что моя оценка идей Большакова слишком высока и вдруг сказал, что все, что написал Большаков о генеалогии – это взгляды Н. П. Лихачева. А. М. Большаков был партийным историком, ему поручили написать пособие по всем видам вспомогательных исторических дисциплин. Он ничего не знал о генеалогии, как и большинство молодых историков. Поэтому Большаков обратился к Лихачеву, и тот рассказал ему о генеалогии. Этот рассказ и стал частью пособия, которое затем четыре десятка лет приводило читателей в восторг.
   Кроме исследований по вспомогательным историческим дисциплинам, истории средневековья Николай Петрович занимался историей русского спорта, сам был тяжелоатлетом международного класса и участвовал в соревнованиях на арене цирка. Сохранился его портрет в спортивном трико, украшенном медалями, с лентой через плечо. Уже будучи магистром русской истории, он побеждал на международных соревнованиях по тяжелой атлетике. По преданию, Лихачев был чемпионом Европы, что тогда приравнивалось к чемпиону мира.
   Но, как сознавался сам Н. П. Лихачев, его «всепоглощающей страстью» было коллекционирование. Н. П. Лихачев коллекционировал исторические источники: письменные – от египетских папирусов и клинописи Двуречья до «летучек» (листовок) Французской революции XVIII в., книги – от древних рукописей до редких русских провинциальных изданий; материальные – монеты, печати, мебель, иконы и живопись, и многие другие.
   Коллекционером был не только Николай Петрович, но и другие Лихачевы. Их семейная библиотека также была коллекцией, собиравшейся несколько веков и включавшей рукописные книги. В семье была коллекция монет. А свою личную коллекцию произведений искусства дядя Николая Петровича – А. Ф. Лихачев подарил вместе с особняком городу Казани, и она стала основой Казанского музея.
   Коллекционирование исторических источников роднило Лихачева с такими известными собирателями древностей, какими были его современники – братья Щукины, Третьяков, Бахрушин; только предмет коллекционирования у Николая Петровича был связан с его профессиональной работой. В его коллекции, несмотря на громадный хронологический охват памятников и разнообразие, не было фальсификатов. Коллекция собиралась профессиональным историком по принципу: единый критический подход к историческим источникам и необходимость как можно более широкого их сопоставления и вза-имной проверки. Музей был, скорее, не отражением состояния исторической науки того времени, а своеобразным порывом к новой цели и отражал предчувствия историков многих стран в том, что необходим поиск новых путей исторического исследования.
   Н. П. Лихачев был хорошо известен на европейских аукционах, иногда сам выступал как эксперт. За консультациями к нему обращались и в 20-е гг., когда он уже не мог выезжать из Ленинграда.
   А от некоторых своих собраний он избавлялся: когда изменились его интересы коллекционера, он подарил Русскому музею 1497 икон. Эта коллекция составила около половины собрания икон Русского музея.
   Среди петербуржских историков ходило много легенд о Лихачеве-коллекционере: как он почти контрабандно вывозил в Россию документы, купленные за рубежом, и о том, как в 20-е гг. деньги, выделенные на хозяйство, тратил на раритеты, замеченные на толкучке. Зимой 1917 г., спасаясь от грабежей, семья подпирала входную дверь дома тяжеленным подлинным египетским саркофагом.
   Для себя и своей коллекции Н. П. Лихачев построил дом, а после революции организовал в нем Палеографический кабинет. В этом доме часть мебели и обстановки также представляла историческую ценность. Екатерина Николаевна Кушева, в дальнейшем крупный специалист по истории Кавказа, рассказала: когда она в первой половине 20-х гг. молоденькой девушкой приехала из Саратова в Петербург для занятий наукой, у нее были рекомендательные письма к петербургским ученым, в том числе к Николаю Петровичу. Ее довольно прохладно встретил С. Ф. Платонов, а о работе в Палеографическом кабинете она вспоминала с восторгом. Н. П. Лихачев, уже тогда маститый ученый, помогал ей советами, сам приносил необходимые рукописи и даже поил ее чаем с сахаром, что в те годы было невиданной роскошью.
   Активная научная, издательская, общественная жизнь Н. П. Лихачева была бы невозможна без поддержки семьи. Он был женат на Наталии Геннадиевне Карповой, дочери известного историка Г. Ф. Карпова; по материнской линии Наталия Геннадиевна была внучкой самой богатой женщины России – А. Т. Морозовой. Поговаривали, что бабушка обещала бесприданнице-внучке по пятьдесят тысяч за каждого ребенка. Лихачевы воспитали девять детей.
   В 1901 г. Н. П. Лихачев был избран членом-корреспондентом Академии наук, а в 1925 г. – действительным членом.
   Война, начавшаяся в 1914 г., многое изменила в привычной жизни; стали невозможными поездки на европейские аукционы и пополнение обширной коллекции.
   В 20-е гг. Лихачев все силы отдавал своему Палеографическому кабинету, как он назвал свою коллекцию. Поняв, что ее можно сохранить, только передав авторитетной научной организации, Н. П. Лихачев по совету ученых в 1925 г. передал коллекцию Академии наук, в ее составе она стала называться Музей палеографии, а Николай Петрович был назначен директором музея. Как видно из переписки, он очень переживал свою утрату.
   Музей палеографии был открыт для посетителей и занятий и скоро стал научной лабораторией для молодых ленинградских медиевистов. Сам Лихачев продолжал научную работу: в последние годы Лихачев занимался исследованием византийских монет, в основном по своему собранию, и готовил работу к печати. После ареста рукопись была конфискована вместе с его личным архивом и затем бесследно исчезла.
   В январе 1930 г. он был арестован по так называемому Академическому делу, в 1931 г. сослан в Астрахань. Лихачева волновала судьба Музея, о чем он писал непременному секретарю Академии наук, но больше всего его тяготила невозможность профессиональной работы в Астрахани. В письмах из Астрахани звучит отчаяние: работу найти невозможно, значит, нет ни денег, ни продовольственной карточки, без которой не купишь продукты. Однажды он предложил помощь сотрудникам местного архива, которые не могли прочитать древние рукописи, но это предложение было отклонено. Позже ему разрешили помочь местному музею систематизировать коллекцию древних монет, которые стояли неразобранными в ведрах. Во время разборки пару раз мимо Лихачева проходили партийные работники и с сочувствием обращались к нему: «Что, старичок, все копаешься? Небось есть там и древние монеты, столетние?»
   Наталия Геннадиевна неоднократно просила, чтобы ей разрешили уехать в Астрахань к мужу. В 1933 г. супруга Николая Петровича добилась его возвращения в Ленинград, где Николай Петрович провел последние годы жизни, которые были достаточно тяжелыми: Лихачев добивался, чтобы ему вернули конфискованные рукописи научных трудов, особенно для него была важна работа по исследованию византийских монет; писал в Правительство Куйбышеву, ссылаясь на то, что в приговоре суда не было пункта о конфискации имущества. Рукопись так и не была возвращена; свой экземпляр корректуры Лихачеву передал А. В. Орешников. Завершить эту книгу Н. П. Лихачев не успел.
   В 60-е гг., когда исполнилось 100 лет со дня рождения Н. П. Лихачева, в Ленинграде прошла специальная конференция, была опубликован юбилейная статья В. Л. Янина в журнале «Советская археология»; на доме, в котором жил Н. П. Лихачев, установлена мемориальная доска, сам Н. П. Лихачев посмертно восстановлен в звании академика, наконец, позднее была организована выставка материалов из коллекции Лихачева, где были представлены хранящиеся в различных музеях вещи из его собрания. Постепенно переиздаются его труды, и становится ясно, что мы потеряли историка громадного масштаба и таланта, который профессионально работал с вещественными и письменными источниками, разрабатывая новые методы их исследования. Об исследовательской манере Н. П. Лихачева писал еще А. А. Шахматов, полагая, что каждая статья Николая Петровича ясно отражает не только обшир-нейшие знания, но также неудержимое стремление к стройной их систематизации.
* * *
   Многоуважаемому и милому дяде Коле от любящего племянника

Genealogia[112]

На сумерках потрескавшихся фанов
В косноязычии грамот и указов.
Года, поступки, лица и названья –
Единой цепи спутанные звенья.
Но в полумраке часть их скрыта тенью,
И бликами подчеркнута другая;
Прапрадеда в забвеньи случай топчет,
Прозванье бабки уцелело в купчей.
И сохранившееся завещанье
Рассказывает о полудне рода.
Бумагами, крестами и вещами
Цепляются столетья друг за друга,
И поколенья льнут одно к другому,
И люди смерть превозмогают ими.
Тщеславие? Оно глупцов забава.
Перед лицом веков позор и слава –
Два одинаково неслышных слова,
Две капли в той неумолимой лаве,
Которой мы названье дали: «время».
Но ощущать себя в тысячелетьи,
Учитывать слагаемые суммы,
Знать формулу своей сложнейшей крови,
Доказывать себя как теорему
На основаньи линий родословья –
И траурный ультрамарин Хованских,
И кровь Пожарских – пламя спиртовое,
С берлинскою лазурью Тизенгаузен
Смешать в сосуде памяти и мысли;
Вот чем я занят краткими ночами.
Грядущее на гибком коромысле
Уравновесить с прошлыми веками.
В семье наук, своих сестер державных
Генеалогия не знает равных.

9 июня 1924 года
Л. Лихачев

Степан Борисович Веселовский – генеалог[113]

   С. Б. Веселовский справедливо считается крупнейшим специалистом по древнерусской генеалогии. О пристрастии к этой вспомогательной исторической дисциплине свидетельствует большинство его работ, в основе которых лежит исследование истории крупнейших княжеских и боярских родов XV – XVI вв. Но только в последние годы, когда стали известны материалы архива Веселовского[114] и часть из них издана[115], можно в полной мере оценить вклад, сделанный автором в развитие русской генеалогии. Он возродил генеалогическое исследование в советской исторической науке.
   Для дореволюционных исследователей, оставивших значительное число публикаций, справочников по генеалогии, характерна узость задачи, история семьи описывалась вне связи с общеисторическим процессом. Хотя наиболее передовые историки считали, что надо изучать историю семей независимо от их социального положения[116], практически публиковались работы, посвященные дворянским родам. Эта ограниченность привела к отрицанию роли генеалогии в историческом исследовании вообще, которое сложилось к 30-м годам.
   Веселовский занялся генеалогией, имея большой опыт исследовательской работы. Изучение древнерусского землевладения привело его к необходимости реконструировать первоначальный состав вотчины, историю вотчинников. Предпринятое им систематическое обследование актов требовало исторического комментирования текста. Эти научные интересы привели автора к занятиям генеалогией.
   Если судить по работам, опубликованным при жизни Веселовского, он начал заниматься генеалогией с середины 30-х годов. В первой работе, посвященной специально феодальному землевладению XIV– XVI вв., генеалогические разыскания отсутствуют[117]. В следующей монографии уже появляются очерки по истории семей некоторых мелких землевладельцев, связанных с Троице-Сергиевым и Калязиным монастырями[118]. Их источниками послужили монастырские и частные акты, по которым автор проследил историю вотчин примерно за 100–150 лет[119].
   Самая ранняя генеалогическая работа Веселовского была опубликована в 1939 г.[120], после нее в печати появились еще два очерка, посвященные истории отдельных родов[121].
   И в последней монографии, опубликованной при жизни автора[122], генеалогические очерки занимают значительное место. Их принципиальное отличие от подобных разделов предшествующих работ Веселовского состоит в том, что, наряду с историей вотчины, в них изучена история семьи, подробно разобраны вопросы службы, родственные связи и пр.
   С 1925 г. Веселовский систематически изучает акты Троице-Сергиева монастыря[123]. В комментариях к актам, опубликованным в 1929 г., генеалогический аспект практически отсутствует. Веселовский не отождествляет упоминаемых в актах лиц с известными деятелями XV–XVI вв. не устанавливает родственных связей между членами одной семьи, упоминаемыми в разных источниках[124]. В подготовленной позднее публикации первого тома «Актов социально-экономической истории Северо-Восточной Руси» генеалогическая часть уже поставлена в задачу комментирования[125] и занимает значительное место.
   Такое представление о времени занятий Веселовским генеалогией – середина 30-х – 40-е годы – кажется убедительным и с логической точки зрения. Всякое конкретное генеалогическое исследование требует длительного собирания материалов. Принято думать, что в работе генеалога сначала создается картотека, составляются росписи, таблицы, а затем пишется монографическое исследование по истории рода – завершающий этап работы. «Всякому, кто занимался генеалогией, – писал Веселовский, – известно, насколько это трудная задача, требующая от составителя хорошей подготовки»[126].
   Однако для Веселовского написание очерка по истории рода было не конечной целью работы, а лишь черновым этапом при создании исторического исследования: генеалогические изыскания мы встречаем среди набросков большинства его работ, начиная с 20-х годов. Основную массу среди них составляют монографии по истории боярских родов[127], написанные в 1929–1940 гг. Из сохранившихся 47 очерков 11 подготовлены Веселовским к печати в 1938–1940 гг. в качестве второго тома труда по истории феодального землевладения[128], 28 очерков сейчас опубликованы[129]. Самые ранние монографии о роде Кобылиных, смоленских князьях и Даниловых-Мамоновых датированы 1929 г.
   Значительный комплекс генеалогических работ написан им в 1930 г., причем часть этих исследований тематически связана с подготовкой книги «Село и деревня в Северо-Восточной Руси». Большинство очерков посвящено мелким землевладельцам, чьи села отошли к Калязину монастырю (Клобурниковы, Мерлины, Пивовы, Жуковы, Карабузины, Астафьевы, Игнатьевы, Спешневы, Гавреневы, Азарьины, Комнины, Сатины)[130]. Взятые вместе, эти очерки освещают историю землевладения этого монастыря в XV – XVI вв. Все они были законченными работами, где основное внимание уделено истории отдельных сел, их переходу от частных землевладельцев к монастырю. Каждый очерк снабжен родословной таблицей, некоторые имеют карты-схемы земельных владений. Практически отсутствует история службы вотчинников, если она не связана с Калязиным монастырем.
   К апрелю – июню 1930 г. относятся и три исследования, вошедшие позднее в монографию «Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси»[131], о вотчине боярского рода Квашниных и о рядовых землевладельцах Ворониных и Головкиных.

   К 1931–1932 гг. принадлежат первые варианты родословий потомков Редеги, Ратши, Бяконта и Всеволожей-Заболоцких, Сабуровых и, очевидно, Воронцовых-Вельяминовых; не датированы очерки Басенковых, Воронцовых, Хвостовых, Беклемишевых, Овцыных, Кутузовых, Волынских, два варианта истории Сорокоумовых-Глебовых, Ховриных, Морозовых, Оболенских князей; только очерк о роде Порховских имеет дату 1940 г.[132]
   Таким образом, до 1940 г. Веселовский написал первые, а иногда окончательные варианты истории большинства родов, представители которых играли ведущую роль в жизни Русского государства XV– XVI вв.
   В истории создания этих работ выявилась исследовательская самобытность Веселовского. Многочисленные черновые заметки по истории семей (князей Ростовских, Оболенских, Стародубских, Ярославских, Суздальских и среди них отдельно Шуйских и т. д.[133]) показывают, что автор писал их часто не с целью воссоздания истории рода, а для сбора и обобщения известий о службе, переселениях, опалах и других вопросах истории XVI в.
   Такая связь генеалогии с решением задач конкретного исследования отразилась на определении этой дисциплины, которое у Веселовского менялось с годами. Мысль о необходимости изучения истории отдельных семей возникает у него одновременно в связи с вопросами как истории феодального землевладения, так и политической жизни. В первом случае «в 100–150 московских уездах быстро созревала новая социальная сила, шедшая на смену и боярству и монастырю – то поместное служилое дворянство, которому суждено было за одно-два человеческих поколения (1563–1619 гг.) разрушить феодальные твердыни боярских вотчин»[134]. Во втором, по мнению Веселовского, при создании единого Русского государства Москва сыграла свою роль в вопросе «об образовании боярства и служилого класса вообще», что представлялось автору «менее ясным и более сложным», чем «роль Москвы в объединении русских княжеств»[135].
   Поэтому, когда Веселовский приступил к систематическому исследованию «происхождения, состава и социальной природы класса служилых землевладельцев», ему казалось наиболее правильным «начать с настойчивого и терпеливого собирания и изучения фактов, чтобы на основании их строить дальнейшие обобщения…»[136]. Для решения вопросов истории землевладения, по мнению Веселовского, генеалогические материалы, подвергнутые «тщательной критике в своих показаниях и соединенные с другими источниками», «приобретают первостепенное значение»[137]. Хотя Веселовский еще не дает определения генеалогии, в этих высказываниях проскальзывает мысль, что она является источником исторического исследования[138].
   В курсе лекций, прочитанном в 1939 г. в Московском государственном историко-архивном институте, Веселовский уже четко определяет генеалогию как вспомогательную дисциплину: «Генеа логия как производное от греческого языка буквально означает родословие, т. е. она устанавливает родственные связи лиц, действовавших на исторической арене»[139]. Далее, развивая задачи генеалогии, автор подчеркивал, что она занимается не историей родовитых людей, но вообще родственными отношениями отдельных лиц. Для феодального периода она наиболее важна, так как тогда люди больше чувствовали принадлежность к одному роду. В этой же лекции Веселовский впервые в советской историографии отметил, что генеалогия может существенно помочь при исследовании вопросов истории крестьянства[140]. Однако эта проблема была поставлена автором лишь в плане пожелания.
   Позднее, в 1945 г., Веселовский развил определение генеалогии, показал необходимость ее использования в историческом исследовании. «Может показаться несколько неожиданным, – писал он, – что приходится говорить о генеалогии как о новом источнике для эпохи Грозного. Объясняется это тем, что эта важная историческая вспомогательная дисциплина всегда была у историков в большом пренебрежении. Немногочисленные генеалоги, большей частью любители, а не ученые, не обладали достаточными познаниями в истории и не увязывали своих занятий с запросами исторической науки, а историки находили возможным обходиться без генеалогических данных даже в таких вопросах, освещение которых без помощи генеалогии совершенно невозможно»[141].
   Мы видим, что первоначально Веселовский не разграничивал генеалогию как историческую дисциплину и генеалогические материалы. Последние являлись для него источником осмысления истории феодального землевладения, как это наблюдается в первых очерках о мелких землевладельцах, не вошедших в монографию. Потом, накопив значительный фактический материал, он пришел к выводу о необходимости предварительного генеалогического исследования при решении конкретных вопросов истории России. Поэтому поздние работы Веселовского, посвященные решению проблем социальной и политической истории России, часто написаны в форме генеалогического очерка.
   Изучение истории землевладения, задуманное автором, требовало систематического сбора материалов о всех вотчинниках. И за выполнение этой в сущности непосильной для одного человека работы принялся Веселовский. В его архиве собраны известия по истории нескольких сотен княжеских и боярских родов.
   Генеалогические заготовки Веселовского разнообразны по виду (выписки, родословные таблицы, поколенные росписи и др.) и представляют значительный комплекс записей, иногда несистематизированных, иногда оформленных в виде справочников. Они позволяют проследить этапы генеалогического исследования автора, начиная с первых черновых выписок и кончая созданием монографических очерков.
   В своих поисках Веселовский шел от задач исторического исследования или от источника. Он собирал систематические сведения подряд о всех княжеских и боярских фамилиях, не ограничиваясь выделенным кругом родов. В этом его принципиальное отличие от старой школы русских генеалогов, которые предварительно выбирали для своих изысканий определенные фамилии.
   О таком начале работы говорят черновые тетради в четвертку, где в правом углу одним почерком и чернилами выписаны фамилии в алфавитном порядке. Позднее из самых разнообразных памятников на эти листы заносились сведения о лицах каждой фамилии; некоторые листы остались незаполненными. На этом этапе расписанные сведения не систематизировались, здесь встречаются разнородные записи об одном человеке, иногда Веселовский набрасывал генеалогические схемы[142].
   Основной базой генеалогического исследования Веселовского были составленные им комментированные генеалогические таблицы княжеских, боярских и дворянских родов[143]. Эти таблицы собраны в шести больших конторских книгах[144], содержащих от 140 до 200 листов, они расположены без какой-либо системы, но все книги имеют алфавитный указатель росписей. Таблицы Веселовского содержат два типа сведений – биографические известия о записанных лицах, в большинстве с отсылками на источник, и известия, относящиеся к истории рода в целом, его землевладению, сделанные «на полях».
   В основе родословных таблиц, как правило, лежат росписи Бархатной книги и справочников А. Б. Лобанова-Ростовского, В. В. Руммеля и В. В. Голубцова, иногда акты. Полнота комментариев зависит от сохранности источников; таблицы поглощают сведения черновых записей, но не дублируют их. Часто известия вносятся сюда непосредственно из источника, иногда даты не переводятся на новое летосчисление, особенно когда использован рукописный актовый материал (таблицы Мичуриных, Зубатых и Федчищевых)[145]. Записи расположены не в хронологическом порядке, среди известий о службе встречаются имена жен, названия вотчин и т. д. Лица, для которых установлена лишь принадлежность к роду, но отсутствует точная родственная связь, записаны на соответствующих листах самостоятельно.
   Родословные таблицы содержат наиболее полный комплекс сведений по истории рода, и нередко именно они лежат в основе соответствующих очерков. Так, в очерках о князьях Порховских и Валуевых[146] в повествовательной форме изложены все сведения соответствующих таблиц и не прибавлено ни одного нового. Если вчитаться внимательнее в исследования Веселовского, можно заметить, что они состоят как бы из двух самостоятельных частей – истории службы и истории землевладения семьи. В архивных материалах такому делению соответствует таблица рода и сведения по истории вотчины, записанные «на поле», которые в очерке объединены.
   Иногда Веселовский брал из таблиц в очерки только часть сведений, ограничиваясь либо хронологическими рамками, либо историей какой-либо одной ветви. Таков очерк истории рода Григория Станища[147]. Этот сравнительно небольшой очерк о малоизвестном дворянском роде, отдельные представители которого в разное время достигали вершин административной деятельности, ярко показывает истинную виртуозность Веселовского в реконструкции истории семьи, когда источники сохранили лишь отрывочные известия. Таблица рода составлена в двух вариантах[148]. Первый вариант сделан на основе поздней родословной росписи и содержит подробный комментарий о всех записанных лицах, В процессе комментирования уточняются родственные связи между лицами, после чего появляется второй вариант без биографических сведений, но с измененным родством членов семьи. В очерке использованы все биографические данные первой таблицы и добавлено более подробное известие о родстве с Ольговыми.
   Родословная таблица Полевых[149] гораздо подробнее очерка по истории этого рода[150], она содержит комментарии о каждом члене семьи, много выписок из троицких копийных книг. В очерке эти известия значительно сокращены, как сокращен и круг лиц.
   Большинство родословных таблиц Веселовского легло в основу составленных им же поколенных росписей[151]. В поколенных росписях известия о каждом лице всегда расположены в хронологическом порядке, все даты переведены на новое летосчисление, записи носят более литературную форму.
   Хотя среди генеалогических материалов архива Веселовского можно выявить первоначальные выписки и окончательный вариант, нельзя сказать, что более высокая ступень работы поглощает первоначальные заметки. Перед нами результат многолетних поисков биографических сведений об очень большом круге лиц. Естественно, что вновь найденные автором известия могли попадать сразу в родословные таблицы или поколенные росписи. Кроме того, сам Веселовский в процессе исследования изменял свою точку зрения о роли отдельных лиц, и это нередко отражается в каком-либо одном виде материалов.
   Если сравнить текст таблицы, поколенной росписи и очерка по истории рода Басенковых[152], то мы увидим, что родословная таблица сделана Веселовским по росписи, составленной в XVIII в. сородичами Басенковых – Щербиниными. В нее вписаны сведения из актов XV – XVI вв., известия из писцовых книг, Синодика Успенского собора, летописей. Летописные записи переписаны в несистематизированном виде из выписок автора о Басенковых[153]. В поколенной росписи сведения родословной таблицы[154] обработаны и расположены в хронологическом порядке. Среди известий о Федоре Басенке находим отсылку на Ермолинскую летопись: «В Ермолинской летописи о нем ряд таких сообщений, каких нет ни в одной другой летописи»[155]. Но в поколенную роспись вошли не все лица, имеющиеся в таблице, а только род самого Федора Басенка – 6 поколений, остальные ветви отсутствуют. Очерк истории рода написан по поколенной росписи, дополненной известиями Ермолинской летописи.
   Во всех трех работах различны имена сыновей Никифора Федоровича Басенкова. В родословной таблице сначала названы Иван и Брех Никифоровы, затем к имени Бреха добавлено известие о том, что с Еленой в Литву в 1495 г. ездил Боярин Никифоров, после чего Брех стал Боярином, а к Ивану перешло прозвище Брех. В росписи записаны Боярин Никифорович (на основании этого же известия) и Иван Брех Никифорович. В очерке Веселовский снял известие о поездке в Литву, написав: «О службе сыновей Никифора, Бреха и Ивана, ничего не известно»[156].
   Собранные материалы о жизни и деятельности многочисленных представителей класса феодалов позволили Веселовскому составить ряд справочников. Одним из них является «Ономастикон»[157]. Это алфавит древнерусских имен, прозвищ и фамилий с указанием, лицам каких родов они принадлежали. Для выяснения происхождения прозвищ и фамилий автор иногда приводит толкование их по словарю В. И. Даля, иногда ссылается на легенду о выезде, связывая происхождение с именем выехавшего лица. Источниками работы, очевидно, были писцовые книги и акты, так как чаще всего конкретные лица упоминаются в качестве вотчинников; некоторые известия взяты из разрядов. Для XIV– XV вв. собраны сведения из летописей и, возможно, вкладных книг. Этот справочник по летописному, актовому и делопроизводственным материалам XIV – XVII вв. содержит подавляющее большинство имен и прозвищ, которые давались как служилым людям, так и крестьянам и холопам; правда, по последним категориям известий собрано меньше. По «Ономастикону» Веселовского можно судить о степени распространения прозвища в разные периоды, так как все лица записаны с датами, под которыми они упоминаются; можно выделить прозвища, имеющие русскую, «восточную» или «западную» основы, и определить время «моды» на них в России.
   Иногда, изучая архивное наследие Веселовского, нельзя четко разграни-чить выписки из источников и составленные на их основе справочники. В подавляющем большинстве выписки из одних источников тут же комментируются по другим, систематизируются в нужном автору порядке, снабжаются справочным аппаратом. Среди них мы встречаем списки наместников Русского государства 1500–1610 гг.[158], списки пленных XV – XVI вв., состав свиты великой княжны Елены[159]. Есть списки бояр, окольничих, наместников за 1453–1546 гг.[160], в основе которых лежат разряды, дополненные и уточненные по летописям и актам.
   Сохранилось несколько вариантов списков служилых людей по городам Северо-Восточной Руси за 1556–1648 гг.[161], составленных по десятням и верстаньям новиков с добавлением известий по синодикам, столбцам Поместного приказа, дозорным книгам и др. Все эти материалы говорят о постоянной работе Веселовского над сбором и систематизацией генеалогических сведений.
   Для генеалогической работы Веселовского характерно очень полное использование каждого из привлеченных источников, но их состав обусловлен интересом преимущественно к вопросам землевладения.
   Многочисленные выписки, описания рукописей, копии источников, в том числе таких объемных, как родословные книги, синодики и др., позволяют проследить методику работы Веселовского над источниками. В его архиве встречаются выписки из всех крупных серийных, а также отдельных изданий актов; архивных материалов, в основном грамот Коллегии экономии и троицких копийных книг. Из писцовых книг больше привлекались московские и новгородские, так как Веселовский в основном занимался историей земле-владения Северо-Восточной Руси, Новгородская земля его интересовала в связи с переселениями конца XV в. и времени опричнины. Привлечены все известные публикации разрядов. Летописи Веселовский использовал выборочно, обычно Воскресенскую и Никоновскую, а Типографскую в той части, где она содержит ранние родословные росписи.
   Изучая работу Веселовского с источником, приходишь к выводу, что в тех случаях, когда имелись опубликованные специальные источниковедческие работы, историю текста он не исследовал. Веселовского интересовали новые сведения о лицах, поэтому его внимание привлекали разночтения и дополнения в разных списках одного источника, а не общие их черты.
   Так, при работе с Тысячной книгой 1550 г. и Дворовой тетрадью 50-х годов XVI в. он исчерпывающе использовал их известия. В архиве есть дело «Алфавит Тетради дворовой»[162], где имеются выписки из Описи Разряда, составленной после пожара 1626 г., копия Дворовой тетради, в которой к большинству упоминаемых лиц дан биографический комментарий, отмечены все общие лица с Тысячной книгой, внесены упоминания о боярстве, выписки из разрядов, известия из Синодика опальных. К этой копии составлен дополнительный список бояр и окольничих, отсутствующих в Дворовой тетради, и сделан алфавитный указатель всех лиц, где тоже записаны биографические сведения. Но в основе этой кропотливой работы лежит публикация Тысячной книги Н. П. Лихачева и Н. В. Мятлева и опубликованный П. Н. Милюковым дефектный список Дворовой тетради[163].
   Веселовский отказался от изучения истории текста этих источников и текстологического анализа сохранившихся списков. Для Тысячной книги автор отметил, что официального списка не имеется, а известны частные, большей частью неисправные[164]. При работе с Дворовой тетрадью он использовал неполный опубликованный Уваровский список[165].
   Важным генеалогическим источником Веселовский считал синодики[166]. Выбор синодиков определенного типа также диктовался научными интересами автора. Занятия опричниной привели его к исследованию Синодика опальных, а работа над составом московского боярства XIV – XV вв. – к так называемому Синодику Успенского собора. Автор черпал из них достоверные сведения о родственных связях и родословиях. Обзор списков синодиков, анализ их записей, выявление состава занесенных в них лиц, проведенные Веселовским, являются в советской историографии первым опытом определения ценности синодиков как исторического источника[167]. Синодик опальных дал исследователю обширные материалы по истории опричнины[168]. Большое внимание уделял С. Б. Веселовский изучению Синодика Успенского собора[169]. В архиве хранятся копии нескольких его списков, сделанные в 1931–1934 гг.[170] Сравнивая эти тексты, он прежде всего интересовался разночтениями, дающими новых лиц, а затем редакционными изменениями, новой группировкой лиц в поминаниях.
   Заметки Веселовского о Синодике Успенского собора можно разделить на три самостоятельные части. Первая – это реальный биографический комментарий к каждому абзацу текста[171]. Комментарии посвящены выявлению состава боярства XIV – XV вв., родственным связям отдельных семей, причем текст Синодика сопоставляется с актами и летописями. Вторая часть посвящена истории создания Синодика. Опираясь на сравнительный анализ текстов известных ему списков, Веселовский отметил, что первоначально записи делались в хронологическом порядке исторических событий[172], а затем редакторы провели дополнительную группировку лиц по родам. Веселовский считал, что такое изменение – вторичная редакторская обработка[173]. И наконец, третья посвящена составу московского боярства XIV – XV вв. и вопросу о полноте списка бояр в поминальных записях Синодика. Здесь использован реальный комментарий к тексту, который мы находим в первой части, на его базе С. Б. Веселовский дал исчерпывающий очерк ранней истории знатнейших боярских фамилий, что позволило сделать выводы о политике великокняжеской власти по отношению к отдельным родам.
   Вопрос о текстологическом анализе списков, об определении протографа автором не ставится. Сопоставление текстов различных рукописей проводится лишь для выявления наиболее полного комплекса известий или для решения вопроса о позднем редактировании; ценность Синодика Веселовский устанавливает проверкой полноты и достоверности сообщаемых сведений.
   Веселовский исследовал значительное число родословных книг. Чаще всего в работах он использовал Бархатную книгу и публикации родословцев[174], однако в его архиве есть копии родословцев, выписки и описания различных списков. Всего он описал около 20 рукописей из РГА-ДА и РНБ[175]; большинство из них (12) относится к редакции Государева родословца и близких к нему, частично известны по работам Н. П. Лихачева[176] и содержат различное количество росписей. Описывая родословцы, Веселовский копировал росписи отдельных, интересовавших его родов, полностью скопированы четыре рукописи[177]. Выписки и копии делались Веселовским с тех росписей, которые редакционно отличались от опубликованных или известных ему раньше. Так, он переписывает различные варианты родословия Полевых, Еропкиных, Татищевых, смоленских князей, Сабуровых, Годуновых[178] и др. Родословия Сабуровых и Годуновых, так же как и Плещеевых, выписаны Веселовским из нескольких редакций родословных книг[179]. А по различным росписям Плещеевых он составил свою сводную роспись этого рода[180]. В основном он повторил выводы Н. П. Лихачева о времени создания Государева родословца, но сделал ряд тонких наблюдений о взаимоотношениях отдельных списков, о редакциях, предшествовавших Государеву родословцу[181]. Изучение этих источников позволило С. Б. Веселовскому заметить, что «частных родословцев дошло до нас огромное количество, и предстоит еще исследовать и выяснить различные редакции их, списки, взаимное соотношение редакций между собой и с Государевым родословцем»[182].
   Итоги работы над родословцами изложены Веселовским в очерке «Характеристика источников».
   Основной целью исследования Веселовского было изучение вотчинного землевладения. У нас почти нет письменных источников, освещающих процесс зарождения вотчин, и мало материалов, рисующих историю русской средневековой, особенно частной, вотчины за длительный период. Первоначальные границы вотчины и ее первых владельцев Веселовский реконструировал, сопоставляя генеалогические таблицы владельцев с ранним актовым и более поздним топонимическим материалами.
   Для одной и той же семьи история службы ее членов и история землевладения существуют в работах Веселовского как бы параллельно. Источники этих параллелей разные: с одной стороны – родословия, разряды, летописи и др., с другой – акты. В ходе такого исследования, охватывающего иногда многовековой период, происходит как бы многократное совмещение генеалогических таблиц различных родов с картами их земельных владений; первичное исследование Веселовского шире окончательной работы, которая носит синтетический характер и где материал дается в виде социологических обобщений. Однако за этими обобщениями стоят не отдельные примеры, а колоссальный фактический материал[183]. Всей своей работой Веселовский показал, что при решении ряда вопросов, связанных с историей землевладения, складывания класса феодалов, образования государственного аппарата, конкретное генеалогическое исследование необходимо и дает новые аспекты освещения общих исторических проблем.
   Значение Веселовского в истории русской генеалогии трудно переоценить. В 30–40-е годы он был практически единственным историком, который систематически занимался генеалогическим исследованием, развивая и продолжая методику, разработанную дореволюционными учеными. Но в отличие от своих предшественников, которые видели свою цель в изложении истории рода, у Веселовского эта работа стала составной частью исторического труда, иногда его первоначальным этапом. Заслуга Веселовского тем более велика, что в 20–30-е годы, говоря о задачах генеалогии, историки не видели перспектив ее развития при конкретном историческом исследовании, а связывали будущее этой науки с социологией, евгеникой и генетикой[184].
   Веселовский показал тесную связь генеалогии с исторической географией, топонимикой, ономастикой. А разработка методов комплексного исследования истории землевладения при помощи этих вспомогательных исторических дисциплин дает возможность изучать историю семей, не принадлежащих к правящему классу. Такая постановка вопроса существенно расширяет круг генеалогических разысканий.
   По сравнению с предшественниками Веселовский значительно расширил круг генеалогических источников. Он ввел в свое исследование и разработал методы генеалогического анализа таких массовых источников, как акты и синодики. Привлечение же актового материала, впервые использованного в таком объеме, позволило Веселовскому существенно уточнить родственные связи в XV – XVI вв. Составленные им таблицы и родословные росписи по форме не отличаются от принятых в более раннее время, но представленный здесь биографический комментарий включает чрезвычайно широкий комплекс известий и подробные ссылки на источники, чего не было в дореволюционных исследованиях.
   Всей своей работой Веселовский показал многогранность генеалогии и те новые, иногда неожиданные возможности, которые она дает для решения конкретных исторических задач. Сейчас произведения Веселовского принадлежат историографии. Сравнивая эти исследования тридцатилетней и более давности с созданными в последние годы трудами, развивающими лучшие традиции русской генеалогии и создающими новые перспективы ее развития (работы Ю. Г. Алексеева, А. А. Введенского, А. А. Зимина, В. Б. Кобрина, А. И. Копанева, Н. Е. Носова, В. Л. Янина и др.), можно яснее осмыслить научное наследие С. Б. Веселовского. Многие из намеченных им проблем находят творческое воплощение в наши дни.

Источниковедение в трудах А. А. Зимина
(к 90-летию со дня рождения)
[185]

   «Никакая наука не может существовать без тщательно разработанной методики. И, возможно, дальнейший прогресс источниковедения будет зависеть, прежде всего, от совершенствования приемов анализа памятников прошлого».
А. А. Зимин
   А. А. Зимин начал свою творческую жизнь в то время, когда в России возобновился интерес к вспомогательным историческим дисциплинам и источниковедению. Еще в студенческие годы он занимался Русской Правдой: в конце 30-х гг. XX в. существовал грандиозный проект изучения списков и редакций этого памятника и издания его текстов[186]. Как позднее писал А. А. Зимин, он изучал этот источник более сорока лет, начиная с первого курса истфака МГУ, где его учителями были С. В. Бахрушин, Б. Д. Греков[187]. Уже в 70-е гг., готовя к изданию книгу о Русской Правде, автор отметил, что его «Правда Русская» «носит источниковедческий характер», хотя и считал необходимым «изучать историю текста Правды Русской в тесной связи с изменениями в общественной структуре Древней Руси»[188].
   С самого начала творческого пути А. А. Зимин, исследуя любой источник, не только сопоставлял его тексты в различных списках, анализировал достоверность описываемых в нем событий, но также учитывал конкретную ситуацию исторических событий в России именно в то время, когда создавалась очередная редакция, выполнялся очередной список памятника.
   Несомненно, с самого начала здесь сказывалась классическая школа русской исторической науки, которая предполагала изучение текстов и условий создания различных памятников, проведенное еще до того, как сам источник будет использован при описании событий истории.
   Предварительного источниковедческого анализа А. А. Зимин требовал и от своих учеников. Если посмотреть на список дипломных работ, которые написаны под руководством А. А. Зимина в Историко-архивном институте (1951–1973), большинство из них имеют в заголовке слова «как источник» или «источники по истории». Даже диплом популярного автора Э. С. Радзинского назывался «Источники о жизни и деятельности Г. С. Лебедева» (1959 г.)[189].
   Первые работы, опубликованные А. А. Зиминым после окончания университета в 40–50-е гг. XX в., также носят источниковедческий характер. Видно, что молодого историка живо интересовал весь корпус русских средневековых памятников. Очень скоро это вылилось в две фундаментальные публикации, основные источники по истории правящего класса: Тысячная книга 1550 г. и Дворовая тетрадь, и сочинения Ивана Семеновича Пересветова[190].
   Если подготовка публикации сочинений Пересветова шла вместе с писавшейся тогда же монографией «И. С. Пересветов и его современники», то подготовка текста Тысячной книги открыла новую страницу в творчестве А. А. Зимина. Не стоит забывать, что обе публикации снабжены исследованиями по истории текстов памятников, археографическим описанием рукописей и т. д. Таким образом, здесь соблюдено правило: история самого памятника и изучение ситуации, в которой он был составлен.
   Сочинения Пересветова подготовлены по схеме серии «Литературные памятники», которая в то же время стала издаваться Пушкинским домом, и сама публикация А. А. Зимина вышла с грифом этого института. В книге помещены статьи о состоянии литературных произведений в России XVI в., биографический очерк о самом Пересветове, обширное археографическое описание рукописей. Принципиально новым было исследование происхождения и биографии Ивана Пересветова. Сейчас генеалогические работы стали привычным жанром, а в 40–50-е гг. XX в. они были редкостью, и даже сравнительно небольшой текст о происхождении Ивана Семеновича и его службе в Литве и Москве вызвал увлеченную полемику среди историков. Тем более, что в этом эпизоде уже проявились обширные знания тридцатилетнего Зимина как русских, так и зарубежных исторических исследований этого сюжета, блестящее умение проводить сравнительно-источниковедческий анализ различных памятников[191].
   Принципиально новым, практически положившим начало источниковедению делопроизводственных документов было издание Тысячной книги 1550 г. и Дворовой тетради 50-х гг. XVI в. Впервые Тысячную книгу опубликовал в XVIII в. Н. И. Новиков. Поскольку этот памятник действительно уникален и имеет большое значение не только для изучения генеалогии русского дворянства, но и политической истории России XVI в., в дальнейшем Тысячная книга неоднократно издавалась по различным, вновь найденным спискам[192]; списки имеют пропуски и исправления, сделанные при копировании. Этот источник, фактически представляющий перечень лиц, неоднократно привлекал внимание историков. Наиболее авторитетной считается публикация 1911 г. Н. П. Лихачева и Н. В. Мятлева; авторы опубликовали текст Тысячной книги по 8 рукописям, сделав при этом сводный текст из всех списков[193]. Позднее Тысячной книгой занимался С. Б. Веселовский. Он не публиковал ее, но в архивном фонде сохранился богатый материал (выписки, комментарии, алфавитные списки), связанный с историей текста Тысячной книги. Правда, в основе работы С. Б. Веселовского лежит публикация 1911 г[194].
   Публикация А. А. Зимина, где привлечены уже 14 списков, сделана по принципам, до того используемым при издании литературных произведений – издание редакции памятника, где к основному, научно избранному тексту, подводятся варианты и разночтения по всем остальным спискам. Для издания делопроизводственных памятников, часто имевших длительное время существования, как, например, разрядные и родословные книги, такой принцип открывает новые возможности их использования, поскольку сразу вскрывает пропуски, разночтения, другие неисправности текста.
   Прекрасное знание русских средневековых источников, приобретенное еще в начале творческого пути в науке (подпись Зимина на листе использования рукописи практически есть почти на всех делах XV–XVI вв. из центральных архивов Москвы и С.-Петербурга), а также блестящие полемические способности, которыми несомненно обладал А. А. Зимин, способствовали тому, что он откликался на большинство публикаций русских источников.
   В 50-е гг. XX в. он опубликовал два развернутых источниковедческих исследования, связанных с выходом новых публикаций средне вековых грамот[195]. Формально статьи Зимина – рецензии на вышедшие книги. Фактически это хронологическо-генеалогические исследования, посвященные датировке опубликованных грамот.
   Хотя автор отмечает, что «задачей работы является хронологическое обследование» грамот[196], поскольку «вопросы хронологического анализа сохранившейся документации приобретают особое значение, ибо от их правильного решения зависит определение времени того или иного события»[197], круг вопросов, решаемых в этих статьях, гораздо шире. Анализируя акт за актом, помещенные в публикациях, автор практически воссоздает время их создания, полемизируя с историками, по крупицам собирая мельчайшие сведения об упоминаемых событиях, продуманно доказывая свою аргументацию. Собственно здесь видно взаимодействие источниковедения и вспомогательных исторических дисциплин (хронологии, генеалогии и др.), целью которого бы-ло установить время создания отдельных актов и значение отдельных исторических событий, вызывавших создание документов.
   Вообще рецензии А. А. Зимина часто перерастали в самостоятельное исследование. В сравнительно небольшой рецензии на книгу Р. П. Дмитриевой «Сказание о князьях владимирских» он предложил иную, чем в рецензируемой работе, схему взаимодействия рассматриваемых источников, а также привел шифр рукописи XVI в. из этого же круга произведений; этот список существенно меняет схему, предложенную Дмитриевой[198]. Выводы А. А. Зимина об истории создания «Сказания о князьях владимирских» практически сразу поддержали Л. В. Черепнин и Я. С. Лурье.
   В 50-е гг. XX в. научные интересы А. А. Зимина изменяются. В это время он занимается передачей документов С. Б. Веселовского а Архив Академии наук. Богатство генеалогических материалов, справочная литература о составе дьяческого аппарата, истории различных семей, возможно, дали импульс для новых разработок. Статья А. А. Зимина о составе Боярской думы как бы указывает на развилку в исследовательской работе. С одной стороны, она, как и более ранние работы, посвящена анализу так называемого Шереметевского списка Боярской думы, которым не всегда критически пользовались исследователи, с другой – это законченное историко-генеалогическое исследование о семьях, чьи представители входили в состав Думы[199]. И в дальнейшем генеалогия прочно входит в круг интересов Зимина вплоть до последней монографии о составе правящего класса России, вышедшей посмертно[200]. Кроме того, к генеалогическим исследованиям привлекались и его ученики.
   А. А. Зимин как никто другой знал состав архивных фондов, содержащих средневековые документы. Из этого родилась своеобразная работа «Государственный архив России в XVI в.»[201]. Намек на подобное исследование был еще в кандидатской диссертации А. А. Зимина, где он дал обзор архива Иосифо-Волоколамского монастыря[202]. В исследовании государственного архива России автор обратился к Описи царского архива XVI в. и проанализировал ее текст, сопоставив с сохранившимися архивными делами XVI в. По комментариям к Описи можно определить, что из упомянутых в ней материалов сохранилось до наших дней, какие документы известны лишь по публикациям XVIII–XIX вв. Из этого исследования мы можем определить состав и объем государственных документов XVI в., входивших в царский архив, сопоставить их с материалами других современных архивных собраний, выявить «иерархию» государственных и личных документов, материалов государственных учреждений разного уровня, понять, какой по объему состав источников сохранился до наших дней.
   Постоянная работа с канцелярскими делами XVI в. создала у А. А. Зимина представление о функционировании документов XVI в. К сожалению, это представление известно лишь из личных бесед. Когда я мучительно искала критерий для определения редакций родословных книг, которые, как и Тысячная книга, лишены связного текста и состоят из росписей различных семей, Зимин рассказал мне, как он себе представляет жизнь документов в канцелярии:
   – Вот представьте, составлена официальная родословная книга. С нее делается несколько копий: кому-то нужно для работы в приказе, кто-то просто хочет ее иметь. А затем эти копии живут своей жизнью: в приказ принесли для записи новые поколения к имеющейся росписи, вписали новые назначения в Думу и т. д. Кто-то из владельцев записал в официальный текст росписи родственных семей, сделал пометки о службе, родстве через брак. Какой-то из первоначальных списков обветшал, его скопировали. Часть приписок, сделанных на полях, попала в тексте не на свое место. И мы в основном получаем эти копии с копий, сделанные в разное время.
   Все это действительно позволяет видеть в древних рукописях не застывшие тексты, пылившиеся в сундуках, а продукт деятельности приказного аппарата. Кстати, гораздо позднее, работая с подлинными делами Палаты родословных дел XVII в., я увидела правоту учителя: и на оборотах росписей писали новые тексты и использовали их для черновиков, выписывали на свободные места сведения других документов для проверки, редактировали решения о записи в родословную книгу – все было.
   Для А. А. Зимина всегда за текстом источника стоял средневековый автор с его мировоззрением, интересами, уровнем эмоций. Часто он полушутя сравнивал работу источниковеда с дедуктивным методом сыщика.
   Сегодня магазины заполнены отечественными и переведенными детективами, а лет 40–50 назад были известны лишь повести Конан Дойла, начали издавать Г. Честертона и переводить А. Кристи. Выход каждого нового детектива приводил к его детальному разбору. А. А. Зимин тут же указывал на ошибки автора, неточности, сопоставляя дедуктивный метод с приемами источниковедения. У Честертона ему больше, чем популярное и цитируемое сейчас положение о том, что прятать секрет надо среди множества подобных («Где умный человек прячет лист? В лесу»), нравилось другое. Большинство слов имеет различные смысловые оттенки, каждый из говорящих воспринимает «свой» оттенок, и интерпретация одного и того же текста разными людьми может привести к разным выводам. У Честертона это чуть не привело к гибели героя.
   А. А. Зимин увлеченно цитировал Э. По, который доказывал, что история – это очень точная наука. В то время любили говорить, что хороший шахматист, обладающий логическим мышлением, – хороший историк. А. А. Зимин, открывая Э. По, считал, что хороший шахматист всего лишь должен обладать хорошей памятью, ведь все фигуры на доске ходят строго по правилам. А вот игра в шашки требует иных способностей, воображения, тех качеств, которые необходимы историку.
   В 50-е гг. XX в. возникла дискуссия о том, нужен ли источниковедческий анализ для документов новейшего времени. Кощунством считали источниковедческий анализ работ В. И. Ленина; очень неодобрительно относились к такому курсу, который нам читала в Историко-архивном институте С. И. Якубовская, хотя лекции скорее были посвящены лишь одному аспекту источниковедения – редакционной работе автора над текстом.
   Время показывает, что источниковедение – это мастерская профессионального историка, отсутствие такой работы может привести к казусам и неадекватным выводам. Так, выдвинутый тезис о том, что Петр I «собственным именем начал возводить придворных в княжеское достоинство, ввел графский и баронский титулы»[203], явно нуждается в уточнении. Пожалование княжеских, графских и других титулов всегда подтверждалось соответствующими документами: в России это были дворянские дипломы. Источниковедческий анализ этих документов провел О. И. Хоруженко; в составленном автором перечне дипломов XVIII в. ко времени Петра I относится 18 (Екатерина I выдала их 40 за три года правления): одним из первых является «Жалованная грамота» от 1 июня 1707 г., выданная А. Д. Меншикову. С ней современный автор связывает пожалование А. Д. Меншикову княжеского титула. Однако такое пожалование было прерогативой императора, а Петр I в 1707 г. был царем. Кроме того, грамота Петра, как видно из текста, выдана князю Римской империи А. Д. Меншикову на титул светлейшего князя Ижорского[204], т. е. изначально титул князя был пожалован императором Священной империи, а царь Петр дал под этот титул земли, чего император не мог сделать.
   Несколькими месяцами раньше в том же XVIII в. произошел аналогичный случай. Джон Черчилль, недавно получивший титул герцога Мальборо, за свое содействие Петру захотел получить княжество в России, Петр согласился, но до конкретного пожалования земель дело не дошло[205]. Любопытно, что эта форма пожалования земель под конкретный титул существовала еще до получения княжеского титула Меншиковым.
   Вообще первые пожалования титулов русским дворянам были сделаны не Петром, а императором Священной империи – это графский титул Г. И. Головкину (1707 г.), Апраксиным (1710 г.), баронский П. П. Шафирову (1709 г.)[206] и др.
   Такая система возведения в ряды титулованной знати может свидетельствовать о том, что в Европе вполне серьезно относились к введению в России европейских титулов, уравнивая тем самым русское и европейское дворянство. И это происходило несмотря на «шутейство» Петра, возводившего в графское достоинство Н. М. Зотова (1710 г.). Кстати, потомки Зотова в дальнейшем редко пользовались своим титулом.
   Свое представление об этапах развития источниковедения в России А. А. Зимин изложил в статье, опубликованной в 1969 г.[207] Возможно, здесь изложены наблюдения автора, возникшие раньше, при работе над рукописью книги о Слове о полку Игореве. А. А. Зимин выделяет несколько этапов развития источниковедения в русской исторической литературе. Первый из них – это «источниковедение факта», когда исследователи (конца XVIII – начала XIX вв.) по возможности всесторонне рассматривали один памятник. Сначала это касалось таких древних уникальных памятников, как Тмутараканский камень, грамота великого князя Мстислава. Позднее появились источниковедческие труды, в которых исследовались однотипные источники (жития святых, публицистические произведения и др.). Однако, такое изучение могло привести к просчетам, особенно когда речь шла о массовых источниках с устойчивым формуляром[208].
   Следующий этап связан с трудами А. А. Шахматова, который создал новую методику источниковедения: автор опирался не на отдельные источники, а на их систему. Это уже «источниковедение системы фактов». Шахматов применил этот метод, изучая летописи: он привлекал не отдельные своды, а всю их совокупность. Позднее этот же метод использовал Л. В. Черепнин, изучая акты. Его разрабатывали и другие историки, изучавшие иные разновидности источников[209]. Этот метод в значительной степени позволяет избегать субъективного истолкования текстов.
   Следующий этап связан с работами историков XX в., когда «источниковедение системы фактов» органически слилось с изучением эпохи создания различных источников. Здесь автор исходит из положения, что источники выступают «в качестве средства активного влияния их творцов на ход событий» времени создания конкретных памятников[210].
   Источник, как полагал А. А. Зимин, синтетичен. «Он является результатом взаимодействия различных аспектов деятельности и воззрений человека и требует поэтому всестороннего анализа»[211]. Такой подход к изучению средневековых источников требует комплексного исследования, анализа с привлечением вспомогательных исторических дисциплин, а также современных технологий.
   Статья А. А. Зимина подводила итоги многолетней работы самого автора и одновременно указывала на слабые стороны источниковедческого анализа в работах историков, изучавших лишь конкретные источники, спорные вопросы реконструкции текста, а также сближения методов исторического исследования с методами точных наук.
   Филигранный источниковедческий анализ, который мы находим в работах Зимина, делал его выводы часто безупречными и с трудом поддающимися опровержению. В этом сила и неувядаемая актуальность исторических исследований А. А. Зимина. Посмертные издания его монографий продолжают вызывать споры в научном сообществе и в широких кругах читателей. Очень жаль, что сам Зимин, остро чувствовавший подчиненность отдельных исследований сиюминутной конъектуре, не может принять участие в этих дискуссиях.

Деятельность Русского генеалогического общества[212]

   Развитие генеалогии в России XIX в. тесно связано с интересами дворянства: публикуются источники, отражающие историю дворянских семей – родословные и разрядные книги, частные акты и др.[213] Первые генеалогические справочники (П. В. Долгорукова и А. Б. Лобанова-Ростовского) содержат росписи дворянских родов. По истории отдельных семей издаются специальные работы.
   В последней четверти века внимание историков заостряется в основном на вопросах происхождения сословий, роли дворянства в образовании государственного аппарата и сословных учреждений России, его участия в политических событиях русской истории. В советской историографии уже отмечалось, что этот интерес в какой-то мере связан с кризисом, который переживало тогда дворянство[214].
   Разработка в исторической науке проблем истории классов и сословий способствовала увеличению числа работ по генеалогии. Многие из них были данью моде, издавались ограниченными тиражами – «для немногих», «не для продажи». Вместе с тем в отдельных трудах ставится вопрос и о научном значении генеалогии как вспомогательной исторической дисциплины[215].
   Генеалогическими исследованиями занимались преимущественно любители, что сказалось на научном уровне работ, на отборе сюжетов исследования.
   В складывании систематизированных направлений генеалогических работ и повышении их научного уровня большую роль сыграли научные общества – Русское генеалогическое в Петербурге и Историко-родословное в Москве. Организация и деятельность Русского генеалогического общества (РГО) и является темой данного сообщения.
   Идея создать специальное общество любителей генеалогии принадлежала А. Б. Лобанову-Ростовскому. В 1895 г. он предложил некоторым лицам (среди них были Н. П. Лихачев, Л. М. Савелов, В. В. Руммель) организовать таковое в Петербурге. Уже был разработан устав нового общества, но внезапная смерть Лобанова-Ростовского задержала окончательную его организацию до 1898 г.[216]
   В уставе были сформулированы цель и задачи общества: научная разработка «истории и родословия российского дворянства (включая в этот термин служилый класс допетровской Руси во всем его объеме). В сферу занятий общества входят и исследования по всем тем вспомогательным отраслям русской исторической науки, которые соприкасаются с историей дворянства, как то: по геральдике, сфрагистике, дипломатике и др.»[217]
   В момент учреждения общество насчитывало 23 члена, но уже в 1901 г. их число выросло до 130. В дальнейшем (до 1911 г.) оно колебалось от 110 до 130. В общество входили придворные сановники, государственные деятели, представители губернских дворянских собраний. Из историков одним из учредителей РГО был Н. П. Лихачев, членами общества стали позднее С. Л. Пташицкий, А. А. Титов. В обществе состояли также авторы известных генеалогических работ Г. А. Власьев (начальник Обуховского завода), Д. Ф. Кобеко (член Государственного совета), Н. В. Мятлев (товарищ прокурора Новгородского окружного суда), В. В. Руммель (архивариус Департамента герольдии) и др.[218]
   Генеалогическое общество сразу же кроме научных задач, зафиксированных в уставе, поставило перед собой и конкретные – сбор и хранение родословных документов. Одна из них – создать при РГО исторический архив, предложив дворянам присылать «на вечное хранение» древние семейные документы; это гарантировало бы сохранность многих личных средневековых материалов, часто заброшенных в усадьбах. К 1901 г. в Петербург поступили грамоты, столбцы и другие документы XVI – XVIII вв. из семейных архивов Осоргиных. Тыртовых, Благово, Мусиных-Пушкиных и некоторых других[219]. Общество довольно быстро сформировало свою библиотеку – к 1901 г. она насчитывала около полутора тысяч томов[220].
   Поставленная членами общества цель – научная разработка истории дворянских родов, создание архива личных фондов – воплотилась в подготовку к изданию родословных росписей XVII в.
   В 1898 г. А. И. Юшков опубликовал древние частные акты, поданные в XVII в. в Разрядный приказ вместе с родословными росписями. Он проделал большую подготовительную работу, разобрав и описав родословные столбцы XVII в. Часть грамот для публикации была выявлена среди дел Герольдии XVIII в. В рецензии на книгу А. И. Юшкова Н. П. Лихачев писал, что акты надо издавать именно вместе с росписями, собрав предварительно все росписи XVII в. из частных архивов и коллекций[221], поскольку большинство подлинных документов XVII в. погибло в Москве в 1812 г.
   В 1898 г. В. В. Руммель представил свой проект издания росписей, который был дополнен Н. П. Лихачевым[222]. В 1899 г. он же сделал доклад на заседании общества, где изложил причины появления росписей, их судьбу в составе архивных фондов. Подробно остановился также на структуре и содержании росписей (Руммель подарил обществу сделанные им копии родословий)[223].
   В 1908 г., после смерти В. В. Руммеля, общество по просьбе Н. В. Мятлева предоставило ему «право научной обработки и издания» родословных материалов[224]. В перечне полученных росписей, сделанном Н. В. Мятлевым, записано 396 росписей 330 фамилий. Сюда включены все документы конца XVII в. и многие копии с них XVIII в., преимущественно из московских архивов[225].
   В обстоятельном предисловии к публикации излагались законодательство о составлении и подаче росписей, история Палаты родословных дел, судьба росписей в XVIII – XIX вв. и их источниковедческий обзор. Кроме текстов родословий Н. В. Мятлев предполагал издать и реестры росписей[226]. Он составил подробный список утраченных росписей (около 100) и указал личные архивы, где могли храниться подобные материалы (в частности, архив Н. Н. Какина). Но намеченное на 1912 г. издание так и не было осуществлено.
   Основная научная деятельность общества отразилась в работах, опубликованных в четырех выпусках «Известий Русского генеалогического общества» (частично это доклады, прочитанные на заседаниях). В предисловии к первому выпуску редакция определила цели издания. «Известия» являлись «научным историческим органом, посвященным преимущественно изучению наименее разработанных отделов русской исторической науки[227]. Редакторы сознавали, что публикуемые работы будут освещать частные вопросы, «которые обегаются общими историками по мелочности и сравнительной их незначительности, нередко оказывающейся мнимой». Но все же «выяснение родственных связей, той среды, которая окружала исторического деятеля, иногда оказывается гораздо многозначительнее, чем можно было бы предполагать[228].
   Хотя большинство работ действительно отличается «мелочностью и незначительностью» исследуемых вопросов, в «Известиях» явно виден интерес к русской средневековой генеалогии. Статьи Н. П. Лихачева, Д. Ф. Кобеко, Н. В. Мятлева выделяются тонкостью источниковедческого анализа, авторы собрали максимальное количество известий из русских источников о деятельности и родственных связях отдельных лиц, а издания родословных документов подготовлены на высоком научном уровне.
   Группа статей, изданных в «Известиях», посвящена анализу отдельных родословных росписей XVII в. Н. В. Мятлев в статье о происхождении Левшиных показывает эволюцию легенды о выезде их родоначальника Сувола Левенштейна к Дмитрию Донскому в родословных документах Левшиных с конца XVII в. до начала XIX в. Окончательный вывод категоричен: «Никакого подтверждения в летописях или иных достоверных источниках эта легенда о происхождении Левшиных не находит и, вероятнее всего, возникла не раньше конца XVII в., а потому… должна быть признана фантастической и совершенно отвергнута»[229].
   Н. П. Лихачев проанализировал роспись рода Лихачевых конца XVII в., поданные к ней документы и составил подробную роспись[230]. Он опубликовал и дело Головкиных, составленное в Палате родословных дел. Этот разбор во многом перекликается с его более ранней критикой актов Головкиных. Опираясь на опыт европейской дипломатики, Н. П. Лихачев отметил, что грамоты, составленные в монастырях, часто бывают поддельными[231]. Отметив все несообразности грамот и росписи, он пришел к выводу: «…вся беда вышла из-за того, что Головкины, воспользовавшись вкладной книгой (Троице-Сергиева монастыря. – М. Б.), не догадались восполнить ее подлинными вкладными или данными грамотами; распределяя поколения по соображению, руководствуясь главным образом отчеством, составители родословной росписи жестоко напутали и ввели в заблуждение Палату родословных дел»[232].
   Ряд мелких заметок поместил в «Известиях» Д. Ф. Кобеко; в основном они посвящены исправлению ошибок в росписях Нагих, Трубецких, авторами которых были Г. А. Власьев. Н. В. Мятлев и др. Интересна его статья о крестьянской ветви рода Строгановых. Отметив, что в начале XVII в. эта семья разделилась на две ветви – именитые люди и крестьяне, Д. Ф. Кобеко указал, что историки изучали родословие именитых людей, «роспись крестьянской ветви этого рода оставалась в забвении»[233]. Это была единственная статья историка прошлого века о крестьянской семье.
   Другая работа Д. Ф. Кобеко посвящена дьякам Щелкаловым. Отметив их неродовитое происхождение, автор устанавливает родственные связи Щелкаловых с членами московского двора и «врастание» их в правящую верхушку[234].
   Из собственно источниковедческих работ кроме статьи Н. П. Лихачева о Государеве родословце в «Известиях» была опубликована статья В. В. Руммеля, где сравнивается текст рукописи Бархатной книги с текстом, опубликованным Н. И. Новиковым[235]. Фактически это самая полная работа, в которой даются описание рукописи Бархатной книги и ее разночтения с публикацией.
   Составу дворянских архивов посвящена работа Н. Н. Кашкина[236]. История архивов рассматривается в двух планах: в связи с формированием феодальной вотчины, ее переходом от одной семьи к другой и непосредственно с комплектованием и составом семейных архивов.
   Все эти статьи в основном отражают научное направление в деятельности общества и показывают, что к концу XIX в. русская генеалогия в лице ее передовых представителей сделала значительный шаг вперед. Ей уже присущ источниковедческий анализ и критическое осмысление источников.
   Научные заседания общества были нерегулярными, они созывались по мере поступления докладов. Текущие дела, кроме тех, которые по уставу могло решать только собрание всех членов, обсуждались на заседаниях правления.
   Часть докладов, заслушанных на заседаниях, носила чисто источниковедческий характер. В 1899 г. Н. П. Лихачев прочитал доклад о Государеве родословце и Бархатной книге[237]; В. В. Руммель рассказал о составе и редких записях списка родословной книги, принадлежавшего в XVII в. А. И. Зюзину[238]. М. С. Путятин доложил о гербовнике, составленном Князевым, и о его рукописи из библиотеки Казанского университета, а В. В. Руммель – о росписях XVII в., поданных в Разряд[239]. Ряд докладов о происхождении и истории отдельных родов сделали Н. П. Лихачев и Д. Ф. Кобеко[240].
   В 1919 г. РГО обратилось в Академию истории материальной культуры с предложением «войти в объединение с АИМК», и 11 октября того же года Совет АИМК постановил принять общество в объединение[241]. В связи с этим были сделаны изменения в названии и уставе генеалогического общества: оно было переименовано в Русское историко-родословное общество, а в уставе записано, что общество «имеет целью всестороннее изучение и научную разработку истории русского общества как во всем его объеме, так равно и составных частей его: классов, сословий и других общественных делений до отдельных родов и отдельных представителей включительно»[242]. Здесь же было отмечено, что общество будет заниматься «вспомогательными отраслями русской исторической науки», которые связаны с его задачами: изучением памятников материальной культуры и быта, архивоведением, палеографией, геральдикой, сфрагистикой, дипломатикой и др.[243] Чтобы сохранить себя как научную единицу, а также свой архив и библиотеку, общество решило расширить свою научную программу, занявшись исследованием вспомогательных исторических дисциплин, связанных с генеалогией.
   С октября 1919 г. по сентябрь 1922 г. регулярно созывались совещания общества; всего было проведено 25 научных заседаний. На них кроме генеалогических докладов (о происхождении Матюшкиных, Отрепьевых-Нелидовых, князей Ряполовских и др.[244]) были прочитаны и исторические – о смерти царевича Дмитрия (доклад Ю. В. Татищева), о Шемячичах (П. А. Садиков), несколько раз с различными докладами о семье Строгановых выступал А. А. Введенский[245]. Часть докладов касалась геральдики и истории искусства, среди них – Д. В. Айналова о миниатюрах к тексту Сказания о Борисе и Глебе в рукописи XIV в., несколько докладов В. К. Лукомского о гербах и печатях XVIII в.[246] Некоторые из докладов были запланированы и заказаны советом Историко-родословного общества. 20 апреля 1920 г. совет поручил С. Н. Тройницкому и В. К. Лукомскому сделать доклад о важности геральдики как научной дисциплины, а Ю. В. Татищеву – о значении, составе и редак-циях родословцев как исторического источника[247].
   На заседаниях обсуждались проблемы, касающиеся истории создания родословных книг XVI – XVII вв. Н. П. Лихачев 28 августа 1920 г. прочитал доклад «Переход родословца Пусторослевых из рода в род», где существенно дополнены опубликованные им ранее сведения по истории этой рукописи[248].
   Ю. В. Татищев сделал два доклада по истории родословных книг – о приписных родах и о фальсификации родословных легенд. А в июне 1922 г. А. А. Сиверс доложил собранию, что Н. П. Лихачев «передал обществу собранные им материалы по вопросу о редакциях и истории текста русских родословцев с тем, чтобы они были использованы членом общества Ю. В. Татищевым для продолжения им труда на эту же тему[249].
   Большое внимание уделялось комплектованию архива, в который включались текущие дела о деятельности общества и научные работы его членов, а также древние рукописи дворянских семей, присланные в дар обществу из семейных архивов. Эта традиция сохранялась все время. В частности, некоторые древние документы были спасены из разрушенных архивов и учреждений и присланы членами общества в Петербург с фронтов мировой войны.
   После революции общество стремилось пополнить свой архив делами уже умерших сотрудников. Так, оно вело переписку с государственными архивами по поводу бумаг Н. В. Мятлева, в особенности о подготовленной им публикации росписей конца XVII в.[250]
   Сейчас материалы общества находятся в архивах Москвы и Петербурга. В Петербурге хранятся древние документы из личных фондов, присланные в дар обществу[251], часть делопроизводственных документов за дореволюционный период, преимущественно переписка Н. П. Лихачева по поводу издания «Известий Русского генеалогического общества», а также устав, списки членов и др. Все делопроизводство за 1919–1922 гг. также находится в Ленинграде. В Москве хранятся в основном материалы Г. А. Власьева, делопроизводственные документы до 1911 г. и переписка с отдельными лицами.[252]
   Собранные и опубликованные обществом генеалогические документы до сих пор сохраняют свое значение. В публикациях работ ряда членов общества методика источниковедческого анализа достигает высокого научного уровня[253]. Многолетняя работа с родословными материалами привела ведущих исследователей к идеям о необходимости более тесной связи генеалогии с историческим исследованием и позволила в последние годы деятельности общества сформулировать задачи генеалогии, вытекающие из общих проблем исторической науки.

Источниковедение

Из истории создания родословных росписей конца XVII в. и Бархатной книги[254]

   В русской историографии изучение росписей XVII в., составленных и поданных в Разрядный приказ после отмены местничества в 1682 г., связано с общими тенденциями исследования генеалогических документов. Начало ему было положено Н. И. Новиковым, который вместе с Бархатной книгой опубликовал в 1787 г. «роспись… тем фамилиям, от которых родословныя росписи в Разряд поданы»[255]. Н. И. Новиков сгруппировал фамилии, связанные единством происхождения, кратко изложил легенду о происхождении этих фамилий, для каждой росписи указал архивный номер. Хотя эта публикация не раскрывает полного содержания росписей, сейчас она необыкновенно ценна, так как значительная часть документов XVII в. погибла в войну 1812 г.
   Интерес к родословным документам в 40–70-е годы XIX в. связан с поисками и публикацией списков родословных книг, грамот и других материалов. Родословные росписи, сильно поврежденные в 1812 г., внимания к себе не привлекали. Обширная литература, связанная с ними, а скорее, с изучением грамот, поданных в Разряд вместе с росписями, появляется в 80–90-е годы. Этот интерес отчасти был вызван книгой П. Н. Петрова «История родов русского дворянства» (1886 г.), где критика родословных документов XVI – XVII вв. сочеталась с достаточно низким уровнем исследования. Как рецензия на книгу Петрова была написана работа А. П. Барсукова, в ней дана более четкая и объективная оценка росписей: «Наши родословные издревле имели все качества актов юридических. Они вызваны были не самостоятельным развитием понятий о дворянском достоинстве и чести, а правительственными распоряжениями, всем распорядком службы в Московском государстве»[256]. А. П. Барсуков изложил историю создания Палаты родословных дел, опираясь на известия указов 1682 и 1686 гг. о порядке подачи росписей и составлении родословных книг[257]. Заметив, что «полного делопроизводства Родословной палаты не сохранилось», автор реконструирует ее деятельность по дьяческим пометам и решениям, которые имеются на списках росписей. Он подробно разбирает все известия, сопутствующие внесению в родословную – Бархатную – книгу росписей Татищевых (глава Смоленские князья), Бельских (глава Ярославские князья) и не внесению росписей Нечаевых в главу Плещеевых и Исуповых в главу Квашниных. Барсуков не указывает своих источников, но, очевидно, он пользовался не подлинными родословными росписями, а копиями с них, сделанными в XVIII в., и сведениями о соответствующих указах, помещенными в Бархатной книге при записи в нее росписей Бельских и Татищевых[258]. Подлинников этих росписей не сохранилось.
   А. П. Барсуков считает, что за четыре года (1682–1686) было подано около 750 росписей, из которых «едва четвертая часть вошла в состав Бархатной книги; прочие остались нерассмотренными Родословной палатою, и если не все, то очень многие доселе хранятся частию в подлинниках в московских архивах Министерства юстиции и Министерства иностранных дел, частию в копиях в делах департамента герольдии»[259]. А. П. Барсуков также проводит анализ отдельных записей из росписей XVII в., полемизируя с высказываниями П. Н. Петрова.
   Через год после выхода работы А. П. Барсукова была опубликована книга Н. П. Лихачева, где изложена самая четкая концепция об истории русских родословных документов XVI – XVII вв., созданная в русской исторической науке. Подробный анализ родословных документов, сведения об их составлении и употреблении – все это отражает деятельность Разрядного приказа XVI в., истории которого и посвящена книга Н. П. Лихачева. Автор исследовал легенды о происхождении Бегичевых, Бахметевых, Борыковых, Воейковых, Римских-Корсаковых, доказывая, что в Посольском приказе существовала «выезжая книга», где записывались выезды на службу в Москву.
   Н. П. Лихачева интересовали больше не росписи XVII в. а копии с грамот, представленные вместе с ними. Относительно росписей он сделал лишь несколько общих предварительных замечаний, а ряд фальсифицированных грамот, поданных вместе с росписями Бедовых и Сатиных, разобрал подробно[260].
   Большую ценность для исследования истории родословных росписей XVII в. представляет предисловие к публикации А. И. Юшкова[261]. В нем изложена история подачи росписей и составления Бархатной книги, а также хранения родословных росписей. В XVIII в. все дела были целы, а их перечень помещен Н. И. Новиковым в качестве приложения к Бархатной книге. Когда, уже пострадав после войны 1812 г., столбцы в 1852 г. перешли в состав Московского архива Министерства юстиции, директор архива приказал их скопировать. Очевидно, это не было сделано, так как поврежденные, ветхие столбцы в 1894–1895 гг. разворачивал и реставрировал А. И. Юшков. Две росписи при этом рассыпались (Казначеевых и Кикиных)[262]. Дела, сформированные А. И. Юшковым, сохранились до наших дней. Становится понятным, почему все исследователи XIX в. пользовались копиями XVIII в.
   В своей публикации А. И. Юшков напечатал лишь списки грамот, поданные вместе с росписями. Автор упрекнул Н. П. Лихачева в ряде ошибок и неточностей при передаче текста аналогичных грамот[263]. Публикация вызвала немедленную критику Н. П. Лихачева. Развернувшаяся полемика раскрывает принципы отбора документов, передачи текста и другие археографические приемы, которыми пользовались Н. П. Лихачев и А. И. Юшков при издании родословных документов.
   Отвечая на замечания А. И. Юшкова, Н. П. Лихачев высказал и свое отношение к росписям, подчеркнув, что материал этот не систематизирован, разбросан по ряду архивов, что «он по качеству своему требовал предварительной обработки». Лихачев полагал, что родословные росписи XVII в. находятся не только в Архиве Министерства юстиции, но еще в портфелях Миллера Архива Министерства иностранных дел, в книгах дел решенных архива герольдии, а также «в некоторых старинных сборниках среди рукописей в разных библиотеках и, наконец, в частных родовых архивах»[264]. Автор резко осуждает Юшкова за то, что, публикуя акты, тот совершенно игнорировал росписи, с которыми они были поданы. По мнению Лихачева, такое издание напоминает альбомы «тех любителей искусства, которые вырезывают миниатюры и гравюры из рукописей и книг»[265].
   Для изучения работы Палаты родословных дел важны опубликованные Н. П. Лихачевым отрывки из указов, связанные с созданием Бархатной книги. Он впервые издал указ 28 октября 1683 г., который является обращением к дворянству с требованием подавать росписи, и записку думного дьяка Ф. Л. Шакловитого о том, как составлять родословную книгу[266]. Эти документы раскрывают процесс подготовки последнего указа от 26 ноября «за пометой думного дьяка» В. Г. Семенова, в котором наиболее четко определено, какие росписи и в какой системе надо записывать в родословную книгу.
   Работы Н. П. Лихачева существенно дополняют ту часть книги А. П. Барсукова, где описана история создания и деятельности Палаты родословных дел, поскольку Барсуков использовал лишь документы, опубликованные Н. И. Новиковым.
   В советской исторической литературе к родословным росписям обращались весьма редко. Ряд актов XIV – XV вв. из числа поданных вместе с росписями был опубликован в «Актах социально-экономической истории Северо-Восточной Руси», причем составители очень осторожно (вслед за Н. П. Лихачевым) отозвались об их подлинности[267]. Наиболее подробный анализ актов, поданных с росписями, а также характеристика социальных слоев дворянства, представивших документы семейных архивов, даны в книге Н. Е. Носова. Эти наблюдения важны при изучении всего комплекса генеалогических материалов конца XVII в.[268] Подробный анализ документов из росписей Бестужевых и Головкиных проведен А. А. Зиминым. Принципиально новым в этой работе является то, что А. А. Зимин не только указал на несоответствие грамот, поданных в Разряд, росписям, а родословных легенд – историческим событиям, что было отмечено еще в работах Н. П. Лихачева и Д. Ф. Кобеко, но показал истоки этих фальсификаций. Так, все исследователи указывали, что боярин Яков Гаврилович Бестужев не мог получить в кормление от Ивана III город Серпейск, поскольку в XV в. тот не входил состав Русского государства. А. А. Зимин показал, что такая фальсификация могла возникнуть на основе сведений о том, что 1556 г. Якову Гневашеву Бестужеву был дан город Серебож. Автор установил также, что ряд подделок родословных документов XVII в. связан с Кашинским Клобуковым монастырем (грамоты Головкиных, Кожиных), что являлось одним из звеньев деятельности властей этого монастыря в создании фальсификаций[269].
   Кроме того, если в прошлом веке исследователи анализировали в родословных документах отдельные сомнительные факты легенд, отдельные сомнительные места формуляров грамот, то А. А. Зимин рассмотрел все эти явления в комплексе, указав, как сведения легенд переходят в грамоты, вскрыл целые комплексы генеалогических подделок, показав, как для этой цели использовались подлинные документы. Наиболее ярко это видно из анализа разрядно-родословного сборника Супоневых.
   Таким образом, мы видим, что родословные росписи XVII в., поданные в Разрядный приказ после отмены местничества 1682 г., – не новый источник в историографии. Уже сто лет он постоянно находится в поле зрения исследователей, его ценность никогда не подвергалась сомнению. И в то же время до сих пор не сделана его «предварительная критическая обработка», о необходимости которой писал еще Н. П. Лихачев. До сих пор не выяснено, сколько было подано росписей (А. П. Барсуков приводит цифру «около 750», Н. П. Лихачев считал, что их было около 600, А. И. Юшков приводит ту же цифру, ссылаясь на подсчеты В. В. Руммеля), какие из них сохранились в подлинниках, а какие в копиях XVIII в., когда составлялись эти копии. Не выяснен хронологический отрезок времени подачи этих росписей, их обработки и использования в приказном делопроизводстве и ряд других вопросов.
   Самостоятельное изучение сохранившихся подлинников представляется целесообразным по ряду причин. Только такое изучение дает достаточно ясное представление о приказном делопроизводстве, связанном с подачей родословных документов. Ни до, ни после этого до начала XIX в. мы подобных материалов не имеем. Это изучение позволит выявить и с достаточной достоверностью отнести к росписям XVII в. те материалы, сама история хранения которых не указывает на их принадлежность к росписям, составленным после отмены местничества. Изучение подлинников позволит выработать и определенные критерии в отношении работы с копиями XVIII в.
   В настоящее время от делопроизводства Палаты родословных. дел сохранились 162 единицы хранения (по описи 163 единицы, из них две литерные – 52-а и 52-б – и две сдвоенные – 1–2 и 4–5)[270]. Их комплектование и состав целиком связаны с деятельностью А. И. Юшкова, на обложках XIX в. есть его подписи. При обработке в 90-е годы прошлого века столбцы были расклеены и сформированы архивные единицы хранения. Большинство росписей написано писарской скорописью, на оборотах в подавляющем большинстве сохранились скрепы лиц, по давших росписи, и копии с грамот, дьяческие записи, чаще всего – дата подачи росписи и подпись дьяка.
   К сожалению, при формировании этих дел был нарушен порядок делопроизводства. В одних единицах хранения мы встречаем и подлинники, и копии с росписей, иногда две разные росписи одной семьи. Грамоты и документы, удостоверяющие происхождение, а также переписка по поводу отдельных дел иногда составляют одну единицу хранения, иногда несколько.
   К таким делам относятся росписи Бутурлиных (119, 139), Волынских (67, 101), Годуновых (14, 15, 16), Голенищевых (3, 6, 4–5 – дело о включении росписи в родословную книгу), Колычевых (143, 144), Апраксиных-Вердеревских (160, 161), Кондыревых (7, 8 – челобитная о включении росписи в книгу, 9 и 10 – выписки о службе), Коробьиных (134, 155), Бахметевых (106 – выписки о службе, 136, 140), Безобразовых (44, 138), Бунаковых (122, 152 – челобитная и списки с грамот), Внуковых (52-б, 75, 124), Козловских (108, 159 – решение по делу из единицы 108), Колтовских (18, 46), Комсиных (126, 129), Кузьминых (88, 128), Римских-Корсаковых (38, 39 – челобитная), Савеловых (19, 142, 152 – выписки о службе). Мы видим, что реальное количество сохранившихся дел не соответствует количеству росписей. Поэтому представить, как велись дела в XVII в., трудно, не говоря уже о том, что часть документов погибла, и часто нельзя отыскать роспись, на которую ссылаются спорящие.
   Указы и дьяческие пометы, сохранившиеся на росписях, лишь частично позволяют восстановить работу Палаты родословных дел.
   В указе от 12 января 1682 г. говорится о пополнении новыми поколениями старой родословной книги, «и которых имен в той книге в родех не написано, и тех имяна в родословную книгу написать вновь к сродникам их, и для того взять у них росписи за руками»[271].
   Для остальных категорий служилых людей предусматривалось создание нескольких родословных книг. В одну должны были быть записаны княжеские и «иные честные роды», которые занимали высшие должности (бояре, окольничие, думные дворяне) при дворе в XVII в., и старые роды, которые занимали эти чины при Иване IV, «были в послах и в посланниках, и в полкех, и в городех в воеводах, в знатных посылках и у великого государя в близости». Особые книги создавались для семей, чья служба начиналась при дворе Михаила Федоровича и поднялась до «средней и меньшей» статей десятен московских чинов[272].
   В докладной выписке по этому указу от 27 марта 1682 г. предусмотрено, как заносить в старую родословную книгу росписи семей, которые напишут, что «они пошли от родословных людей». Их родословные должны быть подтверждены сородичами, уже занесенными в родословную книгу, и только тогда их можно «писать в родословную книгу с теми родами, от кого они пошли»[273].
   С января 1682 г. составление родословной книги было поручено боярину Владимиру Дмитриевичу Долгорукому, думному дворянину Алексею Ивановичу Ржевскому и разрядным дьякам – думному Василию Григорьевичу Семенову и Федору Шакловитому. Указ 26 января 1686 г. в общей форме говорил о пополнении родословной книги, изменял состав лиц, которые этим занимались: вместо А. И. Ржевского был назначен Иван Иванович Чаадаев, вместо Шакловитого – разрядные дьяки Перфирий Оловянников и Любим Домнин[274].
   В указе 13 сентября речь шла о структуре единой родословной книги, которая должна содержать росписи родов, не записанных в старую родословную книгу. Это прежде всего росписи имеретинского царя, сибирских и касимовских царевичей, затем роды, служившие при дворе до начала царствования Михаила Федоровича, затем роды, начавшие службу при Романовых, включая тех, кто дослужился до десятен 1-й статьи, затем роды, дослужившиеся до 2-й и 3-й статей десятни, и последними, «которые в десятнех написаны в последних статьях» или «написаны в московские чины».
   21 сентября 1686 г. вместо окольничего И. И. Чаадаева, уехавшего с посольством, был назначен окольничий Иван Афанасьевич Желябужский[275].
   Наконец, указом 14 ноября, составленным по докладной записке Федора Шакловитого, была определена структура родословных росписей в родословной книге: в каком порядке писать ветви одной семьи, как разделять росписи на фамилии, обязательно требовалось записывать, кто умер бездетным.
   Отдельные черты текущей работы Палаты родословных дел раскрывают документы из собрания А. Д. Черткова[276]. Кроме недатированного указа Ивана и Петра Алексеевичей о подаче росписей для составления родословной книги, в нем есть приказная запись, очевидно Палаты родословных дел, где указаны семьи, подавшие свои росписи с 1682 г. по сентябрь 1685 г., и – отдельно – с сентября 1685 г. по 25 января 1686 г. За последний период число росписей даже подсчитано – 52. Далее помещены списки семей, которые еще не прислали документы, но росписи которых есть в родословной книге. Здесь, очевидно, использована рукопись, близкая к Бархатной книге, так как группировка фамилий в росписи близка внутренней структуре глав Бархатной книги. Последними идут списки фамилий из боярских книг и не записанных в родословные книги, которые имеют право на подачу родословных росписей.
   Из этих документов видно, что Палата родословных дел не только собирала и обрабатывала росписи, но сама составляла списки семей, от которых требовались родословные документы.
   Лиц, которые работали с росписями, можно определить по дьяческим пометам.
   Чаще всего встречаются пометы думного дьяка Василия Григорьевича Семенова – 13 помет (росписи Безобразовых, Буковских, Бунаковых, Буниных, Гагиных, Головкиных, Гросовых, Казначеевых, Кобяковых, Комыниных, Корякиных, Поскочиных, Римских-Корсаковых), начиная с 24 декабря 1685 г. по 15 ноября 1688 г.; три пометы не датированы. В деле Головкиных (без даты) есть черновик указа 1689 г. с упоминанием его имени[277].
   Упоминание о дьяке Перфирии Федоровиче Оловянникове есть в шести делах (Головкиных, Кобыльских, Корбышевых, Коркодиновых, Кошелевых, Римских-Корсаковых). Самое раннее известие (без даты) в деле Корбышевых, где на основе его запроса из Посольского приказа 30 декабря 1686 г. прислана справка о происхождении Корбышевых. Кроме этого, он подписывал росписи в 1687, 1692 гг. и упомянут в указе 1689 г. (роспись Головкиных) вместе с В. Г. Семеновым[278].
   Дьяк Любим Алферьевич Домнин подписал дела 17 и 26 марта 16 86 г. (Ворыпаевы и Клокачевы)[279].
   На росписи Боучаровых (32) есть помета: «195 (1687) марта в 16 день прислал окольничий Иван Афонасьевич Желябужский с стольником с Лукою Дуровым».
   Боярин Владимир Дмитриевич Долгоруков упоминается в четырех росписях 1686 и 1687 гг. У Коробкиных (17 октября 1686 г.) запись – «доложить боярину Владимиру Дмитриевичу Долгорукому»; у Вараксиных (21 ноября 1686 г.) – «отдал боярин князь Володимер Дмитриевич Долгоруково, а сказал, что подал в 2-м числе». На росписях Коркодиновых от 2 декабря 1686 г. и Вяземских от 24 февраля 1687 г. пометы о том, что решение по делу должен доложить государям В. Д. Долгорукий.
   Кроме этих лиц, чья деятельность в Палате родословных дел упомянута в соответствующих указах, в росписях встречаются имена боярина Тихона Никитича Стрешнева (Кондыревы, Римские-Корсаковы)[280]; 23 января 1693 г. на его имя дан указ о внесении росписи одной из ветвей Римских-Корсаковых в родословную их рода; в 1693–1694 гг. он же решает спор по родословию Кондыревых. Петр Шереметев в 1687 г. ведет переписку с Новгородской приказной избой о происхождении рода Савеловых. Роспись Волоцких имеет помету: «Справа Михаила Оловянникова» (7 мая 1686 г.)[281]. На переписке Перфирия Оловянникова с Посольским приказом (запрос 30 декабря 1686 г.) о происхождении Корбышевых пометы: «Справил Максим Алексеев» и «диок Василеи По[стников]»[282]. Роспись Башмаковых (1 июля 1686 г.) подписал «вологодской приказной избы подьячей Митка Родионов». И, наконец, роспись Римских-Корсаковых 4 июля 1692 г. подписали дьяки Иван Кобяков и Михаил Гуляев[283]. Мы видим, что в деятельности Палаты родословных дел принимали участие не только лица, назначенные указами, но и другие дьяки и подьячие Разрядного и Посольского приказов, а также местных учреждений Русского государства.
   Очевидно, основная работа по сбору и обработке росписей была проделана под руководством дьяка В. Г. Семенова: его имя чаще других встречается на росписях, от его имени шли запросы в другие учреждения. Кроме того, в отличие от Л. А. Домнина и П. Ф. Оловянникова, которые ездили с дипломатическими поручениями, В. Г. Семенов постоянно находился в Москве.
   Хотя эти материалы еще не позволяют подробно осветить работу Палаты родословных дел, они все же расширяют наши представления и о деятельности русских генеалогов XVII в., и о работе приказных учреждений.
   Хронологически сохранившиеся росписи распределяются следующим образом. Из 162 дел 49 единиц хранения не имеют дат; у 13 даты дефектные, где нельзя определить год; две росписи – 1648 и 1680 гг. – не связаны непосредственно с деятельностью Палаты.
   В марте 1682 г. подано 7 росписей (4-го, 5-го, две росписи 11-го, 47-го, 22-го, 24-го числа), в 1682/83 г. подана роспись Хованских, но эта дата, сделанная цифрами, вызывает сомнение.
   Основная масса датированных росписей падает на декабрь 1685 г. (3 росписи: одна 12-го и две 24-го числа) – декабрь 1686 г., всего 61 роспись. Среди них в январе-феврале подано 8 росписей, в марте – 19 (из них 6 – 26-го и 4 – 29-го), в мае – 19 (4 – 19-го, 7 – 22-го и 3 – 23-го), в июне, июле, сентябре, декабре – по 2, в октябре – 1, в ноябре – 3 росписи. В 1687 г. подано 16 росписей: 9 – в январе, 3 – в марте, по одной – в октябре и ноябре; две росписи датированы только годом. В 1688 г. подано 6 росписей (по одной в феврале, мае, июле, октябре, 2 – в марте). И от 1690–1694 гг. сохранилось по одной росписи. 3 росписи имеют даты 1685/86 и 1686/87 гг.
   Эти данные не позволяют делать четких хронологических выкладок, но дают ясное представление об интенсивности подачи росписей в разные годы. Росписи стали подаваться практически сразу после выхода указа об отмене местничества, разрыв между ним и первой росписью менее двух месяцев. В 16 8 6 г. вышел ряд указов о порядке составления родословных книг и подаче росписей, на первую половину этого года падает основная масса датированных росписей. Очевидно, к концу года уже собралось достаточно материала для составления родословной книги, что и было определено соответствующим указом.
   Практически после мая 1688 г. новых росписей не подавалось (если исходить из датированных). Дела 1690–1694 гг. – это решение спорных вопросов, приписки новых ветвей к уже поданным росписям. Основная масса датированных росписей относится к тем пяти годам, которые прошли от издания указа 1682 г. об отмене местничества до составления Бархатной книги.
   Обратимся к количественному составу родословных росписей.
   Среди 162 дел мы видим указ 14 ноября 1686 г. (158), челобитную в Разряд Парамона Бегичева с просьбой дать справку о службе его отца (153), ответ из Посольского приказа на запрос из Палаты о происхождении Корбышевых (86), копии грамот Корякиных (149), переписку с Лондоном о происхождении Бестужевых (156). Ряд дел практически не содержит росписей, эта родословия лиц, чья служба в Москве началась в середине XVII в. Таковы запись о выезде Водорацких в 1634 г. из Польши (110) запись Григория Баушева, чей отец был взят в плен в 1653 г. под Шкловом и после служил в России (95); Яков Биев (21) выехал в 1654 г. из Турции в Астрахань при воеводе Иване Петровиче Пронском. Леонтий Грос (70), переводчик Посольского приказа, взят в плен в Ку кон ау зе, где он жил во время своего путешествия, попал в Москву, стал служить в Посольском приказе. Карапиперовы (135) выехали в Москву из Турции в 1638 г. Михаил Петрович Колдычевский взят в плен под Мстиславлем в 1658 г., а с 16 63 г. служил по московскому списку (78). Краевские остались служить в Смоленске в 165 4 г., они указывают на свою принадлежность к гербу Ясень. Скрепы на этой челобитной написаны по-русски, но латинским алфавитом (80). Роспись Хованских (163) также охватывает лишь XVII в. и в основном определяет участие отдельных членов этой семьи в стрелецком восстании. Родословие Эверлаковых (49) начинается с выезда в 1651 г. в Москву «из Немец» шляхтича Романа Яковлевича Эверлакова, но в ней описано пленение его предка в XVI в. при Иване IV.
   Роспись Белозерских (162) составлена 8 августа 1648 г. и, как и дело Парамона Бегичева, очевидно, попала в делопроизводство Палаты из Разрядного приказа.
   Среди остальных росписей 36 совпадают в своей ранней части с соответствующими росписями родословных книг XVI в., а 88 являются оригинальными. Анализу этих новых росписей и посвящена настоящая работа, по-скольку остальные, совпадая текстуально с родословными книгами, не дают принципиально новых известий о генеалогических знаниях XVII в.
   Родословные росписи XVII в. состоят из легенды о происхождении семьи и поколенной росписи, доведенной по составу лиц до последней четверти XVII в. Начиная с XVI в. часто записываются биографические сведения о службе и земельных владениях отдельных лиц, причем, в отличие от росписей XVI в., эти сведения, как правило, подтверждаются отсылками на соответствующие документы (грамоты, разрядные записи, писцовые книги и др.). Заголовки к росписям имеются не всегда. На обороте листов идут скрепы лиц, подавших росписи, иногда дьяческие записи.
   Как правило, родословные легенды росписей сохраняют форму, присущую легендам XVI в. В них записан выезд предка (в Москву, Тверь, Рязань), сообщается о его крещении, иногда говорится о пожалованиях, сделанных великим князем, дальше начинается роспись.
   В 44 росписях записаны легенды родословных книг XVI в., из них в двух случаях использованы «чужие» легенды: Барыковы (58) взяли легенду родословных книг XVI в. о выезде в Тверь Марка Демидова (легенда Коробовых XVI в.) и, изменив одну из фамилий росписи XVI в. (с Бабкиных на Бабрыкиных), показали себя потомками младшего сына Марка. В подтверждение достоверности своего происхождения они сослались на «выезжую книгу» Посольского приказа. Грековы (62) приписали себе родословную легенду Ласкиревых, чья роспись была в Государеве родословце 1555 г.
   В 10 росписях легенда утрачена или неразборчива из-за дефектов рукописи.
   Безо всяких легенд о выезде подали росписи Бехтеевы (50), Боучаровы (32), Борисовы (60)[284], Веревкины (13), Волоховы (37)[285], Голенкины (54), Горины (27), Казначеевы (82), которые записали только, что они «выезжие»; Колупаевы (96), Коротневы (148), Кошелевы (72).
   Угличскими вотчинниками со времен Дмитрия Донского назвали себя Брюхатовы (103), Голосовы (116); суздальскими – Каблуковы (53).
   Выходцами из Рязани (без легенды о выезде) записаны Белелюбские (17), Буковские (47), Ворыпаевы (73). Бузовлевы указали, что их предком был татарин Чепчуга прозвищем Бузовлев, служивший рязанскому князю Федору Ольговичу (81).
   Ряд легенд выводит родоначальников из Новгорода. В росписях XVII в. эта легенда приобретает иную окраску, чем в книгах XVI в. Если раньше из Новгорода происходили родоначальники старомосковского боярства: Морозовых, Кобылиных, Свибловых, Кутузовых, служившие еще Александру Невскому, то в XVII в. Кузьмины-Караваевы (128, 88) и Савеловы (19, 142, 152) написали, что их предками были новгородские посадники, естественно, в свое время выехавшие из Пруских земель, как этого требовала традиция XVI в. Баскаковы (84) назвали своим предком баскака Амрагана, осевшего в Новгороде; из этого рода вышел и Пафнутий Боровский. Бобынины (104) переселились в Новгород из Чернигова после «литовского разоренья», а Андреевы и Колотиловские (104) просто назвались новгородскими вотчинниками. В доказательство своего происхождения многие ссылаются на писцовую книгу Дмитрия Китаева (1500 г.).
   В традиционной форме XVI в. «выехал из Немец из Пруские земли муж честен в Великии Новгород» создана легенда Вараксиных (40), из «Немец» в Новгород выехал также предок Григоровых (23), а к Дмитрию Донскому – предки Гиневлевых (118) Михаил Ильич и Глебовых (11) Облагиня.
   Группа легенд связана с выездом из Литвы, но, как и предыдущие легенды, она носит несколько иной оттенок, чем аналогичные легенды XVI в. В родословиях XVI в. выходцами из Литвы записаны, как правило, бывшие тверские боярские роды, перешедшие на службу в Москву. Переезды из Литвы в Тверь, затем в Москву связаны с образованием единого Русского государства и его сношениями с Великим княжеством Литовским. Основная масса легенд XVII в. говорит о выезде при московском великом князе Василии III, во время правления которого велись войны с Литвой и переезжали литовские князья. В первой четверти XVI в. сказались выехавшими на Русь Ближевские (121), Борщовы (35), Клишковы (36), Протасьевы (59). В легенде Бухваловых (102) указан выезд предка к царю Ивану IV, но с датой 1522 г. Только Бунаковы (122) и Владычкины (48) записали, что их предки выехали в 1408 г. с литовским князем Свидригайло. В ословном это семьи, служив-шие дмитровским и волоцким князьям.
   Родоначальник серпуховских помещиков Козловых (71) Дмитрий Немиров сын Козлов назван в росписи «шемятичевским». Болотниковы (157), служившие по Вяземскому уезду, также сказались выходцами из Литвы, но ни имени предка, ни времени выезда указать не смогли. Без указания даты записан и выезд Венцеслава Корсакова – родоначальника Римских-Корсаковых (38, 39).
   Сопоставима с родословными книгами XVI в. и группа легенд о выезде из Крыма и Золотой Орды.
   Приехавшими из Крыма записались Баранчеевы (130), указав своим предком Василия Баранчеевича Киятова и сославшись на легенду Киятовых в родословных книгах. В родословиях XVI в. князья Убо-Кияты названы предками Глинсках[286]. К тому же известие о князе Кияте в росписи относится к XIV в., а служба его ближайшего потомка – к 1524 г.; за весь XV в. предки Баранчеевых не записаны. Бахметевы (140) сказались татарами, выехавшими в XV в. в Москву с царевичем Касимом; Гайтуровы (83) выехали из Крыма при Василии Темном, тогда же приехал родоначальник Елизаровых (76) царевич Егул. Карауловы указали своим предком Ямурчея Караула, посла к Ивану III.
   Из Большой Орды выехал в 1301 г. царевич Берка, от которого повелись Блохины (63). Оттуда же назвали своего предка – мурзу Кугилубага – Болтины (109), написав, в каком году он выехал и при котором великом князе, «про то ведомо в Розряде». Елчины (90) записаны потомками посла Золотой Орды Елчи, приходившего к Ивану III. Предок Комыниных (74) Бугайдал выехал к Василию III.
   В этих легендах бросается в глаза то, что имена многих родоначальников и их связь с Москвой известны по летописям. Братья Касим и Егуп, царевичи, упоминаются в связи с событиями феодальной войны в 1447 г., царевич Ямурчей – в связи со стоянием на Угре в 1481 г., царевич Берка – один из известных деятелей Золотой Орды второй половины XIII в.[287] Но, сообщая о их контактах с русскими князьями, летописцы ничего не говорят о их переходе на службу в Москву.
   Новым в родословных легендах XVII в. являются записи о выезде родоначальников из Польши. По существу, здесь речь идет о тех же дмитровских и волоцких вотчинниках, которые в других случаях записаны переехавшими из Литвы в соответствии с генеалогическими традициями XVI в. Мы можем лишь отметить новые тенденции создания родословных легенд, поскольку и хронология событий, и манера изложения в них такие же, как в легендах о выезде из Литвы.
   Самые ранние выезды из Польши указаны в легендах Кикиных (30) и Поскочиных (22). Логин, предок Кикиных, и Петр Поскоча, по легенде, дед основателя Ферапонтова монастыря, выехали к Дмитрию Донскому от Ягайло. На службу к Василию Темному приехали Архип Буникевский, предок Буниных и Майковых (98), и Александр Клокачский, родоначальник Клокачевых (34). К Ивану III пришли служить предки Головкиных (123)[288], Коробкиных (132), Баклановских (94)[289]. Предок Крекшиных (127) Лукьян был взят в плен под Смоленском в 1514 г. К Василию III выехали также Волоцкие (51), Вороновы (137), которые тут же были испомещены в Новгороде.
   Близнаковы (100) записали, что не помнят, когда их предок Оникон выехал к Василию Ивановичу, а грамоты сгорели.
   В деле Грушецких (61) есть выписки из польской родословной книги о происхождении их герба.
   Особняком стоят легенды о выезде из Свейского государства предка Евских (26) Филипуса; грека Константина – предка Комсиных – к Дмитрию Донскому (126, 129), братьев Кашкиных (111) с Софьей Палеолог, а также Узлы мурзы Ягоровича, предка Кафтыревых (91), в 1241 г. из Кафы. Егуповы-Черкаские приехали «с гор служить Ивану Васильевичу» (117).
   Фантастическую легенду придумали себе Блудовы (29), записавшись потомками Блуда, известного по летописям с 973 г. воеводы князя Ярополка Святославича. При образовании его имени – Ивещей Блуд – в легенде использован летописный текст; до XIV в. потомки Блуда в росписи не записаны, а с XIV в. Блудовы – суздальские помещики.
   Красочна легенда Елагиных (145): их родоначальник Елагоний приехал с крестоносцами в Литву, а позднее поселился в Ладоге. В Тысячной книге 1550 г. Елагины записаны помещиками Водской пятины.
   Обзор родословных легенд XVII в. позволяет сделать ряд выводов. В отличие от родословий XVI в., когда все занесенные в книги роды имели легенду о выезде, в XVII в. часть семей легенд не дала. Это может говорить о том, что в XVII в. сам факт службы великим князьям был признаком древности и определенной знатности семьи. Родословные легенды XVI в. в поздних росписях остались без изменений, что, очевидно, подтверждает авторитет родословных документов XVI в. Об этой авторитетности может свидетельствовать и факт заимствования чужих легенд (Ласкиревых, Глинских) из книг XVI в.
   Основная масса легенд, впервые записанных в росписях XVII в., строится по образцу легенд боярских родов XVI в. Они кратки и, кроме имени родоначальника, времени выезда и полученных им пожалований, не содержат никаких сведений. Перечень стран, из которых выехали родоначальники, также в принципе совпадает с записями XVI в. Очевидно, генеалогические традиции XVI в. были еще достаточно устойчивыми. Новым в родословных легендах являются отсылки на польские родословные книги, подтверждающие достоверность происхождения семей (Грушецкие, Елагины, Клокачевы, Корбышевы).
   Если легенды о выезде из «Немец», Литвы, Польши не всегда связаны с конкретными событиями, известными по другим источникам, кроме известия о взятии Смоленска или о выезде князя Свидригайло, то легенды о выезде из Крыма и Золотой Орды, как правило, отталкиваются от событий, известных по летописям и связанных с деятельностью крымских и ордынских мурз и царевичей.
   В родословных росписях ни разу не встретились фантастические легенды, о которых часто писали в генеалогической литературе. Наиболее яркий пример – легенда Супоневых, которые, используя подлинные родословия и разряды, создали сборник, подтверждающий их происхождение[290]. В их легенде как предки записаны испанские и итальянские короли, и вся она выглядит приключенческой повестью XVII в. На абсурдных фактах построены легенды Челищевых (их предок был якобы убит «из пушки в чело» на Куликовом поле, что и дало начало фамилии), Мышецких, которые помещены в отдельных рукописях родословных книг второй половины XVII в. Ничего подобного в официальных росписях не встречено. Наиболее близка к таким росписям легенда Блудовых, где использован летописный рассказ Х в., но фантастические детали в ней отсутствуют.
   Очевидно, история отдельных семей и генеалогические традиции в XVII в. были таковы, что использование недостоверных легенд в официальных документах было невозможно. Еще Н. П. Лихачев, разбирая родословную легенду Сатиных, предположил, что «Сатины, как и некоторые другие фамилии…, приготовили несколько росписей и подали в приказ ту, которая казалась наиболее вероятной»[291].
   Сведения о социальном составе семей, подавших росписи, раскрывают записанные в них известия о службе и земельных владениях. В этих записях нет какой-либо системы, каждая семья заносила в росписи то, что знала и считала возможным сообщить. В отличие от родословий XVI в. в росписях часто встречаются отсылки на разряды, грамоты и другие документы. Иногда круг сведений, помещенных в росписи, совпадает с кругом известий из приложенных к росписям документов.
   Никаких записей о службе и земельных владениях нет в 24 росписях.
   Новым для родословий XVII в. является ссылка на Тысячную книгу 1550 г. и Дворовую тетрадь 50-х годов XVI в. как на источник, подтверждающий родовитость. Тысячники упомянуты в росписях Волоховых, Болтиных, Елагиных, Карауловых, Кафтыревых, Кикиных. Все записанные здесь лица есть в Тысячной книге, кроме Пимина Михайлова Елагина; в 1550 г. был записан лишь его брат Федор. В одной росписи Баскаковых приведены «фальшивые» тысячники Алексей, Иван, Федор Петровы. Баскаковы в Тысячной книге имеют другие имена. На Дворовую тетрадь ссылаются Блудовы, Бухваловы, Козловы, все их известия подтверждаются текстом Дворовой тетради. Эти записи единичные, но они позволяют связать сведения источников XVI в. с определенными семьями и уточнить социальный состав тысячников, круг семей, привлекавшихся при реформах 50-х годов XVI в.
   Кроме отсылок на Тысячную книгу, в росписях есть упоминания о писцо-вой книге Дмитрия Китаева, составленной, очевидно, в конце XV в. (росписи Григоровых, Кузьминых, Савеловых и др.). Это принципиально новое явление по сравнению с родословиями XVI в. Книга Дмитрия Китаева связана с переселениями, происходившими в Новгородской земле в конце XV в. после присоединения Новгорода к Москве. Для родословий XVI в. упоминание о записи в книгу Дмитрия Китаева было признаком неродовитости, отказа от службы в Москве. Очевидно, к концу XVII в. главным признаком родословий стал сам факт древности службы, а не места службы. В этом случае отсылка к книге Дмитрия Китаева доказывала, что семья известна с конца XV в.
   Если обратиться к упоминаниям земельных владений – сведения о том, где получили земли предки, перешедшие на службу в Москву, или просто уездов, где находились поместья, то первое место здесь занимает Новгород. Ряд записей, как уже отмечалось, связан с переселениями конца XV в., часть – со службой в Новгороде в XVI в. В пяти росписях есть известия о службе в уделах – Дмитров, Старица, Волоцк. Эти упоминания важны тем, что средняя (не боярская) прослойка удельных дворов по родословным книгам XVI в. неизвестна. Ветви семей, служившие в уделах, в них не записывались даже в том случае, когда часть лиц была связана службой с Москвой и общая роспись рода попадала в родословные книги. О семьях, служивших только в уделах и не имевших своих представителей при великокняжеском дворе, мы из генеалогических документов XVI в. ничего не знаем.
   Росписи XVII в. тем более ценны, что в них есть записи, каким именно удельным князьям служили те или иные лица, есть в них и уникальные сведения об обмене дворов московского и старицкого князей в годы опричнины. Об этом обмене есть сведения в летописях, частично круг лиц, перешедших на службу в Москву, можно реконструировать по разрядным книгам, но такая реконструкция в силу специфики самих источников относится к боярской прослойке; об обмене служилых людей из других источников неизвестно.
   Часть семей, подавших росписи XVII в., – вотчинники Вязьмы, Козельска, Ржева; эти земли связаны с переселениями из Литвы. Три семьи из числа таких землевладельцев записали своих предков выехавшими из Литвы и Польши.
   Упомянуты в росписях и владения семей, издавна служивших в Москве, Рязани, Суздале, Костроме.
   Все эти записи относятся к известиям о родовых гнездах, но, кроме них, в росписях есть упоминания о других земельных владениях, как правило, подтвержденные грамотами. Эти сведения позволяют проследить размещение помещиков, членов одной семьи. Кроме того, мы имеем здесь дело с росписями семей, не попавших в родословные книги XVI в., именно эти записи и содержащие их росписи позволяют связать сведения актов XVI в. и отнести их к определенной семье.
   Группа известий росписей связана непосредственно со службой при московском дворе. Чаще всего это известия об участии в различных войнах и сражениях XVI в., но есть и записи о занятии определенных должностей при московских князьях. Среди уникальных известий следует отметить упоминание о службе в Опричном дворе Тимофея Ларионова Бунина (98. Л. 3), неизвестное по другим источникам.
   Основная масса известий о службе относится к началу XVII в., и здесь они иногда перерастают в биографии отдельных лиц или подробную подборку выписок из различных документов о деятельности одного лица.
   Такой анализ сохранившихся подлинников родословных росписей конца XVII в. позволяет сделать ряд выводов об эволюции генеалогических документов России. В росписях XVII в. сохраняется много общего с росписями XVI в.: оформление легенд, построение родословной схемы, форма записи лиц в росписях XVI и XVII вв. одинаковы. Наличие этих общих традиций позволяет в то же время вскрыть и новое. Прежде всего, меняется круг семей, подающих свои родословия. Это связано, очевидно, с изменениями в составе московского двора. Для XVII в. становится иным представление о родовитости семьи, поэтому новыми для росписей становятся отсутствие легенды о происхождении рода и отсылка на какие-либо события раннего времени или документы, подтверждающие древность службы при московском дворе. Меняется и сам круг документов, подтверждающих родовитость. Для родословий XVI в. характерно отсутствие ссылок на грамоты и просто невозможна отсылка на книгу Дмитрия Китаева. Меняется и отношение к службе в уделах. Можно сказать, что в XVI в. признаком родовитости был факт, ко-му служишь, а в XVII в. с какого времени служишь.
   В росписях XVII в. сохраняется форма легенды о выезде, характерная для родословий XVI в., но вкладывается иной смысл в сам факт выезда. Меняется роль Новгорода как места выезда на службу, характерно, что рядом с «выездами из Литвы» появляются в совершенно аналогичных случаях «выезды из Польши». Это скорее может свидетельствовать о перемене внешнеполитических отношений XVII в., когда Польша и Литва выступают как единое государство.
   Для известий XVI в., записанных в росписи, более ценно не упоминание об отдельных фактах службы, чаще всего известных по более ранним источникам, а то, что сами росписи принадлежат тому слою дворянства, которое не попало в родословные книги XVI в. и чьих более ранних росписей мы не имеем. В росписях XVII в. появляется и новый жанр – светская биография, которая отличается от более ранних упоминаний о службе большей детальностью в записи фактов и литературным стилем изложения. Практически те росписи, о которых уже говорилось, что в них нет росписей как таковых, а лишь содержатся сведения о выезде в Россию в XVII в., представляют собой биографии выехавших.
   Наконец, росписи сохранили уникальный материал о деятельности Палаты родословных дел и лицах, принимавших участие в создании родословий XVII в. Если имена русских герольдмейстеров XVIII и XIX вв. нам давно известны, то теперь к ним можно добавить думного дьяка В. Г. Семенова, под чьим руководством была проделана основная работа с росписями, поданными в Приказ после упразднения местничества.
   Наблюдения над родословными росписями позволяют еще раз вернуться к вопросу о датировке Бархатной книги.
   Указ 14 ноября 1686 г. говорит о том, как надо писать родословную книгу и как использовать для этого старую родословную, очевидно, он был издан перед составлением Бархатной книги, когда материалы для нее были собраны.
   Бархатная книга скреплена по листам думными дьяками В. Г. Семеновым, Д. Т. Полянским, Е. И. Украинцевым и дьяками П. Ф. Оловянниковым и Л. А. Домниным. Домнин уже в 1689 г. стал думным дьяком. Вместе с Украинцевым он участвовал в Крымском походе 1686–1687 гг.[292], затем Украинцев участвовал 7–25 июля в раде, выбиравшей гетмана войска Запорожского[293]. В 1688/89 г. Домнин уехал с посольством к Мазепе. Очевидно, Бархатная книга могла быть подписана после возвращения Домнина и Украинцева из Крымского похода, но до отъезда Домнина с новым посольством, приблизительно во второй половине 1687–1688 г.[294]
   Все документы, связанные с составлением Бархатной книги, хранятся в фондах Разрядного приказа, сама книга находится в сенатских фондах. Когда и зачем она была перевезена в Петербург?
   Ответ на этот вопрос дает переписка главного инспектора московских сенатских архивов П. И. Иванова с герольдмейстером В. Д. Философовым. В 1850 г. Иванов просит Философова помочь отыскать две родословные книги XVII в. Одна из них – официальная родословная, составленная в 1682 г. после упразднения местничества. «Этой любопытной и в настоящее время необходимой книги в здешних архивах нет, и, вероятно, она в архиве герольдии хранится, потому собственно, что при императрице Екатерине II, когда составляемы были дворянские книги, все относящиеся до этого предмета документы были вытребованы в С.-Петербург»[295].
   На распоряжение Философова о розыске названной Ивановым рукописи 2 августа 1850 г. поступил рапорт архивариуса герольдии Китаева о том, что упомянутой Ивановым книги в герольдии нет, а в «присутствии же департамента герольдии хранится под названием Бархатная книга сборник родословный, составленный в царствование царя Федора Алексеевича, который служит важным актом и основанием в решениях»[296].
   На основании этого рапорта 27 сентября 1850 г. Философов отправил в Москву ответ, где сообщал, что интересующая Иванова книга 1682 г. находится в департаменте герольдии и «известна под именем Бархатной книги»[297]. Отвечая на это письмо, Иванов вместе с благодарностью за присланные сведения выражает сожаление, что этот важный источник «не издан до сих пор в свет изящным образом» и трудно доступен для исследователя. «Как же не исправно издание новиковское, но и оно весьма редко и с трудом его можно отыскать»[298].
   Эта переписка не только раскрывает нам историю хранения самой Бархатной книги, но и показывает, что часть генеалогических материалов XVII в. можно искать среди делопроизводственных документов XVIII – XIX вв., поскольку в это время они использовались для справок.
   В связи с историей хранения рукописи интересно также выяснить, когда и где она получила столь необычное для русского источника название – Бархатная книга. Ни на рукописи, ни на копиях, сделанных с нее, его нет. Впервые оно употреблено, очевидно, в работе Ф. Эмина (1768 г.)[299]. Потом на титульном листе публикации Н. И. Новикова (1787 г.) появляются аналогичные слова – «которая известна под названием Бархатной книги»[300].
   П. И. Иванов не связывает в своем письме родословную, составленную при отмене местничества, с книгой, опубликованной Н. И. Новиковым. То, что Бархатная книга и есть официальный родословец, определил В. Д. Философов.
   Эти сведения приводят нас к выводу, что, находясь в составе Разрядного архива, рукопись названия не имела, иначе его при своих розысках упомянул бы Иванов. Бархатной книга стала называться в канцелярии герольдии, где это название за ней закрепилось. В таком случае можно установить примерную дату перевоза рукописи из Москвы в Петербург. Он произошел между 1762 и 1767 гг.[301] От служащих герольдии это название стало известно Ф. Эмину, Ф. Миллеру, а от него, очевидно, Н. И. Новикову.
   В научную литературу название Бархатная книга перешло с титульного листа публикации 1787 г.

Некоторые задачи генеалогического исследования[302]

   Роль вспомогательных исторических дисциплин в современном исследовании, вопросы совершенствования их методики, установление новых связей между различными традиционными дисциплинами – проблемы, неоднократно обсуждавшиеся на страницах научных изданий. Так, В. Л. Янин наиболее четко и последовательно определил изменение роли вспомогательных исторических дисциплин. С одной стороны, они совершенствуют свою исследовательскую методику и создают справочники, необходимые для своего собственного развития, с другой – исследование, посвященное источникам этих дисциплин (монеты, печати, формуляры актов), часто выливается в работу по истории международной торговли, государственного аппарата и др. Автор видит основные перспективы их развития не только в совершенствование методики исследования, но и в интеграции, в тесной связи параллельных исследований ряда вспомогательных дисциплин[303].
   Основное отличие генеалогии от, скажем, нумизматики, сфрагистики, палеографии состоит в том, что практическая генеалогия – история семьи, установление степени родства – может существовать вне исторической науки. Любое целенаправленное коллекционирование рукописей, монет, печатей и других объектов исследования вспомогательных дисциплин невозможно без знания специальной литературы, каталогов, изучения музейных собраний и др. Коллекционер приобщается к специальным работам, лишь внося свою лепту в общее развитие науки, расширяя круг источников, уточняя их хронологию. Знание истории своей семьи, своих предков и ближайших родственников может существовать вне исторических исследований, создавая семейную традицию, давая локальное знание исторических событий, в которых принимали участие родственники. Поскольку эти знания в свою очередь могут стать источником исследования, само понятие генеалогии как будто становится расплывчатым. Но эта расплывчатость мнимая; как и другие отрасли истории, генеалогия имеет свои закономерности, вытекающие из закономерностей исторического процесса и из закономерностей исторической науки.
   Генеалогия – самая древняя из вспомогательных исторических дисциплин. Если нумизматика, сфрагистика в практической деятельности появляются в обществе, где есть товарообмен и классы, палеография и дипломатика связаны с развитием письменности и работой государственного аппарата, то знание своих предков и истории своей семьи появилось одновременно с человеком. Первые сведения по генеалогии содержатся в этногенетических преданиях. Сведениями о родстве и происхождении семей, преимущественно правящего класса, изобилуют летописи, хроники, саги и другие исторические произведения. Но генеалогия окончательно конституируется в развитом классовом феодальном обществе, когда появляются специальные генеалогические документы, имеющие юридическую силу. Происхождение семьи и служебное положение предков давали права на земельные владения, чин или должность и определяли место в сословной иерархии. Сословность, по определению К. Маркса и Ф. Энгельса – неотделимая черта феодального общества, когда существуют не классы, а сословия «с определенными и строго ограниченными привилегиями»[304]. Историческое развитие сословий в классы завершается буржуазной революцией, когда «условием освобождения третьего сословия, буржуазии, было уничтожение всех и всяческих сословий»[305].
   Представление о сословности феодального общества позволяет выработать определенный подход и к генеалогическим источникам.
   Источники генеалогического исследования практически неограниченны, ими может быть любой памятник (письменный, архитектурный, археологический, предметы искусства), содержащий биографические сведения об отдельном лице. Основным моментом генеалогического исследования здесь является отнесение определенного круга фактов о жизни и деятельности этого лица. Часто в процессе такой работы генеалогия смыкается с источниковедением.
   Источники генеалогии, создававшиеся в процессе деятельности лиц и учреждений и имевшие юридическую силу – это поколенные росписи и таблицы, которые устанавливали родственные связи между отдельными членами семьи. В задачи научной дисциплины генеалогии входит исследование истории создания ее источников, проверка достоверности их сведений. Кроме этого, генеалогия создает свои справочники о жизни и деятельности лиц и семей, используя весь доступный объем исторических источников. Такие справочники являются надежным фундаментом различных исследований по социально-экономической и социально-политической тематике, а также сами могут перерастать в подобные исследования.
   Различия между практической и научной генеалогией принципиальны. Научная генеалогия всегда подчинена задачам исторического исследования, практическая – юридически оформляет степень родства между определенным кругом лиц, определяя их положение в структуре общества.
   Между Государевым родословцем 1555 г. и «Русской родословной книгой» П. В. Долгорукого (1841 г.) как генеалогическими справочниками нет принципиальной разницы. Оба они создавались как документ, где зафиксированы родственные связи между членами различных семей. Их различие не в назначении, а в разных уровнях развития общества XVI и XIX вв. Именно этим обусловлены и отбор семей, и проверка достоверности сведений о родстве, и отбор биографических сведений, и способ размножения книги. А уже в книге Н. П. Лихачева «Разрядные дьяки XVI в.» изучение истории создания основных источников русской генеалогии органически входит в исследование деятельности одного из ведущих государственных учреждений России. Именно здесь генеалогия как вспомогательная историческая дисциплина начинает раскрывать свои возможности.
   Методика составления родословных таблиц в России научно не разрабатывалась. Основным источником русской генеалогии являются росписи нисходящего родства: в них записываются все потомки какого-либо лица, как правило, только по мужской линии. Росписи восходящего родства, где записаны все предки какого-либо лица, русской генеалогии также практически неизвестны.
   В родословных росписях можно выделить два элемента – так называемую легенду о происхождении семьи, где записан ее родоначальник, и поколенную роспись.
   Поколенная роспись – это перечень всех членов семьи с указанием степени родства, в своей древней части она иногда баснословна, форма росписи в русских источниках существенно не менялась в течение столетий, в каком бы виде эти документы не существовали (как приписки к летописным сводам, самостоятельно, объединенные в родословные книги). Поколенная роспись имеет практическое значение при установлении степени родства как внутри членов одной семьи, так и между разными семьями, если известны их родственные связи.
   Родословные росписи чаще привлекают историков, так как именно они содержат основную массу сведений, часто уникальных.
   Родословные легенды исследуют гораздо реже, в основном с точки зрения достоверности происхождения родоначальника. Представляется, что их значение более глубокое. Родословие наряду с документами, где оформлялось служебное положение семьи в иерархии феодального общества (например, в России – докончальные и жалованные грамоты, разряды и т. п.), закрепляло сословное происхождение рода, право его членов занимать определенное положение. Именно родословная легенда фиксировала происхождение из княжеской семьи, древность службы великим князьям и положение предков при их дворах. Причем, оставаясь в рамках семейных преданий, эти факты не имели юридической силы, а официально зафиксированные ставили потомков на определенную ступень сословной лестницы, предоставляя им соответствующие права и привилегии.
   Правительство периодически было вынуждено дополнять и редактировать родословные документы, что давало возможность семьям, выдвинувшимся на службе после предшествующего редактирования, официально закрепить уже совершившиеся изменения сословной принадлежности.
   На определенном уровне развития феодального общества создавалось официальное учреждение, которое занималось сбором, проверкой и утверждением родословных документов. Деятельность таких учреждений и лиц в разных странах была схожей.
   В России первоначально родословиями занимался Разрядный приказ, основной функцией которого были вопросы службы дворян, этого, по выражению Ф. Энгельса, «по преимуществу военного класса»[306]. Это еще раз говорит о тесной связи «службы» и «происхождения» в период феодализма. В Разрядном приказе был составлен Государев родословец 1555 г. и другие родословные книги[307]. В 1682 г. при Разрядном приказе было создано специальное учреждение – Палата родословных дел, которая занималась сбором и проверкой родословных документов. Продукт ее деятельности – Бархатная книга, имеющая в основе тот же Государев родословец[308].
   О значении, которое придавалось родословным росписям, говорит состав лиц, занимавшихся ими. Государев родословец был оставлен, как доказал Н. П. Лихачев, разрядным дьяком Е. Цыплятевым, одним «из крупнейших государственных деятелей середины XVI в.[309] В XVII в. разработкой указов о составлении родословной книги занимался среди других Ф. Шакловитый. Справки о проверке документов о происхождении в Посольском приказе подписывал думный дьяк Е. И. Украинцев, спорные вопросы решали бояре В. Д. Долгорукий и В. В. Голицын. Бархатную книгу подписали три думных дьяка – Е. И. Украинцев, В. Г. Семенов и Д. Т. Полянский. Такое оформление, скрепленное высокопоставленными должностными лицами, имело в прямом смысле слова вечное значение. Адашевы попали в Государев родословец 1555 г., куда записаны в основном потомки первых великих князей Рюрика и Гедимина и старомосковских бояр, так как влияние А. Ф. Адашева при великокняжеском дворе в середине XVI в. было необыкновенно велико. Роспись Адашевых осталась и в Бархатной книге, когда этого рода уже не существовало, как символ сословной принадлежности.
   С начала XVIII в. до 1917 г. при Правительствующем сенате была Герольдмейстерская контора, затем Департамент герольдии, высший арбитр споров о происхождении семей, в ее архиве были сосредоточены документы о происхождении русского дворянства.
   8 Англии XIV в. в судах при спорах об имуществе росписи еще не привлекаются в качестве документальных свидетельств. Одним из первых толчков к их составлению была война Алой и Белой розы. С 20-х гг. XVI в. – времени правления Генриха VIII – до последней четверти XVII в. – правления Карла II – здесь велись так называемые «книги посещений» герольдов. Посланные по заданию короля, герольды объезжали графства, смотрели гербы и вели родословные записи. Составленные ими росписи в основном опирались на семейные предания, но во время этих посещений проверялись фамильные документы, надписи на гробницах и т. д. Записи герольдов имели юридическую силу. В XVII в. росписи регистрировались в герольдии. Кроме того, генеалогическую работу вели антиквары, это была частная инициатива, росписи отдельных родов часто заносились в истории различных графств[310].
   Во Франции первые шаги генеалогии также были связаны с вопросами наследования и историей правящего дома. В 1595 г. здесь была юридически оформлена должность генеалога, а в 1615 г. – Суд о гербах Франции[311]. В этих учреждениях проверялись и утверждались родословные документы. Именно здесь сформировались основные источники по французской генеалогии. Обе должности – генеалога и судьи – долгое время сохранялись за членами одной семьи.
   Но и во Франции с середины XVI в. развивалась частная инициатива в написании генеалогий королевской и различных знатных семей. Она особенно процветает в XVII в., когда появляются работы, показывающие родство между правящими домами стран Европы или излагающие историю дворянских родов отдельных провинций[312]. В это же время появляется интерес к теоретической генеалогии, разрабатываются принципы начертания родословных таблиц и составления поколенных росписей. Одна из этих систем, разработанная испанцем Жеромом Coca, в усовершенствованном виде существует до наших дней[313]. XVIII век, наоборот, привел к упадку генеалогических исследований[314]. Возможно, это вызвано тем, что генеалогия всегда обслуживала интересы дворянства, что создавало однообразие тем исследований. В эпоху Французской революции, которая «уничтожила сословия вместе с их привилегиями»[315], такие работы теряли свое значение.
   В это же время в Германии зарождается интерес к теоретическим основам генеалогии, что можно признать за рождение научной генеалогии. В 1721 г. организуется первая кафедра генеалогии в университете Вены, в 50-е гг. выходит учебник генеалогии, а в Геттингенском университете читается курс лекций; генеалогия ставится в один ряд с такими дисциплинами, как палеография, дипломатика, хронология, сфрагистика[316].
   В Польше составление первых генеалогических справочников – гербовников – также относится к концу XVI в. В отличие от других стран здесь генеалогия более тесно связана с геральдикой; сами работы являются авторскими исследованиями, а не продуктом деятельности должностных лиц[317]. Это отразилось и в отборе фамилий (так, один из авторов – иезуит К. Несецкий – широко использовал материалы семейных архивов и документы ордена иезуитов, но обошел молчанием историю некатолических семей)[318], и на оформлении самих работ, в которых история происхождения семей часто наполнена вымышленными фактами, иногда фальшиво использованными записями польских хроник[319]. Но там, где описываются события, современные авторам гербовников, их книги являются важным и достоверным источником.
   Некоторые из этих работ (гербовники Б. Папроцкого и Ш. Окольского) использовались наряду с польскими хрониками в Посольском приказе при составлении в XVII в. справок о происхождении дворянских семей.
   И наконец, окончательное рождение генеалогии как вспомогательной исторической дисциплины связано с именем профессора Венского университета О. Форст Баттаглиа. Его первая книга по теории генеалогии была опубликована в 1913 г.[320]; в 40-е гг. он сформулировал принципы критики источников генеалогии, методики работы с ними, задачи генеалогии как вспомогательной исторической дисциплины[321]. Его наблюдения легли в основу всех позднейших работ по генеалогии.
   В исторической литературе последних десятилетий различных стран все чаще ставится вопрос о значении генеалогии как вспомогательной исторической дисциплины в историческом исследовании[322]. Неоднократно возвращались к нему французские исследователи. Современная генеалогия в их работах признается вспомогательной наукой многочисленных гуманитарных наук и собственно наукой об истории возникновения и развития индивидуумов, объединенных в семьи[323]. В основном задачи генеалогии определяются в двух направлениях. Первое – совершенствование методики исследования (расширение круга источников, более обоснованный отбор фактов о деятельности лиц). В частности, большое внимание отводится выявлению родства по женской линии. В практической генеалогии, когда при назначении на службу учитывалось родство только по мужской линии, в этом не было необходимости; для научной генеалогии важно как можно подробнее установить родство между различными семьями. Совершенствование методов составления таблиц, росписей, карточек на отдельных лиц вызвано распространением машинных методов обработки материалов[324]. Второе направление – это связь генеалогии с различными аспектами исторического исследования, здесь принципиально новым является установление взаимовлияния генеалогии и демографии. Сами демографические исследования появились в исторической науке сравнительно недавно, и важность генеалогического метода для них несомненна. Машинная обработка материалов демографии привела к усовершенствованию генеалогических таблиц. Оно обогатило обе дисциплины[325].
   Все чаще признается ведущая роль генеалогических исследований при разработке истории государственных учреждений средневековья, когда должности при дворе, трансформировавшиеся позднее в аппарат государственной власти, были наследственными в кругу определенных семей, иногда вырастали из придворных, также наследственных функций[326].
   В этом принципиальное отличие научной и практической генеалогии. Для историка генеалогия – это техника обработки документа, предполагающая дальнейшее исследование; для генеалогии – это самоцель[327].
   Наибольшее место в исследованиях о цели и задачах генеалогии отводится определению круга ее источников, их анализу, показу, в какой обстановке и для каких нужд они составлялись. Однако, поднимая вопрос о расширении круга источников для генеалогии, французские авторы, в частности М. Перроне, не конкретизируют вопрос об их объективности[328].
   Как видно, задачи, которые ставятся перед современной генеалогией в связи с историческим исследованием, исходят из того, что ее основной источник, сформировавшийся на протяжении нескольких веков, дает схему родства лиц.
   Именно это качество используется в работах по социальной истории, демографии, истории землевладения и государственных учреждений. Все эти проблемы традиционно связаны с работами практической генеалогии, которая основное внимание уделяла проверке степени родства между отдельными лицами.
   Большое значение генеалогии в исследовании истории крестьянства и но-вые перспективы, какие дает такая работа, были сразу признаны в советской исторической литературе. Об этом говорил в своих лекциях в 1939 г. С. Б. Веселовский. То гда же вышла первая работа, посвященная генеалогии крестьянской семьи[329].
   Существенные сдвиги произошли в последние десятилетия. Историки, занимавшиеся генеалогией крестьянских семей, выявили два основных комплекса источников, позволяющих реконструировать их состав и родственные связи – это частные акты на определенные земельные угодья, писцовые и переписные книги. Наличие в наше время собственно архивов крестьянских семей – явление чрезвычайно редкое. Такие комплексы документов иногда восходят к середине XVI в., а чаще охватывают XVII–XVIII вв.[330] и имеют ограниченную территорию – Север Европейской части России, Поморье, Предуралье, районы, где преобладало черносошное землевладение и где длительное время сохранялась собственность крестьян на землю.
   Методика работы с частными актами с целью составить родословие крестьянской семьи подробно изложена в работе А. А. Амосова[331]. Эта методика тесно связана с методикой реконструкции дворянских родословий по актам, в тех случаях, когда нет поколенных росписей (работы А. А. Зимина по исследованию происхождения И. С. Пересветова; С. Б. Веселовского – по исследованию Басенковых, Кучецких и В. Л. Янина – о новгородских боярских семьях).
   В ряде работ по истории феодального землевладения реконструированы архивы около полутора десятков крестьянских семей. Наиболее ценны в этом плане работы А. А. Преображенского. Под архивами в данном случае подразумеваются от 2–3 до нескольких десятков актов, относящихся к одной семье и сохранившихся как в составе единого комплекса, так и в различных архивных фондах. В зависимости от числа и хронологических рамок этих документов они могут давать широкий горизонтальный срез семьи. Таковы акты (3) семьи Шуковых (40– 50-е гг. XVII в.), Сапегиных (40–60-е гг. XVII в.) и некоторых других[332]. Документы некоторых семей охватывают период до 120–150 лет. Таков реконструированный А. А. Преображенским семейный архив крестьян Артемьевых, сохранившийся до нашего времени в руках крестьянской семьи, родовой архив Артемьевых-Хлызовых, документы крестьянской ветви Строгановых и некоторые другие.
   Для всех этих архивов характерна одна черта: они относятся к верхушке крестьянства, втянутой в торговлю земельными участками, иногда солеварение, иногда участвующей в волостном управлении (Хлызовы). Многие из них позднее перешли в купеческое сословие. А. А. Преображенский особо отмечал, что еще в конце прошлого века отдельные купеческие семьи стремились создать свои архивы, собирая ранние документы, говорящие об их происхождении из крестьян[333].
   История двинских «лучших мужей» ярко представлена в исследовании Н. Е. Носова[334]. Автор показывает сложный процесс эволюции богатого крестьянского хозяйства Подвинья в XVI–XVII вв., где в то время практически отсутствовала феодальная вотчина, на примере семьи Амосовых, бывших новгородских бояр, «окрестьянившихся» после присоединения Новгорода к Москве в 1478 г. и к концу XVI в. в результате своей торгово-экономической деятельности перешедших в купеческое сословие.
   Генеалогия двинских крестьянских семей прослежена и в работе Н. Н. Покровского, но А. И. Копанев на основе генеалогического исследования показал, что ряд семей (Амосовы, Шуйгины и др.), которых раньше авторы относили к крестьянским, являются боярскими, представляют собой измельчавшие и обедневшие ветви новгородского боярства[335].
   В этих работах, которые различают и хронологические рамки, и отчасти географические районы, определяется общая тенденция генеалогического изучения крестьянской семьи. Прежде всего, это верхушка класса, имевшая возможность перейти в число «гостей». Именно такие семьи вели активную экономическую деятельность: скупали земельные участки, занимались промыслами, участвовали в государственных мероприятиях по освоению новых земель[336]. Сохранившиеся актовые материалы позволяют изучать не просто историю крестьянских семей, а историю «лучших мужей». Вторая особенность – то, что исследование ограничивается изучением экономических процессов в деревне, расслоения крестьянской общины. Практически история каждой крестьянской семьи имеет замкнутый характер и мало соприкасается с историей соседних семей. Крестьянская генеалогия XVI–XVII вв. – это яркие пятна на фоне общих экономических процессов русской деревни.
   Большие возможности в изучении генеалогии крестьянской семьи последней четверти XVII – первой четверти XVIII в. дают переписные книги. Е. Н. Бакланова, исследовавшая их[337], показала, что в книгах точно определено родство между членами семьи, живущими в одном дворе. Большой интерес представляет замечание автора о том, что сравнение показаний этих источников за разный период приводит к выводу, что в одном и том же дворе длительное время жили одни и те же лица или их потомки. Сведения книг настолько подробны, что дают возможность точно установить степень родства и свойства между отдельными лицами из одного двора.
   Работа Е. Н. Баклановой показала значение переписных книг для истории крестьянских семей, но автор в силу специфики своей работы дала статистическую, а не генеалогическую обработку этих материалов.
   Гораздо меньше внимания уделяется изучению родословных легенд, методике их обработки, а, как уже отмечалось, именно в легенду о происхождении родоначальника вкладывалась идея сословной принадлежности семьи. Легенда, как правило, восходит не только к семейным традициям, но и к традициям общественных идей того времени, когда ее юридически оформляли. Это позволяет изучать родословия как памятники общественной мысли своего времени[338].
   Дореволюционная научная генеалогия, как правило, выборочно изучала родословные легенды отдельных семей; проверялись содержащиеся в них факты, древние грамоты, поданные вместе с росписями. Основная критика падала именно на грамоты; методами дипломатики устанавливалась их подлинность или подложность. В окончательных выводах о происхождении родоначальника историка проявляли большую сдержанность. Очевидно, в классовом обществе и научная генеалогия связана с интересами правящего класса.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

   Летописец начала царства царя и великого князя Ивана Васильевича. Александро-Невская летопись. Лебедевская летопись / Подгот. текста А. А. Зимина и М. Е. Бычковой; Предисл. А. А. Зимина. М., 1965. (ПCРЛ. Т. 29); Опись Новгорода 1617 года / Вступ. ст.: В. Л. Янин, М. Е. Бычкова; Под общ. ред. В. Л. Янина. М., 1984. (Памятники отеч. истории; Вып. 3); Новгород Великий в XVII в.: Док. по истории градостроительства / Сост.: М. Е. Бычкова, А. Н. Медушевский. М., 1986; Произведения Максима Грека. Рукопись из Славянского собрания Парижской национальной библиотеки / Сост.: М. Е. Бычкова, А. Лангелер, Л. П. Найденова. М., 2009.

8

9

10

   Черепнин Л. В. Развитие вспомогательных исторических дисциплин за пятьдесят лет // Советские архивы. 1967. № 5. С. 130–137; Зимин А. А. Трудные вопросы методики источниковедения древней Руси // Источниковедение. Теоретические и методические проблемы. М., 1969. С. 436–438; Янин В. Л. Успехи и проблемы изучения вспомогательных дисциплин русской истории (нумизматика, сфрагистика, эпиграфика, весовая метрология) // Археографический ежегодник за 1969 год. М., 1971. С. 200–204.

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

   Веселовский С. Б. Владимир Гусев – составитель Судебника 1497 г. // Исторические записки. 1939. Т. 5. С. 31–42; Он же. Из истории древнерусского землевладения // Там же. 1944. Т. 18. С. 56–94; Он же. Последние уделы в Северо-Восточной Руси // Там же. 1947. Т. 22. С. 101–131; Он же. Феодальное землевладение в Северо-Восточной Руси. М.; Л., 1947. Т. 1; Он же. Исследования по истории опричнины. М., 1963; Он же. Исследования по истории класса служилых землевладельцев. М., 1969.

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

   Петров П. Н. История родов русского дворянства. СПб., 1886; Барсуков А. П. Обзор источников и литературы русского родословия. СПб., 1887; Кобеко Д. Ф. О разработке генеалогических данных в смысле пособия для русской археологии // Записки Русского археологического общества. СПб., 1887. Т. 2. С. 271–292; Он же. Дополнительная заметка к статье о разработке генеалогических данных в смысле пособия для русской генеалогии // Там же. 1887. Т. 3. Вып. 2. С. 194–198.

104

105

106

   «Pacowie» – на титуле «W drukarni F. Suszczyńskiego»; «Sapiehowie». Т. 1 – на титуле «W drukarni b. Suszczyńskiego». Интересна история издания книг Ю. Вольфа. Две из них – «Род Гедимина» и «Сенаторы и сановники» – были изданы в Кракове, в типографии Анчыца, т. е. юридически в Австрии. Но эта типография с 1875 г. фактически принадлежала варшавской фирме «Гебетнер и Вольф», которая издала в 1895 г. уже в Варшаве последнюю книгу Ю. Вольфа. См.: Muszkowski I. Z dziejów fi rmy Gebethner i Wolff. 1857–1937. Warszawa‚ 1938. S. 15–17. Варшавское издательство «Гебетнер и Вольф» не было связано с петербургским «Товариществом М. О. Вольф», и один из директоров варшавской фирмы Юзеф Вольф (1862–1918) был однофамильцем историка-генеалога. См.: Ibid. S. 22–24.

107

108

109

110

111

112

113

114

115

116

117

118

119

120

121

122

123

124

125

126

127

128

129

130

131

132

   С 1931 по 1939 г. написаны три варианта истории рода Редеги и самостоятельный очерк о Константине Добрынском (Д. 29. Л. 103–123; Д. 31. Л. 11–36), на их основе созда-ется статья о Владимире Гусеве. Из написанного в 1931 г. очерка «Род Ратши» (Д. 31. Л. 37–59) выросла монография «Род и предки А. С. Пушкина в истории», окончательный вариант которой был подготовлен Веселовским к печати в 1949 г. в связи с пушкинским юбилеем (Институт российской истории РА Н. ОРФ. Сект. А. Разд. IV. Оп. 1. Д. 6. Л. 27–28). По две редакции имеют исследования о роде Квашниных, Всеволожей-Заболоцких, Монастыревых. В отчете о работе за 1946 г. Веселовский указывал, что, кроме плановых работ, он подготовил к печати три монографии – по истории Квашниных, Всеволожей-Заболоцких и Монастыревых (Там же. Разд. III. Оп. 5. Д. 3. Л. 26).

133

134

135

136

137

138

139

140

141

142

143

   Сам Веселовский различал боярские и дворянские роды XV – XVI вв. по признаку службы: к боярским он относил роды, чьи представители служили непосредственно при великокняжеском дворе и занимали высшие государственные должности (Государев двор); к дворянским – тот слой класса феодалов, представители которого служили в городах, рядовых воинов. Поскольку составленные им таблицы подчас доведены до конца XVII – XIX в., мы можем говорить, что в них занесена та часть русского дворянства, предки которых начали служить при московском дворе примерно с середины XIV – начала XVI в.

144

145

146

147

148

149

150

151

152

153

154

155

156

157

158

159

160

161

162

163

164

165

166

167

168

   Веселовский С. Б. Синодик опальных царя Ивана Грозного как исторический источ-ник // Проблемы источниковедения. М.; Л., 1940. Т. 3. С. 245–366. Переизд. в кн.: Веселовский С. Б. Исследования по истории опричнины. С. 323–478; ср.: Скрынников Р. Г. Синодик опальных царя Ивана Грозного как исторический источник // Учен. зап. / Ленингр. гос. пед. ин-т им. А. И. Герцена. Л., 1965. Вып. 278: Вопросы истории СССР XVI – XVIII вв. С. 22–86; Он же. Опричный террор. Л., 1969. С. 249–306.

169

170

171

172

173

174

175

176

177

   Д. 298 – родословец А. И. Вадбальского (Архив СПбИИ РА Н. Колл. 115. № 106. На верхней крышке переплета сохранилась запись, что 3 мая 1929 г. ее подарил в архив С. Б. Веселовский); Д. 297 – родословец Щепина-Ростовского (ГИМ. Муз. 3421); д. 296 – родословец Ромодановского (ГИМ. Ув а р. 570); Д. 301 – родословная Филарета Никитича. В этой же рукописи скопированы по публикациям росписи, поданные в Разряд в XVII в. Работа по изучению родословцев была многолетней. Самая ранняя дата находится на ко-пии родословца Ромодановского – 1933 г., наиболее поздняя из устанавливаемых дат – 1939/1940 гг. (см. примеч. 62). Очевидно, начало работы можно отодвинуть до 1931 г., когда Веселовский занимался Синодиком Успенского собора.

178

179

180

181

182

183

184

185

186

187

188

189

190

191

192

193

194

195

196

197

198

199

200

201

202

203

204

205

206

207

   Зимин А. А. Трудные вопросы методики источниковедения Древней Руси // Источниковедение. Теоретические и методические проблемы. М., 1969. Эпиграф к этой статье взят из работы А. А. Зимина: Там же. С. 429. Подробный анализ этой работы А. А. Зимина см.: Базанов М. А. «Источниковедение системы систем» как основа источниковедческих представлений А. А. Зимина // Студенческая наука: поиски и открытия. Материалы студенческой межвузовской конференции. Челябинск, 2009. С. 17–18.

208

209

210

211

212

213

214

215

216

217

218

219

220

221

222

223

224

225

226

227

228

229

230

231

232

233

234

235

236

237

238

239

240

241

242

243

244

245

246

247

248

249

250

251

252

253

254

255

256

257

258

259

260

261

262

263

264

265

266

267

268

269

270

271

272

273

274

275

276

277

278

279

280

281

282

283

284

285

286

287

288

   Разбирая грамоты, поданные Головкиными, А. А. Зимин отметил необычное для шляхтича отчество Кучюкомович, которое было у Яна Головкина. Подавший в 1689 г. роспись Иван Головкин ссылался на архив Клобукова монастыря, где хранились документы, подтверждающие выезд Яна Головквна. По мнению А. А. Зимина, грамота Головкиных – одна из подделок этого монастыря (Зимин А. А. Из истории фальсификации. С. 405–406). По росписи дети выехавшего в 1485 г. Яма Головкина записаны в Тысячной книге.

289

290

291

292

293

294

295

296

297

298

299

300

301

302

303

304

305

306

307

308

309

310

311

312

313

314

315

316

317

318

319

320

321

322

323

324

325

326

327

328

329

330

331

332

333

334

335

336

337

338

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →