Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 2003 году количество людей, живущих вместе до брака, немногим превышало 70%. (В 60-е года это число составляло 5%).

Еще   [X]

 0 

Православная Церковь о революции, демократии и социализме (Терехова Н.)

В 2007 году исполняется 90 лет двум русским революциям – Февральской и Октябрьской. Они принесли много бед нашей стране. Погибли миллионы людей, разорены монастыри и дворцы, храмы и погосты. За много лет до этих печальных событий Русская Православная Церковь многократно призывала русских людей не поддаваться лживым обещаниям «свободомыслящих» революционеров. К сожалению, голос Церкви не был тогда услышан.

В этой книге собраны высказывания русских святых, церковных деятелей и представителей культуры о власти, государстве, соотношении государства с Церковью.

Год издания: 2007

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Православная Церковь о революции, демократии и социализме» также читают:

Предпросмотр книги «Православная Церковь о революции, демократии и социализме»

Православная Церковь о революции, демократии и социализме

   В 2007 году исполняется 90 лет двум русским революциям – Февральской и Октябрьской. Они принесли много бед нашей стране. Погибли миллионы людей, разорены монастыри и дворцы, храмы и погосты. За много лет до этих печальных событий Русская Православная Церковь многократно призывала русских людей не поддаваться лживым обещаниям «свободомыслящих» революционеров. К сожалению, голос Церкви не был тогда услышан.
   В этой книге собраны высказывания русских святых, церковных деятелей и представителей культуры о власти, государстве, соотношении государства с Церковью.


Православная Церковь о революции, демократии и социализме Редактор-составитель Н.М. Терехова

   ПО БЛАГОСЛОВЕНИЮ
   Святейшего Патриарха Московского
   и всея Руси
   АЛЕКСИЯ II

Предисловие

   Когда царей корона упадет;
   Забудет чернь к ним прежнюю любовь,
   И пища многих будет смерть и кровь.
М.Ю. Лермонтов «Предсказание», 1829 г.
   В книге «Православная Церковь о революции, демократии и социализме» собраны высказывания русских святых, церковных деятелей и представителей культуры о власти, государстве, его различных типах, соотношении государства с Церковью. Рассматривается феномен революции, отношение к ней Церкви. Как правило, высказывания относятся к церковным и государственным деятелям XIX – начала XX вв. В эпоху распространения революционных настроений Церковь предупреждала о последствиях революции, к которой стремились в то время многие, показывала истинную сущность общественных бед и нестроений и возможные пути переустройства общества. Но ее не послушали. Всем известны последствия революции: уничтожение многовековой культуры России, убийство миллионов людей, множество оставшихся без дома и родины и оказавшихся в изгнании, закрытие и уничтожение множества монастырей, храмов, памятников культуры, разграбление и уничтожение материальных богатств страны. Пятнадцать лет назад в нашей стране произошел подобный переворот, также был разграблен бывший СССР, уничтожена экономическая база страны, множество людей оказалось в нищете, резко возрос уровень смертности населения, потому что люди оказались подверженными пропаганде, и послушали, и пошли за «реформаторами».
   В настоящее время, когда Россия постепенно выходит из кризиса, восстанавливается экономика страны, некоторые псевдопатриоты, прикрываясь демагогическими лозунгами и называющие себя «демократами», все еще не теряют надежды устроить очередную «цветную» революцию и ввергнуть Россию в гражданскую, братоубийственную войну.
   Опасность революционного разрушения существует в любое время, поэтому высказывания, приведенные в книге, актуальны и для современной ситуации, также как важны в настоящее время и рассматриваемые в книге проблемы соотношения власти и народа, государства и Церкви, наиболее приемлемого устройства общества. И к нашему времени можно отнести слова святителя Тихона, патриарха Московского и всея Руси, из его послания к «возлюбленным о Господе пастырям, архипастырям и всем верным чадам Православной Церкви Российской» от 19 января 1918 года: «Тяжкое время переживает ныне Святая Православная Церковь Христова в Русской земле: гонения воздвигли на истину Христову явные и тайные враги сей истины и стремятся к тому, чтобы погубить дело Христово и вместо любви христианской всюду сеять семена злобы, ненависти и братоубийственной брани».
   В книге представлены высказывания оптинских старцев, свт. Феофана Затворника, свт. Игнатия (Брянчанинова), св. прав. Иоанна Кронштадтского, свмч. Иоанна Восторгова, К.П. Победоносцева, В.В. Розанова, К.Н. Леонтьева, С.Н. Булгакова, а также прп. Серафима Саровского, свт. Филарета (Дроздова). Даются высказывания и некоторых современных церковных деятелей, писавших о тех же проблемах: митрополита Иоанна (Снычева), диакона Андрея Кураева и других.
   Н. Терехова

Государство и власть. Порядок в обществе


   Как и откуда появилась первая власть среди людей?
   …Первая власть есть власть родителей над ребенком с той минуты, как только он родился. Что было бы с этим ребенком, если бы над ним не было власти родителей? Что было бы с ним, если бы кто-либо, думая принести ему пользу и дать полную свободу, отнял бы его от отца и матери и оставил бы его одного, не дав ему никакой другой власти? Всякий ясно видит, что такой ребенок погибнет. Но мы знаем, как родители любят детей, питают их, нередко себе во всем отказывая; мы знаем, как мать бросается защищать своего ребенка, как чутко слышит она каждое его движение, как она понимает, что ему нужно, хотя ребенок не говорит ни слова. Кто же учредил такую власть родителей и подчинение детей? Кто? Конечно, Тот, Кто создал и родителей и детей, т. е. Бог. Итак, самая первая власть – от Бога. Это ясно как день.
   Но в жизни во всех областях, везде и всегда нужна власть: нужны пастыри в Церкви, ибо без них в деле святой веры будет беспорядок и вечные раздоры; нужны судьи в жизни, ибо без них один беспрепятственно будет обижать другого; нужны правители, ибо без них будут бессильны и пастыри и судьи, которых не послушают злые люди; нужны учителя в училищах, ибо иначе зачем же собираться и ученикам, которые друг друга ведь ничему не научат; нужны военные начальники, ибо без них не будут знать, куда идти и что делать, и вместо стройного войска будет стадо; а все власти, чтобы быть согласными, чтобы не мешать, а помогать одна другой, должны иметь над собой одну высочайшую: это – власть царя.
   Если бы вдруг уничтожить сразу все эти власти, то получилось бы то же, что с ребенком, если у него отнять родителей и оставить одного: произошла бы гибель всего народа от беспорядков и замешательства; тогда люди жили бы хуже и несчастнее зверей, потому что и среди животных и даже насекомых мы видим старших и распорядителей: пчелы и муравьи убеждают нас в этом.
   Кто же установил власти в народах? Народ – это большая семья. И Тот, Кто установил и освятил власть родительскую в семье, т. е. Бог, Он же установил и всякую другую власть в большой семье – в народе. Слово Божие так ясно, и подробно, и убедительно учит об этом, что ни прибавить к нему, ни убавить от него ничего нельзя. Вот что говорит оно в поучение всем верующим: Всякая душа да будет покорна высшим властям, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены.
   Посему противящийся власти противится Божию установлению. А противящиеся сами навлекут на себя осуждение. Ибо начальствующие страшны не для добрых дел, но для злых. Хочешь ли не бояться власти? Делай добро, и получишь похвалу от нее, ибо начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое. И потому надобно повиноваться не только из страха наказания, но и по совести. Для сего вы и подати платите, ибо они Божии служители, сим самым постоянно занятые. Итак отдавайте всякому должное: кому подать, подать; кому оброк, оброк; кому страх, страх; кому честь, честь. Не оставайтесь должными никому ничем, кроме взаимной любви; ибо любящий другого исполнил закон (Рим. 13,1–8).
   Видите, как строго осуждает слово Господне всякое противление власти. Больше того: оно запрещает не только дело, противное власти, но даже слово, направленное против нее, и самую мысль о том: начальника в народе твоем не поноси (Исх. 22, 28), и даже в мыслях твоих не злословь царя (Еккл. 10, 20).
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 2, с. 506–508]

   Откуда сие множество людей, соединенных языком и обычаями, которое называют народом? Очевидно, что сие множество народилось от меньшего племени, а сие произошло из семейства. Итак, в семействе лежат семена всего, что потом раскрылось и возросло в великом семействе, которое называют государством. Там нужно искать и первого образа власти, и подчинения видимых ныне в обществе. Отец, который естественно имеет власть дать жизнь сыну и образовать его способности, есть первый властитель; сын, который ни способностей своих образовать, ни самой жизни сохранить не может без повиновения родителям и воспитателям, есть природно подвластный. Но как власть отца не сотворена самим отцом и не дарована ему сыном, а произошла вместе с человеком от Того, Кто сотворил человека, то открывается, что Он глубочайший источник и высочайшее начало первой, а следовательно, всякой последующей между людьми власти в Боге.
   (Свт. Филарет (Дроздов)) [14]

   Должно, говорят мудрецы века сего, повиноваться общественным властям на основании общественного договора, которым люди соединились в общество и для общего блага общим согласием учредили начальство и подчиненность. Вот прекрасное основание для того, чтобы на нем построить государство в высокоумной книге или в мечтательной голове, а не в природе вещей. Если думают, что нельзя иначе основать общество, как на общественном договоре, то не на нем ли основаны и общества пчел и муравьев?
   И не надобно ли подлинно выламывающим соты и разрывающим муравейники поручить отыскивать в них… хартию пчел и муравьев? И доколе сего не сделано, ничто не препятствует нам думать, что пчелы и муравьи составляют общества не по договору, а по природе, по запечатленной в существе их идее общения, которую Творец мира и в сем низком круге своих созданий благоизволил осуществить. Если же нашелся в природе пример составления общества человеческого… И к чему годится вымысел общественного договора? Никто не может спорить против того, что начальный вид общества – общество семейное. Итак, младенец повинуется матери, а мать имеет власть над младенцем потому ли, что они договорились между собой, чтоб она кормила его грудью, а он как можно менее кричал, когда его пеленают? Что, если бы мать предложила младенцу слишком тяжкие условия? Не прикажут ли ему изобретатели общественного договора идти к чужой матери и договариваться с ней о его воспитании? Сколь удобно в сем случае приложение общественного договора: почти столько же оно удобно и во всех других случаях для всякого человека, от младенца до старца, от первого до последнего. Всякий договор человеческий может иметь силу только тогда, когда вступают в него с сознанием и по доброй воле. Много ли же в обществе людей, которые слышали о договоре общественном; а из немногих, которые о нем наслышались, многие ли о нем имеют ясное понятие? Спросите, не говорю простого гражданина, спросите мудреца договоров: когда и как вступил он в общественный договор? Во время совершеннолетия? Но кто определил сие время? И был ли он вне общества до совершеннолетия?
   Посредством рождения? Это превосходно. При сей мысли охотно поздравляю всякого россиянина с тем, что он умел, не знаю, с родителями ли своими или с самой Россией, договориться, чтоб ему родиться в могущественной России… Опасаться только надобно, что ни рожденный, ни родители не думали о сем договоре в свое время, и потому ссылаться на него не значит ли подделывать оный? И следовательно, не вернее ли, как и проще, и в повиновении и в прочих отношениях к обществу разбираться по праву и обязанности рождения действительного вместо вымышленного договора – сего сновидения общественной жизни, которое, будучи рассказано не в добрый час, произвело и производит вещественные бедствия человеческих обществ. Поведали мне законопреступники (свои) рассуждения, но это – не закон Твой, Господи (Пс. 118, 85).
   (Свт. Филарет (Дроздов)) [14]

   Что повиноваться должно, надобно ли сие доказывать? Где есть общество человеческое, там необходимо есть власть, соединяющая людей в состав общества; ибо без власти можно вообразить только неустроенное множество людей, а не общество. Но власть действует в обществе и сохраняет его посредством повиновения. Следственно, повиновение необходимо соединено с существованием общества. Кто стал бы колебать или ослаблять повиновение, тот колебал бы или ослаблял бы основание общества. Много ли в обществе людей, способных к повиновению по идеям и умозрениям? Когда смотрю на опыты, как на подобных умозрениях хотят в наше время основать повиновение некоторые народы и государства, как там ничто не стоит твердо, зыблются и престолы и алтари, бразды правления рвутся, мятежи роятся, пороки бесстыдствуют, преступления ругаются над правосудием, нет ни единодушия, ни доверенности, ни безопасности, каждый наступающий день угрожает, – видя все сие, не могу не заключить: видно, не на человеческих умозрениях основывать должно государственное благоустройство.
   (Свт. Филарет (Дроздов)) [14]

   Сколько ни живет человечество, не перестает страдать то от власти, то от безвластия. Насилие, злоупотребление, безумие, своекорыстие власти поднимает мятеж. Изверившись в идеал власти, люди мечтают обойтись без власти и поставить на место ее слово закона. Напрасное мечтание: во имя закона возникающие во множестве самовластные союзы поднимают борьбу о власти, и раздробление властей ведет к насилиям, еще тяжелее прежних. Бедное человечество в искании лучшего устройства носится точно по волнам безбрежного океана, в коем бездна призывает бездну, кормила нет – и не видать пристани…
   И все-таки без власти жить ему невозможно. В душевной природе человека за потребностью взаимного общения глубоко таится потребность власти. С тех пор как раздвоилась его природа, явилось различие добра и зла, и тяга к добру и правде вступила в душе его в непрестающую борьбу с тягой ко злу и неправде, не осталось иного спасения, как искать примирения и опоры в верховном судье этой борьбы, в живом воплощении властного начала порядка и правды. Итак, сколько бы ни было разочарований, обольщений, мучений от власти, человечество, доколе жива еще в нем тяга к добру и правде, с сознанием своего раздвоения и бессилия, не перестанет верить в идеал власти и повторять попытки к его осуществлению. Издревле и до наших дней безумцы говорили и говорят в сердце своем: нет Бога, нет правды, нет добра и зла, привлекая к себе других безумцев и проповедуя безбожие и анархию. Но масса человечества хранит в себе веру в высшее начало жизни, и посреди слез и крови, подобно слепцу, ищущему вождя, ищет для себя власти и призывает ее с непрестающей надеждой, и эта надежда жива, несмотря на вековые разочарования и обольщения.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

   Власть как носительница правды нуждается более всего в людях правды, в людях твердой мысли, крепкого разумения и правого слова, у коих «да» и «нет» не соприкасаются и не сливаются, но самостоятельно и раздельно возникают в духе и в слове выражаются. Только такие люди могут быть твердой опорой власти и верными ее руководителями. Счастлива власть, умеющая различать таких людей и ценить их по достоинству и неуклонно держаться их. Горе той власти, которая такими людьми тяготится и предпочитает людей склонного нрава, уклончивого мнения и языка льстивого.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

   Участь государства определяется вечным законом истины, который положен в основание их бытия, в который, по мере их утверждения на нем или уклонения от него, изрекает на них суд, приводимый потом в исполнение под всеобъемлющим судоблюстительством Провидения.
   Что есть государство? Некоторый участок во всеобщем владычестве Вседержителя, отделенный по наружности, но невидимой властью сопряженный с единством всецелого. Итак, чем постояннее оно удерживает себя в союзе верховного Правителя мира соблюдением Его закона, благочестием и добродетелью, тем точнее входит во всеобщий порядок Его правления, тем несомненнее покровительствуется Им, тем обильнее приемлет от Него силы к своему сохранению и совершенствованию. Оставив Бога, оно может быть на некоторое время оставлено самому себе, по закону долготерпения, или в ожидании его исправления, или в орудие наказания для других, или до исполнения меры его беззаконий, но вскоре поражается правосудием как возмутительная область Божией державы.
   Что есть государство? Великое семейство человеков, которое, по умножении своих членов и разделении родов, не будучи способным быть управляемым, как в начале, единым естественным отцом, признает над собой в сем качестве избранного Богом и законом государя. Итак, чем искреннее подданные предаются отеческому о них попечению государя и с сыновней доверенностью и послушанием исполняют его волю, чем естественнее государь и поставляемые им под собой правители народа, по образу его, представляют собой отцов великого и в великом меньших семейств, украшая власть благотворением, растворяя правду милосердием, простирая призрение мудрости и благости от чертогов до хижин и темниц, тем соединяющие правление с подчинением узы – неразрывнее, ревность ко благу общему – живее, деятельность – неутомимее, единодушие – неразлучнее, крепость – необоримее. Но когда члены общества связуются только страхом и одушевляются только корыстью собственной, когда глава народа, презирая его, использует его в качестве орудия своего честолюбия и злобы, тогда есть покорные невольники, доколе есть крепкие оковы, есть служители кровопролития, доколе есть надежда добычи, а при наступлении общей опасности все связи общества ослабевают, народ без бодрости, престол без подпоры, Отечество сиротствует.
   Что есть государство? Союз свободных нравственных существ, соединяющихся между собою, с пожертвованием частью своей свободы, для охранения и утверждения общими силами закона нравственности, который составляет необходимость их бытия. Законы гражданские есть не что иное, как примененные к особым случаям истолкования сего закона и ограды, поставленные против его нарушения. Итак, где священный закон нравственности непоколебимо утвержден в сердцах воспитанием, верою, здравым, неискаженным учением и уважаемыми примерами предков, там сохраняют верность к Отечеству и тогда, когда никто не стережет ее, жертвуют ему собственностью и собой без побуждений воздаяния или славы, там умирают за законы, тогда как не опасаются умереть от законов, и когда могли бы сохранить жизнь их нарушением. Если же закон, живущий в сердцах, изгоняется ложным просвещением и необузданной чувственностью, нет жизни в законах писаных, повеления не имеют уважения, исполнение – доверия; своеволие идет рядом с угнетением, и оба приближают общество к падению.
   (Свт. Филарет (Дроздов)) [15, с. 306–307]

   Государство или какое-либо общество есть тело. Как в теле все члены вместе и каждый порознь поставлены на своем месте Богом, так и в теле общественном каждый поставлен на его месте Богом, причем и собственные дела каждого бывают причиной того или другого места.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [5, т. 1]

   Анархисты (по-русски анархизм – безначалие)… учат, что люди будут счастливы без всякой власти, без всякого управления, забывая, что тогда на свободе разгуляются насилие, неправда, жестокость, жадность и хитрость, и эта общая война всех против всех сделает жизнь людей звериной; тогда воистину несчастьем будет родиться на свете; тогда человек для человека станет волком. И все-таки нельзя будет обойтись без власти: власть тогда останется за сильными и злобными, только власть эта будет уже гибельной для людей.
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 2, с. 509]

   Если склонность к роскоши, праздности, забавам расстраивает порядок в семействах, истощает богатства их, делает то, что дети, забытые родителями во время воспитания, взаимно забывают их после воспитания, – не прострется ли сие расстройство и на семейство семейств? Где будет богатство государства, которое слагается из богатств подданных? Где будут сыны отечества, когда не будет детей семейств?
   Если различные состояния общества от неправильного движения страстей, подобно вывихнутым членам тела, выходят из свойственных им мест и пределов, не столько занимаются своими обязанностями, сколько чужими, втесняются в дела, совсем им не принадлежащие, например, воин хочет законодательствовать; не призванный Церковью поставляет себя учителем веры; поселянин прилагает ухо к молве о вольности, которой не понимает и которой не умеет пользоваться; гражданин мечтает о благородстве имени, не принадлежащем его званию, не поставляя в справедливую цену благородства духа, в приобретении которого никто ему не препятствует, – что может от сего последовать, как не то, что и весь состав тела государственного производить будет нестройные и нездравые движения?
   (Свт. Филарет (Дроздов)) [14]

   Когда сильная, мудрая, правильная и всенаправляющая власть бодрствует и действует, поощряя одних и праведно наказывая других по делам, тогда все в обществе идет своим чередом. Жизнь духовная и материальная, учебная, политическая, хозяйственная, общественная, военная – все совершает свое обычное течение и развитие, принося всякую пользу всему государству. А когда вследствие общего неповиновения властям и бездействия подчиненных членов общества, как и бездействия властей, деятельность прекращается, как в органическом теле прекращается кровообращение, тогда все в обществе замирает, падает, разрушается, и общественная безопасность исчезает, и члены общества идут один против других, дается полный разгул воровству, хищению, вражде и убийствам. Так было в России, когда всюду все перестали работать – и учебные заведения, и мастерские с рабочими, и железные дороги, типографии, почты и телеграфы. Подлинно Россия пришла в состояние хаоса. Вот пагуба безвластия.
   Древние языческие народы были безопаснее и счастливее в своей гражданской и семейной жизни, чем просвещенные (если только их можно назвать таковыми) Христовым учением русские люди, громко именующие себя образованными и интеллигентами. Воистину мудрость мира сего есть безумие пред Богом (1 Кор. 3, 19), и она такою именно показала себя.
   В бесовском царстве есть порядок и подчинение одних злых духов другим, низших – высшим, менее сильных – более сильным, а в христианском государстве исчезли всякое подчинение, всякая власть: дети не признают власти родителей, подчиненные – власти начальства, воспитанники – власти воспитателей, студенты не признают власти профессоров и ректоров, все взяли в руки свои дирижерские палочки, и все стали повелевать, вместо того чтобы самим спокойно и без претензий, как бывало прежде, повиноваться и учиться. Выходит что-то загадочное, несуразное. Духовное руководительство, священная власть Церкви попраны, богослужение пренебрегается, проповедь бессильна, нравственность христианская более и более падает, анархия растет – мальчики и девочки и те взяли волю свою…
   Хочешь ли не бояться власти? Делай добро и получишь похвалу от нее… а если же делаешь зло, бойся, ибо не без ума меч носит (Рим. 13,3,4). Итак, Россия, Бога бойся, как прежде, и царя чти (1 Пет. 2, 17), и всякая душа да будет покорна высшим властям (Рим. 13,1). Аминь.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [3, ч. 3]

   Господь даровал апостолам дар знания и мудрости, дар чудес и духовного полномочия совершать молитвы и священнодействия Таинств для созидания человеческого спасения и исполнения животворных повелений Христовых, а не на разорение нравственного и гражданского строя, как делают ныне непризванные переустроители людской нравственности и умственного знания и строя. Посмотрите, что делают или что намереваются делать наши интеллигенты: они всеми силами стараются уничтожить нравственные, церковные начала, искалечивают жизнь христиан, проповедуя какие-то новые пути и новые законы, уклоняющие к растлению нравов, к ниспровержению семейного христианского и государственного начала или к безначалию, учат детей своеволию, неповиновению власти родительской, юношей – властям, рабочий люд – хозяевам и заведующим работами, ставят жизнь вверх ногами. Если это так будет продолжаться, то последствия будут соответствовать пагубным началам. Нужна твердая власть, нужно дать всю силу законам, а поставленным от Бога пастырям вооружиться словом, и примером, и духовною властью, и силой духовного суда и предавать Праведному Суду Божию. Суд Божий не дремлет и не коснит, и непокорных ожидает страшное наказание вроде предания власти сатаны во измождение плоти (1 Кор. 5, 5), как это сделал апостол Павел с коринфским кровосмесником. Вспомним суд Божий над непокорными Дафаном, Кореем и Авироном.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [3, ч. 3]

   Господи, Владыка царств и народов! Разгони вскоре изменническую Думу Государственную – да не будет ни одного из членов ее; избери угодных Тебе людей.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [6]

   …Чтобы заслужить небесную помощь в тяжелых обстоятельствах отечества, нужна твердая вера в божественную помощь, а главное – покаяние в грехах, вызвавших гнев Божий на Россию, исправление нравов, а не усиление пороков во время самого разгара войны. Праведное небо не может быть в общении с человеческими неправдами. Какое может быть общение света со тьмою, правды с беззаконием, Христа с сатаною? (см. 2 Кор. 6, 15). Какого только еще не сделали зла русские люди и в России живущие? Какими еще не растлили себя грехами? Все, все сделали и сделают, что подвигает на нас праведный гнев Божий: и явное безверие и богохульство, отвержение всяких истинных начал веры, разврат, пьянство, всякие увеселения вместо того, чтобы облечься в траур общественного покаяния и печали о грехах, прогневляющих Бога, неповиновение начальству. Непонятная автономия, обеспечивающая всем полную разнузданность и неповиновение начальству; своевольная, вредная для всех забастовка, полная анархия.
   От Бога отступили мы, и Бог от нас отступил. Отвергли мы волю Божию, живем по своей воле и скоро увидим, к чему она приведет или привела уже. Если же друг друга угрызаете и съедаете, – говорит слово Божие, – берегитесь, чтобы вы не были истреблены друг другом (Гал. 5,15).
   Какого же покровительства неба ждать нам, когда мы сами отвратились от Бога? Если не покаемся и не исправимся, мы будем оставлены Богом. Се, оставляется дом ваш пуст, – говорит Господь (Мф. 23,38). Но да не будет этого. Еще есть верные и избранные в России праведники, как некогда были в царствующем граде св. Андрей с Епифанием и другие. Аминь.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [2, слово 11-е]

   Какой драматург диавол, какие он во сне сцены производит в духе нынешнего времени своеволия, неповиновения низших высшим, грубости их, насмеяния над старшими…Упразднись, окаянный, на бесконечные веки в огне неугасимом (см. Мф. 3,12) со всеми твоими соблазнами. Ну, уж и драма, чисто адская драма!
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [6]

   Апостол Павел внушает епископу Титу, к коему пишет свое послание, или письмо, чтобы он напоминал христианам повиноваться и покоряться начальству и властям, быть готовыми на всякое доброе дело, никого не злословить, быть не сварливыми, но тихими и оказывать всякую кротость ко всем человекам. Это увещание надобно громко и с особенной силой обращать в нынешнее время ко многим заблудившимся и погибающим христианам, дерзко восстающим на попрание властей, поставленных от Бога, и на саму священную жизнь помазанников Божиих. Но где они? Как достигнет их слово Церкви, слово Христово? Они отвергают и Церковь. Но Слово Божие в действии своем и в самом шествии, распространении своем неограниченно. Оно дойдет и до них, и да просветит их омраченные смыслы и сердца. Вы же, братия, берегитесь таковых, и покоряйтесь безропотно начальству и властям, и будьте готовы на всякое доброе дело; оставьте злословие и сквернословие, брани и свары; будьте кроткими, тихими ко всем, по примеру тихости и кротости Христовой.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [7, с. 231–232]

   Если царь или какая-либо вообще власть – светская или духовная – во многом ошибаются и поступают противозаконно по слабой совести или бесхарактерности, не презирай, не брани, но молись за них Господу, «да немощное уврачует и недостающее восполнит» (из молитвы на хиротонии), ибо без Бога мы не можем делать ничего истинно доброго и полезного.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [8]

   Ныне более и более открывается великая книга природы, как откровение о Творце. Не говорит ли она яснее всего о единстве Строителя и Создателя, о единстве Владыки и Господа, о единстве Совершителя и Промыслителя всего. Где более спокойствия в мире, как не в Царстве Единодержавного Царя, Неограниченного Отца своего народа? В какой семье порядок и благоустройство, как не там, где сам отец устрояет его. Во всех земных делах очевидно, что порядок и благоустройство возможны только там, где один хозяин и распорядитель. Подтверждает это и многим известная поговорка: «Дела делаются не людьми, а человеком». Единоначалие есть символ благоустройства, и обратно: благоустройство есть символ единоначалия.
   Высочайшее благоустройство в царстве природы вселяет полнейшую уверенность в Единстве Царя и Господа всей твари.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [10, с. 20]

   Братие! Не слышите ли вы и в наши дни воплей нынешних отцов и горьких слез и стонов матерей чуть ли не по всему лицу земли нашей? Это нынешние блудные сыны внесли слезы и горе в недра семьи! Посмотрите на них, на этих современных блудных сынов, особенно в нашем образованном обществе; их дерзость и бесстыдство воистину превысили всякую меру. Живут ли они дома в семье – их тяготит, не говорим уже – надзор или руководство, нет, тяготит их самое существование старших и сожительство с ними; учатся ли они – им не нравятся правила и порядки школы; на службе ли они или на какой-либо работе – для них тяжко и обидно всякое подчинение, невыносимо всякое стороннее руководство.
   Чего же они хотят? Как евангельский младший блудный сын, и они хотят свободы, смешивая ее с необузданным произволом; о свободе они печатают, о ней всюду проповедуют. И вот во имя этой свободы мысли и жизни для себя они требуют, чтобы старшие, родные и близкие отказались от своей свободы; чтобы эти последние жили и действовали не по своей воле, а по воле и указке младших и детей; чтобы зрелые и опытные люди уступили им, юным, место в обществе и государстве; чтобы юноши правили царством; чтобы учители и воспитатели учились у учеников и их слушали; чтобы школой управляли не наставники, а наставляемые; чтобы вообще в жизни, в службе, в семье и в школе все отказались от своей свободы и воззрений ради свободы подростков и юных преобразователей семейного, школьного, общественного и государственного строя.
   Но ведь, скажете, есть же меры воздействия, вразумления, наконец, и наказаний! Так подсказывает здравый смысл. Но здравый смысл оставляет наших блудных сынов, как оставил и евангельского блудного сына. Воздействий, вразумлений и наказаний они не признают, потому что они – враги всякого «насилия». И вот, чтобы не было над ними этого насилия, они сами употребляют насилие решительно по отношению ко всем, кто с ними не согласен: к родителям, бросая их, оскорбляя и признавая с ними одну связь, по которой родители должны присылать детям на жизнь и содержание деньги; к начальникам, издеваясь над их распоряжениями и доходя в безумии до кровавых покушений и убийств министров; к учителям, запугивая их шумными волнениями на уроках и всякими угрозами и оскорблениями; наконец, к собственным товарищам, подавляя их волю и разум стачками, угрозой позорного изгнания из своей среды и бесславия, а то и физическим воздействием. И слышим каждый год, и читаем с грустью: там волнения молодежи, там прекращение занятий, закрытие учебных заведений. Кругом столько работы, жизнь не останавливается, а требует умных, образованных тружеников, взывает к молодому поколению, но что до этого блудным сынам? Им нужна только пресловутая свобода. Для нее можно осквернить и храм Божий; для нее можно кричать и волноваться из-за того или другого устава школы в то время, когда кругом миллионы родного народа голодают; для нее можно поднять в историческом храме красные флаги с требованием уничтожения таких-то правил и чуть не потоптать ногами священные трофеи 1812 года… Что для них этот год, Отечественная война, великая эпопея благородной борьбы нашего народа с насильником и поработителем мира, и что для них слава родины! Им нужно, чтобы не было в школе правил, стесняющих их свободу. Что дня них тяготы родины, когда государство наше изнемогает теперь под тяжестью явных и тайных врагов, когда, пользуясь нашими затруднениями, нас хотят подавить экономически торговыми сговорами, когда нас лишают векового влияния на единое и единокровное славянство, когда подрывают наше влияние там, где мы его купили реками крови, связывая нас задором желтой расы, рвущейся к тому, чтобы внести огнь и меч в наши пределы? Блудные сыны устраивают в это время только собственное благо…
   Но ведь для того, чтобы жить в столицах и больших городах и заниматься, как важным делом, волнениями и разговорами о разных преобразованиях школы и жизни, нужно же есть и пить, иметь жилье и одеваться… Откуда же взять на это средства? О, и на это готов ответ евангельского блудного сына и повторение его дерзкого, бесстыдного требования: «Отче, даждь ми достойную часть имения…» (т. е. следующую мне по праву), как будто и в самом деле дети владеют, как собственностью, частью имения родителей и могут по праву требовать то, что им не принадлежит и ими не заработано.
   Таково часто наблюдаемое ныне положение дел. Неудивительно поэтому, что стон ныне часто стоит в семьях, что сердца отцов замирают от страха при виде подрастающих детей и представлении близкого времени их воспитания, что матери часто не осушают очей от слез и горя, что дети, наконец, нередко становятся не благословением, а тяготой и горем семьи.
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 2, с. 340–342]

   …Повиновение христианское есть повиновение особенное, запечатленное, как все в христианстве, характером свободы, неразлучной с сознанием, следовательно, характером нравственным. Всякое ли повиновение имеет эту нравственную цену? Вникнем в глубокий смысл этого учения христианского и поставим его ближе у сердца и сознания.
   Окиньте взором всю совокупность бытия, и вы увидите, как повсюду в этой широкой и безграничной области, от величайших светил, подчиненных с изумительной точностью закону движения и закону мирового тяготения, и до мельчайших, незримых, предполагаемых атомов, до последней пылинки и капли воды, – все устроено числом, мерой и весом, все повинуется установленным законам бытия, которые в своем действии обращают мир в стройный и прекрасный космос, в отличие от беспорядочного хаоса. Какое везде удивительное повиновение! Все здесь необыкновенно точно, ясно, последовательно и непреложно, но вместе с тем – и этого не нужно забывать – все здесь и не свободно, принудительно, бессознательно; все совершается механически и однообразно. Нет, не здесь образ христианского, нравственного повиновения! Здесь только непреложное по силе убедительности средство увериться в том, как необходимо вообще повиновение и как без него через один момент весь мир обратился бы в беспорядочное смешение и ничтожество.
   Перейдем в область человеческих отношений, и здесь мы увидим, как то же повиновение, постепенно поднимаясь от механического и животного до человеческого и христианского, заключается великими и святыми словами: «Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли…» Начиная от первоосновы человеческого общежития – семьи – и оканчивая последним словом его, сколько бы ни разнообразились формы общественной жизни, всегда и везде и неизменно повиновение было и будет основным условием порядка, спокойствия и счастья людей. Повторяем только, что оно и в человеческих обществах, и в отдельных лицах постепенно и понемногу очищается и возвышается под воздействием христианства.
   Есть повиновение из-за выгоды: за него хорошо платят деньгами ли, положением ли в обществе и государстве, платой ли тщеславия или самолюбия, – это все равно; во всяком случае, это повиновение корыстолюбца. Если апостол говорит, что нужно повиноваться Господа ради, то здесь (т. е. в повиновении из-за выгоды) повиновение только себя ради. Есть в нем, конечно, сознание, но нет свободы и любви. Нет, и не здесь нам учиться христианскому повиновению! Царство Божие – не для корыстолюбцев, и даже то повиновение, которое, оставив земное, водится ожиданием наград небесных и рассматривает их как исключительный мотив для своей деятельности, и это повиновение не чуждо упрекать в корыстности и, следовательно, в нравственной малоценности. Без всякого сомнения, с христианской покорностью связана награда, но она служит только следствием Божественной милости и правды, а не побуждением к деятельности, по крайней мере, не высшим, не совершеннейшим: для повиновения высший и достойнейший мотив есть любовь, и небо есть удел любящих. Так, святой апостол Павел повиновался долгу своему; он же указывал и вечные радости того нерукотворенного и вечного дома, который унаследуем мы по разрушении хижины тела (см. 2 Кор. 5, 1). Но любви его не удерживает даже лишение этих вечных радостей: великая для него печаль и непрестанное мучение сердцу его; он желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев своих, родных ему по плоти, т. е. за израильтян, лишь бы видеть их уверовавшими и спасенными (см. Рим. 9,2–4). Пусть после этих слов кто-нибудь скажет, что покорность христианина долгу есть покорность себялюбца!
   Есть другое повиновение – повиновение раба. Раб долга – как многих восхищало это слово! Слепое и безусловное повиновение – как многие ставят это в особую заслугу подчиненным и в образец для своей или чужой деятельности! Римская государственность и философия стоиков завещали миру этот идеал повиновения как единственно верный. Кажется, будто оно выше животного повиновения корыстолюбца.
   Но нет ли и в нем унижающего человеческий дух элемента животности? Ведь раб есть служитель страха, управляемый бичом приставника. Но если, братия мои, небо назначено для сердец любящих, то нужно помнить великое слово апостола: В любви нет страха, но совершенная любовь изгоняет страх, потому что в страхе есть мучение. Боящийся несовершен в любви (1 Ин. 4,18). Не Христос ли был Господом и учителем Своих учеников? Но вот в последнюю беседу с ними, когда они получают полномочия служить Его делу и продолжать это дело на земле, Он Сам называет их друзьями Своими и при этом добавляет: Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его (Ин. 15, 15).
   Слова нет: слепое повиновение легче, чем сознательное и любовное, как не требующее ни усилий, ни размышления; слова нет: часто и очень часто это повиновение производило чудеса и служило значительным средством успеха в добре.
   Но кому видно, что это же повиновение может быть обращено с таким же успехом и в орудие зла? Кому не видно, что если бы Господь нуждался в рабах долга, слепых и работающих не любовно, а страхом, то разве Он не мог бы явить Сына Своего в подавляющем величии силы и власти, разве не мог бы Он дать Ему более двенадцати легионов Ангелов (см. Мф. 26,53), которые бы огненными мечами внушили страх людям, принудительно обратив их в рабов долга? Не мог ли Он оградить исполнение воли Своей страшными наказаниями, немедленно следующими за грехом, и таким образом создать в людях низменное себе повиновение? Но тогда бы человек был скорее вещью, а не свободной личностью; тогда бы и в повиновении его было столько же нравственного элемента и столько же нравственной заслуги, сколько есть их в движении планет и в росте дерева…
   Но Бог, создав нас разумными, и свободными, и любящими, желает от нас и повиновения, которое было бы проникнуто не теми свойствами выгоды и страха, которые общи у нас с животными, а теми истинно человеческими свойствами свободы, любви и разума, которые являются в нас постоянными и существенными, отличающими нас от мира бессловесного и неразумного… В творении человека душою разумною и свободною Бог увенчал Свое Творение. Мир вещественный повиновался Ему по неизбежному закону, по закону, родственному этой неизбежности, повиновался Ему и мир животный. Тогда, как венец творения, из рук Создателя исходит человек, исходит существо, которое, по плану Творца, свободно и сознательно должно отвечать на Его любовь и свободно и сознательно исполнять Его волю. Величие христианина в том и состоит, что он отвечает этому намерению Творца своего. И здесь, о братие мои, первообраз высшего и нравственного повиновения: как свободные, – говорит апостол, – не как употребляющие свободу в прикрытие зла (1 Пет. 2, 16). Здесь повинуются не только из страха наказания, но и по совести (Рим. 13, 5), здесь не в глазах только служат, как человекоугодники, но в простоте сердца делают все от души, как для Господа, а не для человеков (см. Кол. 3,22–23). И что главнее всего и что выше всего, в этом повиновении неизменно и непременно сохраняется в полной силе великое изречение апостола: к свободе призваны вы, братия (Гал. 5,13). Так и Богочеловек, будучи не только свободным, но и Владыкой неба и земли, волею смирил Себя, быв послушным даже до смерти (Флп. 2, 8); в час тягчайшей муки, когда Он душу свою полагал, имея, по Его собственным словам, полную власть и свободу отдать ее и…опять принять ее (Ин. 10,17–18), в час душевного борения до кровавого пота Он говорил Отцу Своему: не Моя воля, но Твоя да будет (Лк. 22,42).
   Только такое повиновение, сохраняя личность и нравственную цену человека, не унижая его, дает обществу и государству таких слуг, которые исполняют долг и безвестный, и не картинный, и не кричащий, которые перенесут страдание, и мучение, и притом не с видимою только услужливостьюно от души (Еф. 6, 5–6), перед господином не только добрым и кротким, но и суровым (1 Пет. 2, 18); они исполняют долг не ради выгоды, не ради чести и не из страха: не только тогда, когда нарушение долга несет за собою кару, но и тогда, когда оно может пройти незаметно, безнаказанно. А сколько нужно таких тружеников! Сколько и теперь разбросанных в неприметных уголках земли в невидной обстановке, неведомых, неприметных, которые, однако, своим повиновением долгу хранят благо и счастье отечества! Мир вам, братья! Хвала и покой совести и Божие благословение – труду и подвигу награда!.. Так мы нередко пьем воду из реки, забывая об ее источниках…
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 1, с. 208–213]

   Жизнь часто сравнивают с войной, не в смысле животной борьбы за существование, резкости которой должны более сглаживаться и таять в христианской культуре, а в смысле борьбы добра и зла, света и тьмы, правды и неправды. Христианская, воинствующая на земле Церковь ведет эту борьбу; не свободно от нее и христианское государство. На войне требуются дисциплина неумолимая и повиновение самое строгое, кто против этого спорит? Но вот в жарком и решительном сражении, в то время как одни воины занимают передние ряды, славные мужеством и отвагой, видимо отвоевывая победу чудесами храбрости, ценой жертв и усилий, другие воины стоят на одном месте: стоят в течение долгих, томительных и страшных часов; стоят недвижные, с оружием в руках в то время, как убийственный огонь неприятеля, поядающие ядра его пушек уносят из их рядов одного за другим; стоят, сгорая желанием двинуться в бой, но, верные приказу, остаются на месте, понимая значение своего поста, и иногда даже не смеют отвечать на неприятельские выстрелы. Кончилась битва, и объявлена блестящая победа. Первые идут, увенчанные славой, богатыми трофеями, и далеко разносятся их имена, как имена героев, воистину по заслугам. А вторые… которые не менее, если более, влияли на исход битвы? Не прославятся их имена, не огласятся их подвиги, и неведомы останутся погибшие герои, а между тем для такого-то именно молчаливого подвига на войне избираются самые опытные, самые дисциплинированные воины. Только разумное, добровольное и любовное повиновение может дать таких воинов: в числе их и в великой жизненной войне, и в службе отечеству так или иначе, с той или другой стороны приходится быть каждому из нас. Пусть же будет и наше повиновение нравственно христианским, а не животно-себялюбивым и рабским! Пусть печатью разума, любви и свободы будет закреплено наш служение царю и отечеству! И пусть на нашей родной земле и семья, и школа, и жизнь общественная воспитают побольше таких слуг царю и отечеству, которые бы повиновались долгу звания как христиане, а не как человекоугодники, как свободные и любящие сыны, а не как трусливые рабы! Царство земное в этом случае подобно царству небесному, и оно открыто только для свободно-разумных и любовно работающих сердец. Аминь.
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 1,с. 213–214]

   …Вы знаете, что почитающиеся князьями народов господствуют над ними, и вельможи их властвуют ими. Но между вами да не будет так: а кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою; и кто хочет быть первым между вами, да будет всем рабом (Мк. 10,42–44).
   …Да, скажут: тут наставления царям и правителям. Нет, друг, это тебе наставление! Сказано: «кто хочет», а мы-то больше всего этого и хотим… Не станем говорить о людях властных и сильных, так ли они понимают и исполняют свои высокие обязанности. Среди нас нет таковых властных; пусть же они сами и дадут ответ перед Богом, и не нам судить их, хотя, правду сказать, в наше время очень любят заниматься этими пересудами.
   Посмотрим лучше на себя самих Да, в наши дни уже не старшие, а младшие, подчиненные, часто совсем дети, стремятся к властительству, забывая о подчинении. Высоко было призвание апостолов, но Спаситель указал им на их обязанности в то время, как они помышляли только о правах. Но апостолы впоследствии уразумели свою ошибку и венцом мучеников доказали, что они усвоили и исполнили учение Христа. У нас не то. Спросите, чего мы больше хотим: прав или обязанностей? Но ведь на правах все ныне помешаны, и сознавать свои права, добиваться их во что бы то ни стало – и силой, и злобой, и преступлением, и кровью – считается ныне признаком особого развития и умственной высоты. Естественно, при этом у других видят только обязанности и одних обязанностей от них требуют, а себе приписывают одни права, чаще всего преувеличенные до безумия. И видим: рабочие хотят управлять хозяевами, ученики – учителями, младшие – старшими, а юнцы, которым нет и двух десятков лет, желают управлять всем царством и поучать царя и правительство. Что значат эти бунты рабочих, грубости детей, волнение молодежи, беспорядки и возмущение против власти, грубость прислуги, высокомерное обсуждение действий начальников и старших? Вот главное зло нашей жизни и отступление от заветов Спасителя!
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 2, с. 350–351]

   Доверие к государственной власти, преданность и послушание правительству, желание соединиться под его знаменем, дружная творческая работа вместе с ним и под его руководством вместо бесплодного пошлого критиканства, слишком разъедающего наш образованный класс, способность и готовность на всякие жертвы, способность стать выше мелочного самолюбия и мелочных интересов – вот что, вот что теперь для нас всего нужнее!
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 2, с. 419]

   Есть у нас государство. В государстве – царь и подданные, начальники, от царя поставленные, и подчиненные. Если бы не было этого, не было бы и государства. А если бы не было государства, то невозможна была бы и общественная жизнь людей, как невозможно из песка выстроить дом, пока песок, глину, землю мы не обратим в кирпичи… Но что это видим? Что слышим? И о царе начинают судить, и царя начинают осуждать, и кто же? Иной от земли не виден, мальчик безусый учит царя, как надо управлять царством; иной, у себя в доме и хозяйстве ничего доброго и полезного не устроивший, пространно рассуждает, как устраивать государство, и других смущает своими суждениями! Какой позор! Какое падение! Какой стыд, и особенно для казаков, для военных людей, знающих, как важно иметь повиновение, понимающих, что значит дисциплина, – для казаков, предки которых завоевали в беззаветной преданности царю и государству эти пространные земли у врагов Креста Господня! Но о царе все-таки осмеливается судить редкий наглец. Зато о начальниках кто теперь не судит вкривь и вкось? Кто не слышал различных обманных, клеветнических о них речей? А если и есть им повиновение, то христианское ли это повиновение? А христианское повиновение есть повиновение не по насилию, не из-под палки и угрозы, а Господа ради, не за страх, а за совесть, не с видимою только услужливостью работая, но как рабы Христовы… от души (Еф. 6,6). Тогда будет у нас в государстве настоящее единение. В государстве – родная земля, родной народ, родная жизнь, родные нравы и обычаи, родной, исстари сложившийся и привычный, Церковью освященный и предкам заповеданный государственный строй. Пусть же не будет раздвоения, пусть не слышатся призывы подражать в этом отношении чужеземцам, пусть не будет постоянных указаний на иноземные образцы. Иначе жизнь расколется, мы разъединимся.
   Есть у нас общество, общественная жизнь. Пусть общественная жизнь, этот плод единения людей, идет к тому, чтобы укреплять это единение, а не губить его: выборные ваши пусть неленостно и честно несут свои обязанности, пусть не уклоняется никто от общественных должностей, пусть никто не употребляет их в свою пользу и для своего личного обогащения и благополучия, пусть каждый стремится к общественному благу, а те, которые не призваны к общественной деятельности, пусть не завидуют тем, кто призваны, пусть прекратят распространять о них тревожные слухи, без которых теперь в буквальном смысле не проходит дня. Иначе общественная жизнь не устоит и рассыплется.
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 2, с. 494–495]

   Кто новые учители, появившиеся теперь в нашем отечестве и учащие народ противиться власти. Это враги Божии и враги народа, ибо они своей пагубной проповедью принесут ему только гибель…
   Но посмотрите на самих лжеучителей в их преступной деятельности, которая теперь открыта пред всеми после кровавых бунтов ослепленных ими и сбитых с толку несчастных рабочих. Посмотрите: они отвергают власти, учат не платить податей, не повиноваться начальству. Но стоит им хотя на минуту собраться вместе для своей преступной и разрушительной работы, как у них тотчас же появляются свои власти: у них самих есть комитеты, бюро, распорядители; они собирают насильно деньги и взносы, наказывают своих ослушников, убивают противников. Не ясно ли, что они не могут и сами обойтись без власти? И поверьте, они хотят этой своей власти подчинить народ. Только одна разница: вместо теперешней власти, законной, они хотят дать свою, незаконную; вместо власти царской, Богом установленной, хотят дать власть свою, самозванную. Этим самым они вместо мира принесут нестроения; вместо покойной жизни принесут стачки, бунты, забастовки, убийства; вместо человеческой жизни устроят звериную; вместо обещанной свободы дадут рабство и запугивание всех, кто с ними не согласен, как они и делали во время стачек; вместо счастья они дадут погибель и слабость, которой воспользуются наши враги. Самые страшные времена были в истории именно те, когда не было законной власти. Кто любит ближних, кто любит свой народ, кто слушается слова Божия, кто хочет самому себе счастья, кто не потерял совсем разума, тот всеми силами, всей любовью, не по страху, а по совести, свободно и с усердием поддерживай власть, по заповеди Божией, и знай, что безвластие – худшее из всех общественных и государственных несчастий.
   Правда, бывают нередко правители неумелые, иногда несправедливые, иногда и прямо худые и вредные. Помнить, однако, нужно, что и правители – люди, а где люди, там всегда и ошибки, и слабости, и пороки. Правители ведь выходят из нашей же среды; каковы мы, таковы и вышедшие от нас, назначенные или выбранные представители власти. И затем: не бунтом, не злобой и не насилием исправляется власть.
   Какие правители были при Иисусе Христе? Тогда правили народом злой Пилат, лукавый Ирод, а высшими служителями Бога и святого храма были маловерные тесть и зять – Анна и Каиафа; как бы в насмешку они звались первосвященниками. И что же? И Спаситель наш, и Его апостолы не шли против них с бунтом и возмущениями и не учили тому других. Напротив, они подчинялись их распоряжениям и принимали от них суд. Правда, когда Спасителя ударили по лицу на суде у Анны, Он на это возразил словом: «Если Я сказал правду, за что бьешь Меня?» (см. Ин. 18,23). То же делали и апостолы на суде у царей и первосвященников: они ссылались на свои права, они искали правосудия и справедливости (см. Деян. 16, 37; 23,1–3).
   Но этот путь слова открыт и нам, над одними правителями поставлены у нас другие, высшие: земля наша не бессудна; можно указать перед судом и высшей властью на всякую неправду. И взявшие меч, по слову Христову, мечом погибнут (Мф. 26, 52). Теперь о свободе слова, ищущего правды, объявил и государь в манифесте от 17 октября; теперь в новоучреждаемой Государственной Думе свободно может раздаваться слово каждого гражданина, кто бы он ни был, и власть должна и обязана выслушать его.
   Христианин! По примеру и завету Господа и Его апостолов, власти повинуйся… Из любви к родине, к порядку, к общему благу всех людей ближних, – власти повинуйся!
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 2, с. 509–511]

Исполнение властью своих обязанностей


   …Вот что удивительно: власть боится употреблять меч против заносящих меч или бросающих убийственные снаряды, между тем как крамольники безнаказанно употребляют убийственное оружие против властей; власть не владеет данным ей от Бога мечом. Зато верные слуги отечества, как снопы, валятся и некому защитить их.
   И когда я говорю так, то, думаю, и на меня заносят свой меч эти отъявленные враги всякой правды, враги Церкви Христовой. Но Вечный и Бодрый, живущий на небесах, да сохранит борющихся против неправды. Вот, не воздремлет и не заснет Хранитель Израиля (Пс. 120, 4). Никогда не бывавшие прежде явления мы видим: отроки и юноши, только вступившие в жизнь и не понимающие ее, цели ее, хотят господствовать над мужами опыта и науки, над людьми, с пользой, честью и славой послужившими отечеству, над людьми властными, облеченными доверием царским. Поистине, мальчики господствуют над старцами, по пророку Исаии. Когда же этому будет конец? Когда власть с умом будет носить меч? Когда воспримет от Бога дарованную силу и вселит страх в тех, которые хотят господствовать над властями страхом?
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [2, слово 12-е]

   Да где же власть, сильная, авторитетная, самосознающая, ответственная, Богом учрежденная и от Него получающая свою силу и свой страх? Возьми ты, власть, данное тебе от Бога право и твердою рукою держи данные тебе Богом скипетр и державу и будь страшна всем врагам Божиим и твоим. Тогда, увидев твой скипетр и державу в крепких руках, все злые будут праведно бояться тебя, а добрые – радоваться.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [З.ч. 3]

   Не скорби безутешно о злополучии отечества, о проигранных войнах (с Японией), о наступлении на нас Австрии, Германии, Англии, Финляндии, Польши (хотя это две части России), Италии; о потере военных кораблей («Олег», в начале октября сего года надвинутый нарочито на камни Гирсом), о громадных потерях государства от поджогов (заводы разные). Скорби о том, что ты плохо подвигаешься к отечеству нетленному, вечному, на небесах уготованному, что сердце твое далеко от Бога. Земное отечество страдает за грехи царя и народа, за маловерие и недальновидность царя, за его потворство неверию и богохульству Льва Толстого и всего так называемого образованного мира министров, чиновников, офицеров, учащегося юношества.
   Молись Богу с кровавыми слезами об общем безверии и развращении России.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [6]

   Господи, вразуми студентов; вразуми власти; дай им правду Твою и силу Твою, державу Твою. Господи, да воспрянет спящий царь, переставший действовать властью своею; дай ему мужество, мудрость, дальновидность.
   Господи, мир в смятении; диавол торжествует, правда поругана. Восстань, Господи, в помощь Церкви Святой. Аминь.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [6]

   Пора заговорить против партии беспорядка иной партии – партии порядка, если только можно ничтожную кучку злодеев, с одной стороны, и необъятную Россию – с другой, назвать этим избитым именем «партия». Пора обнаружить нам свою духовную мощь и показать дерзким злодеям единодушное и общественное осуждение и презрение к их преступной деятельности.
   И пусть только услышится твердый тон в семье, в школе, в литературе и обществе; пусть только громко раздастся смелое слово и обнаружится смелая деятельность каждого из нас: сгинут тучи, которые теперь темной полосой протянулись над нашим небосклоном, сгинет этот туман, имеющий вид силы и значения, а на самом деле ничтожный и жалкий. Если же это будет сделано, то, конечно, враги нашей родины убийствами не достигнут своих целей, не запугают верных слуг царя и отечества и их усилия разобьются перед непоколебимой нравственной мощью и верностью нашего народа царю, но мы-то пред лицом Высшей Правды, перед родиной и пред совестью нашей, – мы, каждый из нас, будем виноваты в злодеяниях и будем им причастны. А в особенности и по преимуществу в этом будут повинны те, кому Церковь, государство и общество вверили управление народом и облекли доверием, санами, чинами, силой и правами. Ибо непреложен навеки нравственный закон: «Кому много дано, с того много и взыщется» (см. Лк. 12,48). Аминь.
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 2, с. 398–399]

   Нет власти не от Бога (Рим. 13,1). Слово это обращено подвластным, но оно относится столь же внушительно и к самой власти, и о, когда бы сознавала вся власть все его значение! Великое и страшное дело власть, потому что это дело священное. Слово «священный» в первоначальном своем смысле значит «отделенный», на «службу Богу обреченный». Итак, власть не для себя существует, но ради Бога и есть служение, на которое обречен человек. Отсюда и безграничная страшная сила власти и безграничная, страшная тягота ее.
   Сила ее безгранична, и не в материальном смысле, а в смысле духовном, ибо это сила рассуждения и творчества. Первый момент мироздания есть появление света и отделение его от тьмы. Подобно тому и первое отправление власти есть обличение правды и различение неправды: на этом основана вера во власть и неудержимое тяготение к ней всего человечества. Сколько раз и повсюду вера эта обманывалась, и все-таки источник ее остается цел и не иссякает, потому что без правды жить не может человек. Отсюда происходит и творческая сила власти – сила привлекать для добра, правды и разума, возбуждать и одушевлять их на дела и подвиги. Власти принадлежит и первое и последнее слово – альфа и омега в делах человеческой деятельности.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

   Дело власти есть дело непрерывного служения, а потому, в сущности, – дело самопожертвования. Как странно звучит, однако, это слово в ходячих понятиях о власти. Казалось бы, естественно людям бежать и уклоняться от жертв. Напротив того, все ищут власти, все стремятся к ней, из-за власти борются, злодействуют, уничтожают друг друга, а достигнув власти, радуются и торжествуют. Власть стремится величаться и, величаясь, впадает в странное мечтательное состояние – как будто она сама для себя существует, а не для служения. А между тем непререкаемый, единый истинный идеал власти – в слове Христа Спасителя: «Кто хочет быть между вами первым, да будет всем слуга»[1]. Слово это мимо ушей у нас проходит, как нечто не до нас относящееся, а до какого-то иного, особого, в Палестине бывшего сообщества, но поистине какая власть, как бы ни была высока, в глубине своей совести не сознается, что чем выше ее величие, тем больший объемлет круг деятельности, тем тягостнее становятся ее узы, тем глубже раскрывается перед нею свиток язв общественных, в коих написано столько «рыдания и жалости и горя», тем громче раздаются крики и вопли о неправде, проникающие душу и ее обязывающие. Первое условие власти есть вера в себя, т. е. в свое призвание: благо власти, когда эта вера сливается с сознанием долга и нравственной ответственности. Беда для власти, когда она отделяется от этого сознания и без него себя ощущает и в себя верит. Тогда начинается падение власти, доходящее до утраты этой веры в себя, то есть до унижения и разложения.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

   Начальнику должно быть присуще сознание достоинства власти. Забывая о нем и не соблюдая его, власть роняет себя и извращает свои отношения к подчиненным. С достоинством совместна и должна быть неразлучна с ним простота обращения с людьми, необходимая для возбуждения их к делу, и для оживления интереса к делу, и для поддержания искренности в отношениях. Сознание достоинства воспитывает и свободу в обращении с людьми. Власть должна быть свободна в законных своих пределах, ибо при сознании достоинства ей нечего смущаться и тревожиться о том, как она покажется, какое произведет впечатление и какой иметь ей приступ к подступающим людям. Но сознание достоинства должно быть неразлучно с сознанием долга: по мере того как бледнеет сознание долга, сознание достоинства, расширяясь и возвышаясь не в меру, производит болезнь, которую можно назвать гипертрофией власти. По мере усиления этой болезни власть может впасть в состояние нравственного помрачения, в коем она представляется сама по себе и сама для себя существующей. Это уже будет начало разложения власти.
   Сознавая достоинство власти, начальник не может забыть, что он служит зеркалом и примером для всех подвластных. Как он станет держать себя, так за ним приучаются держать себя и другие – в приемах, в обращении с людьми, в способах работы, в отношении к делу, во вкусах, в формах приличия и неприличия. Напрасно было бы воображать, что власть в те минуты, когда снимает с себя начальственную тогу, может безопасно смешаться с толпой в ежедневной жизни толпы, на рынке суеты житейской.
   Однако, соблюдая свое достоинство, начальник должен столь же твердо соблюдать и достоинство своих подвластных. Отношения его к ним должны быть основаны на доверии, ибо в отсутствии доверия нет нравственной связи между начальником и подчиненным. Беда начальнику, если он вообразит, что все может знать и обо всем рассудить непосредственно независимо от знаний и опытности подчиненных и захочет решить все вопросы одним своим властным словом и приказанием, не справляясь с мыслью и мнением подчиненных, непосредственно к нему относящихся. В таком случае он скоро почувствует свое бессилие перед знанием и опытностью подчиненных и кончит тем, что попадет в совершенную от них зависимость. Пущая беда ему, если он впадает в пагубную привычку не терпеть и не допускать возражений и противоречий: это свойство не одних только умов ограниченных, но встречается нередко у самых умных и энергических, но не в меру самолюбивых и самоуверенных деятелей. Добросовестного деятеля должна страшить привычка к произволу и самовластию в решениях: ею воспитывается равнодушие, язва бюрократии. Власть не должна забывать, что за каждой бумагой стоит или живой человек, или живое дело и что сама жизнь настоятельно требует и ждет соответственного с нею решения и направления. В нем должна быть правда – личная – в прямом добросовестном и точном воззрении на дело, и еще правда в соответствии с живыми социальными, нравственными, экономическими условиями народного быта и народной истории. Этой правды нет, если руководящим началом для власти служит отвлеченная теория или доктрина, отрешенная от жизни особливыми многообразными ее условиями и потребностями.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

   Чем шире круг деятельности властного лица, чем сложнее механизм управления, тем нужнее для него подначальные люди, способные к делу, способные объединить себя с общим направлением деятельности к общей цели. Люди нужны во всякое время и для всякого правительства, а в наше время едва ли не нужнее, чем когда-либо: в наше время правительству приходится считаться с множеством вновь возникших и утвердившихся сил – в науке, литературе, в критике общественного мнения, в общественных учреждениях с их самостоятельными интересами. Умение найти, выбрать людей – первое искусство власти; другое умение – направить их и ввести в должную дисциплину деятельности.
   Выбор людей – дело труда и приобретаемого трудом искусства распознавать качества людей. Но власть нередко склоняется устранять себя от этого труда и заменяет его внешними или формальными признаками качеств. Самыми обычными признаками этого рода считаются патенты окончания курсов высшего образования, патенты, приобретаемые посредством экзаменов. Мера эта, известно, весьма неверная и зависит от множества случайностей, стало быть, сама по себе не удостоверяет на самом деле ни знаниям, ни, тем менее, способности кандидата к тому делу, для коего он требуется. Но она служит к избавлению власти от труда всматриваться в людей и опознавать их. Руководствуясь одной этой мерой, власть впадает в ошибки, вредные для дела. Не только способности и умение, но и самое образование человека не зависит от выполнения учебных программ по множеству предметов, входящих в состав учебного курса. Бесчисленные примеры лучших учеников, ни на какое дело не годных, и худших, оказавшихся замечательными деятелями, доказывают противное. Весьма часто случается, что способность людей открывается лишь с той минуты, когда они прикоснулись к живой реальности дела: до тех пор наука в виде уроков и лекций оставляла их равнодушными, потому что они не чуяли в ней реального интереса: такова была история развития многих великих общественных деятелей.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

   Начальник обширного управления с обширным кругом действий не может действовать с успехом, если захочет без должной меры простирать свою власть непосредственно на все отдельные части своего управления, вступаясь во все подробности делопроизводства. Самый энергический и опытный деятель может даром растратить свои силы и запутать ход дела в подчиненных местах, если с одинаковой ревностью станет заниматься и существенными вопросами, в коих надлежит ему давать общее направление, и мелкими делами текущего производства. Место его на вершине дела, откуда может он обозревать весь круг подчиненной деятельности: спускаясь непосредственно во все углы и закоулки управления, он потеряет меру труда своего и своей силы и способность широкого кругозора, расстроит необходимое во всяком практическом деле разделение труда и ослабит в подчиненных нравственный интерес деятельности и сознание нравственной ответственности каждого за порученное ему дело. С другой стороны, ошибется главный начальник, если предоставит себе лично выбор не только лиц, непосредственно от него зависящих, но и всех второстепенных деятелей и работников, подчиненных начальникам отдельных частей управления: в таком случае он взял бы на себя дело свыше сил своих и не на пользу дела, а лишь в угоду личному произволу своему и самовластию. Начальник каждой отдельной части несет на себе ответственность за успех порученного ему дела, и отнять у него право избирать по усмотрению своему сотрудников себе и работников – значит снять с него ответственность за успешный ход дела, ослабить его авторитет и стеснить его свободу в законном круге его деятельности.
   К несчастью, по мере ослабления нравственного начала власти в начальнике, им овладевает пагубная страсть патронатства, страсть покровительствовать и раздавать места и должности высшего и низшего разряда. Великая беда от распространения этой страсти, лицемерно прикрываемой видом добродушия и благодеяния нуждающимся людям. Побуждения этой благодеятельности нередко смешиваются с побуждениями угодничества перед другими сильными мира, желающими облагодетельствовать своих клиентов. Увы! благодеяния этого рода раздаются часто на счет блага общественного, на счет благоустройства служебных отправлений, наконец, на счет казенной или общественной кассы. Стоит власти забыться, и она уже отрешается от мысли о правде своего служения и о благе общественном, которому служить призвана.
   А казна! Равнодушной власти она представляется каким-то свыше, в неведомой стране поставленным, неисчерпаемым рогом изобилия, откуда сыплются блага и милости всякого рода, куда можно обращаться с твердой надеждой на исполнение какой-то заповеди: просите, и дастся вам; где всякую нужду, облеченную в привычные формы, милостиво и благодушно приемлют. Мудрено ли забыть, и все более или менее забывают, из каких источников питается этот рог изобилия, откуда, от кого и какими путями, иногда тяжкими и болезненными, собираются рубли и гроши в сокровищницу государственной казны, и кому и чему она служить предназначена. Мало-помалу это забвение может распространиться на всех, сверху донизу, и обратиться в общую деморализацию – как облагающих властей, так и облагаемых обывателей, и ими, невзирая на ропот и жалобы, овладевает какое-то бессмысленное чаяние благ и милостей от казны и государства. Возрастают ряды чиновников, плодятся учреждения, удвояются оклады; вместе с тем возрастает обложение, и государственный бюджет принимает чудовищные размеры, вбирая в себя несущиеся отовсюду изобретения, претензии и требования частных интересов и социальных фантазий. Бюджет нынешней французской демократии представляет ужасающую картину деморализации правительства, утратившего сознание нравственного достоинства власти.
   Одним из главных двигателей фаворитизма служит лесть – исконный источник соблазна, действующий не только на слабые, но и на крепкие натуры, ибо искусство льстить неистощимо в разнообразии и в оттенках своих приемов. Один из самых тонких приемов состоит в искусном внушении начальствующему лицу, что всякая творческая мысль от него исходит, что всякое новое изобретение, ему подсказанное, им внушено, что всякий труд подчиненных им одушевляется. Так мало-помалу льстец становится приятен, заявляет себя способным и производит ощущение человека преданного. А когда становится заметно расположение начальника к такому приятному обращению, ловля его благосклонного и доброго мнения входит уже в обычную политику внутренней экономии управления.
   Человек с определенным взглядом на жизнь, воспитавший и волю свою на разумном труде, ясно сознающий, к чему стремится и чего хочет, по долгу своего знания, свободен в отношениях своих к людям и в этой свободе отношений почерпает умение судить о людях. Встречая на пути своем людей сильных духом и способных, он умеет различать их, ибо не смущается нимало мыслью о том, что его достоинство в чем-либо потерпит ущерб от достоинства другого человека. Вступая во власть, он не теряет своей свободы.
   Но человек, неприготовленный к власти дисциплиною труда и воли, чувствует себя несвободным в обращении с людьми. Одно внешнее достоинство власти ослепляет его, но и обессиливает, не соединяется в нем с достоинством духа и разумения, и потом не умеет он ценить и в других духовное достоинство: оно лишь обличает и смущает его. Напротив того, чувствует он себя свободно с людьми невысокого духа и житейских наклонностей, которые льстят ему, применяясь к праву его и наклонностям. Так образуется около начальника сеть ближних людей и фаворитов, из коих он способен произвольно, без дальнего рассуждения, выбирать людей для дел своего управления. Сам не воспитанный на труде, он не имеет ясного представления о том, что значит работать и чего стоит работа: ему подносят готовой чужую мысль, которую он принимает за собственную, чужое произведение, которое он признает своим и пускает от своего имени.
   К этим двигателям фаворитизма присоединяется еще товарищество. Бессознательные близкие отношения, установившиеся в ранней молодости с товарищами учения, юношеских забав и развлечений или боевой жизни, образуют между людьми связь, основанную не столько на взаимном сочувствии духовного свойства, сколько на привычке близкого обхождения. А привычка у иных людей становится главным руководственным началом ежедневного быта и деятельности и в личных и в общественных отношениях. И когда товарищ является искателем мест и назначений, выбор определяется личной благосклонностью или заботой об устройстве человека со скудными или расстроенными средствами, иногда без всякого соображения о том, способен ли человек к тому делу, на которое идет, в состоянии ли он право править многими вверяемыми ему интересами, частными и общественными. Еще ближе товарищей к благоволению начальника его родные, иногда многочисленные, ищущие устроить судьбу свою на служебном кормлении и считающие заботу об этом устройстве нравственным долгом властного родственника.
   Остается ли при этом и какое место заботе о благе общественном, ради коего власть вверяется начальственному лицу? Остается лишь одно имя общественного блага, лицемерно начертанное на знамени того сана, который начальник носит, той должности, которую он занимает.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

   У равнодушного начальника все его подчиненные становятся лишь механическими орудиями производства, бездушными колесами сложной машины, в которой половина силы поглощается трением, потому что нет духа жизни в движении колес, нет одушевления сверху. Интерес дела мало-помалу истощается, поглощаясь интересом службы, интересом повышения, наград, высших окладов, словом, личным интересом потребности и выгоды каждого. И тот, кто приступает к делу вначале с идеалом деятельности, не находя для себя ни руководства, ни опоры, мало-помалу втягивается в механику общего равнодушия.
   Но как быстро может измениться картина, когда появится во главе учреждения живое лицо с сознанием долга и нравственной ответственности, со знанием дела, коим должно управлять, с сердцем, желающим водворить порядок и правду посреди бесчиния и бесправия, с волей, которой правит ясная, сознательная мысль. Тут открывается, какой силой возбуждения обладает разумная власть, когда обращается не к бумаге, а к живому человеку, распознавая в каждом и способность к делу, и охоту делать живое дело.
   Тогда и подчиненные работники из бездушных колес бездушной машины становятся членами органического тела, действующими по внушению одушевленного средоточия нервной системы.
   Лишь бы только появление живого лица во главе учреждения было не случайным, а сознательным проявлением разумной государственной мысли и обдуманного выбора. Благо тому государству, в коем государственная мысль руководствует выбором надлежащих людей на разных степенях управления, где в смене поколений одно передает другому запас людей, готовых к делу, окрепших в школе практической деятельности. Но где пресеклась эта умственная нравственная связь старших деятелей с младшими, исчезает запас людей, воспитанных самым делом под руководством знания и авторитета, а на место их являются люди случайные, искатели карьеры, стремящиеся к власти без мысли о долге власти и об ответе за власть, ни для какого дела не воспитанные, но готовые взяться за всякое. Поднимаясь вверх с одной опроставшейся ступени на другую, становятся и они распределителями власти… И тут являются признаки нравственного падения власти.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

   Самая драгоценная способность правителя – способность организаторская. Это талант, не часто встречаемый, талант, не приобретаемый какой-либо школой, но прирожденный. О людях этого качества можно сказать, что сказано о поэтах, что они родятся, а не делаются. Стоит представить себе, какое совокупление различных качеств требуется для организаторского таланта. В таком человеке сила воображения соединяется со способностью быстро избирать способы практической деятельности. Он должен быть крайне сообразителен, предусмотрителен и вместе с тем решителен при действии, угадывая для него потребную минуту; быстро проникать во все подробности дела, не теряя из виду руководящих начал его; должен быть тонким наблюдателем людей и характеров, уметь доверяться людям и в то же время не забывать, что и лучшие люди не свободны от низменных инстинктов и своекорыстных побуждений.
   Счастлив государственный правитель, когда ему удастся опознать такой талант и не ошибиться в выборе. Ошибки возможны, и нередки случаи, когда организаторский талант думают усмотреть в человеке великого ума и красноречия. Но оба эти таланта не только различные, но и совершенно противоположные. Логическое развитие мысли, способность к диалектической аргументации почти никогда не сходятся с организаторской способностью. Напротив того, человек, способный соображать способы действования и созидать план его, весьма часто бывает совсем не способен изложить доказательно то, что сложилось в уме его для действия.
   Но этот талант открывается лишь на деле, а красноречие, действуя на умы логикой своих доводов и критикой чужих мнений, быстро увлекает людей и вызывает сразу восторг и удивление.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

   Народ ищет наверху, у власти, защиты от неправды и насилий и стремится там найти нравственный авторитет в лице лучших людей, представителей правды, разума и нравственности. Благо народу, когда есть у него такие люди в числе его правителей, судей, духовных пастырей и учителей возрастающего поколения. Горе народу, когда в верхних, властных слоях общества не находит он нравственного примера и руководства: тогда и народ поникает духом и развращается.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

   Велико и свято значение власти. Власть, достойная своего призвания, вдохновляет людей и окрыляет их деятельность: она служит для всех зерцалом правды, достоинства, энергией. Видеть такую власть, ощущать ее вдохновительное действие – великое счастье для всякого человека, любящего правду, ищущего света и добра. Великое бедствие – искать власть и не находить ее или вместо нее находить мнимую власть большинства, власть толпы, произвол в призраке свободы. Не менее, если еще не более печально видеть власть, лишенную сознания своего долга, самой мысли о своем призвании, власть, совершающую дело свое бессознательно и формально, под покровом начальственного величия. Стоит ей забыться, как уже начинается ее разложение. Остаются те же формы производства, движутся по-прежнему колеса механизма, но духа жизни в них нет. Мало-помалу ослабевает самое желание избирать людей, приготовленных и способных на каждое дело, и люди уже не избираются, но назначаются как попало, по случайным побуждениям и интересам, не имеющим ничего общего с делом. (К.П. Победоносцев)
   [16, Власть и начальство]

   Представления о власти людей, желающих и ищущих власти, столь же разнообразны, как страсти и желания человеческие. В массе людей, коих помышления сосредоточены на ежедневной жизни, преобладает стремление к улучшению своего быта без всяких дальнейших соображений. Затем преобладающим побуждением к власти служит честолюбие. В каждом человеке свое как бы ни было мелко и ничтожно, способно к быстрому и безграничному возрастанию, доходящему у иных до чудовищных размеров: каждый, как бы ни был мал, осматриваясь, видит около себя еще меньшие величины, успевшие при благоприятных обстоятельствах взобраться на крышу того или другого здания и благополучно взирающие с крыши вниз на ходячее по земле человечество. Принадлежность к сонму хотя бы «Deorum minorum gentium»[2] соблазнительна для маленького человека, а затем – сколько видится на горизонте зданий всякой величины, с маленького здания приятно высмотреть другую крышу повыше и на нее перебраться и вглядываться в дальние горизонты, на которых красуются «dii minorum gentium»[3], бывали ведь примеры и такого восхождения!
   Таковы пошлые пути и течения, по коим ходит и стремится воображение малых и средних людей. Из них редкий спрашивает себя: кто я и способен ли на то дело, которое падет на меня с моим возвышением? справлюсь ли я с ним и как буду отвечать за него? И кто ставит себе такие вопросы, у того они немедленно потухают в сиянии воображаемой славы, и вопрошающему стоит только сравнить себя со многими вкруг его сидящими на кровлях, чтобы тотчас же успокоиться.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

   Воображение человека, воспитанное лишь на отвлеченных стремлениях души, хотя бы самых возвышенных, но не воспитанное на реальностях, возводя на высоту дух человеческий, побуждает человека представлять себя способным на действование, рисуя перед ним заманчивые картины правды и блага. Так вырастает в человеке обманчивая уверенность в себе и мало-помалу может вырасти в уверенность в свое призвание. А когда с этим соединяется еще вера в некоторые общие положения и аксиомы, которые, действуя будто бы сами по себе, требуют только применения к отношениям человеческим и сами по себе способны устроить в них порядок и правду, тогда эта уверенность принимает характер догматизма и, раздражая душу, порождает в ней страстное стремление к власти, во имя высшего начала правды и блага, а в сущности все-таки во имя своего разросшегося я.
   Я буду приказывать, мечтает иной искатель власти, и слово мое будет творить чудеса, – мечтает, воображая, что одно властное слово, подобно магическому жезлу, само собой действует. Но бедный человек! Прежде чем приказывать, научился ли ты повиноваться? Прежде чем изрекать слово власти, умеешь ли ты выслушивать и слово приказания, и слово возражения? Прошел ли ты школу служебного долга, в которой каждый человек на известном месте, к известному времени должен исполнить верно и точно известное дело в связи с сетью множества дел, другим порученных? Научился ли ты понимать, что приказ – это не Минерва, вдруг вышедшая из головы Юпитера, каким ты воображаешь себя, а крайнее звено, разумно связанное с цепью других звеньев логической цепью причины и последствия?
   Иному благожелательному человеку воображение представляет картину благодеяний; ему так хочется творить добро и служить орудием добра. Увы! Для того чтобы уметь делать добро, мало быть добрым человеком. И тот, кто благодетельствует, по евангельской заповеди, из своего имущества, и тот, наконец, удостоверяется собственным опытом, что делать добро человеку – добро в истинном значении этого слова, – очень мудреная и тягостная наука. Во сколько раз труднее она, когда приходится творить добро из фонда власти, которой облечен человек. Хорошо, когда, думая о себе самом и о своей власти, он ни на минуту не забывает, что власть принадлежит ему ради общественного блага и для дела государственного; что в сфере его властного действования запас данной ему силы не может и не должен обращаться в рог изобилия, из которого сыплются во все стороны щедрые дары, многообразные награды, и что данное ему от государства право судить о достоинстве лиц, о правоте дел и о нуждах требующих помощи и содействия не может и не должно превращаться в руках его в право патронатства.
   Но соблазн велик и для доброго и, прибавим, для тщеславного человека, а оба эти качества нередко соединяются: как сладко быть патроном, встречать со всех сторон приветливые и благодарные взгляды! Увлечение этой слабостью может довести власть до крайнего расслабления, до смешения достоинства и способности с тупостью и низостью побуждений, до развращения подчиненных общей погоней за местами, общей похотью к почестям, наградам и денежным раздачам.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

   Первый закон власти: «Мерило праведное». Оно дает силу судить каждого по достоинству и воздавать каждому должное, не ниже и не свыше его меры. Оно научает соблюдать достоинство человеческое в себе и в других и различать порок, которого терпеть нельзя, от слабости человеческой, требующей снисхождения и заботы. Оно держит власть на высоте ее призвания, побуждая вдумываться и в людей и в дела, им порученные. Оно дает крепость веленью, исходящему от власти, и властному слову присваивает творческую силу. Кто утратил это мерило своим равнодушием и леностью, тот забыл, что творит дело Божие и творит его с небрежением.
   (К.П. Победоносцев) [16, Власть и начальство]

Монархия. Смысл помазания царя на царство


   Вспоминаем и празднуем день священного миропомазания и венчания на царство благочестивейшего государя нашего.
   Смутны и полны внутренней крамолы эти два-три года его царствования[4], и самый царский венец с порфирой едва не обагрился недавно кровью. Уже готовы смертоносные орудия. Недремлющее Провидение сохранило жизнь царя.
   По этому поводу позволяю себе перенестись мысленно в древнюю священную историю евреев и рассказать об одном подходящем и похожем на наше печальное состояние событии, бывшем во времена судей израильских.
   Между судиями еврейского народа был, между прочим, воздвигнутый Богом для управления и защиты его от иноплеменников, знаменитый верою, мужеством и любовью к отечеству своему Гедеон, занимавшийся земледелием. Он спас Божиим содействием евреев от воинственных мадианитян, хотевших покорить иудеев своему языческому безбожному игу. Когда он умер в глубокой старости, после него осталось 70 сыновей, так как он был многоженец; кроме того, он имел сына от служанки – Авимелеха. По смерти отца Авимелех пришел в один город земли своей и упросил родственников своих по матери, чтобы они постарались расположить в его пользу жителей, выставляя им на вид, что им невыгодно будет подчиняться семидесяти сыновьям Гедеоновым, а лучше признать власть его, притом того, который близок к ним по родству. А жители того города (Сихема) евреи уже ввели у себя служение языческому божеству Ваалу и успели устроить капище финикийскому божеству, названному Ваалвериф, т. е. сберегатель союзов и клятв. У этих людей, богоотступников, Авимелех нашел себе приверженцев. Они величали его братом своим и дали ему денег из капища своего божка. На незначительную сумму он нанял праздных и бездомных людей, пришел с ними в дом отца своего покойного и избил братьев на одном камне, исключая одного младшего брата Иоафама, который успел скрыться. После того все жители города собрались на одном месте и там у дуба поставили Авимелеха царем. В это самое время на близлежащей горе Гаризине неожиданно показался Иоафам и громким голосом кричал: «Послушайте меня, жители Сихема, и послушает вас Бог». Когда сделалось молчание, он продолжал: «Когда-то деревья решились непременно помазать над собою царя. И сказали маслине: «Будь у нас царем». Маслина отвечала: «Расстанусь ли я с тучностью моею, которую употребляют, чтобы почтить богов и людей, и стану ли трястись над деревьями?» Деревья сказали смоковнице: «Прийди ты, царствуй над нами». Смоковница отвечала: «Расстанусь ли я со сладостью моею и с прекрасным плодом моим и стану ли я трястись над деревьями?» Деревья сказали виноградной лозе: «Прийди ты, царствуй над нами». И виноградная лоза отвечала: «Расстанусь ли я с соком своим, который веселит богов и людей, и стану ли трястись над деревьями?» Наконец, все деревья предложили терновнику: «Пойди ты, царствуй над нами». Терновник сказал: «Если вы поистине помазуете меня царем над собою, то подите, укройтесь под тенью моей (а что за тень у терновника?), если же нет, то берегитесь, чтобы не вышел огонь из терновника и не попалил самих кедров ливанских». Итак, одумайтесь, справедливо ли вы поступили, поставив Авимелеха царем, и так ли, как следует, наградили Гедеона и дом его? (ныне у нас дом Романовых). Затем, за вас отец мой подвергал опасности жизнь свою и избавил вас от врагов, а вы убили семьдесят сыновей его и поставили царем Авимелеха, сына рабыни! Да выйдет же огонь от Авимелеха и да сожжет вас». Сказав это, Иоафам убежал и скрылся от брата своего. Авимелех действительно сжег в городской башне жителей, скрывавшихся от его угрозы за неповиновение, а сам Авимелех убит был женщиной, бросившей в него обломок жернова. Таким образом проклятие Иоафама постигло и сихемлян за нечестие, и Авимелеха за братоубийство.
   Празднующие царское миропомазание сыны России!
   Не постигнет ли праведное наказание Божие и наших изменников, покушавшихся на убиение Богом помазанного на царство царя нашего, предки которого, Богом помазанные некогда на царство русское, возвеличили его и возвели его на степень первенствующей державы в мире? И чем бы мы стали, россияне, без царя? Враги наши скоро постарались бы уничтожить и самое имя России, так как носитель и хранитель России, после Бога, есть государь России, царь самодержавный, и без него Россия – не Россия.
   Да хранит Бог Россию и царя России, если не ради русских, ставших недостойными по своим великим грехам, то ради Церкви православной, ради всех святых и ради всех чудес, явленных в России в прежние века, по предстательству и заступлению Божией Матери и святых чудотворцев русских, коими не скудна Русская Церковь и Русская земля. Аминь.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [1, ч. 1, слово 14-е]

   Господне царство, и Он обладает народами (Пс. 21, 29).
   Божие ли царство – Россия?
   Из года в год Церковь и Россия благодарно воспоминают и светло торжествуют день священного миропомазания и венчания на царство благочестивейшего государя нашего императора Николая Александровича и прославляют Господа, возложившего на Него честь и величие, по выражению царя пророка, и на главу его венец из чистого золота (Пс. 20, 4–5).
   Миропомазание царское есть знамение излияния благодати Духа Святого, Господа животворящего, на лицо помазуемое, и мудрости и силы для управления подданными. Этот священный обряд есть Божие установление. О Давиде, помазанном на царство Самуилом пророком, сказано в бытописании, что как он был запечатлен елеем, стал носиться над ним Дух Божий. Сам царь Давид вот что говорит о благодатном действии на него священного помазания и силы Божией, сообщенной через него: Бог опоясывает меня силою и сделал непорочным путь мой, Он укрепляет ноги мои, как у оленя, и на высоте поставляет меня. Приучает руки мои к войне, сделал мышцы мои медным луком. Ты дал мне щит спасения Твоего, и десница Твоя поддержала меня, и научение Твое исправило меня совершенно, и вразумление Твое научало меня. Ты расширил шаги мои, и не ослабели ноги мои. Буду преследовать врагов моих, и настигну их, и не возвращаюсь, пока они не погибнут. Стесню их, (так что) они не смогут встать, падут под ногами моими. И Ты опоясал меня силою на брань, низложил всех, восстающих на меня, под ноги мои. И показал мне хребет врагов моих, и ненавидящих меня истребил. Они вопияли, но не было спасающего, (обращались) ко Господу, но Он не услышал их. И развею их, как прах пред лицом ветра, счищу их, как уличную грязь. Избавишь меня от народного возмущения, поставишь меня главою народов. Народ, которого я не знал, послужил мне. По слуху повиновался мне; (а) иноплеменники солгали мне, иноплеменники одряхлели и уклонились от стезей своих. Жив Господь и благословен Бог! И да будет превознесен Бог спасения моего: Бог, Который воздаст за меня и покорил мне народы, избавил меня от гневных врагов моих. От восстающих на меня Ты удалишь меня, от мужа неправедного ты избавишь меня. Посему я исповедаюсь Тебе, Господи, среди народов я буду петь Твоему имени, прославляя спасение царя. Ты творишь милость помазаннику Своему, Давиду, и семени его до века (Пс. 17, 33–51).
   Видите, какую силу имело для царя Давида священное помазание, или, точнее, излияние елея на главу его, и чем был Бог для него, как царя народа избранного. Бог управлял, так сказать, всеми шагами, всеми действиями Давида, через него царствовал Сам над Израилем; царство Давида было, поистине, Господне царство. Но и Давид был царь по сердцу Божию (Деян. 13, 22), как засвидетельствовал о том Сам Бог, и был истинным пастырем народа еврейского, как царь и вместе пророк, научая его непрестанно правой вере и строгому благочестию знаменитыми своими боговдохновенными псалмами и стройным богослужением; он вел частые войны с внутренними и внешними врагами, победил всех их и доставил преемнику своему Соломону мирное царствование.
   Можно ли сказать о нашем отечестве настоящего времени, что оно есть Господне царство и Господь есть Владыка русского народа? По правой вере христианской, апостольской, неповрежденной мудрованиями человеческими, по православному чину богослужения и Таинств, по силе знамений и чудес, совершающихся от мощей прославленных угодников Божиих и чудотворных икон, и вообще по бесчисленным знамениям милости Божией, совершающимся доныне над верными христианами и по доброму, благочестивому житию немалого числа истинных христиан, между русскими, Россию можно назвать царством Господним. Это, впрочем, только с одной стороны.
   С другой же – по причине безбожия и нечестия многих русских, так называемых интеллигентов, сбившихся с пути, отпадших от веры и поносящих ее всячески, поправших все заповеди Евангелия и допускающих в жизни своей всякий разврат, – русское царство есть не Господне царство, а широкое и раздольное царство сатаны, глубоко проникшее в умы и сердца русских ложноученых и недоучек и всех, широко живущих по влечению своих страстей и по ложным, превратным понятиям своего забастовавшего ума, презирающего Разум Божий и откровенное Слово Божие. И потому смотрите, что творится в нем в настоящее время: повсюду забастовка учащихся и рабочего – в разных учреждениях – люда; шум партий, имеющих целью ниспровергнуть настоящий, установленный Богом монархический строй, повсюдное распространение дерзких безумных прокламаций, неуважение к авторитету власти, Богом установленной, ибо нет власти не от Бога; существующие же власти от Бога установлены, по апостолу (Рим.13, 1); дети и юноши вообразили сами себя начальниками и вершителями своей судьбы; браки потеряли для многих всякое значение, и разводы по прихоти умножились до бесконечности; многие дети покинуты на произвол судьбы неверными супругами; царствует какая-то бессмыслица и произвол. Это ли царство православное, это ли царство Господне? Наконец, допущен безнаказанный переход из православия в какую угодно веру; между тем как Тот же Господь, Которого мы исповедуем, в Ветхом Завете определил смертную казнь отвергшимся закона Моисеева (см. Евр. 10, 28).
   Всякое царство, разделившееся само в себе, опустеет, – говорит Господь, – и всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит (Мф. 12, 25). Если в России так пойдут дела и безбожники и анархисты – безумцы – не будут подвержены праведной каре закона и если
   Россия не очистится от множества плевел, то она опустеет, как древние царства и города, стертые правосудием Божиим с лица земли за свое безбожие и за свои беззакония (Вавилонское, Ассирийское, Египетское, Греческо-Македонское).
   Да воскреснет Бог и расточатся враги Его, и да бегут от Лица Его ненавидящие Его; как исчезает дым, да исчезнут; яко тает воск от огня, так да погибнут грешники от Лица Божия, а праведники да возвеселятся (Пс. 67, 1–4). Аминь.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [1, ч. 1, слово 19-е]

   С неба посмотрел Господь, увидел всех сынов человеческих. Из уготованного жилища Своего посмотрел на всех живущих на земле Тот, Кто создал особо сердца их и вникает во все дела их (Пс. 32, 13–15).
   Веруете ли вы, дорогие братия, в это несозданное, всевидящее, вечное, страшное Око, Которое создало два глаза всем живым созданиям, чтобы видеть ими не вдвойне все близкое или отдаленное и располагать свободою движений, снискивать пищу, избегать опасности для своей жизни и радоваться жизненной радостью?
   Вот это-то всевидящее, страшное Око, создавшее свет, солнце и всякие светы, всякие очи тварей, непрестанно день и ночь взирает на всех людей во вселенной и на каждого человека в особенности и вникает во все помышления и чувства, и во все дела их – в дела царей и подданных, начальствующих и подчиненных, ученых и простых, богатых и бедных, добрых и злых. Не дремлет и не спит Страж Израиля, разумею нового, т. е. христианского Израиля, или Церковь Христову и Россию, содержащую веру Христову православную.
   С престола, на котором восседает Он, призирает на всех, живущих на земле, и правыми мерами судит всей вселенной. «Все дадим Ему отчет», – говорил святой апостол Павел (см. Рим. 14, 12). Кому дано много, с того много и взыщется, а малые достойны снисхождения, как неведающие.
   Сегодня мы вспоминаем и празднуем торжественно восшествие на всероссийский престол нашего государя. Кто посаждает на престоле царей земных? Тот, Кто Один от вечности сидит на престоле огнезрачном и один, один в собственном смысле, царствует всем созданием – небом и землею со всеми обитающими на них тварями. Царям земным от Него единого дается царская держава; Он венчает их диадемою царскою. Он один поставляет царей и преставляет (сменяет, по слову Писания); посему царь, как получивший от Господа царскую державу, есть и должен быть самодержавен.
   Умолкните же вы, мечтательные конституционалисты и парламентеры! Отойди от Меня, сатана! Ты Мне соблазн: потому что думаешь не о том, что Божие, но что человеческое, – сказал Господь Петру прорекавшему (Мф. 16, 23). Отойдите и вы, противящиеся Божию велению. Не вам распоряжаться престолами царей земных: прочь, дерзновенные, неумеющие управлять и сами собою, но препирающиеся друг с другом и ничего существенно полезного для России не сделавшие. От Господа подается власть, сила, мужество и мудрость царю управлять своими подданными.
   Но да приблизятся к престолу достойные помощники, имеющие Божию, правую совесть и страх Божий, любящие Бога и Церковь Его, которую Он Сам основал на земле, и да бегут от престола все, у коих сожжена совесть, в коих нет совета правого, мудрого и благонамеренного, как это было недавно еще с первым министром- предателем.
   Вникните в слова пророка и царя Давида вы, особенно собирающиеся в третью Государственную Думу и готовящиеся быть советниками царю, которого держава занимает шестую часть света, и изучите всесторонне ее потребности и нужды, болезни и раны родины, ее бесчисленные сокровища земли и воды, коими так много пользуются иностранцы по непредприимчивости русских, и будьте правою рукою его, очами его, искренними и верными, деятельными доброжелателями и советниками Его, при этом богобоязливыми и неизменными вере и отечеству.
   Бог призывает вас к этому великому делу – благоустроения и умиротворения отечества. При этом помните, что отечество земное с его Церковью есть преддверие отечества небесного, потому любите его горячо и будьте готовы душу свою за него положить, чтобы наследовать жизнь вечную там.
   «Отче наш, – говорим мы, – иже еси на небесех». Видите, где пребывает во всей славе вечной Отец наш, Господь Бог? На небесах, там и отечество наше. Кто верен Богу, тот верен и царю.
   Напомню вам еще слова псалмопевца, пророка и царя: С неба посмотрел Господь, увидел всех сынов человеческих. Из уготованного жилища Своего посмотрел на всех живущих на земле Тот, Кто создал особо сердца их и вникает во все дела их (Пс. 32, 13–15). Следовательно, всех и судить будет строго. Аминь.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [1, ч. 2, слово 2-е]

   Вознес избранного из народа Моего:…святым елеем Моим помазал его… И истина Моя и милость Моя с ним, и именем Моим возвысится мощь его… Он будет звать Меня: Ты – Отец мои, Бог мой и Заступник спасения моего (Пс. 88, 20, 21, 25, 27).
   …Ни в одном народе, кроме русского, не сохранилось в такой торжественности, в таком блеске, и – скажем, самое главное – в такой полноте смысла и значения помазание царей на царство. В том виде, как оно совершается в России, в этом обилии молитв, в несказанном подъеме народной веры и всенародного благоговения, от него веет не только благочестными преданиями цветущей поры христианства, не только духом православной Церкви вселенской в Византии и ее благочестивых автократоров, начиная от равноапостольного Константина, но и духом седой библейской древности, с ее богооткровенным пророчеством, и мнится, елей царского помазания изливается и доныне на царей наших из того благословенного рога, из которого некогда Давид, царь по сердцу Божию, приял помазание от Святого посреди братьев своих: И почивал Дух Господень на Давиде с того дня и после (1 Цар. 16, 11–13). Несомненно, только близорукость, невежество или тенденциозность могут упускать из виду тесную связь, всегда существовавшую и существующую между государственными и общественными учреждениями народов и их религиозными верованиями.
   И несомненно же, глубокий смысл и важное значение царского помазания в России обусловливаются ее православием и ее самодержавием. Оттого и сохранился в этом торжестве дух библейской древности и заветы цветущих веков христианства, его святых отцов и учителей, – оттого, что в мире одна Россия православна и одна Россия самодержавна.
   Не станем говорить подробно о государственном значении самодержавия для нашего отечества, с его особенной историей, географическим положением, огромным пространством, разнообразием климатических условий, этнографическим составом, разноплеменным, разнокультурным, разноверным, с его государственными границами, инородческими окраинами, с его положением по отношению к народам Европы и Азии, с его расовыми славянскими особенностями, с его мировыми задачами и мировым призванием и проч. Здесь каждая мысль требует особого обсуждения, которое увлекло бы нас слишком далеко, да это и не входит прямо и непосредственно в круг проповедного церковного слова.
   Но есть в священном помазании православных царей сторона, теснейшим образом связанная с тем, что называется религиозной и христианской идеей. Ясно, что если мир не случайно произошел и не бессмысленно живет, если он управляется Промыслом, то Промысл Бога воздвигает в нем и царей, избирая потребного царя народу в то или другое время его существования. Эта мысль, общерелигиозная, прежде всего и исповедуется Церковью в священном помазании царей…
   Что такое священное помазание царей на царство?
   Это не простой торжественный обряд для впечатления на зрителя, не простой знак царского и государственного величия; кто думает так, тот слишком неглубок, слишком легкомыслен в суждении. Это и не одна молитва царя к Богу о помощи свыше, о наитии благодати, о даровании сил к служению, о просветлении царственного разума.
   Нет, здесь больше того: здесь боговенчанный царь вступает в священно-таинственный союз со своим народом, не при посредстве избрания или договора, всегда предполагающего взаимное недоверие, а при помазании от Духа Святого. Чему уподобить этот союз, как его изобразить? Думается, лучше всего изобразить словами древних евреев, обращенными к царю Давиду после его воцарения: Вот мы все пред тобою – кости твои и плоть твоя (2 Цар. 5, 1). Здесь само сравнение взято из слов первозданного Адама о жизни своей (см. Быт. 2, 23). Так царь и народ как бы сливаются в один могучий духовно-нравственный союз, подобный идеальной христианской семье, не мыслящей разделения, не допускающей недоверия, не допускающей иных отношений, кроме взаимной любви, преданности, самоотвержения и заботливости. И как в семейный союз нельзя ввести холодных отношений договора и учитывания прав каждого из членов семьи, а все здесь зиждется на взаимной любви и доверии родителей между собой, родителей и детей, братьев и сестер, – так точно и в идеальном христианском государстве. Отсюда – истинный христиански отеческий характер власти и властвования, отсюда же и истинно христианский, не рабский и принудительный, а сыновний и свободный характер повиновения. Велик такой союз царя и народа; он могуч и несокрушим, он наследует землю и будет исполнен успеха мерою полною, утрясенною…
   Но и сказанного мало. В помазании царя на царство слышится нам то слово Божие о царе, которое положено нами в начале нашего нынешнего поучения: Вознес избранного из народа Моего:…святым елеем Моим помазал его… И истина Моя и милость Моя с ним, и именем Моим возвысится мощь его… Он будет звать Меня: Ты – Отец мой, Бог мой и Заступник спасения моего (Пс. 88, 20, 21, 25, 27)[5]. Так священное помазание для царя является таинственным приятием непосредственно от Бога особых, ему только одному свойственных высших полномочий, отделяющих его от прочих людей: царь в помазании становится избранником Бога; ему вверяются от Бога правда и милость; ему усвояется право сыновства Богу; ему обещана и непосредственная помощь свыше в его царском служении. Царь является орудием Промысла в управлении народом и насаждении в жизни его начал Царства Божия. Эту истину, религиозную, таинственную, можно принять только верой; ее и принял и исповедует наш народ, когда говорит издревле на своеобразном языке в народных присловиях: «Царь – от Бога пристав»; «Правда – Божия, а суд – царев».
   Таким образом, в священном помазании царей наших сказалось торжество идей, в своем источнике богооткровенных, но до такой степени усвоенных духом нашего народа, что их можно назвать истинно народными, русскими. Здесь выразилось все существо русского государственного строя; его не поколебать никаким ветром занесенных из чуждых стран учений, и под красные знамена с надписями об изгнании «долой» этого строя можно привлечь только или гниль и отбросы народные, или сынов народа обманутых, введенных в заблуждение и кричащих «долой» только по недоразумению…
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 2, с. 263–268]

   Царя чтите (1 Пет. 2, 17). Вот наставление слова Божия, которое нужно особенно помнить в наши тревожные дни. Ложные учители восстали теперь в среде народа; они большей частью ослепленные злобой и ложью или обманутые своими наставниками – врагами России, иногда же выгнанные за негодность, лень и бунты, а нередко прямо подкупленные врагами нашего отечества (ибо чем же и жить им и на какие деньги есть, пить, иметь кров и одежду?), – эти ложные учители, желая сами над всеми властвовать, кричат теперь и пишут в подметных листках и на красных флагах, распевают и особо составленные песни, призывая ниспровергнуть царскую власть. Они обещают при этом, что если не будет царя и царской власти, то все скорби и недостатки жизни сами собою прекратятся и излечатся.
   Какое безумие! Это похоже на то, как если бы кто, желая вылечить больного человека, отрезал ему голову. Ибо царь – глава народа; без царя, как говорит история и нашего отечества и других народов, всегда государствам грозила гибель.
   Впрочем, верные сыны Церкви привыкли учение человеческое проверять словом Божиим, а слово Божие ясно говорит нам, что Сам Всевышний поставляет царей на престол (см. Дан. 2, 21). Сам Господь в Ветхом Завете повелел пророкам помазать на царство Саула, Давида, Соломона и других царей и называл их Своими избранниками и помазанниками.
   В Новом же Завете Господь Иисус Христос повелел наравне с обязанностями к Богу исполнять и обязанности к царю, когда сказал: Отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу (Мф. 22,21); то же проповедовали верующим и святые апостолы: Бога бойтесь, царя чтите (1 Пет. 2, 17).
   Но обратите внимание на то, какие в то время были цари? То были цари-язычники, которые мучили и избивали христиан, такие цари, которых сами язычники называли извергами и изобретателями преступлений. И, однако, даже этим царям Господь повелевает покоряться. Видно, действительно, царская власть освящена
   Богом; видно, нужна она для блага народов. Не скрывает никто, что могут быть, и действительно бывали, цари дурные, как наказание Божие народу, как испытание свыше, но восставать против царя и царской власти для избавления отечества от тех или других непорядков и несовершенств – это то же самое, что для избавления от болезни предлагать лекарство, которое гораздо гибельнее самой болезни и приносит смерть.
   Если же о царях-язычниках и о царях злых сказано в слове Божием, что нужно молиться о них и почитать их, то что же нужно сказать о наших русских царях, православных?
   Воистину, великий грех забывать то, что они сделали для нашего отечества!
   Самое страшное зло и несчастие испытал народ наш именно во время безгосударное, когда не было царя на Руси или когда злодеи восставали на царскую власть; народ русский спасся от погибели только избранием царя из того рода Романовых, который и доныне царствует в России.
   И сколько добра сделали народу цари русские! Они избавили его от внешних врагов; расширили его царство, устроили войско; ввели просвещение; заботились о святой вере, защищали ее во всем мире, освободили и другие славянские племена от полной гибели, освободили крестьян в России от крепостного рабства. И понятно, почему русский народ создал мудрое присловие: «Без царя земля – вдова, без царя народ – сирота; царь – от Бога пристав».
   Искони наш народ был царелюбивым. В глубокой древности иностранцы, посещавшие землю нашу, удивлялись этой великой русской добродетели и только ею объясняли, почему Русское царство, которое было самым малым и незначительным посреди других, при множестве врагов, при самых тяжких условиях жизни, как евангельское зерно горчичное, разрослось в великую державу, в великое, многоветвистое дерево, что укрыло и дало покой и счастье многим племенам и народам на огромнейшем пространстве земли. Бог на небе и царь на земле – вот чем жил русский человек.
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 2, с. 502–504]

   …Бог по образу Своего небесного единоначалия устроил на земле царя; по образу Своего вседержительства – царя самодержавного; по образу Своего царства непреходящего, продолжающегося от века и до века, – царя наследственного.
   О, если бы все цари земные довольно внимали своему небесному достоинству и к положенным на них чертам образа небесного верно присоединяли требуемые от них богоподобную правду и благость, небесную недремоту, чистоту мысли, святость намерения и деятельности! О, если бы все народы довольно разумели небесное достоинство царя и устроение царства земного по образу небесному и постоянно себя ознаменовывали чертами того же образа, – благоговением и любовью к царю, смиренным послушанием его законам и повелениям и взаимным согласием и единодушием и удаляли от себя все, чему нет образа на небесах, – превозношение, раздор, своеволие, своекорыстие и всякое зло мысли, намерения и действия! Все царства земные были бы достойным преддверием Царства Небесного. Россия, ты имеешь участие в сем благе паче многих царств и народов. Держи, что имеешь, дабы кто не восхитил венца твоего (Откр. 3, 11).
   …У некоторых народов в наши времена о государственном устройстве и об отношениях между предержащей властью и подданными столько споров и распрей, что от них все общественные связи трещат, все столпы политических зданий колеблются; пусть бы они прочитали у нас (русских) явственнее на сердцах, чем на хартиях, написанное краткое, но всеобъемлющее постановление государственное, которое заключается в следующих словах: святость власти и союз любви между государем и народом…
   (Свт. Филарет (Дроздов)) [14]

Свобода, ее истинное и ложное понимание


   Есть трудность в том, каким способом согласить и соединить повиновение и свободу, когда их направления представляются противоположными: свобода хочет расширять человеческую деятельность, а повиновение ограничивает ее. В сем случае дело зависит наиболее от того, как понимают свободу. Ибо едва ли есть в языках человеческих слово, которое столько было бы подвержено неправому пониманию и злоупотреблениям, как слово «свобода».
   Некоторые под именем свободы хотят понимать способность и невозбранность делать все, что хочешь. Это мечта, и мечта не просто несбыточная и нелепая, но беззаконная и пагубная.
   Знаете ли, кто первый на земле прельщен был сею мечтою? Первый человек, Адам. Получив при сотворении высокие способности и могущественные силы, быв поставлен владыкою рая и земли, он пользовался обширнейшею свободой, какую может иметь сотворенное существо. Но и сей свободе поставлен был предел – древо познания добра и зла. Адаму не предоставлено было свободы вкусить от плода его. Злоупотребите ль свободы, старейший человека, чрез злоупотребление свободы сделавшийся духом тьмы и злобы, темными внушениями научил тому же злоупотреблению человека. Человек захотел иметь свободу совершенно неограниченную, как Бог, и дерзнул переступить за предел, положенный заповедию Божиею. И что же последовало? Он не только не приобрел большей свободы, но утратил большую часть и той, которую имел, и если бы и не осудил его Бог, то естественная необходимость поврежденной грехопадением его природы так же осудила бы его на рабский труд: В поте лица твоего будешь есть хлеб (Быт. 3, 19).
   (Свт. Филарет (Дроздов)) [15, с. 269–270]

   Как же правильнее понять и определить свободу? Любомудрие учит, что свобода есть способность и невозбранность разумно избирать и делать лучшее и что она по естеству есть достояние каждого человека. Чего бы, кажется, и желать более? Но сие учение имеет свой свет на высоте умозрения природы человеческой, как она должна быть, а нисходя к опыту и деятельности, какова она есть, оно встречает темноту и преткновения.
   В неисчислимости рода человеческого многие ли имеют такой открытый и образованный разум, чтобы верно усматривать и отличать лучшее? И те, которые видят лучшее, всегда ли имеют довольно силы решительно избрать оное и привести в действие? От лучших из человеков не слышим ли жалобы: желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу (Рим. 7, 18)? Что сказать о свободе людей, которые хотя не в рабстве ни у кого, но покорены чувственности, обладаемы страстью, одержимы злой привычкой? Свободен ли корыстолюбец? Не закован ли в золотые оковы? Свободен ли плотоугодник? Не связан ли если не жестокими узами, то мягкими сетями? Свободен ли гордый и честолюбивый? Не прикован ли не за руки и за ноги, но головой и сердцем, не прикован ли к своему собственному истукану?
   Таким образом, опыт и сознание, по крайней мере некоторых людей, в некоторых случаях не говорят ли того, что вообще говорит Божественная Истина: Всякий, делающий грех, есть раб греха (Ин. 8,34)?..
   Наблюдение над людьми и над обществами человеческими показывает, что люди, более попустившие себя в сие внутреннее, нравственное рабство – в рабство грехам, страстям, порокам, – чаще других являются ревнителями внешней свободы, сколь возможно расширенной свободы в обществе человеческом пред законом и властью. Но расширение внешней свободы будет ли способствовать им к освобождению от рабства внутреннего? Нет причины так думать. С большей вероятностью опасаться должно противоположного. У кого чувственность, страсть, порок уже получили преобладание, тот по отдалении преград, противопоставляемых порочным действиям законом и властью, конечно, неудержимее прежнего предастся удовлетворению страстей и похотей и внешней свободой воспользуется только для того, чтобы глубже погружаться во внутреннее рабство. Несчастная свобода, которую, как изъяснился апостол, употребляют для прикрытия зла (1 Пет. 2, 16)! Благословим закон и власть, которые, поставляя, указывая и защищая по необходимости поставленные пределы свободным действиям, сколько могут, препятствуют злоупотреблению свободы естественной и распространению нравственного рабства, то есть рабства греху, страстям и порокам.
   (Свт. Филарет (Дроздов)) [15, с. 270–271]

   Что же есть истинная свобода и кто может ее дать, и особенно возвратить утратившему ее грехом? Истинная свобода есть деятельная способность человека, не порабощенного греху, не тяготимого осуждающей совестью, избирать лучшее при свете истины Божией и приводить оное в действие при помощи благодатной силы Божией.
   Возвратить эту свободу рабу греха может только Тот, Кто даровал ее при сотворении безгрешному человеку. Это объявил сам Творец свободы: Если Сын освободит вас, то истинно свободны будете (Ин. 8,36). Если пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики, и познаете истину, и истина сделает вас свободными (Ин. 8, 31–32). Иисус Христос, Сын Божий, в воспринятом естестве нашем пострадав и умерев за нас, Своей Кровью очистил совесть нашу от мертвых дел (Евр. 9, 14), и, расторгнув узы смерти Своим воскресением, расторг и связующие нас узы греха и смерти, и, по вознесении Своем на небо, ниспослав Духа истины, даровал нам чрез веру свет Своей истины – усматривать лучшее, и Свою благодатную силу – творить оное.
   Вот свобода, которой не стесняет ни небо, ни земля, ни ад, которая имеет пределом волю Божию, и это не в ущерб себе, потому что и стремится к исполнению воли Божией, которая не имеет нужды колебать законные постановления человеческие, потому что умеет в них усматривать ту истину, что Господне царство, и Он обладает народами (Пс. 21, 29), которая не принужденно чтит законную человеческую власть и ее повеления, непротивные Богу, посколько светло видит ту истину, что нет власти не от Бога, существующие же власти от Бога установлены (Рим. 13,1). Итак, вот свобода, которая совершенно согласна с повиновением закону и законной власти, потому что она сама того хочет, чего требует повиновение.
   (Свт. Филарет (Дроздов)) [15, с. 272–273]

   Всеми теперь овладела горячка и жажда свободы. Но свобода большинством понимается неправильно – не по Божию разуму, а по человеческому, слепому, именно понимается как повод к угождению плоти, в которой не живет доброе. Ибо все, что в мире: похоть плоти, похоть очей и гордость житейская (1 Ин. 2,16), она не от Отца Небесного, а от мира сего, она вражда против Бога.
   Возьмем для примера свободу печати, представители которой в шутку или всерьез называют ее «шестой великой державой». Всеми силами они добивались от правительства этой свободы и добились. Но что же это за свобода? Свобода иных скорописцев писать и печатать все, что ни попало на глаза, что только пришло на ум, или то, чем бы можно было напакостить ненавидимому человеку или обществу, и прежде всего свобода обливать литературной грязью свою же пишущую братию, – братию добросовестную, верующую, разумную, искреннюю, патриотическую – истинную соль, свет литературы. Что же это за свобода? Это – восстание, чернильный поход против истинной свободы, попытка уничтожить в печати все, что есть истинного, разумного, идеального, прекрасного, твердого в вере, политике, общежитии, в семье, в воспитании, в домашних и общественных работах, в государственном управлении. Отвратительно читать в некоторых мелких газетах, а иногда и крупных, ругательные выходки против газет серьезных, в которых многое из напечатанного как елей, как бальзам для сердца прямого, правого, нелукавомудрствующего.
   Возьмем еще свободу политическую, свободу религиозную. Печать дождалась от правительства и этой свободы. Что же вышло? Все газеты и журналы заговорили о политике на сотни ладов, кто во что горазд и кто чем, каким складом мысли богат. Все высшие, даже иные средние учебные заведения ринулись в политику, до понятия которой не доросли, и, задавшись политикой, забыли, что они воспитанники, забыли свои книги, свои специальности, критикуют и дразнят своих профессоров и, пожалуй, ректоров, потребовали себе автономии, как мужи зрелого возраста, устранили начальство, как и подобает будто бы самостоятельным, и провозгласили безначалие; а то и в Государственную Думу они залезть не прочь. А там что будут делать? Догадаться всякому нетрудно. А что, если и простой народ от сохи и косы пойдет заниматься только политикой? Кто будет пахать и косить?
   А что такое свобода в вере, которая допущена даже правительством? Свобода исповедовать веру, какую кто хочет; при этом даже православным не возбраняется оставлять свою веру и идти хотя бы в магометанство и идолопоклонство. Свобода в вере допускает, по-нынешнему, хулить всячески, кто только захочет, и свою веру православную, потому что исповедники других вер уважают и хвалят свою веру или иноверие, а писатели неблагонамеренные, по Крещению православные, действительно свободно, без зазрения совести дурно отзываются о православной вере, и о Церкви Православной, и о пастырстве ее. В особенности в хулении православной веры превзошел всех граф Лев Толстой – совершенный отступник от Бога, поклонник своего «я», поклонник слепого разума человеческого. Он в силу ложно понимаемой свободы мысли и поклонения человеческому разуму отверг и Бога, и творение мира, и падение человека, и воссоздание его, и вообще всю Священную историю, всю веру, всякую надежду благую, праведную, Богом данную людям, – отверг все святое и оставил человечество ни с чем, только с его грехами, скорбями, бедами, болезнями, смертями, без всякого просвета, без всякой надежды на лучший, вечный мир. Это ли еще не свобода нынешнего века и нынешнего отступнического человечества?! Это ли свобода, чтобы вконец убить веру и надежду народа?!
   Грешили наши предки, но грех грехом и называли, а нынешние либералы, согрешая, стараются грех оправдать, будто бы он законное дело. Возьмите вы грехи похоти плотской – все это, по их учению, не только простые слабости человеческой природы, но и законы природы, ее требования. Находятся между ними такие, которые боготворят и саму страсть плотскую, как в древности поклонники Афродиты. И вся эта мерзость печатается, и ее читают, и о ней рассуждают без омерзения, без отвращения, как будто о достойном внимания! Это ли свобода? Нет, это не свобода, а ужасное рабство греху и страстям, имеющее последствием страшную казнь Божию, истребление рода и муку вечную. Всякий, делающий грех, есть раб греха; но раб же не пребывает в доме вечно; сын (истинной свободы) пребывает вечно (Ин. 8, 34–35). Истинные христиане должны распинать и искоренять страсти. Те, которые Христовы, распяли плоть со страстями и похотями (Гал. 5,24).
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [3,ч. 3]

   Дух льстивый уловил современных ученых на доверии к разуму человеческому, на обожении его, на доверии к греховной свободе человеческой, разумеваемой как свобода на всякое зло, как свобода не ведать и не чтить Бога, как свобода от всякого подчинения закону Божию, как свобода на всякую забастовку, как свобода от учения. На эти удочки уловлены все интеллигенты, соблазнившие простонародье, работающее в городах. Погибает Россия от беззакония, от безволия!
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [3,ч. 3]

   Свобода печати всякой сделала то, что Священное Писание, книги богослужебные и святоотеческие писания пренебрегаются, а читаются почти только светские книжонки и газеты; вследствие этого вера и благочестие падают; правительство либеральничающее выучилось у Льва Толстого всякому неверию и богохульству и потворствует печати, смердящей всякою гадостью страстей. Все дадут ответ Богу – все потворы.
   (Св. прав. Иоанн Кронштадтский) [6]

   …Чаще всего видим, что о полной воле мечтают, всякой и самой благодетельной зависимостью тяготятся большей частью не люди зрелые и опытные, а именно юнейшие. Во имя чего раздаются их жалобы, во имя чего они готовы отойти и, действительно, часто отходят в страну далече[6]? Во имя свободы. И воистину, свобода – это великий дар Божий, благороднейшее свойство благороднейших людей, но нередко та же свобода, ложно понятая и ложно направленная, обращается в губительного идола, требующего человеческих жертв… И смотрите, поучаясь: вот вам в образе приточного юнейшего сына[7] наглядный и разительный пример того, к чему приводит светлая сила свободы, обратившаяся во тьму, как бы в исполнение слова Христова: «Если свет, что в тебе, становится тьмою, то какая же тьма!..» (см. Мф. 6,23; Лк. 11,35). Блудный сын, начав с того, что тяготился зависимостью от любящего отца, восставал против власти его во имя свободы и своего достоинства, кончил тем, что прежде всего сделался рабом своих страстей, предавшись жизни разгульной и порочной, а потом обратился и буквально в настоящего раба – свинопаса, спустился, наконец, до состояния скотоподобия, со свиньями живя и со свиньями питаясь (см. Лк. 15, 15–16). Итак, где же свобода и где человеческое достоинство?
   Не так ли и мы во взаимных отношениях и на всех поприщах жизни, порываясь к свободе, ищем произвола, тяготимся требованиями закона, предписаниями долга, повиновением воле и руководству власти, готовые восстать против всего по образу блудного сына? Это правда, что человек при самом сотворении своем получил из рук Творца свободу как венец, украшение и особое достоинство среди прочих тварей земных; и то правда, что свобода во всей обширной области применения – свобода совести, свобода мыслей и чувства, свобода народная, государственная – составляла предмет горячих желаний и возвышенных стремлений лучших и благороднейших деятелей человечества. Но и то верно, что вредно эту свободу понимают так, как понимал ее блудный сын, употребляя ее, по словам апостола, для прикрытия зла (см. 1 Пет. 1.16); и то верно, что свободу, это высокое отличие человека от животного, обращают как раз наоборот – в средство приравнять его к животному. Забывают, что этот дар слишком высок и поэтому требует особой осторожности в пользовании им: чем с большей высоты упадешь, тем сильнее расшибешься… По словам одного глубокого духовного мыслителя, «от свободы один неверный шаг – и уже пропасть» [8] греха и рабства. Свобода и в отсутствии закона, не в отрешении от всяких обязанностей: свобода в свойствах тех побуждений, по которым закон и обязанности выполняются. Можно исполнять их по страху наказания, по силе принуждения в той или другой форме, – и тогда человек остается рабом, но можно исполнять их по любви, по убеждению, из глубокого и искреннего желания достигнуть нравственного совершенства, – и тогда свобода только возвышается исполнением закона.
   Слово Божие нередко говорит нам об этом. «Если я добровольно делаю, имею награду» (см. 1 Кор. 9, 17), – заявляет апостол. Он же поучает: «Если можешь быть свободным, больше поработи себя» (см. 1 Кор. 7, 21); «повинуйтесь не как чело-векоугодники, но как рабы Христовы, от души, и как свободные» (см. 1 Пет. 2, 16). «Все мне позволено», – говорит апостол, все мне позволено – это свидетельство о полной и безусловной свободе человека; «но не все на пользу, но не все назидает, но пусть мною ничто не обладает» (см. 1 Кор. 6, 12; 10, 23): это предупреждение от излишества и крайностей свободы. «Будучи свободен от всего, я сам себя всему поработил» (см. 1 Кор. 9, 19) – вот замечательные слова, разрешающие вопрос о том, как сохранить свободу при исполнении закона. Учащиеся дети, юные и юнейшие! Не помнятся ли и вам из вашей жизни и неразумные сетования на строгость требования долга, и недовольство правилами учебной жизни, определяющими ваше поведение, и, наконец, не припоминаются ли воздыхания о мнимой свободе, которая представляется там, за стенами школы, в открывающейся после нее жизни с заманчивым отсутствием всяких стеснений, обязанностей, повиновения? Да, и мы повторяем вам слова Писания: К свободе призваны вы, братия (Гал. 5, 13), но повторяем с прибавлением слов того же Писания: «Берегитесь, однако, чтобы эта свобода не обратилась в прикрытие зла» (см. 1 Петр. 2, 16) и не обратила бы вас в рабство «греху» (см. Рим. 17) и «тлению» (см. 2 Пет. 2, 19 и еще: Рим. 6, 16, 19). Раб, призванный в Господе, есть свободный Господа… (1 Кор. 7, 22.) Ибо тот истинно свободен, кто во всякое время может господствовать над своими желаниями и склонностями, кто может повелевать самим собою, кто может и умеет своей, грехом испорченной плотской и страстной природе чрез самоотречение и последование закону Христову указать путь к небу и совершенству. А если нет этого, то внешне свободный становится в духовном отношении рабом, и сбывается во всей силе над нами слово Священного Писания: Всякий, делающий грех, есть раб греха (Ин. 8,34) и еще: Кто кем побежден, тот тому и раб (2 Пет. 2, 19). Таким образом, при отсутствии нравственной свободы всякая другая свобода есть только путь к погибели. Учитесь же быть свободными в истинном смысле, в смысле свободы от грехов и страстей; учитесь владеть собою, свободно подчиняя себя легкому пока и немногосложному долгу. Слышанная нами сегодня история блудного сына в первой половине своей печальная во второй – светла и радостна. Но помните, не все подобные истории кончаются так же благополучно. Будем же осторожны! Не станем бросаться на призрак свободы и в деле свободы истинной станем руководствоваться не прихотями и произволом, не обольстительными внушениями разнузданности и своеволия, не соблазнительными учениями мира, а непогрешимым словом нашей святой веры. А она говорит нам словами апостола: Где Дух Господень, там свобода (2 Кор. 3, 17); она говорит нам словами Самого Иисуса Христа: Если пребудете в слове Моем, то вы истинно Мои ученики, и познаете истину, и истина сделает вас свободными (Ин. 8,31–32). Аминь.
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 1,с. 186–189]

   Повинуитеся всякому человеческому начальству Господа ради… Как свободные, не как употребляющие свободу для прикрытия зла, но как рабы Божии (1 Пет. 2, 13, 16)…Уместны ли мысль о повиновении и вместе мысль о свободе, стоящая у апостола рядом, одна подле другой? Не станем скрывать, что так называемые анархические стремления, в прежнее время прямо и явно становившиеся во враждебное отношение к христианству, в наши дни, в системах некоторых мыслителей, нередко популярных, стараются прикрыться именем Евангелия. Не нужно доказывать, что по размерам опасности для государств и народов взрывы и злодеяния заграничных анархистов – это только игрушки сравнительно с указанными стремлениями перевести теории безначалия на почву религии и тем открыть ему доступ в народные массы. Только тот, кто не умеет мыслить последовательно и доводить до конца положения мысли, только тот может не понимать, к чему ведут эти отрицания во имя Евангелия – отрицания государства, власти, суда, присяги, службы, всякой политической и общественной организации, Церкви, труда, науки, искусства и проч. Давно с изумительным проникновением в глубь назревающих событий и с необыкновенной силой слова отметил это древний пророк: И что будет с народом, то и со священником; что со слугою, то и с господином его; что со служанкою, то и с госпожею ее; что с покупающим, то и с продающим; что с заемщиком, то и с заимодавцем; что с ростовщиком, то и с дающим в рост… И сейчас же пророк указывает конец такого порядка, точнее – беспорядка жизни: земля опустошена вконец и совершенно разграблена, рассыплется и опустошится вселенная, и расточатся живущие на ней: ибо Господь изрек слово сие (см. Ис. 24, 1–3). Таков конец человеческих учений, желающих устроить жизнь на началах ложно понятой и односторонней свободы, которая исключает всякий долг, покорность и повиновение.
   Замечательно учение христианства об этом предмете; замечательно именно тем, что оно не только допускает, как уступку, но непременно требует, как бы коренного условия, требует вмещения и свободы, и повиновения. Таким образом, повиновение христианское есть повиновение особенное, запечатленное, как все в христианстве, характером свободы, неразлучной с сознанием, следовательно, характером нравственным.
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 1, с. 207–209]

Опасность революции


   Пройдет более чем полвека. Тогда злодеи поднимут высоко свою голову. Будет это непременно. Господь, видя нераскаянную злобу сердец их, попустит их начинаниям на малое время, но болезнь их обратится на главу их, и на верх их снидет неправда пагубных замыслов их. Земля Русская обагрится реками кровей, и много дворян побиено будет за великого государя и целость самодержавия его, но не до конца прогневается Господь и не попустит разрушиться до конца земле Русской, потому что в ней преимущественно сохраняются еще Православие и остатки благочестия христианского.
   (Прп. Серафим Саровский) [17]

   …Произойдет великая продолжительная война и страшная революция в России, превышающая всякое воображение человеческое, ибо кровопролитие будет ужаснейшее: бунты Разинский, Пугачевский, Французская революция – ничто в сравнении с тем, что будет с Россией. Произойдет гибель множества верных Отечеству людей, разграбление церковного имущества и монастырей; осквернение церквей Господних; уничтожение и разграбление богатства добрых людей, реки крови русской прольются. Но Господь помилует Россию и приведет ее путем страданий к великой славе…
   (Прп. Серафим Саровский) [17]

   Гонения и мучения первых христиан, возможно, повторятся… Ад разрушен, но не уничтожен, и придет время, когда он даст о себе знать. Все монастыри будут разрушены, и имеющие власть христиане будут свергнуты… Это время – не за горами. Попомните это мое слово. Вы доживете до этих времен. <…> Придет время, когда Оптиной будет тяжело. Быть может, это и к лучшему.
   …Мы-то уж уйдем, а вы будете участником и современником всех этих ужасов… До ужасных времен доживете вы… Помяните мое слово, что увидите вы «день лют».
   До страшных времен доживем мы, но благодать Божия покроет нас. Повсюду ненавидят христианство. Оно – ярмо для них, мешающее жить вольно, свободно творить грехи. Разлагается, тлеет, вырождается новейшее поколение. Хотят без Бога жить. Ну, что же? Плоды такой жизни очевидны… Антихрист явно идет в мир. Но этого в мире не признают… Отсюда, из монастыря, виднее сети диавола… А в последние времена храмы будут разрушены. А на их месте будут устроены идольские капища и проч. Монастыри будут в великом гонении и притеснении. Истинные христиане будут ютиться в маленьких церковочках… Вы доживете до этих времен, тогда вы скажете: «Да, помню, все это говорил мне батюшка Варсонофий»…
   (Прп. Варсонофий Оптинский) [17]

   В царствах более или менее союзных с Россией и частью соседних, у многочисленных народов образованных, в минуты дремания правительств из вертепов тайных скопищ, безнравственных и безбожных, внезапно исторгся вихрь мятежа и безначалия, который, колебля и разрушая порядок одного царства за другим, угрожает миру и безопасности всех народов Европы и против державы Российской особенно дышит яростью с шумом и воплями, как против сильной и ревностной защитницы законной власти порядка и мира…
   (Свт. Филарет (Дроздов)) [14]

   Род лукавый и огорчающий, род, который не сохранял правоты сердца и не был верен пред Богом духом Своим (Пс. 77, 8), волнует народы… царства, разделившиеся сами в себе, колеблются… неправда домогается восхитить силу, а сила не достаточно чтит правду… мечтают на мятеже основать законность, во всенародных распрях найти источник общественного согласия, иметь свободное управление посредством порабощенного правительства… безначалие хочет быть началом очевидно не созидательным, а разрушительным.
   (Свт. Филарет (Дроздов)) [14]

   …В наше время у некоторых народов возникла новая мудрость, которая вековыми трудами государственной мудрости обработанные и усовершенствованные государственные установления находит не только требующими исправления, но совсем негодными и хочет все переломать и перестроить. По огромности предприятия можно подумать, что это, должно быть, огромная мудрость: и вот случай прельщения. Итак, может быть, не излишне испытать сию новую мудрость на оселке апостольском. Чиста ли она? – Нет. Она совсем не говорит о благоговении к Богу, которое есть единственный источник чистоты и потому не имеет мысли о том, что христианство называет чистотой. Мирна ли она? – Нет, она живет и дышит распрями не только ее последователей с непоследователями, но и последователей между собою. Кротка ли? – Надменна и дерзновенна. Исполнена ли милости и плодов благих? – Нет, жестока и кровожадна. Несомненна ли? – Напротив, она ничего не произвела, кроме сомнений, подозрений, нареканий и недоверенности…
   Страстные любители знаний могут возразить, что это – смешение понятий: что иное – знание, а иное – деятельность, иное – мудрость, а иное – добродетель. Не спорим, что они разделены в понятии, но так ли в жизни? Можете взять отдельно голову и сердце – мертвые, но в живом человеке они находятся в единстве и голова не живет без сердца. Так, можете взять отдельно мудрость и добродетель в мертвом понятии, но в истинной жизни они находятся в единстве; ум не живет без сердца, а мудрость – без добродетели.
   (Свт. Филарет (Дроздов)) [14]

   Горе государству и обществу, которое живет раздором составляющих его сил: этот дом, разделившийся в себе, не устоит. Для вдумчивых наблюдателей нашей русской действительности не тайна, что такое именно горе до некоторой степени грозит и дому нашей государственности и общественности. Скрывать это или замалчивать и неразумно, и непатриотично. Раскол народа и образованных классов, разъединение их в идеалах и началах церковной и государственной жизни, дав раздор «отцов и детей», ярко отмеченный в русской семье нашей литературой, – все это явления тревожные. Но есть нечто еще прискорбнее. Будем и здесь говорить до конца откровенно. Часть русского общества, или так называемая интеллигенция, взросшая на чужих идеалах, оторванная от народной русской почвы, не понимающая и не разделяющая бытовых, религиозных и государственных основ народа, как они проявились в тысячелетней нашей истории, давно уже стала противополагать себя правительству, незаконно присвоив себе название «общественных сил». Без сомнения, совершенно несправедливо отождествлять ее с истинными и действительными общественными силами. Но нередко самозванцам удается пристроиться к силам общества действительным и внести в них смуту. И не раз наблюдалось у нас явление, достойное глубокой жалости: мнимые представители общества говорили приблизительно так: «Мы – общество, а там-то государство, мы – земство, а там-то правительство; мы хотим одного, государство желает другого; наша задача – легально или нелегально бороться с правительством»… Эта «игра в наших и ваших», недостойнейшая, позорнейшая и опасная игра, имеет за собою целую историю: она опирается на ту нами упомянутую часть интеллигенции, которая привыкла жить так называемой оппозицией правительству, и притом только ради самой оппозиции. Одному царствованию она оппонировала ради другого, минувшего, что вчера она преследовала и с кем или с чем боролась, то сегодня она уже выставляла своим знаменем для борьбы. Сегодня, например, недовольство реформами 60-х годов и требование увенчать их здание, завтра – те же реформы – уже знамя для борьбы с национально-государственной работой 80-х годов; сегодня приветствие активной борьбы с правительством, чуть ли не одобрение деятельности социал-революционеров и анархистов, сношения с ними, поддержка и братание вплоть до цареубийства 1 марта, а вслед за этим – непротивление злу; еще немного – возрождение идеализма; в следующей момент – экономический материализм; потом – обновленное христианство; потом – ницшеанство и так далее, переход от одной крайности в другую в области мысли и общественного уклада. Единым и связующим началом во всем этом брожении служила и служит лишь оппозиция существующему в данное время строю государственной жизни, какой-то больной зуд оппозиции, которая является и сущностью, и программой, и содержанием всей работы упомянутых лиц, занятием всей их жизни.
   …Если враги в злобе своей будут сильны и сплочены, а сыны отечества равнодушны или разделены между собой, считая себя одни – в лагере общества, другие – в стане правительства, тогда кто же станет работать для государства, тогда как устоять царству нашему? Разделившееся само в себе, оно опустеет. А этого и нужно врагам России, видам которых и служат деятели нашей пресловутой «общественной оппозиции». Нет, пусть именно общественные свободные силы окружат власть государственную почетом, доверием, уважением, общим сочувствием и общей готовностью содействовать ей в тяжкой работе ее и на окраине, и везде в России.
   (Свмч. Иоанн Восторгов) [12, т. 2, с. 416–420]

   Как шла французская революция? Сначала распространились материалистические воззрения. Они пошатнули и христианские, и общерелигиозные убеждения. Пошло повальное неверие: Бога нет, человек – ком грязи; за гробом нечего ждать. Несмотря, однако, на то, что ком грязи можно было всем топтать, у них выходило: не замай! не тронь! дай свободу! И дали! Начались требования – инде разумные, далее полуумные, там безумные. И пошло все вверх дном.
   Что у нас? У нас материалистические воззрения все более и более приобретают вес и обобщаются. Силы еще не взяли, а берут. Неверие и безнравственность тоже расширяются. Требование свободы и самоуправства выражается свободно. И вот выходит, что и мы на пути к революции!
   (Свт. Феофан Затворник) [17]

   …Под именем апокалипсической Иезавели[9] можно понимать не только иезуитов, но и модную культуру вообще, с которой боролись все российские патриархи последних веков и с которой перестали бороться предстоятели Церкви после патриархов. Культура эта шла к нам из Европы, а с половины XVIII столетия преимущественно из Франции, где эпоха Людовика XIV и XV была законодательницей модной культуры для всего света, в том числе и для нашего отечества.
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →