Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Во всем Соединенном Королевстве за 2011 год родилось лишь 4 Клайва, 13 Треворов и 15 Китов.

Еще   [X]

 0 

В поисках Колина Фёрта (Марч Миа)

автор: Марч Миа

Маленький городок у моря.

Три женщины, мечтающие о счастье.

Джемма собирает материал для газетной статьи, Вероника снимается в массовке романтической комедии с Колином Фёртом, а Беа ищет мать, которую никогда не видела.

Они пока еще не знают, что их встреча не случайна и что это лето изменит все…

Год издания: 2015

Цена: 129 руб.



С книгой «В поисках Колина Фёрта» также читают:

Предпросмотр книги «В поисках Колина Фёрта»

В поисках Колина Фёрта

   Маленький городок у моря.
   Три женщины, мечтающие о счастье.
   Джемма собирает материал для газетной статьи, Вероника снимается в массовке романтической комедии с Колином Фёртом, а Беа ищет мать, которую никогда не видела.
   Они пока еще не знают, что их встреча не случайна и что это лето изменит все…


Миа Марч В поисках Колина Фёрта

   © Mia March, 2013
   © Издание на русском языке AST Publishers, 2015
* * *
   Моему любимому Максу, который подарил мне радость материнства
   Не могу назвать час, или место, или взгляд, или слова, с которых все началось. Это произошло слишком давно. Я полюбил вас прежде, чем понял, что со мной происходит.
Фицуильям Дарси «Гордость и предубеждение»
   Я понимаю, что при нашей встрече на приеме, где угощали индейкой с карри, я вел себя непростительно грубо и надел джемпер с оленем, который накануне подарила мне моя мать. Но дело в том… э… что я хочу сказать, очень невразумительно, что… э… по правде говоря, возможно, несмотря на внешность, ты мне нравишься. Очень.
Марк Дарси «Дневник Бриджит Джонс»
   Я в полной мере осознаю, что, даже если сменю завтра профессию, стану астронавтом и первым человеком, высадившимся на Марс, в газетных заголовках напишут: «Мистер Дарси высаживается на Марс».
Колин Фёрт

Глава 1
Беа Крейн

   Письмо, изменившее жизнь Беа, застало ее на кухне бостонского «Безумного бургера», где она выполняла четыре заказа на фирменное блюдо под названием «Гора Везувий» – стопка в фут высотой из трех кусков булки, прослоенных зажаренным до прозрачности луком, беконом, швейцарским сыром, салатом-латуком, томатами, пикулями и острым соусом. Одна из ее новых соседок, Нина, снимавшая на лето часть унылой квартиры с тремя спальнями, в которой Беа жила теперь вместе с двумя незнакомыми женщинами, просунула голову в дверь кухни и сказала, что расписалась за Беа в получении заказного письма и, поскольку шла на ланч в «Бургер», захватила его с собой.
   – Заказное? От кого? – спросила Беа, бросив быстрый взгляд на пакет, пока перекладывала со сковородки зажаренный до прозрачности лук. «М-м-м». Она жарила лук три часа и все равно запах ей не надоел.
   Нина посмотрела в верхний левый угол конверта.
   – В обратном адресе значится – от Бейкера Клейна, улица Двенадцати штатов, Бостон.
   Беа пожала плечами.
   – Открой, пожалуйста, и прочти мне первые строчки. Я не могу одной рукой закончить этот бургер.
   Барбара, менеджер Беа, вышла бы из себя, застав в кухне постороннего человека, но Беа любопытно было узнать, что в письме, – а Безумная Барбара, как называл ее за спиной персонал, проводила инвентаризацию в своем кабинете.
   – Конечно, – откликнулась Нина, вскрыла конверт, вытащила письмо и прочла: – Моя дорогая Беа.
   Девушка замерла, ее рука застыла над листьями салата-латука.
   – Что? – Именно так всегда начинала свои письма ее мать, когда писала ей в колледж. – Переверни листок – от кого оно?
   – Тут подписано «Мама».
   Беа подняла бровь.
   – Ну, поскольку моя мама умерла больше года назад, это явно не от нее.
   – Оно от руки, – сказала Нина, – но тут точно написано «Мама».
   Бессмыслица какая-то. Однако мать Беа всегда подписывала свои письма «Мама».
   – Сядь-ка на тот табурет, Нина. Я закончу последний бургер и прочту письмо в свой перерыв. Спасибо, что принесла его.
   Приближался такой нужный пятнадцатиминутный перерыв: она пришла на смену в «Безумный бургер» в одиннадцать, а сейчас было уже почти два часа. Беа нравилось работать в популярной бургерной в бостонском районе Бэк-Бей, пусть даже работа эта была временной, поскольку девушка закончила колледж год назад и все еще не нашла место учителя, но начальница доводила ее до белого каления. Если Беа тратила на перерыв шестнадцать минут, Барбара вычитала у нее из зарплаты. Эта женщина жила ради вычетов из зарплаты. На прошлой неделе один из «Везувиев» Беа выборочно измерили, в нем оказалось всего одиннадцать дюймов, и она получила на пять долларов меньше.
   На каждый кусок булки – а всего их три – Беа положила начинку, добавила лишнюю порцию острого соуса, накрыла все верхней ее частью и измерила свое сооружение. Чуть-чуть не дотягивает до нормы, значит, придется добавить салатных листьев. Наконец она положила его на тарелку рядом с тремя другими «Горами», поставила корзинку с колечками лука и корзинку жареной картошки с сыром, затем вызвала звонком официантку, вернула с перерыва другого повара, Мэнни, и, взяв конверт из плотной коричневой бумаги, вышла в переулок и подставила лицо июньскому солнцу. Как чудесно каждой клеточкой, каждым волосом ощутить теплый легкий ветерок после того, как полдня провела в маленькой кухне.
   Беа достала из конверта листок – и оцепенела. Письмо было от матери; она безошибочно узнала почерк Коры Крейн.
   Датировано более года назад и прикреплено к каким-то бланкам.
   Моя дорогая Беа!
   Если ты читаешь это, значит я умерла. Год назад. Всю твою жизнь я скрывала от тебя то, что должна была сказать, взяв тебя на руки, когда тебе был день от роду. Не я родила тебя, Беа. Мы с твоим отцом удочерили тебя.
   Сама не знаю почему, но я стыдилась, что не могу родить ребенка, которого так отчаянно хотела, которого так отчаянно хотел твой отец. Когда сотрудник агентства по усыновлению положил тебя мне на руки, ты стала моей. Как будто бы тебя родила я, и, полагаю, сама жаждала в это верить. Поэтому мы с твоим отцом – упокой Господь его душу – так и поступили. Мы никогда ни словом с тобой об этом не обмолвились, так тебе и не сказали. И ты выросла, считая нас своими родителями.
   Теперь же, чувствуя, что скоро умру, я не в силах унести это с собой. Но и сказать тебе об этом со смертного одра тоже не могу, не могу так с тобой поступить. Я пишу это письмо ради нас обеих. Но ты должна знать правду, потому что это правда.
   Я очень сожалею, что не имела достаточно смелости быть честной с первой минуты. Сказать тебе, как благодарна была, как ты стала моей еще до нашей встречи, с той самой секунды, когда сотрудник агентства по усыновлению позвонил нам и сообщил эту новость.
   Я надеюсь, что ты меня простишь, моя дорогая девочка. Ты моя дочь, и я люблю тебя всем сердцем.
Мама.
   Беа вытащила письмо из-под толстой скрепки и просмотрела бланки. Документы об удочерении двадцатидвухлетней давности, выданные агентством по усыновлению «Рука помощи» в Брансуике, штат Мэн.
   Дрожащими руками Беа засунула бумаги в конверт, прошлась по переулку, потом остановилась, вынула письмо и перечитала. Написанные черными чернилами слова начали сливаться: «Должна была сказать… Сотрудник агентства по усыновлению… Прости…» Если бы не мамин почерк и качественная бумага, которую она использовала для своей корреспонденции, Беа подумала бы, что ее кто-то разыгрывает.
   «Удочеренная? Как так?»
   Письмо и документы переслала юридическая фирма, о которой Беа никогда не слышала; ее мать Кора Крейн давно овдовела и была небогата, и когда умерла в прошлом году, после нее остался всего лишь скудно обставленный съемный коттедж, где она жила круглый год, слишком далеко от пляжа на Кейп-Коде, чтобы в нем поселиться. Беа осмотрела все ящики и шкафы, собирая последние драгоценные напоминания о матери, и будь это письмо в доме, нашла бы его. Ее мать, совершенно очевидно, устроила так, чтобы Беа узнала эту новость значительно позже ее смерти, когда немного утихнет скорбь.
   Она попыталась представить мать, самого милого человека, которого когда-либо знала, сидящей в кровати в хосписе, пишущей это письмо и, скорее всего, страдающей. Но перед глазами вставала другая картина: ее мать, ее отец двадцать два года назад знакомятся с Беа, которой один день от роду. «Вот ваша дочь», – сказал, наверное, сотрудник агентства по усыновлению. Или что-то в этом роде.
   «Кто же я, черт возьми?» – задумалась Беа. Она вспомнила снимок в рамке на столике у своей кровати. Это была ее любимая семейная фотография, сделанная когда ей исполнилось четыре года, и Беа любила смотреть на нее каждый вечер перед сном и каждое утро, проснувшись. Она сидит у отца на плечах, ее мать стоит рядом с ними, смотрит на Беа и смеется, позади них пылает оранжевыми и красными листьями дерево. На Беа плащ Бэтмена, который она упорно ежедневно носила несколько месяцев, и красная шапочка, связанная матерью. Кора сберегла эти старые любимые вещи, и теперь Беа хранила их в шкафу, в коробке с памятными вещами. Вспомнилась другая фотография, стоявшая на письменном столе в ее комнате: Беа с матерью на выпускной церемонии в колледже прошлым маем, чуть больше года назад, всего за несколько недель до того, как ее матери стало плохо и у нее диагностировали рак яичников, словно она только и держалась, чтобы увидеть выпуск Беа. Через два месяца ее не стало.
   Кора Крейн, преподаватель игры на фортепиано, обладавшая терпением святой, с темными кудрями, ярко-голубыми глазами и открытой улыбкой, была ее матерью. Кит Крейн, красивый рабочий-строитель, каждый божий день певший ей перед сном в детстве ирландскую песню, пока не умер, когда ей было девять лет, был ее отцом. Крейны были чудесными, безумно любящими родителями, чью любовь Беа чувствовала каждый день своей жизни. Если кто-то другой произвел Беа на свет, это ничего не меняло.
   Но ведь на свет ее произвел кто-то другой. Кто?
   В ее душе поднялось смятение.
   – Беа! – Ее начальница, Безумная Барбара, в гневе выскочила на улицу. – Какого черта ты там делаешь? Время ланча еще в самом разгаре! Мэнни сказала, что ты ушла не меньше двадцати минут назад.
   – Просто я получила очень странное известие, – растерянно ответила Беа. – Мне нужно несколько минут.
   – Если только кто-то умер, а если нет – немедленно возвращайся на работу. Берет увеличенный перерыв во время обеденной запарки, – забормотала себе под нос Барбара. – Кем она себя возомнила?
   – Вообще-то… – смутилась Беа, понимая, что не справится с лавиной заказов. – Мне нужно домой, Барбара. Я только что получила странное письмо и…
   – Или ты возвращаешься к работе, или уволена. Мне до смерти надоели все эти отговорки – целый день у одного болит голова, у другого заболела бабушка. Делай свое дело, или я найду того, кто способен оправдать свою зарплату.
   Беа работала в «Безумном бургере» три года, с прошлого лета – на полную ставку, и была лучшим и самым расторопным поваром на кухне. Но Безумной Барбаре никогда не угодишь.
   – Знаешь что? Я увольняюсь.
   Она сняла фартук, сунула его Барбаре, в кои-то веки лишившейся дара речи, и пошла за сумкой из личного шкафчика.
   Убрав в нее письмо, она полмили до дома прошагала как в тумане и споткнулась о чей-то рюкзак, едва войдя в квартиру в четырехэтажном кирпичном здании. Боже, как же неприятно жить с незнакомыми людьми. Она прошла по узкому коридору, наступив на чьи-то трусы-боксеры, отперла дверь в свою комнату и захлопнула ее за собой. Уронив сумку на пол, Беа села на кровать, прижимая к груди старую мамину подушку, вышитую крестиком, – и неподвижно просидела несколько часов.

   – Ничего себе, Беа, вся твоя жизнь была ложью.
   Не донеся до рта кусок пиццы, Беа уставилась на Томми Вонковски, бывшего звездного нападающего прославленной футбольной команды колледжа Бердсли. Полчаса назад она лежала на кровати, пялясь в потолок, осмысливая вчерашнюю ошеломляющую новость, когда зазвонил телефон: Томми, сидя в «Пиццерии По», спрашивал, не перепутал ли он время их свидания. Беа заставила себя встать и пройти два квартала до ресторана – она не ела и не выходила из комнаты после получения письма от матери. Но теперь, сидя напротив Томми, пожалела, что не отменила встречу. Вселенная Беа пошатнулась, и ей требовалась дружеская поддержка, а Томми Вонковски не мог этого дать. Беа и сама не понимала, зачем вообще согласилась на это первое свидание, но не каждый же день сексуальный спортивный парень предлагает ей встретиться. Когда на прошлой неделе они столкнулись в университетском Письменном центре, где она подрабатывала часть дня репетитором группы (Беа помогала ему с экзаменационной работой по английскому за первый курс, которую он наконец соизволил написать), девушка была очарована его красотой, их полной несхожестью и его преимуществом в росте. При своих пяти футах десяти дюймах она в присутствии Томми почувствовала себя изящной.
   – Я бы не стала утверждать столь категорично, – сказала Беа, сожалея, что рассказала ему о письме. Но к тому моменту, когда официантка поставила перед ними большую пиццу, они исчерпали все темы для разговора, и Беа, посыпая тертым пармезаном свой кусок, выпалила то, чем была поглощена.
   – Представляешь, что я вчера узнала? Оказывается, меня удочерили.
   Но, да, можно сказать, вся ее жизнь была в какой-то мере обманом. Друзья, незнакомые люди – сама Беа – много лет удивлялись ее абсолютной непохожести на Кору и Кита Крейнов. Они темноволосые, она – блондинка. У ее матери потрясающе голубые глаза, у отца – зеленые, а у Беа – карие. Ее родители были среднего роста, она же была довольно высокой. Беа не обладала ни музыкальным талантом матери, ни математическими способностями отца. Оба они слыли спокойными интровертами, она же могла говорить, говорить и говорить. Беа помнила, как часто посторонние люди и друзья спрашивали, глядя на нее: «Откуда ты такая взялась?»
   И ее папа отвечал: «О, у меня – очень высокий отец, почти шесть футов и два дюйма», и в доказательство показывал фотографии покойного деда, с которым Беа не встречалась. Или ее мать небрежно бросала: «У моей матери – упокой Господь ее душу – были такие же карие глаза, как у Беа, хотя у меня самой голубые от отца». И это тоже было правдой. Она видела фотографии бабушки по матери, умершей, когда Беа была совсем маленькой: карие глаза, как у Беа.
   «Как будто бы тебя родила я, и, полагаю, сама жаждала в это верить. Поэтому мы с твоим отцом так и поступили».
   – Черт возьми, ты, наверное, теперь ненавидишь свою мать, – сказал Томми с набитым пиццей ртом. – То есть всю жизнь она лгала тебе в отношении такой… как это называется?
   – Основополагающей вещи, – сквозь зубы процедила Беа. «Да как ты смеешь предполагать, что я когда-либо возненавижу свою мать, ты, тупой переросток?!» – хотелось ей крикнуть. Но единственное, о чем она могла думать, это о последних минутах Коры Крейн, умиравшей в хосписе и из последних сил сжимавшей руку Беа. О ее милой матери. – Я совсем не питаю к ней ненависти. Никогда не смогла бы. – Однако, позволяя себе задуматься об этом, как невольно делала на протяжении последних суток, Беа чувствовала странную злость, заставлявшую сердце колотиться, а затем уступавшую место растерянности, от которой кружилась голова и становилось трудно дышать. Основополагающую правду от нее действительно скрывали. Но она не могла гневаться на мать, и в мыслях не было. Ее мать умерла. – Она объяснилась в письме. И если бы ты знал мою мать…
   – Приемную мать.
   Она сердито на него посмотрела.
   – Ну да, приемную. И все же – нет, она моя мать. Просто моя мать. То, что она меня удочерила, ничего не меняет, Томми.
   Он взял второй кусок и впился в него – потянулись ниточки расплавленной моцареллы.
   – Вообще-то, меняет, Беа. Я хочу сказать, что родила тебя другая женщина.
   Обескураженная, Беа откинулась на стуле. И в самом деле, родила ее другая женщина, о существовании которой она не знала до вчерашнего дня. Существование которой не могла себе вообразить. Не было ни лица, ни цвета волос, ни имени. Прошлой ночью, наконец закрыв глаза в три часа, она представила себе биологическую мать со своей внешностью, только… старше. Но насколько старше? Была ли ее биологическая мать подростком? Или очень бедной женщиной, не имевшей возможности прокормить лишний рот?
   Двенадцатого октября двадцать два года назад какая-то женщина родила Беа, а потом отдала на удочерение. Почему? Что у нее за история? Кто она такая?
   – Да, Томми, меня родила другая женщина, – сказала она, опять потеряв аппетит. – Но это всего лишь делает ее моей биологической матерью.
   – Всего лишь? О биологической матери нельзя сказать – «всего лишь». – Он щелкнул языком, вонзил зубы в третий кусок пиццы, глядя в окно на оживленную бостонскую улицу, как будто это Беа требовался репетитор, и повернулся к ней: – Ну, скажем, ты выйдешь замуж и усыновишь ребенка, и вот этот ребенок умирает от какой-то страшной болезни, а ваша с мужем кровь не подходит. Биологическая мать могла бы спасти жизнь твоему ребенку. Ты только представь, это же грандиозно. В смысле, подумай об этом.
   Но Беа не хотела. Ее родителями были Кора и Кит Крейны. «Ля-ля-ля, зажать уши». И тем не менее чем дольше она слушала Томми Вонковски, объяснявшего, как ей следует относиться к ситуации, тем больше осознавала, что он во многом прав.

   Беа бродила по Бостону, одолеваемая мыслями о странном письме, перевернувшем всю ее жизнь. Неделю назад она была одним человеком: дочерью Коры и Кита Крейнов. Конец истории. Теперь же оказалась другой личностью. Приемной дочерью. При рождении она была началом чьей-то истории. Может, концом чьей-то истории. Что это за история? Она не могла отделаться от мыслей о своих биологических родителях: «Кто они? Откуда родом? Как выглядят?» И – да, с подачи Томми Вонковски: «Каким образом это связано с медициной?»
   Она сидела за письменным столом, любимые романы, сборники эссе, записки о первом годе жизни в качестве школьного учителя и ноутбук придавали ей сил, позволяли снова почувствовать себя прежней. Беа пристально смотрела на конверт из коричневой бумаги, лежавший рядом с книжкой «Убить пересмешника», по которой защитила диплом. Сейчас она должна была бы преподавать в школе английский, в средних или старших классах, учить детей писать добротные сочинения, критически воспринимать романы, объяснять, почему они должны любить английский язык. Но когда прошлым летом умерла ее мать, Беа пала духом. Она не пошла ни на одно собеседование в частные школы, куда подала заявления, а в муниципальных хотели, чтобы она получила степень магистра, а это означало бы новые займы. И вот где она теперь, год спустя, – не преподает и по-прежнему живет вместе со студентками. Изменилось только одно: она оказалась не той, кем себя считала.
   Беа рассматривала их с матерью фотографию в день выпуска в колледже: это она, та же Беа Крейн, что и на прошлой неделе. С теми же воспоминаниями, с тем же разумом, сердцем, душой и мечтами.
   Но каждой клеточкой своего тела она чувствовала себя иной. Ее удочерили. В этот мир ее привели другая женщина, другой мужчина.
   Почему это должно что-то менять? Почему это имеет такое значение? Почему она не может просто примириться с правдой и жить дальше?
   Например, потому что одна. Две ее приятельницы уехали из Бостона после окончания колледжа. Ее лучшие школьные подруги разлетелись по всей стране и Европе: у всех летний отдых, кроме Беа, у которой не было дома, и ей некуда ехать.
   Она чувствовала себя запертой в клетке и в то же время свободной. Вот она гуляла по Бостону, думая о родителях, а в следующую секунду – о безымянной, безликой биологической матери. А потом она возвращалась в свою комнату и сверлила взглядом коричневый конверт, пока не открывала его и не перечитывала документы на усыновление, ничего ей не говорившие.
   Ей так хотелось узнать хоть что-нибудь, позволившее бы сделать лишенные смысла слова «биологическая мать» более… конкретными.
   – К черту! – Беа схватила конверт, вытряхнула бумаги, и прежде чем успела передумать, взяла сотовый и набрала номер телефона, указанный на первой странице.
   – Агентство по усыновлению «Рука помощи», чем я могу вам помочь?
   Глубоко вздохнув, Беа описала свою ситуацию и сказала, что хотела бы узнать имена родителей. Вероятнее всего их не будет. Беа кое-что почитала и выяснила, что документы по большинству усыновлений являются закрытыми, как и в ее случае, если судить по этим бумагам, но иногда биологические матери оставляют свои фамилии и контактную информацию для досье по усыновлению. Существовали также регистрационные записи, в которых могли расписаться биологические родители и усыновители. Сама Беа нигде не стала бы расписываться.
   – Ясно. Я посмотрю в вашем досье, – сказала женщина. – Подождите минутку.
   Беа затаила дыхание и подумала: «Пусть возникнут трудности. Никаких имен». Она не была готова к этому.
   Зачем она позвонила? Когда женщина вернется к телефону, Беа поблагодарит ее за поиски и скажет, что передумала, поскольку не готова узнать что-либо о своих биологических родителях.
   – Очень удачно, – сообщила женщина. – Чуть больше года назад ваша биологическая мать звонила, чтобы внести в досье новый адрес. Ее зовут Вероника Руссо, и она живет в Бутбей-Харборе, штат Мэн.
   Беа не могла вымолвить ни слова.
   – Дать вам минутку? – спросила женщина. – Я не стану вас торопить, не волнуйтесь. – И действительно, выдержала паузу, а когда у Беа готова была лопнуть голова, произнесла: – Дорогая, у вас есть ручка?
   Беа взяла серебряный «Уотерман», подаренный мамой в честь окончания колледжа, и механически записала адрес и номера телефонов, продиктованные женщиной: домашний и сотовый.
   – Она даже внесла рабочий адрес и телефон, – продолжила сотрудница. – «Лучшая закусочная в Бутбее».
   Вероника Руссо. Ее биологическая мать имела имя. Она была реальным человеком, живущим и дышащим, и внесла последние изменения в досье. Она оставила всю возможную контактную информацию.
   Ее биологическая мать хотела, чтобы ее нашли.
   Беа поблагодарила женщину и нажала отбой. Поежилась и взяла свой любимый свитер – старый рыбацкий свитер отца из небеленой шерсти, который купила ему Кора, когда они проводили медовый месяц в Ирландии. В этом же свитере отец был заснят на ее любимой фотографии, где держит Беа на плечах.
   Надев свитер, девушка обхватила себя руками, сожалея, что от него не пахнет отцом: мылом «Айвори», «Олд спайсом» и безопасностью, – но отца не стало, когда Беа было девять. Давно. В течение следующих одиннадцати лет Беа с матерью жили вдвоем – дедушки и бабушки с обеих сторон уже умерли, Крейны были единственными детьми в своих семьях.
   А потом Беа потеряла мать. Осталась одна.
   Она села в эркере, глядя на проливной дождь. «У меня есть биологическая мать. Ее зовут Вероника Руссо. Она живет в городке под названием Бутбей-Харбор, штат Мэн. Она работает в закусочной, которая называется «Лучшая закусочная в Бутбее».
   Звучало мило. Женщина, работающая в такой закусочной, не может быть совсем уж плохой, правда? Она, вероятно, официантка, из тех приветливых теток, которые называют клиентов «дорогуша». А может, она, перенеся множество жизненных тягот, стала суровой и непреклонной женщиной, с угнетающим стуком ставящей тарелки с яичницей и рыбой с чипсами.
   Возможно, она повар блюд быстрого приготовления. Это объяснило бы способность Беа сооружать невероятные гамбургеры, хотя в своей комнатке без кухни она ничего приготовить не может. Работая минувший год в «Безумном бургере» и в Письменном центре, она получала достаточно, чтобы оплачивать снимаемое жилье. Но в июле с деньгами будет туговато, и Письменный центр не всегда открыт во время летнего триместра. Последний жалкий чек на зарплату, за полнедели в «Безумном бургере», тоже не слишком поможет.
   Ей негде жить, некуда поехать. Но у нее появились эти имя и адрес.
   Она могла бы отправиться в Мэн, заставить себя войти в «Лучшую закусочную», сесть за стойку, заказать кофе и посмотреть на таблички с именами на фартуках официанток. С такого близкого расстояния она сумела бы разглядеть свою биологическую мать. Ей это по силам.
   Да. Она поедет туда, посмотрит на Веронику Руссо и, если захочет, представится ей. Не сказать, правда, что она знает, как это сделать. Может, бросить записку в почтовый ящик или просто позвонить? Потом они где-нибудь встретятся – погуляют или посидят за чашкой кофе. Беа выяснит то, что ей нужно знать, чтобы прекратить строить догадки, размышлять, доводить себя до безумия. Затем поблагодарит Веронику Руссо за информацию, вернется в Бостон и начнет искать новое жилье. И новую работу. Придется, видимо, расстаться с мечтой о преподавании. Она вернется домой сразу же, как только разберется с прошлым, и подумает, что делать со своей жизнью.
   Домой. Как будто у нее есть дом. Эта комната – просто-напросто большая кладовка. А съемный коттедж матери на Кейп-Коде, куда они переселились после смерти Кита Крейна, давно продан его владельцем. Но тот маленький белый коттедж оставался единственным местом на земле, где она чувствовала себя дома в Дни благодарения, в Рождество, во время летних каникул, а случалось, и когда наваливались проблемы, разбивалось сердце или она просто нуждалась в своей маме.
   Теперь остались только воспоминания и этот старый рыбацкий свитер. И незнакомая женщина Вероника Руссо в Мэне. Давно ожидающая, чтобы Беа ее нашла.

Глава 2
Вероника Руссо

   Только идиотка стала бы печь пирог «Любовь» – шоколадный с карамельным кремом, по особому заказу – во время просмотра «Гордости и предубеждения». Добавила она ваниль? А соль? Будь он неладен, этот Колин Фёрт в своей намокшей в пруду белой рубашке. Вероника положила мерные ложки на засыпанный мукой рабочий стол и переключила внимание на маленький телевизор, стоявший рядом с кофеваркой. Боже, как же ей нравится Колин Фёрт. Не только потому, что он такой красивый. Этот телевизионный мини-сериал снят не меньше пятнадцати лет назад, и Колину Фёрту сейчас под пятьдесят. Хотя выглядит он по-прежнему великолепно. Но дело не только в этом. Колин Фёрт – это шесть футов два дюйма надежды. Для Вероники он воплощал то, что она искала всю жизнь, но так и не нашла и, вероятно, никогда не найдет. Веронике было тридцать восемь. До сих пор не замужем.
   «Если бы ты хотела любви, действительно хотела любви, ты бы ее получила», – много раз говорили ей подруги, даже бойфренды. «С тобой что-то не в порядке, – заявил ее последний кавалер и ушел, хлопнув дверью, потому что она не согласилась выйти за него замуж. – У тебя как-то не так работает сердце».
   Может быть. Да нет, Вероника знала, что это правда. И знала, в чем причина. Но сейчас, в тридцать восемь лет, подруги переживали, что она так и останется одна. Вот и приходится говорить то, что кажется одновременно легкомысленным и правдивым: она надеется встретить мужчину, который станет для нее Колином Фёртом. Ее подруга из закусочной прекрасно знала, что имеет в виду Вероника.
   – Конечно, он – актер, играющий роли, но я понимаю, – сказала тогда Шелли. – Честный. Порядочный. Вселяет уверенность. Ума – через край. Верный. Просто веришь всему, что он говорит с этим его британским акцентом, – и доверяешь.
   Всё это и еще – он так немыслимо красив, что Вероника запуталась с собственным пирогом «Любовь», который могла бы испечь и во сне. Ее особые чудо-пироги пользовались большим спросом с тех пор, как она вернулась в Бутбей-Харбор чуть больше года назад. Она выросла в Бутбее, но дом купила не в том районе, где жила с родителями. Она с первого взгляда влюбилась в лимонно-желтое бунгало на Морской дороге, и в день своего вселения туда услышала чей-то плач, когда вешала деревянные жалюзи на раздвижные стеклянные двери, ведущие на террасу. Вероника высунула голову и увидела соседку, сидевшую на заднем крыльце в черном неглиже и черных кожаных туфлях на шпильках. Она подошла и спросила, чем может помочь, и женщина крикнула, что ее брак распался. Вероника села и уже через несколько минут ее соседка, Фрида, выложила всю историю – как старалась завлечь собственного мужа, едва смотревшего на нее в последнее время, домой на ланч. Но он сказал, что захватил остатки от прошлого ужина и ему достаточно.
   – Он скорее съест сэндвич с холодным мясным рулетом, чем займется мною! – воскликнула Фрида. – Сколько месяцев я пытаюсь его вернуть, но ничто не помогает.
   И она вновь залилась слезами.
   Вероника сказала соседке, что испечет особый пирог, которым Фрида угостит мужа на десерт этим вечером. Подавая ему его порцию, Фрида должна думать о том, как сильно любит и хочет своего мужа, и погладить его по затылку.
   Тем же вечером Фредерик Малверсон посетовал, будто что-то на него нашло, и вернулся. Теперь Вероника каждую пятницу пекла для Фриды пирог «Любовь». Одно словечко друзьям и родным Фриды, и телефон Вероники начал разрываться от звонков, как это было и в Нью-Мексико. Пирог «Любовь» пользовался наибольшим спросом.
   Она пекла свыше двадцати особых пирогов в неделю. Плюс два в день для «Лучшей закусочной в Бутбее», где работала официанткой. И девять в неделю – для трех местных гостиниц. Но те – для закусочной и гостиниц – были всего лишь пирогами «Счастье», вкус которых наводил на мысль о летних каникулах. Свои особые чудо-пироги она приберегала для клиентов по всему городу, все – от пирога «Выздоравливай», который выполняла во всевозможных диетических вариантах, например без клейковины, без молока и даже без сахара, до пирога «Уверенность», в состав которого входил сок лайма.
   А вот чего ей не удавалось, так это приготовить для себя пирог «Колин Фёрт». Для сотен заказчиков она испекла «Любовь», похоже, привлекая к ним это чувство. Конечно, может, все дело в самовнушении, но что с того, если это работает? «Ты получаешь то, во что веришь», – говаривала бабушка Вероники. При мысли о дорогой Ренате Руссо, умершей всего за несколько месяцев до трудностей, начавшихся у Вероники в шестнадцать лет, она закрыла глаза. Она позволяла себе помнить те времена, когда у нее была семья, и Вероника, ее родители и бабушка садились за стол в доме, где она выросла – всего в нескольких милях отсюда – и наслаждались большим итальянским обедом. Фрикадельки и столько лингвини в домашнем томатном соусе, приготовленном бабушкой, что, казалось, ее кастрюли бездонны.
   Она тосковала по тем дням, закончившимся апрельским утром, когда шестнадцатилетняя Вероника выложила за завтраком с блинами, что беременна. Вот у нее есть семья – минус любимая бабушка. А через миг Веронику отправили прочь.
   «Зачем ты расстраиваешь себя мыслями обо всем этом?» Она снова переключила внимание на экран и поверявших друг другу свои любовные тайны сестер Беннет, Элизабет и Джейн в очаровательных белых платьях. Но с момента возвращения в Бутбей-Харбор только о прошлом и могла думать. Поэтому-то и приехала домой, чтобы взглянуть прошлому в лицо. Перестать… убегать.
   Она думала, что если вернется сюда, если встретится со своим прошлым лицом к лицу, тогда, возможно, ее сердце заработает как надо. И может быть, может быть, может быть, с ней свяжется дочь, которую она отдала приемным родителям. Вероника жила в Нью-Мексико, когда ее дочери исполнилось восемнадцать, и позвонила в агентство по усыновлению «Рука помощи», оставив контактную информацию, затем сделала то же самое, позвонив в регистрационный отдел штата Мэн. В тот день она ждала звонка. И на следующий. Но молодая женщина не объявилась и не спросила, не она ли Вероника Руссо, не она ли родила девочку 12 октября 1991 года в Бутбей-Харборе, штат Мэн. В следующие несколько недель Вероника постоянно держала телефон при себе, в любую минуту ожидая звонка. Она не знала, почему верила, что ее дочь свяжется с ней в день своего восемнадцатилетия, но верила.
   Печь пироги, вселявшие надежду, она начала тогда, четыре года назад в Нью-Мексико. Прежде она не слишком увлекалась выпечкой, но как-то посмотрела кулинарное шоу, посвященное праздничным пирогам, и купила ингредиенты для приготовления торта. Ей понравились мука на ощупь, бледно-желтые кусочки холодного сливочного масла, текстура кулинарного жира, белизна сахара и соли, прозрачность воды. Такие простые составляющие, хотя ничего сложного в приготовлении теста из обычных продуктов не было. Но Вероника не сдавалась, пока не добилась совершенства для своего теста, всех видов, в зависимости от пирога. Именно так она открыла то, что ее успокаивает, заменяет одинокие ночи любимой работой на кухне. Ей нравилось печь пироги. Они казались ей необыкновенными, и, готовя их для подруг, она называла их по тем поводам, ради которых пекла. Для подруги с разбитым сердцем – «Заживляющий». Для больной подружки – «Выздоравливай». Для хандрящей – «Счастье». Для страдающих от безнадежной любви – «Любовь». Для обеспокоенных – «Уверенность». Пользовался популярностью и ее пирог «Надежда». Одна подруга хотела, чтобы ее бойфренд, вновь отправлявшийся в зону военных действий, вернулся из Афганистана целым и невредимым, и Вероника испекла для нее чизкейк с соленой карамелью, в который вложила всю надежду, и подруге велела сделать то же, когда та будет отрезать первый кусок. Бойфренд вернулся лишь с переломом ноги. Ее пироги оказали свое благоприятное магическое воздействие на стольких людей, что Вероника обзавелась обширной клиентурой. «Как это действует?» – хотели они знать. Вероника обладает магическими способностями или все дело в молитве? И удаче. Может, во всем понемногу.
   Но Вероника ни разу не испекла для себя пирог «Колин Фёрт», чтобы привлечь в свою жизнь мужчину, которого наконец-то полюбит. Все волшебные пироги мира не смогли бы излечить ее разбитое сердце. Она утратила способность полюбить кого-то, несмотря на всю свою доброжелательность к окружающим. Однажды она любила так пылко, и была так непоправимо оскорблена. Смертью бабушки. Шестнадцатилетним парнем. Отказавшимися от нее родителями. Она пыталась любить, изо всех сил пыталась. Эти годы Вероника провела не одна, привязанности были. Кто-то на пару лет, кто-то всего на несколько месяцев – самые разные мужчины. От привлекательного повара по дежурным блюдам в первой закусочной, в которую в шестнадцать лет ее взяли официанткой – это было во Флориде, куда она переехала после рождения дочери, – до гордого моряка в Нью-Мексико, заявившего, что устал ждать ее согласия и они едут в Лас-Вегас, чтобы пожениться, нравится ей это или нет. Она снова попыталась объяснить, сказала, что можно провести чудесный, романтический уик-энд в Вегасе и без брачной церемонии, без разговоров о женитьбе, но он решил, что она сбежит, как только они доберутся до свадебной часовни. Она не сбежала. Это он, взбешенный, раскричался, что с него хватит и ее самой, и ее неспособности связать себя с ним брачными узами, и, бросив ее там, у часовни, уехал, и Вероника его больше не видела. Когда на следующий день она вернулась в Нью-Мексико, его немногочисленные пожитки исчезли из дома, в котором он практически жил с ней. Она так и не открыла ему свое сердце. Оно ни для кого не открылось полностью, кроме Тимоти Макинтоша, парня, о котором она старалась не думать последние двадцать два года.
   Именно там, перед маленькой белой свадебной часовней, Вероника поняла, что должна вернуться в Бутбей-Харбор. Если она хочет когда-нибудь прийти в себя, нужно вернуться. В свой родной город, где ее отослали из дома, где она родила свою девочку, две минуты подержала на руках, а затем вынуждена была отдать. Вероника поверила, что если вернется, встретится со всеми воспоминаниями, то пирог «Надежда» сработает, возможно, и для нее, и сердце внезапно раскроется, и та малышка разыщет ее.
   Веронике просто хотелось знать, что у ее дочери, которую она отдала, все благополучно. Иногда она думала, что достаточно узнать это, чтобы жить дальше. Ее разбитое сердце исцелится, и жизнь изменится. Во всяком случае, могла бы измениться.
   Поэтому она вернулась домой, хотя и испытывала неуверенность. Вернулась и сразу же попыталась встретиться со своими демонами. Прежде чем искать жилье в городе, Вероника поехала к дому, в котором выросла, белому коттеджу – два этажа с фасада и один – с обратной стороны, двухскатная крыша с длинным скатом на одноэтажную часть и сдвинутым к передней части коньком; новые хозяева выкрасили ее дом в синий цвет. Вероника остановила автомобиль на обочине, ее затошнило, и она быстро оттуда уехала. Но несколько раз возвращалась, и реакция становилась все менее острой. Как и в отношении дома, где жили Макинтоши, кирпичного коттеджа, где они с Тимоти провели столько времени. Она даже сходила в лес, где они ставили старую скаутскую палатку и часами обсуждали свои мечты, говорили, что уедут из Мэна сразу же после школы – на автобусе компании «Грейхаунд» во Флориду: там всегда тепло и не бывает снега. Старая палатка, в которой был зачат их ребенок.
   Вероника старалась посмотреть в лицо своему прошлому, но, видимо, что-то делала не так – может, смотрела не на те вещи, – потому что чувствовала себя в Бутбей-Харборе так же неуютно, как и в тот день, когда приехала сюда год назад. Почему, понять она не могла. Никому не было дела до случившегося двадцать два года назад, кроме нескольких человек, помнивших ее девчонкой, забеременевшей за год до выпуска из школы, девчонкой, родители которой были настолько обескуражены, что выгнали ее, продали свой дом и уехали из города, из штата, бросив дочь на произвол судьбы. Двое из этих, действительно помнивших, людей записались, к несчастью, на ее курс по приготовлению пирогов, начинавшийся в понедельник вечером, – Пенелопа Вон Блан и Сиси Олвуд, которые ходили с ней в школу и вели теперь идеальный образ жизни и делано улыбались Веронике, а потом шушукались за ее спиной. Курсы Вероники пользовались популярностью; она уже провела четыре таких, но ограничивала класс пятью учениками, чтобы уделить внимание каждому. Какая ирония, ведь бо́льшую часть минувшего года она старалась не обращать внимания на Пенелопу и Сиси.
   Лицо Фицуильяма Дарси заполнило экран. «Однако, если ваши чувства изменились, я скажу вам: вы безраздельно пленили меня, и я люблю, люблю, люблю вас. И желал бы с этого дня никогда с вами не расставаться», – говорил он Элизабет, и что-то шевельнулось в душе Вероники, как всегда при этой сцене. Боже, как же он настойчив. Настойчив в своей пламенной любви.
   В дверь позвонили, и Вероника оторвалась от поцелуя, которого ждала на протяжении всей серии. Вытерла о фартук перепачканные мукой руки, бросила последний взгляд на экран и пошла открывать.
   Офицер Ник Демарко и его дочь, которой, как прикинула Вероника, было девять лет, может, десять. Вероника всегда про себя называла его офицер Демарко, хотя они вместе учились в школе. Ну, во всяком случае, до предпоследнего года. Он дружил с Тимоти, парнем, как все знали, сделавшим Веронике ребенка. Поэтому Вероника держалась на расстоянии от Ника, который, в свою очередь, тоже не искал с ней сближения. Сейчас он был не в полицейской форме, а в джинсах и футболке бостонских «Ред Сокс». Дочка была копия отца. Темные волосы с более светлыми каштановыми прядями и темно-карие глаза с длинными ресницами. Правда, подбородок у нее был маленький, хотя в Нике Демарко ничего маленького не наблюдалось.
   – Мы не опоздали? – спросил Ник, заглядывая в глубь дома. Девочка выжидающе смотрела на Веронику.
   – Не опоздали куда? – спросила она.
   – На занятие, – сказал он.
   «На занятие?» Ник Демарко точно не записывался на ее курсы. Если бы так, то даже двухчасовое лицезрение Колина Фёрта на протяжении последних четырех вечеров не позволило бы Веронике забыть об этом.
   – Ну, вообще-то, вы рано. Мой курс по приготовлению пирогов начинается в понедельник вечером. Время правильное, день не тот. Но ведь вы ко мне не записывались, или я ошибаюсь?
   Ник поморщился.
   – Твоя рекламная листовка неделю лежала у меня в кармане, я все собирался позвонить, а потом решил, что мы просто придем.
   У девочки был такой вид, будто она сейчас заплачет.
   – Но ведь мы все равно можем прийти на ваши занятия? – обратилась она к Веронике.
   Вот черт. Группа была набрана полностью. У нее и так уже шесть человек, а она действительно предпочитала ограничивать четырехнедельные курсы пятью учениками. В противном случае, Вероники на всех не хватало, да и становилось тесновато. Слишком много локтей за рабочими столами.
   Офицер Демарко смотрел на нее не отрываясь, умоляя сказать: «Да, конечно, ты можешь прийти на мой курс, милая девочка».
   – Так удачно получилось, что у меня есть несколько свободных мест, поэтому все в порядке, – улыбнулась она его дочери.
   Вероника увидела, как ребенок расслабился, и удивилась про себя, почему для нее так важно научиться печь пироги – и возможно, один из ее особых пирогов.
   – Как тебя зовут, милая? – спросила она.
   – Ли. Ли Демарко. Мне десять лет.
   – Хорошо, Ли, приходи с папой в понедельник ровно в шесть часов и не забудь фартук. – Взгляд Ника сказал ей, что фартука у них нет. – Но если у тебя его нет или ты забудешь, у меня есть лишние.
   Ли улыбнулась, и ее личико осветилось.
   – Ты хочешь научиться печь какой-то особый пирог? – спросила Вероника у девочки. – На первом занятии я планирую заняться яблочным, но не скрываю и рецепты моих особых чудо-пирогов, если кто-то решит испечь один из них.
   Девочка покосилась на отца, потом уставилась в пол.
   – Яблочный подойдет. На прошлой неделе я пробовала его за ужином. Очень вкусно.
   Девочка явно выбрала какой-то из особых пирогов, но не хотела говорить об этом в присутствии отца.
   – Ах да, мой яблочный пирог «Счастье», – сказала Вероника.
   – Я действительно почувствовала себя счастливой, когда его ела, – согласилась Ли, но ее плечики поникли.
   Ник взъерошил волосы дочери.
   – Что ж, не станем больше тратить твое время, Вероника. Прости, что напутали. Значит, увидимся в понедельник в шесть.
   Ему было настолько неловко, что Вероника его пожалела. Она хорошо разбиралась в людях, именно это позволило ей прославиться своими пирогами. Но почему Ник Демарко так спешит уйти, понять не могла. Скорее всего, служебные дела.
   Не успела Вероника запереть дверь, как снова позвонили.
   На этот раз на крыльце стояла только Ли Демарко. Ее отец остался на дорожке. Он поднял руку, и Вероника кивнула ему.
   – Да, милая? – обратилась она к Ли.
   – Я вспомнила, какой особый пирог хочу научиться печь, – прошептала Ли. – Но пусть это останется тайной, если можно.
   – Конечно.
   Закусив губу, Ли обернулась, желая убедиться, что отец не услышит.
   – Я хочу научиться печь пирог, который вы делали для миссис Бакмен. Она моя соседка. На прошлой неделе она пригласила меня перекусить после школы и дала кусок этого пирога. Она сказала, что вы испекли его специально для нее. Она сказала, что от него и у меня улучшится настроение.
   Сердце Вероники сжалось. Пирог, который она испекла для Аннабет Бакмен, назывался «Душа», шу-флай, единственный, который, судя по всему, помогал Веронике почувствовать себя ближе к бабушке. Ничего особенного, просто черная патока и посыпка из крошек с коричневым сахаром, его теперь редко встретишь, но Вероника его любила. Ее бабушка выросла, готовя этот пирог для своей семьи в самые безденежные времена, и Рената Руссо говорила, что была бы счастлива больше никогда в жизни не печь шу-флай и иметь доступ к фруктам, хорошему шоколаду и другим восхитительным ингредиентам. Но однажды, в первые недели по возвращении в Бутбей-Харбор, Вероника так затосковала по бабушке, что впервые испекла шу-флай, и когда запахло густой патокой и посыпкой из крошек с коричневым сахаром, ощутила в комнате ее присутствие. Она почувствовала ее так близко – ее любовь, все то, что она сказала бы Веронике теперь. Боже, насколько иначе сложилась бы жизнь, будь бабушка жива, когда Вероника забеременела. Скорее всего она оставила бы ребенка, а не отдала на усыновление. Бабушка взяла бы их в свой дом.
   «Сосредоточься на Ли», – приказала она себе, коротко вздохнув.
   – Шу-флай, – повторила Ли. Потом кивнула и собралась было уйти, но снова повернулась и сказала: – Спасибо.
   «Это связано с ее матерью, – сообразила Вероника. – Ли, должно быть, хочет почувствовать ее присутствие». Вероника слышала, что жена Ника Демарко погибла в результате несчастного случая на воде два года назад.
   «О, Ли», – подумала она, глядя, как девочка просовывает ладошку в руку отца и они уходят по Морской дороге.
   Эта приятная малышка без труда впишется в ее занятия. Отец, вероятно, не продержится дольше первого урока. Они, видимо, из тех, кто «делают что-то вместе», а потом он просто не привезет Ли на следующее занятие, и Веронике не придется в маленьком пространстве своей кухни находиться с Ником Демарко, который, без сомнения, помнит ее по школе и в курсе, что она забеременела, а потом таинственным образом исчезла. Тогда все знали, что ее отослали в «Дом надежды», заведение для беременных девочек-подростков на окраине города. Немногочисленные подруги Вероники сказали ей, что все это обсуждают и Тимоти Макинтош отказывается от отцовства, говорит, будто Вероника спала со многими.
   «Почему же до сих пор при этих воспоминаниях так больно в груди?» – удивилась она, прибавляя громкости в телевизоре. «Забудь обо всем, кроме “Гордости и предубеждения” и лица Колина Фёрта», – сказала себе Вероника. В конце концов, ей нужно испечь пирог «Любовь», а для этого необходимо находиться в определенном настроении. Она досмотрела «Гордость и предубеждение», пожирая глазами Колина Фёрта, и вернулась к работе.

Глава 3
Джемма Хендрикс

   Поскольку на прошлой неделе Джемма потеряла работу – работу, которую любила настолько сильно, что все еще каждый вечер засыпала со слезами на глазах, – она знала, что Александр, помощник прокурора, использует все свое изрядное мастерство для обоснования довода, вынашиваемого им уже почти год: обзавестись тремя детьми, переехать в тот же городок в округе Уэстчестер, где жили его родители и семья брата, предпочтительно на равном расстоянии от обоих домов, и Джемма превратится в домоседку, устраивающую свидания в песочнице. «Нам по двадцать девять, бога ради, Джемма, – постоянно говорил Александр. – Мы женаты пять лет. Мы взрослые люди».
   Джемма стиснула перила балкона в их квартире, высоко над улицами Манхэттена, на восемнадцатом этаже. Минуту назад ей было так хорошо. Она сидела на кровати с ноутбуком, договариваясь с Джун насчет своего приезда этим вечером в Мэн на свадьбу их общей подруги, назначенную на завтрашний вечер. Затем – щелк, щелк, щелк. Семь мейлов от матери Александра. Списки домов в Доббс-Ферри с мыслями и чувствами Моны Хендрикс по поводу каждой комнаты, выбора краски, пейзажей и краткой информацией о соседях, поскольку Мона считала своей обязанностью заранее их оценить.
   Господи боже. До этого момента Джемма чувствовала себя прекрасно. Зная, что скоро сядет в машину и поедет в Мэн на девичник, на уик-энд вдали от Александра, который продохнуть ей не дает (то ли еще будет, когда она скажет ему о беременности – он станет невыносимым), Джемма сумела успокоиться, паника немного утихла. Затем от Моны пришли письма – образ той жизни, которую пытается навязать ей Александр, и Джемма выскочила на балкон глотнуть воздуха.
   О нет. Теперь Бесселлы, их соседи, вышли на террасу со своим младенцем Джейки. Джейки-Вейки то, Джейки-Вейки сё. Джемма слышала, как Бесселлы всю ночь ворковали над своим ребенком: «Джейки-Вейки нужно поменять памперс-мамперс!» Похоже, даже в три ночи Бесселлы с восторгом меняли обкаканный подгузник.
   Лидия Бесселл держала Джейки и дула на голый животик малыша, а Джон Бесселл делал вид, будто покусывает крохотную ступню. Джейкоб гукал от удовольствия.
   Джемма во все глаза смотрела на них, пытаясь представить себя с ребенком, но не могла. Она прирожденный журналист, пишущий призовые статьи о жизни в бруклинском многоквартирном доме или о том, как ураган «Сэнди» повлиял на жизнь людей в конкретном квартале Фар-Рокуэя. Она должна была находиться там, узнавать, кто, что, где и почему, и писать статьи, вызывающие сотни писем и откликов. Она – репортер, была репортером с того момента, когда ступила в редакцию школьной газеты в старших классах. Она всегда хотела заниматься только этим, докапываться до истины, делить с людьми их подлинные чувства, давать читателям свою точку зрения на события. Но ее напряженная работа, выплаты профсоюзных взносов, все продвижение по службе, круглосуточное сидение над статьями, чтобы успеть к немыслимым срокам, – все пошло коту под хвост, когда на прошлой неделе ее вызвали в кабинет к начальству в «Нью-Йоркском еженедельнике», давно выходящей, уважаемой альтернативной газете, где твое имя в начале статьи кое-что да значило. Ее отпустили. Отпустили со словами: «Мне так жаль, Джем, я за тебя боролся, но времена тяжелые, и наверху сказали, что персонал, проработавший меньше пяти лет, уходит первым на этом витке увольнений. Тебя быстро подберут, Джемма. Ты – лучшая».
   Верно. Лучшая. Хотя лучшую не отпустили бы, да? Александр, надо отдать ему должное, настаивал, что «лучшая» не имеет никакого отношения к «верхам» и их идиотским решениям. Он заверил Джемму, что любая газета в городе ухватится за нее. Да только они не ухватились. «Никого не берем, извините», – рефреном услышала она в пяти газетах. Но затем Александр начал говорить, что увольнение к лучшему и настало время обзавестись детьми, перейти к следующему этапу их жизни.
   Джемма даже не знала, что повергло ее в больший шок – потеря работы в «Нью-Йоркском еженедельнике» или розовый плюсик теста.
   Как это случилось? Джемма аккуратно принимала противозачаточные таблетки, ровно в семь каждое утро. Полтора месяца назад ей прописали антибиотики из-за бронхита, и когда врач сказал, что они ослабляют эффективность противозачаточных, Джемма заставила Александра пользоваться презервативами, вызвав у него тяжелый вздох.
   А теперь она беременна. Один дурацкий порвавшийся презерватив. Бац.
   Александру она не скажет, пока не разработает надежный план, достаточно убедительный, чтобы опровергнуть любой его довод. Она обдумывала его два дня. Они останутся в Нью-Йорке. Не переедут в Уэстчестер – не говоря уже о городке, в котором живут властные Хендриксы. Она разошлет новую партию резюме по следующему кругу новостных изданий. Она найдет классное новое место, доработает до родов, родит, затем вернется на работу, когда ребенку исполнится три месяца, загодя договорившись с няней, которая станет приходить на бо́льшую часть дня или на весь день. Они с Александром составят расписание отгулов, чтобы сидеть с больным ребенком или ходить с ним на осмотр к педиатру. В последние два дня, когда Джемма думала об этом в таком ключе, на душе становилось полегче, хотя все, что касалось собственно младенца, пугало ее до смерти. Она понятия не имела, как это – быть матерью, хотеть быть матерью, хотеть хоть чего-то подобного.
   Но Александр ни за что не согласится на ее план. Уже много месяцев он говорит только о своем желании полностью изменить их жизнь: ребенок, дом в пригороде, безопасный, надежный автомобиль, например «субару», вместо их шикарной маленькой «миаты». Послушать Александра Хендрикса, так у них мог уже быть второй ребенок, как у его брата, имевшего двухлетнего малыша и второго на подходе. Александр был по горло сыт Нью-Йорком – толпами, шумом, воем сирен, сумасшедшими таксистами, подземкой. Последние полгода он говорил ей, что «нельзя играть в одни ворота, нас двое в браке». То же самое она скажет ему. Тупик.
   Джемма посмотрела на соседку, игравшую на террасе с маленьким Джейкобом. Но внезапно личико малыша исказилось и покраснело. Лидия положила младенца на мягкий шезлонг и принялась двигать его ножками, имитируя езду на велосипеде. Ребенок тут же перестал волноваться.
   «Откуда она знает, что делать? – удивилась Джемма. – Может, это так же легко, как выглядит у Лидии? Может, материнство просыпается инстинктивно?»
   Но у Джеммы никаких материнских инстинктов не имелось. И Лидия Бесселл для нее не пример; в прошлом эта женщина была сотрудником по инвестициям в банке на Уолл-стрит и на работу возвращаться не собиралась. Бесселлы уже нашли дом своей мечты в Территауне и собирались переехать туда в конце лета. «Видишь, – говорил Александр Джемме, поскольку знал, что Лидия пользуется ее симпатией и уважением. – Даже Лидия отказалась от своей зарплаты в три тысячи долларов, чтобы стать домохозяйкой и матерью в пригороде. Это жизнь-мечта, Джемма».
   Узнав о ее беременности, Александр своего не упустит. Это сейчас он не дает ей вздохнуть? Она даже не могла представить, в какой кошмар превратится ее жизнь. Опека, придирки, постоянные звонки: «Ты сделала? Ты уверена? Не забудь…» Борьба за тот образ жизни, к которому он стремится. Дело закрыто.
   – Джем, если ты хочешь добраться в Мэн засветло, тебе нужно ехать! – крикнул из кабинета Александр. – Уже двенадцатый час.
   Ей совершенно точно необходимо поехать. Одна в машине семь благословенных часов. Божественно. Она сможет подумать, выстроить план, аргументы. Прежде всего разобраться со своим отношением к беременности. Пока у нее только одно чувство: паника.
   Когда Джемма уже собралась уйти с балкона, на террасу вышла мать соседки, приезжавшая практически каждый день. Она устремилась к младенцу, осторожно взяла его на руки и заворковала. У Джеммы, как всегда, сжалось сердце: она не могла представить на месте этой женщины свою мать, холодную и нелюдимую. Даже Александр, навидавшийся за время своей работы помощником прокурора штата Нью-Йорк самых сомнительных персонажей, был поражен недостатком тепла и коммуникабельности у своей тещи.
   Джемма вернулась в квартиру и прошла в импровизированный кабинет мужа, который он устроил и ненавидел – две стены из гипсокартона, ежедневно напоминавшие, что у него недостаточно места и он вынужден прибегать к фальшивым стенам. Александр сидел, уставившись в экран монитора компьютера. На секунду, как порой бывало, когда она смотрела на мужа, Джемма изумилась его красоте – высокий, мускулистый, со светлыми рыжеватыми волосами и умными темно-карими глазами, которые ничего не упускали.
   Ей полюбилась его властная манера поведения, когда они только познакомились, понравилось, как встретила ее семья мужа при их третьем свидании, как будто они уже поженились, – Александр привез ее познакомиться с громогласными, самоуверенными Хендриксами. Непривычная к счастливому, шумному семейству, она прониклась к нему обожанием. В первые месяцы, пока они с Александром встречались, его мать звонила Джемме, интересуясь ее мнением по любому поводу – от того, какого цвета туфли надеть к коричневому платью, до того, какой подарок им с мужем выбрать Алексу на день рождения. Джемме было приятно, что Хендриксы вовлекают ее в свою жизнь, нравилась их решительность в мыслях, мнениях и на семейных собраниях, спонтанно устраивавшихся среди недели. В своей семье ей было так одиноко, ее мать, преподаватель французского языка, бо́льшую часть времени говорила дома по-французски, хотя Джемма и ее сестра так до конца и не освоили этот язык, а отец-бизнесмен проводил неделю в разъездах. Джемме исполнилось одиннадцать лет, когда родители развелись, и она было вздохнула с облегчением, подумав, что мертвая тишина закончится, и оба они вдруг станут приветливыми и любящими в своих отдельных домах, но этого не случилось.
   Поэтому – да, Джемма была без ума от дружелюбных, пусть даже немножко лезущих в душу Хендриксов. Но за пять лет их брака она от них устала, а они хотели, чтобы она изменилась, стала похожа на них. Когда они с Александром ссорились, он бил ниже пояса фразой, которая, знал, ранит ее больше всего: «Ты ведешь себя, как твоя мать, Джем».
   Когда-то она так его любила – и все еще любит, – но теперь рада была уехать на выходные. Лучшего времени – по крайней мере, в данной ситуации – и выбрать нельзя. Может, выходные в разлуке заставят его поскучать о ней, увидеть как отдельную личность со своими мыслями, мнениями, своей мечтой о жизни, куда не входит переезд в Уэстчестер и участь матери-домохозяйки.
   Паническое ощущение вернулось, и Джемма напомнила себе, что через семь часов, если не будет пробок, окажется в Бутбей-Харборе, усядется вместе со своей старой подругой на красивый белый деревянный диван-качели на крыльце гостиницы «Три капитана», и умная, проницательная Джун поможет все это обмозговать. Спасибо, господи, за подружек, владеющих очаровательными старыми гостиницами в Мэне.
   – Я готова, – сказала она Александру, бросая взгляд на экран монитора: списки недвижимости.
   – У тебя такой усталый вид, – заметил он, разглядывая ее.
   – Просто переживаю, что не могу найти работу… работу, которую действительно хочу. От этого не сплю по ночам.
   Он встал и обнял ее.
   – Все будет хорошо, Джем. А знаешь почему? Потому что я принял командирское решение. – Он взглянул на жену, как бы собираясь с духом перед ее возможной реакцией. – Я предложил цену за дом в Доббс-Ферри. Это почти рядом с моими…
   Джемма почувствовала, что закипает.
   – Постой минутку. Что? Ты предложил цену за дом? Хотя знаешь, что я не хочу уезжать из Нью-Йорка?
   – Джемма, что-то нужно менять, а ты упрямишься. – Он протянул ей распечатку. – Этот дом идеально нам подходит, и я не хочу упустить возможность поторговаться за него. Он совсем рядом с моими родителями… это значит, что, когда у нас будет ребенок, моя мама сможет помогать по первому зову. Он в нескольких минутах ходьбы от центра. Там выходят региональные газеты, и ты сможешь подать заявление на неполный рабочий день, если уж настаиваешь на работе. И в Нью-Йорк мне удобно оттуда ездить. Просто посмотри, ладно?
   «Неполный рабочий день. Если я настаиваю на работе». В душе Джеммы поднялась злость.
   – Ты не должен был делать предложение, не поговорив со мной, Алекс.
   – Мы уже не один месяц об этом говорим. Ничего не меняется. И поэтому мы так и должны сидеть здесь, раз этого хочешь ты? А как же мои желания? – Он досадливо вздохнул. – Я не хочу ссоры перед твоим отъездом, Джем. Просто возьми с собой распечатку и информацию, – попросил он, протягивая ей пачку бумаг. – Дай мне слово просмотреть их, хорошо?
   Джемма впала в бешенство: «Да как он смеет?»
   – Пообещай мне немедленно, что не купишь дом, если на твое предложение согласятся. Пообещай мне, Александр.
   – Я пообещаю, если ты обещаешь просмотреть эту информацию.
   «Ладно, оставим пока так, – сказала себе Джемма. – Просто садись в машину и уезжай». Однако, не успев еще толком обдумать свои слова, выпалила:
   – Алекс, я собираюсь остаться в Мэне на неделю, а не только на выходные. По-моему, это пойдет мне на пользу.
   Александр уставился на нее, потом выражение его лица смягчилось.
   – Хорошая мысль. Свежий воздух, красивые коттеджи, вода. Мне кажется, ты увидишь, что жизнь в маленьком городке – это замечательно.
   Она-то совсем не это имела в виду. Джемма посмотрела на часы.
   – Как ты сказал, мне лучше ехать, если я хочу добраться до Мэна засветло.
   Он устремил на нее взгляд, говоривший, что их разговор на эту тему не закончен, но они столько раз обсуждали это, и слов почти не осталось. Александр получил требуемые обстоятельства, склонившие чашу весов в его пользу: Джемму уволили, и она не может найти другую работу. Беременность и вовсе прижмет эту чашу к полу. Она представила себе дом в Доббс-Ферри: свекровь дышит ей в затылок, Александр составляет для нее списки нужных дел и расписание кормлений и пеленаний. Девять месяцев беременности! Что, черт возьми, стряслось с ее жизнью?
   Она забрала из спальни уложенный чемодан, мельком подумав, должна ли учитывать его вес. Выпивать на свадебном приеме она, разумеется, не станет. Есть еще, вероятно, сотня других мелочей, о которых ей нужно знать, будучи беременной. Пища, которую нельзя есть, например сыр бри и заправку к салату «Цезарь», не так ли?
   Но Александр Хендрикс отпросился на работе, чтобы проводить ее, поэтому, огорченный поведением же-ны или нет, он конечно же отнес чемодан в гараж в подвале их здания и положил в багажник автомобиля. Затем обнял ее на прощание и напомнил, чтобы просмотрела распечатку. Только оказавшись на шоссе I-95, Джемма вздохнула с облегчением.

   Едва въехав в Бутбей-Харбор, Джемма расслабилась. Она не была здесь несколько лет, но знала этот городок и никогда его не забывала. Начиная с одиннадцати лет, после неизбежного развода родителей, она каждое лето проводила здесь месяц с отцом, бегая с подругами по причалам, влюбляясь в мальчишек, живя ради загара и новых течений в музыке. В Бутбей-Харборе она всегда чувствовала себя другим человеком – беззаботной, легкомысленной, счастливой, в отличие от дома в Верхнем Уэст-Сайде Манхэттена, где ходила вокруг матери на цыпочках, боясь сказать что-то, что та посчитает глупостью. Здесь, в этом идеальном, словно сошедшем с открытки городке, где все лето бегаешь в сланцах, а самая большая проблема – выбор мороженого, Джемма всегда чувствовала себя самой собой. Она даже очаровала редактора «Бутбейских региональных ведомостей», позволившего ей вести летнюю детскую колонку, проводить опросы, у кого лучшая рыба с чипсами, мороженое или любимые места для ныряния в бухте. Джемма улыбнулась, медленно проезжая через центр города, наводненный туристами, мимо гавани и сверкающих огнями судов. Да, тут можно подумать. Она никогда не смогла бы жить в Бутбей-Харборе круглый год, она любила Нью-Йорк с его твердым характером, красотой и восемью миллионами историй, но сейчас испытывала огромное облегчение от пребывания здесь.
   Опустив стекла в машине, Джемма вдохнула аромат лета, Атлантики, природы. Вода в гавани искрилась в лучах заходящего июньского солнца, пока Джемма ехала по Главной улице с ее своеобразными магазинчиками. Она свернула на Портовую горку, и перед ней возникла гостиница «Три капитана» на своем возвышении, к которому вели, поднимаясь от гавани, две извилистые улочки. Джемме очень нравилась эта гостиница – викторианское здание, выкрашенное в голубой, как яйцо малиновки, цвет, с белой отделкой, белым диваном-качелями на крыльце и цветами в горшках.
   Она припарковалась на маленькой стоянке, глядя на женщину, покачивавшуюся на диване-качелях. На коленях у нее лежал младенец. Постоялица, наверное. Когда Джемма, поднявшись на три ступеньки, занесла на крыльцо чемодан, женщина встала, положила малыша на сиденье, надела на себя рюкзак-кенгуру, и через десять секунд ребенок уже сидел в нем. Джемма почувствовала привычную волну паники – как легко матери проделывают эти действия. Сколькому нужно научиться, сколько узнать.
   Женщина улыбнулась ей.
   – Джемма, правильно? Я Изабел, сестра Джун.
   Ну, конечно, Изабел. Джемма познакомилась с сестрами Нэш в одиннадцать лет, в первое же лето, когда приехала с отцом в Бутбей-Харбор. Они с Джун Нэш были одногодками и сразу же подружились, но Изабел, будучи на три года старше, вращалась на другой орбите.
   – Изабел! Потрясающе выглядишь! Я с головой ушла в свои дела и совсем забыла, Джун говорила, что ты снова вышла замуж и родила ребенка. Поздравляю.
   – Спасибо. Ее зовут Элли. Идем, я тебя размещу. Я управляющая в «Трех капитанах». Джун сказала, что будет к семи, чтобы забрать тебя на ужин.
   Через вестибюль, полный старинных вещей, Джемма прошла за Изабел в ее кабинет, не в силах оторвать взгляд от младенца. Девочка была такой красивой, с густыми темными волосами, голубыми глазами и крохотными губками бантиком. Джемма попыталась представить себя выполняющей домашние дела с ребенком на бедре. Не получилось.
   – Я приехала немного рано.
   – Ничего страшного. Мы рады принять тебя в «Трех капитанах». Ты будешь жить в номере «Маяк», на третьем этаже. Он одноместный и маленький, но уютный, из окна чудесный вид на старые деревья. И, как я говорю всем моим гостям, не волнуйся, что среди ночи тебя разбудит плач Элли. Я живу не в гостинице, но мы очень близко в городе – на случай возникших проблем.
   Следом за Изабел Джемма поднялась на третий этаж, где располагались два номера и большая ванная комната, поскольку в «Маяке» своей ванны не было. Комната оказалась именно такой, как описала Изабел – маленькой, но уютной. В ней стояла полутораспальная кровать с красивым резным изголовьем, маленькое старинное бюро с овальным зеркалом над ним, на деревянном полу из широких досок лежал круглый, обшитый тесьмой ковер, а на стене висела картина с изображением портлендского маяка на скалах Мэна. Окно выходило на большой задний двор, поросший деревьями. Да, здесь она сможет подумать. Идеальное место.
   Изабел остановилась в дверях.
   – Прежде чем я оставлю тебя, хочу сказать, что мы официально возобновляем старую пятничную традицию «Трех капитанов» – киновечера.
   Джемма рада была услышать это. Два года назад, когда от рака умерла Лолли, тетя Джун и Изабел, оставившая им гостиницу, сестры сохранили киновечера. Каждый месяц тема менялась. Романтические комедии. Еда. Иностранные фильмы. Мэрил Стрип. Джон Хьюз. Грязный Гарри, всегда привлекавший постояльцев-мужчин, обычно киновечера пропускавших. Джемма и Александр прилетали на похороны Лолли, но обоим нужно было возвращаться на работу, и Джемме не удалось провести с Джун много времени.
   Изабел поудобнее устроила на бедре Элли и, близко наклонившись, прошептала:
   – У нас месяц Колина Фёрта в честь его приезда в Бутбей-Харбор, он будет сниматься здесь для своего нового фильма. Три поклонницы Колина Фёрта живут в номере напротив тебя, поэтому приходи в гостиную до девяти часов, если хочешь занять место поудобнее. Мы начинаем с «Дневника Бриджит Джонс».
   У Джеммы екнуло сердце.
   – Колин Фёрт в Бутбей-Харборе? Обожаю его.
   – Я тоже. Не уверена, что он уже приехал – в фанклубе говорят, что в городе его еще не видели, но кто-то вроде бы опознал. У Лягушачьего болота уже поставили освещение и трейлеры.
   Колин Фёрт. Здесь, в Бутбей-Харборе. Может, Джемме удастся получить аккредитацию от «Бутбейских региональных ведомостей», написать материал о влиянии киносъемок на маленький туристический городок и взять у звезд интервью. Девушку можно выгнать из газеты, но отобрать у нее газету невозможно.
   Изабел оставила Джемму разбирать вещи, и та сама себя удивила, плюхнувшись на кровать и устремив взгляд в окно на деревья. А она-то думала, что кинется к своему ноутбуку, чтобы набросать заметки к материалу о киносъемках для утреннего воскресного выпуска «Ведомостей». Однако Джемма вынуждена была признать, что на нее навалилась странная усталость: усталость беременной. И еще она злилась и досадовала, что Александр отправил запрос на тот дом в Доббс-Ферри, хотя знал, как она к этому относится.
   – Джемма!
   Она подняла глаза и увидела в дверях свою дорогую подругу Джун Нэш с раскинутыми для объятия руками. Джун, совладелица гостиницы вместе с Изабел и их двоюродной сестрой Кэт, живущей сейчас во Франции, выглядела как всегда – красивые длинные волосы рассыпались буйными рыжеватыми кудрями по плечам, симпатичный хлопковый сарафан. У Джун был девятилетний сын, а недавно она вышла в Лас-Вегасе замуж за Генри Букса, свою давнюю любовь.
   – Давай пойдем ужинать и обо всем поболтаем. Ты в почте намекнула, что хочешь сообщить мне какую-то большую новость.
   – Очень хочу, – подтвердила Джемма, и сдерживаемые на протяжении двух дней тревоги покинули ее. Наконец-то она поделится с кем-то своими тревогами. С кем-то, кто выслушает и поможет справиться с ситуацией.

   Ужин с Джун был так же хорош, как часовой глубокий массаж, если не считать сообщений от Александра. «Сообщи, благополучно ли добралась. Не забудь просмотреть информацию о доме». И последняя – со ссылкой на статью, в которой расписывалось, какое отличное место для жизни Доббс-Ферри, штат Нью-Йорк. Джемма ответила, что она на месте, цела и невредима, а остальное проигнорировала.
   За восхитительными стейками фахитас в мексиканском ресторане Джемма все выложила Джун. О розовом плюсике. О потере работы. О том, что Александр предложил цену за дом рядом со своей властной семейкой. Что она не готова стать матерью – и уж точно не готова к жизни, выбранной Александром. Джун поняла, как и надеялась Джемма, и, будучи матерью, ненавязчиво познакомила Джемму с книгой «101 вопрос о младенце» и зашла в книжный магазин, который они держали с мужем, за книгой о беременности. Джун считала, что нужен не столько инстинкт, сколько любовь, обязательства и хорошая литература о том, чего ожидать во время беременности и на первом году жизни ребенка.
   – Когда ты думаешь сказать обо всем Александру? – спросила Джун, паркуясь возле гостиницы «Три капитана». До девяти часов – начала киновечера – оставалось всего несколько минут.
   Джемма закусила губу.
   – Не знаю. Я понимаю, что не смогу долго держать это в секрете. Слишком большое событие. Да и нечестно скрывать все от Алекса, когда это так его осчастливит. Но мне нужно примириться с переменами, осознать, что они значат для меня, для нас, прежде чем я сообщу ему и он закидает меня своими желаниями и мыслями о нашем будущем. У нас слишком разные взгляды.
   Джун обняла Джемму.
   – Ты во всем разберешься, и вы вдвоем устроите свою жизнь.
   Джемма, однако, сомневалась. Во время долгой поездки сюда ее вдруг осенила мысль, не приходившая раньше: кто наймет ее, если она беременна? Об этом придется упоминать на собеседованиях, скрывать было бы непорядочно. Как она вернет себе то, что имела в «Нью-Йоркском еженедельнике»? Александр поймет это за долю секунды и уговорит Джемму на тот дом в Доббс-Ферри, не успеет она оглянуться. Он будет гнуть свою линию, пока она не исчерпает все свои аргументы. А когда родится ребенок? Он завалит ее статьями о работающих матерях, плохих нянях и безответственных помощницах по хозяйству. И она в одночасье превратится в копию невестки Александра.
   Джемма и Джун вошли в гостиную, заполненную зрителями киновечера. Изабел и ее немолодая «помощница» Перл, отвечавшая за полив растений, сидели на диване вместе с шестнадцатилетней падчерицей Изабел, Алексой, которая была очень близка со своей мачехой. Три члена фан-клуба Колина Фёрта в футболках с надписью «Счастье – это Колин Фёрт» и его фотографией, втиснулись на двухместный диванчик, а четверо других, включая одного мужчину, устроились в просторном помещении на стульях. Джун принесла еще два складных стула, и они сели. На старинном столике перед ними стояла миска с попкорном и кувшин чая со льдом.
   Свет выключили, и Изабел вставила в плейер диск с фильмом «Дневник Бриджит Джонс». Джемма посмотрела его, когда он только вышел, и с большим удовольствием. Именно такой фильм – добрый, смешной и правдивый – и требовался ей сейчас. И еще женская компания. И попкорн.
   – Много лет назад я была по уши влюблена в Хью Гранта, – проговорила Изабел и высыпала на расстеленную на коленях салфетку горсть попкорна. – Он отлично сыграл в этом фильме.
   – Для меня всегда существовал только Колин Фёрт, – сказала Джун. – Он – Кэри Грант нашего поколения – умопомрачительный, постарше нас, высокий, темноволосый и красивый, учтивый, но в то же время очень мужественный и олицетворяет собой все, чего хочет женщина от спутника жизни. – Джун подняла коробку от диска с фильмом. – Только посмотрите, как он вежливо красив. Настоящий англичанин!
   Фанатки актера выложили кучу сведений о Колине Фёрте. Он снялся более чем в пятидесяти фильмах и еще несколько скоро выйдут. Его дважды номинировали на «Оскара» как лучшего актера – за «Одинокого мужчину» и «Король говорит», и за последний фильм он его получил. В молодости у него была связь с актрисой Мэг Тилли, от которой у него сын, и он несколько лет прожил с ней в канадской глубинке, прежде чем вернуться к актерской карьере. И знают ли присутствующие, что у него был роман с партнершей по «Гордости и предубеждению», Дженнифер Эль, которая снялась и в «Король говорит»? Сейчас он женат на красавице итальянке по имени Ливия, у них двое детей. И если кому-то интересно, по знаку он Дева, рост восемьдесят шесть.
   Фильм начался, так что фан-клуб наконец-то угомонился.
   Рене Зеллвегер, актриса, которую Джемма любила с выхода «Джерри Магуайера», появилась на экране в пижаме, печально распевая во все горло старую балладу семидесятых «Одинокая». Джемма расхохоталась, как и все остальные. Это была она, ощущение совпадало в точности – сама по себе, муж далеко, и отвлеклась настолько, словно вообще не замужем, но сцена была уморительной, и Джемма ощутила, как исчезает внутреннее напряжение. Джун правильно сделала, предложив посмотреть именно этот фильм.
   Вслед за одинокой, за тридцать, нескладной, но искренней Бриджит Джонс Джемма перенеслась в Лондон, где Бриджит работает в издательстве, в отделе рекламы, и безумно любит своего начальника, которого играет всегда обаятельный Хью Грант. Мать Бриджит хочет выдать ее замуж за богатого юриста по имени Марк Дарси, и они таки встречаются на новогодней вечеринке, причем Дарси одет в нелепый свитер с большим оленем; однако Бриджит случайно слышит, как Дарси ее оскорбляет, но ей это на руку, поскольку она совершенно не заинтересовалась самодовольным ничтожеством. У нее начинается роман с бабником Хью Грантом, и когда он беспардонно лжет ей о Марке Дарси, Бриджит верит ему, и Дарси падает в ее глазах еще ниже. Пока правда не выходит наружу… как и подлинные чувства Бриджит к Марку.
   – Нет, ты мне нравишься. Очень. Такая как есть, – в один голос повторили Джун и Изабел, когда Колин Фёрт изрек эти дивные слова со своим роскошным английским акцентом.
   Чего все и хотят, включая мужа Джеммы. «Вот я такой, – часто говорил он ей за последние несколько месяцев. – Ты это знала. Предполагается, что именно за это ты меня полюбила. Теперь же хочешь, чтобы я стал тем, кем никогда не был».
   Беда в том, что и Джемма чувствовала то же самое.
   – Можешь себе представить, что мы увидим Колина Фёрта, приехавшего на съемки этого фильма? – спросила Джун, когда на экране пошли титры. – Вчера я подъехала к съемочной площадке, но там еще не на что смотреть. Только какой-то тип с планшеткой велел мне не болтать лишнего и не привлекать зевак.
   Изабел встала и принялась собирать пустые миски из-под попкорна.
   – Так и будет, нравится ему это или нет. Ради того, чтобы взглянуть на Колина Фёрта, даже я полезу в толпу.
   – Я тоже, – сказала Джун, составлявшая на поднос стаканы и кувшин с чаем. – Я обожаю его в «Гордости и предубеждении». Тогда-то я в него и влюбилась. «Дневник Бриджит Джонс» снят по мотивам этой книги. Мне нравится, что Колин Фёрт играет Дарси и в «Дневнике», и в «Гордости».
   Три фанатки Колина Фёрта начали перечислять все его фильмы, называя игравших с ним актеров и высказывая свое мнение об этих лентах. Все начали расходиться. Джемма поднялась в свою комнатку на третьем этаже, переоделась в майку и пижамные штаны и забралась под белое с желтым покрывало, расшитое звездами и лунами. Пискнул ее телефон. Сообщение от Александра: «Ты посмотрела информацию о доме?»
   Джемма со вздохом ответила: «Еще нет» – добавила, что вымоталась, и попыталась уснуть. Но всё невольно вспоминала, как Колин Фёрт говорит Рене Зеллвегер, что она ему нравится, очень, такая как есть. Джемма включила лампу на тумбочке у кровати и открыла книгу о беременности, которую дала ей Джун, с гораздо большим удовольствием предпочитая почитать это, чем просмотреть распечатку о недвижимости.

Глава 4
Беа

   Беа остановила машину на обочине дороги, рядом с огромным зеленым знаком «РЕГИОН БУТБЕЯ». Сердце стучало слишком часто. На мгновение она подумала, не повернуть ли обратно, просто забыв обо всем этом деле. Два с половиной часа назад она едва не развернулась на границе между штатами Нью-Гемпшир и Мэн, увидев плакат: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В МЭН: ЖИЗНЬ ДОЛЖНА БЫТЬ ТАКОЙ». Плакат показался ей угрожающе большим. На нем с подобным же успехом могло значиться: «Поезжай по этой дороге, чтобы встретиться со своей биологической матерью».
   Прошло три недели со дня получения маминого письма, а она даже не была уверена, хочет ли находиться здесь, чтобы увидеть родную мать, не говоря уже о том, чтобы с ней познакомиться. Беа понятия не имела, чего хочет. Разве что какого-то… итога. Нет, неправильное слово. А может, и правильное. Она знала, что иногда для достижения итога надо двинуться в нужную сторону.
   Например, запросить свое настоящее свидетельство о рождении, которое пришло вчера по почте. От одного вида слов «Имя: девочка Руссо» она задрожала, как и от всего остального: «Имя матери: Вероника Руссо. Имя отца: Неизвестен. Время рождения: 7:22 вечера. Выдано: Прибрежной больницей, Бутбей-Харбор, штат Мэн».
   Беа не могла отделаться от ощущения, что она – кто-то другой и начала жизнь совсем другим человеком, принадлежа другим людям, другой семье, в другом месте. Нужно выяснить, кто эти люди, кто такая Вероника Руссо.
   Поставив машину на общественной стоянке, Беа заглянула в свою записную книжку: «Лучшая закусочная в Бутбее» располагалась на Главной улице, главной магистрали, где она сейчас и находилась. Беа посмотрела в окно. Бутбей-Харбор был прибрежным летним городком – множество туристов гуляли по узким, мощенным булыжником улочкам и выложенным кирпичом переулкам, вдоль которых, куда ни посмотри, тянулись магазинчики, рестораны морской кухни и гостиницы.
   На эту ночь Беа нашла дешевый мотель. Она переночует здесь, возможно, сходит в больницу, где родилась, погуляет, подумает. Решит, хочет ли встречаться с Вероникой Руссо. В городе она может оставаться сколько захочет, поскольку дома у нее больше нет. Несколько дней назад она застала своих новых соседок за сексом в гостиной. Беа была по горло сыта этой квартирой, этими незнакомыми людьми. Одна из соседок сказала, что ее сестра хочет к ним переехать, и вопрос решился. Теперь деньги, которые Беа откладывала на оплату жилья в июле, помогут ей продержаться здесь, пока она не решит, куда поедет дальше. А поехать она могла куда угодно, и это пугало. Единственным желанным местом был Кейп-Код, маленький коттедж ее матери. Но ее матери он больше не принадлежал. Придется или действовать наугад, или подать заявления во все школьные округа Соединенных Штатов и отправиться туда, где ее возьмут на работу. Пока домом ей служил автомобиль. Все, кроме маминой мебели, лежало в багажнике старенькой «тойоты» – одежда, ноутбук и книги, родительские альбомы с фотографиями, потрепанный старый Винни-Пух, которого отец подарил ей на шестилетие. Материнскую мебель она сдала на хранение в дешевое заведение. Когда Беа где-нибудь осядет, то заберет мамины вещи. Устроит себе самый лучший, какой только сможет, дом.
   Беа пошла по Главной улице, но нужная закусочная не попадалась, не видела она ее и на другой стороне, да и не готова была к этому. Девушка свернула на широкий причал со множеством сувенирных магазинов и ресторанов, с видом на гавань. Стоял великолепный ранний вечер июньской субботы, и причал был заполнен людьми, которые делали покупки, ели роллы с омарами, лизали мороженое, торчавшее из вафельных рожков, пили кофе со льдом, разглядывали суда. Идя мимо пар, прогуливавшихся за руки или под ручку, Беа ощутила укол чистой зависти. Ей хотелось от кого-нибудь услышать, что все будет хорошо, и ощущать кого-то рядом, если хорошо не будет. Последний парень, с которым она встречалась несколько месяцев, бросил ее, когда заболела мама; он даже не пришел на похороны.
   Она стала свидетелем неожиданного романтического поцелуя молодой пары, кто-то зааплодировал. Никогда Беа не испытывала такой тоски. Или одиночества.
   Она купила лимонное мороженое у продавца с тележкой и встала на солнце, пытаясь сориентироваться по взятой у одного из магазинов карте для покупателей, понять, где находится. Беа не представляла, как пройти к «Лучшей закусочной» от этого причала. Закусочная оказалась отмеченной на карте – всего в четверти мили от того места, где стояла Беа.
   Она убрала карту, сердце снова учащенно забилось. Вот так, в одну минуту, она может встретиться со своей биологической матерью, о существовании которой не подозревала еще несколько недель назад. Безумие какое-то. Как и внезапное осознание, что любая женщина за сорок из идущих мимо могла быть Вероникой Руссо. Вон та, блондинка, как Беа, в бледно-желтом сарафане и сандалиях-шлепанцах – такой наряд Беа выбрала бы и для себя. Она смотрела, как женщина проверила мобильный, затем окинула взглядом причал, словно ждала кого-то. Возможно, биологического отца Беа. Впрочем, ее биологические родители наверняка обзавелись семьями. Всегда имели семьи. Других детей, старше или моложе. Может, и тех и других. У Беа могла быть сестра. Братья-близнецы.
   Она села на скамейку у ресторана с потемневшими от времени и погоды стенами и громадной вывеской «ЛУЧШИЕ В БУТБЕЕ РОЛЛЫ С ОМАРАМИ». Надо с этим заканчивать, а не то можно сойти с ума. Три недели она гадала, думала. Да откуда ей знать, что за жизнь у ее биологической матери?
   Вероника Руссо могла быть высокой блондинкой, пробегавшей мимо трусцой вместе с золотистым лабрадором. А может, Беа унаследовала светлые волосы от отца, и Вероника – вон та рыжая, которая отошла от окошечка, торгующего блюдами из морепродуктов на вынос, откусывает от ролла с омарами и глазеет на кита, появившегося в заливе. «Мне надо что-нибудь узнать о тебе, Вероника Руссо, – подумала девушка. – О моем биологическом отце. О моих биологических бабушках и дедушках. Мне нужно узнать, кто я была до того, как меня удочерили Крейны».
   Беа достала из рюкзака красную записную книжечку. «Вероника Руссо. Домашний адрес: Морская дорога, 225. Тел.: 207-555-3235. Работа: “Лучшая закусочная в Бутбее”, Главная улица, 45». Судя по карте, ей нужно лишь немного пройти вперед и свернуть направо.
   «Просто зайди в закусочную, – сказала она себе. – Просто посмотри на Веронику Руссо».

   Вычислить ее сразу Беа не смогла. Там были три официантки, две подходящего для Вероники возраста, а одна – не старше Беа. Ровесница стояла за стойкой, поэтому девушка села на свободное место у двери, позволявшее видеть всю закусочную. Посетителей было много: пустовал только один столик и у стойки почти все места были заняты.
   Заведение Беа понравилось. Этакое сочетание старомодной дешевой забегаловки с прибрежным Мэном, на бледно-голубых стенах развешаны дорогие картины местных художников, мягкие стулья и диванчики соседствуют с более простыми столами. На потолке закреплена сеть, в которой запутался громадный деревянный омар. Рядом со стойкой, где она сидела, Беа заметила книжную полку с книгами и табличкой: «ПРОЧИТАЙ МЕНЯ».
   Она посмотрела на двух других официанток, вглядываясь в именные таблички, но ей не повезло. Одна из женщин шла к столу с четырьмя тарелками в руках, такая же высокая, как Беа, но не блондинка; ни одна из сотрудниц закусочной не была блондинкой.
   – Простите, что не сразу принесла вам меню, – сказала Беа молоденькая официантка. На шее у нее висела золотистая табличка с именем «Кейти». – У нас просто столпотворение, поэтому я помогаю и в зале.
   – Ничего страшного.
   Беа заказала кофе со льдом и убийственно калорийный на вид кусок пирога, лежавший рядом с морковным тортом.
   – О, этот шоколадный пирог «Счастье» необыкновенно хорош. Одна из наших официанток славится в городе своими пирогами. – Она направилась к кофеварке, поглядывая вокруг, пока не увидела женщину, выходившую из служебного помещения. – О, вот ты где, Вероника. Я сейчас продам последний кусок твоего замечательного шоколадного пирога.
   Беа оцепенела.
   Ее биологическая мать. В семи-восьми шагах от нее. Если бы Кейти не отошла за кофе и пирогом, Вероника посмотрела бы как раз туда, где сидела Беа, и вполне могла заметить девушку, белую, как ее бумажная салфетка, и дрожащую. Беа закрыла глаза и отвернулась к большому венецианскому окну, приказывая себе сделать вдох.
   «Моя биологическая мать», – подумала она, снова поворачиваясь в сторону Вероники. Та довольно улыбнулась Кейти, подошла к кофеварке и налила большой стакан кофе навынос. Лет ей было не больше сорока, высокая, как Беа. С пышной грудью, в отличие от Беа. Рыжевато-каштановые волосы мягкими волнами спадали ниже плеч. А глаза у нее, как у Беа, – карие и круглые. Но Вероника Руссо была красива той зрелой женской красотой, которой никогда не будет у Беа, – бывший парень назвал ее деревенской девчонкой, хотя она и выросла в Бостоне и на Кейп-Коде. Тем не менее выражением лица эта женщина чем-то неуловимо напоминала дочь.
   Она была вся в белом – ослепительно-белая открытая майка и белые брюки. И сандалии с отделкой из бусин. «Ее смена закончилась», – догадалась Беа.
   «Ты – совершенно чужой человек, и однако же вся моя история начинается с тебя, – хотелось ей крикнуть. – А что у тебя за история? Какой она была?»
   Беа посмотрела на руки Вероники, пока та сыпала в кофе сахар из пакетика. Никаких колец. Значит, она не замужем.
   – Привет, дорогая, – произнес какой-то мужчина, и Беа, оглянувшись, увидела высокого, тощего типа, рыжего, наполовину облысевшего, который стоял в дверях, покачиваясь, точно пьяный, сетчатый створ прижал его ногу. Он пристально смотрел на Веронику. – У меня сегодня счастливый день? Пойдешь со мной погулять?
   Вероника ответила ему гневным взглядом.
   – Пожалуйста, перестань меня приглашать. Мой ответ не изменится.
   – Она разбивает мне сердце! – вскричал мужчина, изображая удар кинжалом в грудь, и сидевшие в закусочной рассмеялись.
   Беа наблюдала, как Вероника, беззлобно покачивая головой, размешивала сахар в кофе, а мужчина поплелся прочь.
   – В «Кофе с видом на гавань» раздает автографы Колин Фёрт! – раздался гнусавый выкрик у дверей закусочной.
   Колин Фёрт? Актер?
   Вероника в мгновение ока выскочила на улицу. А вместе с ней и половина посетителей заведения.
   Беа испытала мощнейший порыв броситься вслед за этой женщиной, но тело не желало повиноваться. Если не считать дрожавшей руки, сжимавшей вилку, она застыла как статуя. Беа положила вилку, втянула сквозь зубы воздух и подумала, не позвонить ли подруге Каролине и сообщить, что она нашла свою биологическую мать во плоти, настоящую красавицу, но Каролина уехала на лето в Берлин.
   Беа посмотрела на нетронутый кусок пирога – тягучий ирис, слоеное тесто. Этот пирог испекла ее биологическая мать. Девушка медленно положила в рот кусочек, разрешая себе насладиться.
   Ей хотелось устремиться в погоню за Вероникой и каким-нибудь волшебным образом заставить ее замереть на месте, чтобы тайком рассмотреть каждую черточку – разрез глаз, линию носа, очертания подбородка – и поискать себя в лице Вероники, в ее теле, в движениях. Что-то, способное заставить мозг Беа смириться с тем, что все это правда – именно эта женщина, а не Кора Крейн, дала ей жизнь. И мужчина, имени которого Беа не знала, стал ее отцом. Кто он? Любили ли они друг друга? Была ли это связь на одну ночь? Какое-то ужасное происшествие? Беа желала знать, откуда она родом. Внезапно ей смертельно захотелось открыть для себя историю жизни Вероники, собственно, историю своей жизни. Кто были ее бабушки и дедушки?
   Кто такая сама Беа?
   Девушка положила на столик десятидолларовую банкноту и бросилась вдогонку за Вероникой.

   Главная улица была настолько запружена туристами, велосипедистами, человеком с десятком собак на поводках и группой детей из дневного лагеря, парами шагавших ей навстречу в ядовито-желтых футболках, что Беа не увидела Веронику. Искомое кафе находилось через пять магазинов. Беа зашла туда и осмотрелась, но и там ее не обнаружила, не говоря уж о британском актере.
   – Если вы пришли посмотреть на Колина Фёрта, его здесь нет, – крикнула варившая кофе девушка. – Кого-то, видимо, забавляет, что сюда сбегаются все женщины города.
   Пара посетителей, взяв кофе со льдом, вышли в зад-нюю дверь, и Беа выглянула в маленькое патио. Вероники там не было. Мощенная булыжником дорожка вела к улице, шедшей перпендикулярно Главной, как раз вдоль гавани. Должно быть, Вероника пошла этим путем.
   Хорошо, и что дальше? Можно снова прийти завтра – и на сей раз, предположим, сесть в ту часть зала, которую обслуживает Вероника. Идя к гавани, Беа старательно размышляла. Она приехала в Бутбей посмотреть город, место, где родилась, где ее жизнь началась как чужая история. План состоял в том, чтобы, если подвернется подходящий момент, постучать в дверь своей биологической матери – буквально или фигурально.
   Мгновение назад время показалось подходящим. Но что, если она догонит Веронику? Подбежит к ней, постучит по плечу и скажет: «Э-э… привет, меня зовут Беа Крейн. Двадцать два года назад вы отдали меня на удочерение». Вероника несомненно хотела, чтобы Беа с ней связалась, иначе она не обновила бы свои данные. Но, может, лучше – для них обеих – позвонить. Соблюсти некоторую дистанцию, чтобы позволить осознать происходящее, прежде чем встретиться лично.
   Да, Беа позвонит, может, завтра.
   Пока девушка шла к гавани, где царила еще бо́льшая толчея, чем на Главной торговой улице, черты Вероники – ласковые карие глаза, прямой, почти острый нос, очень похожий на нос Беа, – стояли перед глазами. Девушка настолько погрузилась в свои мысли, что брела куда глаза глядят – казалось, остановившись, она упадет.
   Если только Вероника всю жизнь не пряталась от солнца, ей не могло быть больше сорока. Беа дала бы ей тридцать шесть или тридцать семь, а значит, родила она ее подростком.
   Пробираясь сквозь толпу туристов, Беа представляла, как совсем юная Вероника бродит по этим же улицам, беременная, напуганная, не знающая, что делать. Поддерживал ли ее отец Беа? Или бросил? Как восприняли это мать Вероники, ее бабушка? Могла Вероника к ней обратиться? Ее прятали? Помогали?
   Беа строила предположения и догадки, пока не поняла, что ушла на дальний край залива, прочь от суеты центральной части городка. Впереди, у пруда, она увидела группу людей, устанавливавших огромные черные прожектора и камеры, позади них стоял длинный бежевый трейлер. Похоже на съемочную площадку – Беа не раз натыкалась на них в Бостоне и всегда надеялась увидеть какую-нибудь кинозвезду, но ей знаменитости не попадались, хотя знакомые заявляли, что видели известных актеров.
   Вот откуда все эти крики про Колина Фёрта. Должно быть, он в городе ради съемок в новом фильме. Беа подошла поближе в надежде немного отвлечься.
   – Это съемочная площадка, да? – спросила она у высокого угловатого парня в очках в тонкой оправе, стоявшего перед трейлером. На шее у него висел заламинированный пропуск: ТАЙЛЕР ИКОЛС, ПР.
   Он смотрел на планшетку – и то ли не слышал вопроса, то ли не захотел отвечать.
   Симпатичная девочка-подросток с длинными темными волосами сидела на складном стуле в нескольких шагах от него. На коленях у нее лежала вверх названием раскрытая книга, и, если Беа не ошиблась, это была «Убить пересмешника». Она за милю узнала бы оригинальную обложку.
   – Очень люблю эту книгу, – сказал Беа, обращаясь к девочке. – Я писала по ней работу на последнем курсе.
   – Я даже первый абзац одолеть не могу, – отозвалась та, трепля страницы. – Такая скукота. Как мне написать сочинение по этой книге? Надо было назвать ее «Убить перескучника».
   Она и не представляла, чего себя лишает.
   – «Убить пересмешника» – блестящее отражение своего времени – Юга, расизма, добра и зла, несправедливости – и все это глазами девочки, которая многое узнаёт о жизни, о своем отце, о себе самой. Это одна из моих десяти любимых книг на все времена.
   Парень взглянул на нее, опираясь согнутой ногой на стенку трейлера за своей спиной, и вернулся к проверке бумаг, закрепленных на планшетке.
   Девочка совсем заскучала, но вдруг лицо ее просветлело.
   – А вы можете написать за меня сочинение?
   – Прости, нет, – сказала Беа. – Но все же не отвергай так сразу этот роман, ладно?
   Девочка закатила глаза.
   – Вы говорите совсем как мой брат, – мотнула она головой в сторону парня с планшеткой.
   – Значит, это съемочная площадка? – снова обратилась к нему Беа, кивнув на камеры.
   Он искоса посмотрел на нее.
   – Сделайте нам одолжение, не говорите всем и каждому, что мы здесь. Меньше всего нам нужны толпы народа, наблюдающего, как мы ставим свет. Кинозвезды тут нет. Это вы сказать можете.
   «Ладно, Ворчун».
   – А что за фильм? С Колином Фёртом в главной роли, да?
   Он сердито взглянул на Беа.
   – Вы вторгаетесь на чужую территорию.
   Похоже, сегодня она занимается именно этим.

Глава 5
Вероника

   Вероника несла тяжеленный поднос к седьмому столику: четыре тарелки, четыре кофе, четыре апельсиновых сока и корзинки мини-печений с яблочным сливочным маслом. Воскресное утро, восемь часов, а поскольку закусочная открылась в шесть тридцать, Вероника подала уже, кажется, пятьсот порций яиц, от яичницы-болтуньи и омлетов до глазуний, жаренных с обеих сторон, и самых простых блюд – картофеля по-домашнему, бекона и тостов и, наверное, тысячу чашек кофе. А люди все приходили. У дверей образовалась очередь, у стойки не протолкнуться, и все столики заняты. «Лучшая закусочная в Бутбее» оправдывала свое название и была одним из самых популярных заведений в городе. Даже рыба с чипсами не уступала блюдам из специализировавшихся на морепродуктах ресторанов, а в прибрежном городке штата Мэн это о чем-то говорит. И разумеется, за пирогами люди шли только сюда.
   Из всех закусочных, в которых она работала за прошедшие двадцать два года, «Лучшая закусочная в Бутбее» была ее любимой. Во-первых, она нравилась Веронике красотой интерьера. Полы из широких досок настланы были еще в конце девятнадцатого века, когда здесь размещался универмаг. Вместо стандартных виниловых сидений в кабинках стояли белые деревянные скамьи (конечно, их можно мыть) с удобными подушками в принтах из морских звезд. И двадцать пять круглых полированных столов. В перерывах между наплывами посетителей Вероника любила рассматривать развешанные на стенах работы местных художников. А задняя комната представляла собой рай для официанток – удобные кресла с откидывающимися спинками и подставками для ног и даже очаровательный переулок, куда можно выскочить, чтобы глотнуть свежего воздуха. Владелица закусочной, Дейрдре, устроила из заднего двора настоящий цветник, и Вероника часто проводила свой перерыв среди больших горшков с голубыми гортензиями, вдыхая аромат роз.
   – Я вижу свободный столик, юная леди, – услышала Вероника знакомый резкий голос женщины, окликавшей хостес.
   Только не это. Миссис Баффлмен, указывающая с обычным хмурым видом на только что освободившийся столик из тех, что обслуживала Вероника. Миссис Баффлмен преподавала английский язык, когда Вероника училась в предпоследнем классе. Несколько лет назад она вышла на пенсию и практически ежедневно завтракала в этой закусочной; Вероника давно попросила хостес сажать ее к другим официанткам, но иногда ничего нельзя было поделать, и Баффлмен оказывалась в ее части зала.
   – Доброе утро, миссис Баффлмен, мистер Баффлмен, – произнесла Вероника, остановившись у их столика с кофейником в руке. – Кофе?
   Миссис Баффлмен мгновение разглядывала ее, как обычно разочарованно покачивая головой. Когда Вероника бросила школу, всех учителей известили о причине этого, но миссис Баффлмен, единственная, решила обсудить с ней этот вопрос. «Какой стыд, – сказала она Веронике, едва сдерживавшей слезы, и покачала головой. – Какая пустая трата жизни». И Вероника, считавшая, что почувствовать себя хуже просто невозможно, совсем пала духом.
   Она никогда особо не любила миссис Баффлмен, но старая перечница ставила ей «отлично» за каждую письменную работу, и на каждом экзамене Вероника получала высшую оценку. Английский давался ей лучше других предметов, но она все равно не планировала становиться ни учителем, ни каким-нибудь редактором – не знала, чем хочет заниматься. Увлекшись выпечкой четыре года назад, она стала подумывать, не открыть ли собственную пекарню, но на это требовалось много денег, и хотя сбережения у нее были – отложенные за двадцать два года работы официанткой, сэкономленные за счет дешевого жилья и небольших расходов на себя, – она боялась потратить их на предприятие, которое может провалиться. У нее не было спутника жизни, готового оплачивать половину ее счетов, половину платежей по займам, хотя и при наличии мужа никогда не знаешь, что может произойти. Тем не менее приятно было помечтать о маленькой пекарне.
   – Эта девушка бросила школу из-за беременности, – прошептала миссис Баффлмен своему мужу по меньшей мере в сотый раз с тех пор, как Вероника вернулась в город.
   Вероника закатила глаза и застонала при виде Пенелопы Вон Блан и ее матери, сидевших за столиком на двоих в ее секции. Придется и Пенелопу внести в список людей, которых не надо сажать в ее части зала. Большего сноба Вероника в своей жизни не встречала, и, к несчастью, Пенелопа записалась на ее кулинарный курс, начинавшийся завтра вечером. Странно, что эта женщина пожелала учиться у нее искусству печь пироги, тут явно не обошлось без какого-то скрытого мотива. Возможно, она захотела узнать секреты создания чудо-пирогов, чтобы отнять приличный заработок.
   Пенелопа начала шептаться с матерью, едва Вероника направилась к ним с кофейником. Можно было не сомневаться, о чем та говорит: «Помнишь потаскушку, которая забеременела за год до нашего выпуска и бросила школу, уйдя в “Дом надежды”? Это она. Работает в закусочной. Понимает, что мы видим, как сложилась ее жизнь».
   – Вероника! – с напускной веселостью воскликнула Пенелопа, и та поразилась ее необычно скромному виду – волосы не так идеально распрямлены, одежда более консервативная и всего пара простых украшений вместо кучи побрякушек. – Я так волнуюсь перед завтрашним занятием у тебя. – Повернувшись к матери, она сказала: – Вероника известна в городе своими особыми пирогами. Ты когда-нибудь их пробовала?
   – О, я не верю в подобную чепуху, – пренебрежительно отмахнулась та. – Пироги не принесут тебе любви и не излечат от рака. Я тебя умоляю.
   – Что ж, но на вкус они точно хороши, – засмеялась Вероника.
   – Знаю. Я ела здесь ваш пирог, – без улыбки ответила мать Пенелопы. – Кофе, пожалуйста.
   Вероника налила им кофе и приняла заказы. Пенелопа попросила фруктовую тарелку. Заказ ее матери был самым хлопотным из тех, что Вероника когда-либо имела неудовольствие записать в своем блокноте. Два яйца – одно глазуньей, зажаренной с обеих сторон, другое – обычной глазуньей. Ржаной тост, чуть-чуть обжаренный, но еще теплый, намазанный растопленным сливочным маслом. Картофель по-домашнему, но без поджаренных ломтиков, что Вероника любила больше всего – когда лук и картошка покрываются легкой корочкой.
   Сталкиваясь с такими людьми, как Пенелопа или Баффлмен – особенно в один день и в одно время, – Вероника ощущала порой укол старого стыда. Конечно, не сравнить с тем временем, когда ей было шестнадцать, она только что узнала о беременности, и люди таращились на нее, словно на ее шее висела табличка. Просто отголосок прошлого, заставлявший ее чувствовать себя… неуютно. Как будто ее жизнь могла сложиться совсем иначе, если бы ей не сделали ребенка. Наверное, она была бы замужем. Имела двоих детей. И разобралась бы, чего хочет от жизни. Гораздо раньше обнаружила бы свой кулинарный талант, потому что пекла бы своим детям пироги для школьных распродаж. Может быть. А может, и нет. Кто, черт возьми, знает?
   Она посмотрела в сторону стойки, где обычно сидел офицер Ник Демарко, когда частенько заглядывал сюда. Но только не сегодня утром. Очень жаль, что его не было здесь вчера, тогда она напустила бы его на этого зануду и пьяницу Хью Фледжа, без конца приглашавшего ее на свидание. По школе, Ника она почти не помнила, но знала его в лицо, знала, что он из компании Тимоти. Каждый раз при взгляде на него ей казалось, будто он видит ее насквозь, знает о ней всякие вещи, не соответствующие действительности. Это чувство Вероника ненавидела, и поэтому избегала Ника всякий раз, когда видела в закусочной или в городе. Но завтра вечером на занятиях избежать его не удастся. Придется быть отменно вежливой еще и из-за его дочери.
   В такие моменты Вероника задумывалась, а не было ли ошибкой возвращение в Бутбей-Харбор? Сумеет ли она когда-нибудь по-настоящему здесь прижиться и не бояться своего прошлого? Даже спустя год она не чувствовала себя в Бутбей-Харборе снова дома. И хотя у нее появилось несколько подруг, например Шелли, как раз сейчас объяснявшая у девятнадцатого столика разницу между омлетом по-западному и омлетом по-деревенски, и множество знакомых, особенно среди ее клиентов, которые, похоже, полагались на нее, словно на какую-то прорицательницу, Вероника… тосковала. Тосковала по чему-то, чего и сама не могла определить. По любви? По большой компании близких подруг, которой никогда не имела, за исключением семи месяцев пребывания в «Доме надежды»? Она только знала, что ей чего-то не хватает.
   «Люди будут появляться в твоей жизни и уходить из нее по всевозможным разумным и безумным причинам, – говорила ее бабушка в своей грубоватой, откровенной манере. – Поэтому тебе придется самой быть себе лучшей подругой, знать, кто ты такая, и никогда не позволять никому называть тебя кем-то, кем ты точно не являешься».
   Веронике было тринадцать, когда бабушка сказала ей всё это в связи с заявлением одной девочки, переставшей с ней дружить, поскольку ее мать считала, что Вероника выглядит «слишком взрослой». Уже в восьмом классе она носила бюстгальтер третьего размера, и, как бы строго ни одевалась, мальчишки так и вились вокруг нее. В девятом классе девочки, включая Пенелопу, начали сплетничать, что Вероника «спит со всеми подряд», а она даже ни разу не целовалась с парнем французским поцелуем. Несколько мальчиков, приглашавших ее на свидания, сочиняли потом, как далеко зашли, и Вероника разрывала отношения с ними. К шестнадцати годам, когда она начала встречаться с Тимоти Макинтошем, у нее была дурная репутация, хотя ни один парень даже бюстгальтера ее не видел. Тимоти верил ей, говорил, что она красивая и интересная, и никогда не обсуждал ее со своими друзьями. Девочки всегда ее сторонились, поэтому Тимоти стал ее первым настоящим лучшим другом. Пока холодным апрельским утром она не сказала ему, что беременна.
   Вспомнив тот день, Вероника почувствовала новый укол боли в груди. Может, ей всегда будет больно от этого, даже через тридцать лет с настоящего момента. «Перестань думать о нем», – приказала она себе, громко диктуя в открытое окошко кухни заказ Пенелопы Вон Блан и ее матери, от которого повар Джо демонстративно закатил глаза. Она сожалела, что не может прекратить это. Но в первые несколько недель по возвращении в Бутбей-Харбор случайно видела Тимоти в супермаркете, и с тех пор воспоминания не давали ей спать по ночам. Она была настолько поражена, заметив его, что спряталась, метнувшись за стеллаж с бананами. Сначала Вероника засомневалась, он ли это, но потом услышала, как он смеется в ответ на слова своей спутницы. Вероника успела рассмотреть только ее аккуратную стрижку и изумительную фигуру. Тимоти обнял женщину, и Вероника узнала этот профиль, строгий, прямой римский нос. У нее перехватило дыхание. Это случилось так неожиданно. Она не думала, что он живет здесь; Вероника поискала его в справочниках, чтобы знать, не столкнется ли с ним в городе, но ничего не нашла, и ни до этого, ни после его не видела. Вероятно, он навещал родных.
   – О боже мой, – произнесла Шелли, взяв с обслуживаемого ею столика оставленное воскресное приложение к местной газете.
   – Что, Шел? – спросила, подходя, Вероника.
   Шелли, миниатюрная рыжеволосая женщина, приближавшаяся, как и Вероника, к сорокалетнему возрасту, с желтовато-ореховыми, словно у кошки, глазами, не сводила глаз с газетной страницы.
   – Вот, – указала она на центральную часть раздела «Жизнь и люди».
   Один взгляд на первую полосу, и Вероника вслед за Шелли повторила:
   – О боже мой.
   Фотография Колина Фёрта, совершенно неотразимого в смокинге, рядом с коротенькой заметкой, что для съемок части сцен новой драматической комедии с участием Колина Фёрта съемочная группа разместила оборудование в Бутбей-Харборе, возле Лягушачьего болота. Под статьей было помещено объявление, приглашающее статистов.
   Для участия в съемках большого кинофильма требуются статисты из числа местных жителей. Обращаться на площадку у Лягушачьего болота с 4 до 6 только в понедельник и вторник. Необходимо резюме и две скрепленные фотографии – в полный рост и лицо, с указанием имени, телефона, роста, веса и размера одежды, написанных на обороте несмываемым маркером.
   Значит, это правда. Колин Фёрт приезжает в Бутбей-Харбор – и вполне мог быть вчера в «Кофе с видом на гавань», хотя девушка за стойкой клялась, фигурально выражаясь, на стопке Библий, что Колин Фёрт в заведении не появлялся. Возможно, он удалился через черный ход, когда стало известно, что он там. Человек, вероятно, просто хотел кофе со льдом и лепешкой, а не нападения вопящих поклонниц. Как, например, она сама.
   – Приходи сегодня ко мне, и я сделаю кучу твоих фотографий, – сказала Шелли, отрывая первую страницу, и, сложив ее, сунула Веронике в карман фартука.
   – Моих фотографий? Зачем?
   – Чтобы ты могла подать заявление на участие в массовке!
   Вероника засмеялась.
   – Я? Я же работаю здесь. Пеку тысячу пирогов в неделю. Разве я смогу всё бросить и участвовать в съемках? Я как-то читала, что статисты сидят наготове целыми днями, пока в их местности снимают фильм. Они ждут под навесом и читают или болтают, пока режиссер не приказывает им молча пройтись на заднем плане или сделать что-то другое.
   И все же мысль об участии в массовке на съемках фильма, главную роль в котором играет Колин Фёрт, вызвала в душе Вероники такое возбуждение, какого она не испытывала уже пару десятилетий.
   – Конечно, ты подашь заявление, – сказала Шелли, прекрасно зная о любви Вероники к Колину Фёрту. По крайней мере, трижды в месяц та приглашала подругу к себе посмотреть какой-нибудь фильм с участием этого актера, сопровождая просмотр напитками, закусками и пирогом. «Разве мы не смотрели “Реальную любовь” пару месяцев назад?» – спросила как-то Шелли в ответ на приглашение Вероники составить ей компанию. Как будто «Реальная любовь» может наскучить. – У тебя есть деньги, Вероника. Твой пироговый бизнес позволит тебе взять несколько недель отпуска, даже пару месяцев. Ты собираешься упустить возможность поучаствовать в фильме с Колином Фёртом, который снимают в твоем родном городе?
   «Нет, не собираюсь», – подумала Вероника, и перед глазами возник насквозь мокрый мистер Дарси, выходящий из пруда. Она ни в коем случае не упустит такого шанса. Она развернула газетную страницу и уставилась на фотографию своего кумира и объявление, улыбаясь при этом идиотской улыбкой.
   «Для участия в съемках большого кинофильма требуются статисты из числа местных жителей». Боже милостивый, Вероника может оказаться рядом с Колином Фёртом, дышать одним с ним воздухом. Она будет статисткой – почему нет? И Шелли права – ее пироговый бизнес идет настолько хорошо, что она спокойно может взять отпуск в закусочной.
   Она окажется в одном помещении с Колином Фёртом и посмотрит в глаза мистеру Дарси!
   Она первой подаст заявление.
   А это значит, что впервые в жизни нужно будет составить резюме, сообразила она, глядя на стойку у кухонного окошка, куда уже передали два ее заказа. Вероника поставила тарелки на поднос. Она с шестнадцати лет работала в оживленных закусочных и уехала из Мэна во Флориду. Для поступления на эту работу требовалось лишь на деле доказать, что у тебя есть опыт, и тебя нанимали. Неужели нужно перечислить все заведения, в которых она трудилась за минувшие двадцать два года – от Флориды и Нью-Мексико до Мэна? Она подумает над этим позже, когда выполнит заказы на пироги. Если киношникам требуются местные жители, значит, им нужны настоящие люди с настоящей работой, и не обязательно с резюме, полными достижений. Она напишет правду, пойдет сегодня вечером к Шелли, чтобы та ее сфотографировала, а затем, скрестив на удачу пальцы, подаст заявление.
   Она и для себя испечет пирог «Надежда», чизкейк с соленой карамелью. Помимо всего прочего.

   К четырем часам дом Вероники блистал чистотой к завтрашнему вечернему кулинарному занятию, рецепты были распечатаны, а сама она написала свое резюме. На первой странице Вероника коротко упомянула об отъезде из Бутбей-Харбора за несколько месяцев до семнадцатилетия – без уточнения причины – и путешествии в одиночку до Флориды, где получила работу в закусочной, и о том, что несколько лет спустя начала медленно двигаться на запад – в Луизиану, Техас, Нью-Мексико и затем назад в Мэн. Один абзац Вероника посвятила своей работе в «Лучшей маленькой закусочной», поделившись, что любит постоянных посетителей и получает удовольствие от общения с туристами. Она не знала, будет ли это хоть сколько-нибудь интересно отвечающим за набор массовки. Заглянув в «Гугл», Вероника выяснила, что не ошиблась насчет работы статистов: бесконечное сидение и ожидание. Не так уж много говорилось, какие качества требуются хорошему статисту, чтобы взяли именно его, а не кого-то другого. Но если им нужны «обычные люди», Вероника самая обычная – дальше некуда. Судя по прочитанным статьям о съемках в массовке, для статиста крайне нежелательно одно – сходить с ума по кинозвездам, поэтому она не упомянула о своей давней любви к Колину Фёрту.
   Вероника убрала ноутбук, сложила аккуратной стопкой рецепты и проверила кухонные шкафы, кладовку и холодильник, чтобы убедиться – для завтрашнего занятия имеется все необходимое. Достаточно муки, жира, разрыхлителя для теста, а также сахара – обычного и коричневого. Надо будет пополнить запас соли, подкупить яиц, небольшие пачки сливочного масла, фунт яблок и несколько пинт черники. Она добавила к списку вишню, ежевику, бананы, лаймы и шоколад. Патоку она использовала так редко, что не беспокоилась – для шу-флая Ли Демарко ее хватит.
   Для первого занятия она остановилась на добром старом яблочном пироге – хотя сейчас и не сезон яблок, – и приготовлении теста из базовых продуктов, но если ученики выберут особые чудо-пироги, пожалуйста: Вероника установила у себя профессиональную плиту, в которой можно было испечь много пирогов за один раз, и имела запас всевозможных готовых начинок – от свежих фруктов и хорошего шоколада до кокосов и сладкого заварного крема.
   Зазвонил телефон. Хорошо бы это оказалась Пенелопа Вон Блан, отказывающаяся от занятий.
   – Алло, Вероника слушает.
   – Я бы хотела заказать пирог, особый пирог.
   «Хриплый голос женщины за тридцать, – подумала Вероника, – в котором слышится злость, горечь, но еще и печаль».
   – Конечно. Какой именно вас интересует?
   По тону звонившей Вероника прикинула, что та закажет «Любовь», а может, «Выздоравливай».
   – Такой, который заставит не думать о другом человеке. Такие вы печете?
   «У ее друга или мужа роман, – подумала Вероника, – но, похоже, дело не только в этом». Обычно она определяла все по голосу, но тут чувствовалась какая-то необъяснимая сложность.
   – Мне только нужно уточнить, вы имеете в виду романтическую привязанность или просто пытаетесь удалить кого-то из своей жизни?
   – Возможно, и то и другое, – последовал ответ.
   Пирог «Изгнание». Его Вероника пекла нечасто, всего дважды здесь в городе и несколько раз в Нью-Мексико. Впервые, когда работник закусочной, эмоциональный молодой парень, убиравший со столов грязную посуду и плакавший каждый раз, приводя в порядок стол, за которым сидела женщина с такими же рыжими волосами, как у его бывшей девушки, разбившей ему сердце, оказался из-за всех этих слез на грани увольнения. Поэтому Вероника задержалась допоздна и как-то непроизвольно взяла арахисовое масло для вязкости и кокос ради его шершавости, прикинув, что легкий, воздушный на вкус пирог со сливками не сможет отделить и увлечь за собой ощущения мрака и обреченности, тогда как более тяжелое арахисовое масло и текстура кокоса проникнут глубже, примут этот источник огорчений на себя и унесут прочь из желудка. Она испекла свой пирог «Изгнание» и на следующее утро угостила бедолагу, пока болтала с ним на кухне. Она сказала ему, что он сильнее, чем думает, сам контролирует свою судьбу и будущее, а значит, настало время забыть старые обиды. Пришел момент обратить внимание на что-то новое. Набраться смелости и рискнуть.
   Уплетая пирог, парень поведал ей, что немного влюблен в Дженни, темноволосую официантку с большими синими глазами, и, может, пригласит ее на свидание. Пирог «Изгнание» имел успех, поэтому Вероника взяла на вооружение арахисовое масло и кокос.
   – Я называю такой пирог «Изгнание», – сказала она в трубку.
   – А он на самом деле поможет? – спросила женщина, и в ее голосе зазвучала надежда.
   – Буду откровенной – это один из моих особых чудо-пирогов, не всегда выполняющий свою задачу. Полагаю, вы должны по-настоящему хотеть ухода этого человека из вашей жизни, чтобы пирог сработал. Должны быть готовы. Если же нет, пирог ничего не изменит. Некоторые люди уже решились, но воспоминания продолжают тянуть их назад. Другие же просто не готовы отпустить ситуацию, даже если это грозит им самоуничтожением.
   – Что ж, иногда ты и сам не знаешь, что для тебя лучше, – отрезала звонившая.
   У Вероники сложилось впечатление, что она не готова, и пирог не подействует. Но боль в ее голосе трогала до глубины души. Женщина была вспыльчива, а вспыльчивым жить очень сложно. Веронике захотелось помочь ей.
   – Давайте сделаем так, – сказала она. – Вы заберете пирог, но не заплатите. Если он поможет, бросите деньги в мой почтовый ящик. Годится?
   Мгновение женщина молчала.
   – Хорошо. Значит, завтра?
   Завтра? Ей нужно еще раз пробежать резюме, провести сегодня вечером фотосессию у Шелли и подготовиться к завтрашнему занятию. Кроме того, завтра она работает в утреннюю смену, а потом должна испечь два особых пирога для клиентов и чизкейк с соленой карамелью «Надежда» для себя. Завтра днем ей нужно не меньше двух часов на покупки для занятия и на окончательную подготовку к нему.
   И хотя бы «спасибо» услышала Вероника за предложение не платить, если пирог «Изгнание» не сработает?
   – Пожалуйста, – взмолилась женщина, и в ее голосе снова прозвучало такое отчаяние, что Вероника не смогла отказать.
   Она молча вздохнула.
   – Если вы заедете ко мне вечером, часов в пять, ваш пирог будет готов.
   – Спасибо, – наконец сказала женщина и повесила трубку.
   Вероника не сразу сумела отвлечься – в голосе звонившей было что-то тревожащее, но что именно, она затруднялась определить. Услышанная горечь не давала ей покоя. Зато это очень поможет при приготовлении пирога «Изгнание».

Глава 6
Джемма

   3 января. Новогодний ребенок.
   Врач ответила на все вопросы Джеммы касательно того, каких продуктов ей следует избегать (деликатесного мяса, рыбы с высоким содержанием ртути и заправки к салату «Цезарь» из-за сырых яиц) и можно ли выпивать хотя бы чашку кофе в день (можно). Ей повезло попасть на прием; Джун осторожно поинтересовалась у Изабел фамилией ее гинеколога, и благодаря тому, что одна из пациенток в последний момент отменила этим утром свой визит, Джемме назначили данное время. Результаты анализа крови будут готовы через несколько дней, но докторша сказала, что при двух положительных тестах она совершенно точно беременна.
   Джемма коснулась живота, пока еще совершенно плоского. Когда же она по-настоящему осознает свое положение? Быть может, когда младенец в первый раз толкнется? Обручальное кольцо Джеммы блестело на солнце, пока она шла по Главной улице. «Я беременна, – сказала она себе. – У меня будет ребенок». Это реальность, пусть даже пока реальностью не ощущавшаяся. Возможно, для Джеммы это к лучшему. Та ее часть, которая безумно любит мужа, хотела позвонить ему и поделиться новостью, но каждый раз, берясь за телефон, она себя останавливала. От ликующего крика «Я буду отцом!» разговор перейдет к переезду в Уэстчестер, к плану – Джемма сидит дома с ребенком и работает неполный день, если будет «настаивать», в бесплатной еженедельной газете. Прошлым вечером Джун сказала, что, с ее точки зрения, это звучит просто здорово, но она забеременела в двадцать один год, будучи студенткой колледжа, и не могла разыскать отца ребенка, а значит, подруга имела в виду только одно: Джемме повезло. У нее есть любящий муж. Слишком любящий, возможно, но она просто счастливица. И тем не менее, разве плохо хотеть карьеры, которая так много для нее значит? Если уж она забеременела, неужели нельзя совместить и то и другое? Ребенка и работу?
   Месяц назад, выполняя редакционное задание в бруклинском приюте для бездомных, она сидела на койке рядом с матерью-одиночкой, которой некуда было идти. Она не имела трудовых навыков и не могла пойти работать, не оставив дома свою двухлетнюю дочь, спавшую на той же самой койке. Джемма была настолько тронута историей этой женщины, что организовала для нее собеседование в центре дневной медицинской помощи, но место санитарки досталось другому человеку. Позднее, вдвоем обзвонив двадцать с лишним таких центров, они нашли работу с удобным графиком, чтобы не оставлять девочку одну. В течение двух недель мать-одиночка смогла переселиться в собственную маленькую квартирку. Материал Джеммы о трех обитательницах приюта вызвал более тысячи откликов на сайте «Нью-Йоркского еженедельника» – некоторые ругали ее и женщин за их положение, другие от души сочувствовали тяжелой ситуации. Именно этим Джемма и хотела заниматься – разговаривать с людьми, рассказывать их истории: одни – душераздирающие, другие – противоречивые, – или просто писать об обычных людях, которые, подобно многим другим, борются с трудностями. Александр однажды сказал, что, по его мнению, стремление Джеммы быть репортером гуманитарной направленности проистекает из желания, чтобы людей услышали, мол, этим она неосознанно компенсировала невнимание к ней в детстве со стороны родителей. Может, и правда. Иногда ей казалось, что Александр хорошо ее понимает. А иногда…
   

notes

Примечания

1

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →