Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Не было проведено ни единого эксперимента – и таковой невозможен – в доказательство существования времени.

Еще   [X]

 0 

Мадам Помпадур. Некоронованная королева (Павлищева Наталья)

Ее величали «некоронованной королевой Франции». 20 лет она держала в руках одного из самых ветреных монархов Европы – Людовика XV. Конечно, удачливые фаворитки были и до нее, и после – но ни одна не сравнится с легендарной мадам Помпадур. А ведь, казалось бы, у дочери лакея и содержанки не имелось никаких шансов подняться так высоко, тем более что в детстве она была тощей и некрасивой – настоящий «гадкий утенок», – но еще тогда знаменитая гадалка Лебон предсказала, что эта дурнушка завоюет королевское сердце.

Год издания: 2011

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Мадам Помпадур. Некоронованная королева» также читают:

Предпросмотр книги «Мадам Помпадур. Некоронованная королева»

Мадам Помпадур. Некоронованная королева

   Ее величали «некоронованной королевой Франции». 20 лет она держала в руках одного из самых ветреных монархов Европы – Людовика XV. Конечно, удачливые фаворитки были и до нее, и после – но ни одна не сравнится с легендарной мадам Помпадур. А ведь, казалось бы, у дочери лакея и содержанки не имелось никаких шансов подняться так высоко, тем более что в детстве она была тощей и некрасивой – настоящий «гадкий утенок», – но еще тогда знаменитая гадалка Лебон предсказала, что эта дурнушка завоюет королевское сердце.
   Судьба маркизы Помпадур – сказка о Золушке, ставшая былью: удачное замужество, открывшее ей дорогу в Версаль, счастливое стечение обстоятельств, поразительная решительность, граничащая с наглостью (чего стоит ее заявление: «Я изменю мужу только с королем!»). Будучи, по собственному признанию, совершенно фригидной, эта «ледышка» умудрилась стать символом альковных утех. Не имея в юности лишнего платья – превратилась в «икону стиля» и законодательницу мод. В приемной у дочери лакея теперь толпились всесильные министры, ожидая разрешения поцеловать ручку. «Гадкий утенок» вырос в прекрасного лебедя, сохранив влияние на короля даже после того, как тот пресытился ею как любовницей…
   Читайте новую книгу от автора супербестселлеров «Княгиня Ольга» и «Последняя любовь Екатерины Великой» – волнующий роман о возвышении, фактическом царствовании и безвременной гибели самой знаменитой фаворитки в истории!


Наталья Павлищева Мадам Помпадур. Некоронованная королева


Счастье в жизни предскажет гаданье…

   Она чуть хрипловато крикнула Розалине:
   – На сегодня достаточно, остальные пусть придут завтра.
   Конечно, это расстроит тех, кто не смог попасть немедленно, но надо же считаться и с ее возможностями. Большинству просто нечего говорить, который день ни единого яркого лица, у всех совершенно обычные судьбы, даже придумать нечего. И зачем им нужно знать свое бесцветное будущее?
   Услышав за дверью шум разочарованных отказом посетителей, она решила прийти на помощь Розалине и попросить оставшихся явиться завтра с утра, мол, сегодня слишком устала.
   Ожидавших в приемной было немного – меньше десятка человек. Мадам Лебон скользнула по ним взглядом, словно проверяя, нет ли чего интересного, и уже открыла рот, чтобы попросить покинуть ее дом до завтра, как вдруг увидела женщину с девочкой лет восьми-девяти. Обычная женщина и обычный ребенок, из тех дурнушек, которые со временем вырастают в хорошеньких барышень или так и остаются серыми мышками. Но на мгновение, всего на мгновение Лебон увидела ее совсем другой – блистательной дамой рядом с… королем!
   С трудом справившись с желанием просто потрясти головой, гадалка замерла и вдруг знаком позвала женщину с девочкой за собой, пробурчав:
   – Остальные завтра.
   В комнате полумрак, так гадалке проще отрешаться от окружающих житейских проблем и вообще от суетного мира за дверью.
   Посетители, видно, выходили из приемной, оттуда доносились голоса и шаги, но это уже не было важно для Лебон, она села на свое место, достала новую колоду карт и кивком указала на стул по ту сторону большого стола. Женщина примостилась на краешек, девочка встала рядом.
   Под пронзительным взглядом гадалки Жанне было жутковато. И зачем матери понадобилось вести ее к этой страшной женщине? Зачем ей знать свое будущее? Жила бы и жила, как раньше.
   Взгляд гадалки притягивал, девочка невольно уставилась в черные, как сама ночь, глаза своими зелено-голубыми, непонятного цвета большими очами. Лебон прощупывала ребенка, недовольно морщась. То, что она уже видела в будущем этого тощего голенастого создания, никак не сочеталось с настоящим. Мать явно небогата, экономит на всем, вон как вцепилась в старенький кошелек с небольшой суммой денег, наверняка принесла ровно столько, сколько гадалка берет за сеанс, и ни единого су лишнего.
   Но не мать интересовала гадалку, даже если женщина попросила бы поведать о собственном будущем, Лебон стала говорить о девочке. Она могла сказать все уже сейчас, но хотела, чтобы карты подтвердили видение, а потому старательно тасовала колоду, продолжая разглядывать девочку.
   Тощий голенастый жеребенок, одни углы, никакой фигуры и неизвестно, будет ли, только большие глаза непонятного цвета, в которых кроме страха ум, причем немалый. А еще губки бантиком, словно созданные для жарких поцелуев. Но гадалку не обмануть: ни сейчас, ни потом это создание этих самых поцелуев жаждать не будет, она холодна как статуя. Нет, девочка живая, умненькая, хотя и перепуганная, но она внутри холодна к мужчинам и такой останется навсегда. Мать может не бояться за девственность дочери и не ждать амурных страстишек с молодыми людьми, а будущий муж – супружеской неверности, пыл не тот. Скорее эта малышка (Лебон не сомневалась, что девчонка почти не подрастет) будет любить кого-то единственного и всю себя ему отдаст.
   Лебон даже губами пожевала, тогда почему же она видит такое будущее? Французские короли вовсе не отличались монашеским поведением издревле, да и дама рядом с королем в ее видениях тоже не монашка… Однако нынешний король Людовик XV – примерный семьянин и любовниц просто не имел.
   – Как тебя зовут?
   – Жанна Антуанетта.
   Мать затарахтела:
   – Расскажите о ее будущем. Выйдет ли дочь замуж?
   – Замуж? – Эти клуши, приводящие дочек, вот таких тощих или, напротив, упитанных, как копченые свиные окорока, всегда хотят знать одно – выйдут ли их глупышки замуж. Интересно, а сама девчонка хочет знать это же? – Ты тоже хочешь знать, выйдешь ли замуж?
   Девочка пожала плечами, гадалка была права, ей все равно.
   Сделав отвращающий знак и прошептав нужные слова (мало ли что покажут карты, всегда надо защититься самой), Лебон разложила их веером, и с каждой следующей картой в ней крепла уверенность, что чутье не обмануло, карты подтверждали то, что увидела внутренним зрением.
   Мать напряженно наблюдала, она никогда не бывала у гадалок, а потому не поняла, что поведение Лебон необычно, гадалки редко сами делают первый шаг, а уж тем более не разглядывают клиентов вот так откровенно, это лишь в том случае, когда видят что-то необычное. Зато странность поняла Розалина, она с интересом посмотрела на девочку, ничего не увидела и тихонько замерла в углу, словно готовясь снять нагар с основательно прогоревшей свечи.
   – Замуж выйдет, но главное не в том. Она будет любима королем, будет рядом с королем.
   – Кем?! – кажется, это в два голоса спросили мать девочки и Розалина, не поверившие своим ушам. Девочка молча смотрела своими большими непонятного цвета глазами.
   Лебон еще раз проглядела карты и повторила:
   – Она будет фавориткой короля. Удивительно, но это так.
   Именно слово «удивительно» задело мать девочки, она поджала губки, словно пророчество оскорбило ее, а не обрадовало. Для каждой матери ее дитя самое красивое и лучшее, а уж для мадам Пуассон, абсолютно уверенной в своей привлекательности, а значит, и будущей привлекательности дочери, сомнений в блистательном будущем ребенка не было вообще.
   Девочка отреагировала несколько странно – она серьезно, слишком серьезно для девятилетнего ребенка поинтересовалась:
   – Король будет меня любить?
   Интересно, какой смысл это дитя вкладывает в слово «любить»? Но Лебон кивнула:
   – Будет, и довольно долго. Но за ее успех заплатишь ты.
   Если в кошельке мадам Пуассон и была пара лишних монет, то сейчас дама о них забыла, гадалка ничего больше сообщать не собиралась, но для матери достаточно услышанного, она схватила дочь за руку и, на ходу благодаря мадам Лебон, поспешила прочь. Интересно куда, не к королю же в спальню?
   Женщина просто не заметила вторую фразу, до такой степени ее поразила первая. А зря, потому что такими словами гадалки тоже зря не разбрасываются.
   Лебон задумалась: что должно произойти, чтобы свершилось предсказанное ею? Людовик XV окружен блестящими красавицами, в фаворитки короля не просто трудно, а невозможно попасть, а уж удержаться и того сложнее. Неужели этот гадкий гусенок так расцветет, что сможет затмить красавиц из благородных семейств? Ни для кого не секрет, что не только в спальню короля, но вообще к нему поближе не попадают вот такие дочери не слишком состоятельных матерей. Тем более к примерному семьянину Людовику, у которого фавориток нет вообще.
   Когда Розалина, проводив этих последних посетительниц, вернулась в комнату, Лебон все еще сидела, уставившись в никуда.
   – Розалина, узнай, кто такая эта мадам Пуассон. Фи, какая фамилия! «Снулая рыба»! И как она собирается с таким именем завоевывать место при дворе? Постой, а это не тот ли Пуассон, который вынужден был в прошлом году бежать из Франции из-за махинаций с хлебом, будучи обвиненным в растрате?
   – Да, он. Это его супруга и дочь.
   – Замечательно! Я только что предсказала дочери бывшего лакея и преступника место на королевском ложе. Как ты думаешь, что должно произойти – у короля пропадет вкус и способность соображать, распутство при дворе достигнет таких пределов, что станет все равно, кого и с какой улицы брать в постель, или эта девочка действительно будет того стоить?
   – Последнее. Девочка спокойно поинтересовалась у матери, что она должна сделать, чтобы стать лучше всех, затмить придворных красавиц и быть достойной места подле короля.
   – Даже так? Тогда я не ошиблась. Хотя столь странного гадания у меня еще не было.
   Позже, укладываясь спать, Лебон пробормотала:
   – Хорошо бы, чтобы эта девочка не забыла меня, когда станет править Францией…
   Розалина молча подоткнула одеяло под бок своей хозяйки, удивляясь, что увиденное сильно задело мадам Лебон, если она даже по прошествии нескольких часов продолжала думать о своем предсказании. Видно, у девчонки и впрямь удивительное будущее.
   На следующий день Розалина решилась спросить то, о чем молчала вчера:
   – А почему за успех дочери должна заплатить мать и чем она заплатит?
   – Ну, кто-то же должен платить по счетам. Дочь тоже заплатит, но позже, и ее оплата будет зависеть от нее самой. А мать заплатит быстро и собственной жизнью.
   Интересно, если бы мадам Пуассон все же поинтересовалась платой, может, и не стала бы так рисковать? Тогда история Франции, а с ней и Европы могла быть другой.
   Но мадам Пуассон свято поверила в пророчество.

   Мадам Пуассон в тот вечер тоже было не до сна. Жанне не исполнилось и пяти лет, когда Франсуа Пуассон оказался вынужден бежать из Франции из-за обвинений в махинациях с поставками хлеба и поселиться в Гамбурге, оставив жену с двумя детьми в Париже. Вся налаженная и уже довольно обеспеченная жизнь вдруг в одночасье рухнула. Конечно, прелестную мадам продолжал поддерживать давний обожатель Ле Норман де Турнеэм, и положение соломенной вдовы не слишком обременяло Пуассон, но к трудностям она не была готова.
   Маленькую Жанну Антуанетту отдали в обитель урсулинок, этого пожелал прежде всего господин Пуассон, оплачивавший пребывание девочки там. Воспитание монастырь давал вполне приличное, и заботились о детях в нем хорошо, но такое положение дел совершенно не устраивало мадам Пуассон. Она прекрасно понимала, что блестящий брак для ее дочери просто невозможен, тем более если господину Пуассону не удастся добиться отмены вынесенного ему смертного приговора. Тогда к чему внушать девочке принципы добродетельного поведения?
   Мадам по себе знала, что хорошенькая умная девушка может добиться куда большего, вовсе не полагаясь на защиту мужа. Сама она добродетельным поведением не отличалась никогда, зато именно это позволило ей не особо бедствовать даже теперь, хотя мадам и жаловалась на недостаток денежных средств. А как не жаловаться, если приходилось постоянно экономить? Муж содержал Жанну в монастыре, а вот мадам Пуассон с сыном приходилось жить довольно скромно.
   Девочка в монастыре довольно часто болела, у нее вообще слабое здоровье. Матери приходилось то и дело забирать ребенка домой.
   И вдруг такое пророчество! Мадам очень верила в подобные предсказания, да и Лебон слыла очень серьезной гадалкой. Уже дома мадам Пуассон задумалась над тем, что Лебон сама позвала Жанну и принялась рассказывать о ее будущем: это что-то значило.
   Фаворитка короля… это не просто положение, это возможность обеспечить себя и свою семью на многие годы вперед. Конечно, не все фаворитки заканчивали свои жизни хорошо, обычно после отставки они оказывались попросту удаленными от двора, но, во-первых, когда это еще будет, во-вторых, лучше все же попасть ко двору и потом быть удаленной, чем не видеть его вообще. А нынешний король, хотя и красавец, ничуть не похож на своего прадеда, предыдущего короля Людовика XIV, он просто образец для подражания мужьям. Людовик XV вел исключительно добродетельный образ жизни, любил свою супругу, дочь бывшего польского короля Станислава Лещинского Марию, и ежегодно делал с ней детей. За три года брака их уже четверо (в первый раз королева родила девочек-близняшек).
   О какой фаворитке с таким королем может идти речь?
   И вдруг мадам Пуассон осенило: ну конечно, король Людовик влюбится в ее дочь, как только впервые увидит! Мысли женщины двинулись в новом направлении. Королева старше супруга почти на восемь лет, дамы старятся быстро, еще немного – и Мария Лещинская станет просто клушей со множеством отпрысков вокруг. Возможно, тогда короля и потянет на молодых красавиц.
   Мадам Пуассон забыла обо всем, торопясь с подсчетами и прикидкой. Жанне девятый год, через десяток лет она станет достаточно взрослой, чтобы понимать все что нужно и не бояться ничего. Мужчины любят девственниц, значит, девочке нужно внушить, что беречь свое сокровище следует для самого важного покровителя.
   И вдруг у мадам просто оборвалось сердце. Одно дело быть просто приятной кокеткой, которой восхищаются знатные буржуа и даже герцоги, но без претензий. И совсем другое – блистать при дворе! Для этого следовало многому научиться…
   Совершенно недостаточно просто обладать упругой грудью и крепкими бедрами. Чтобы быть приятной его величеству, девушка должна быть достаточно образованной, чтобы судить об искусстве, должна уметь прекрасно танцевать, петь, хорошо бы играть на музыкальном инструменте, разбираться в живописи, музыке, поэзии, архитектуре…
   Это означало, что Жанне нужны учителя музыки, вокала, танцев, нужно бывать в обществе и так далее… У мадам Пуассон даже дух перехватило от грандиозности предстоящей работы с дочерью. Конечно, научить женским уловкам, умению носить наряды и придумывать их почти из ничего Жанну сможет она сама. А вот для остального нужны наемные учителя, и весьма дорогие.
   Теперь женщиной овладело уже настоящее отчаянье. Супруг был вынужден удрать в Гамбург, правда, он прихватил неплохую кубышку, но ей-то оттуда ничего не перепадало. Отец оплачивал пребывание Жанны в монастыре у урсулинок, но что там за воспитание? Нет, оно неплохое, но только не для алькова короля. Мадам Пуассон прекрасно понимала, что господин Пуассон ни за что не согласится обучать дочь, например, танцам или верховой езде, да это в обители и невозможно.
   В волнении женщина даже встала с постели, махнула рукой сунувшейся в дверь заспанной служанке, что все в порядке, и долго стояла у окна, кутаясь в шаль. А потом сама подбросила дров в камин и села перед огнем. Ситуация казалась неразрешимой.
   Чтобы дочь смогла блистать при дворе, а мадам Пуассон ни на минуту не усомнилась в пророчестве Лебон, ей нужно дать определенное образование. У отца средства на это есть, но он ни за что не даст, стоит только узнать цель, с Пуассона вполне хватало репутации его супруги. И урсулинки в монастыре тоже не станут учить девочку танцам или вокалу, не будут показывать «галантные» картины, чтобы объяснить взаимоотношения дам и кавалеров. Но где же без господина Пуассона взять деньги? После бегства мужа мадам Пуассон сумела через суд разделить их имущество, чтобы сохранить собственное совсем небольшое состояние, матери не жаль было бы потратить ради успеха дочери и последние деньги, но их просто недостаточно.
   Вот об этом и размышляла мадам Пуассон в часы бессонницы. У нее достаточно состоятельные покровители, например многолетний любовник Ле Норман де Турнеэм. Генеральный откупщик относился к мадам как к собственной жене, разве что не жил с ней в одном доме. Он овдовел много лет назад, помог своей любовнице удачно выйти замуж и почаще сплавлять господина Пуассона в разные командировки. Но одно дело – поддерживать любовницу и совсем другое – оплачивать образование ее дочери.
   Ее дочери… А почему не его? Это была великолепная идея! У мадам Пуассон даже ладони вспотели от понимания гениальности найденного выхода. Почему бы не сказать, что малышка Жанна дочь Ле Нормана? Кому сказать? Любовнику? Ведь даже она сама точно не знала, от кого именно родила дочь, это вполне могло быть правдой. Конечно, Жанна не слишком похожа на толстого, неуклюжего генерального откупщика, но если вдуматься… Мадам Пуассон принялась сравнивать лицо Ле Нормана с лицом дочери и с радостью обнаружила, что сходство все же есть, у них непонятного цвета глаза, не то с голубым, не то с зеленым оттенком.
   Радости женщины не было предела, хотя теперь ей предстояла нелегкая задача убедить Ле Нормана, что Жанна его дочь и это стало понятно только сейчас. Но это уж она сделать сумеет! А как быть с Пуассоном? Ничего, перетерпит, терпел же до сих пор всех любовников жены. И все же влияние отца на дочь нужно немедленно исключить. Пуассон мгновенно отошел на задний план, хотя он и так не был для супруги слишком важен. Решено, девочка больше не вернется в монастырь, но вовсе не потому, что там плохо, а потому, что воспитаннице обители урсулинок место в добродетельной супружеской спальне, но никак не в спальне женатого короля.
   Теперь предстояло убедить Ле Нормана, что Жанна его дочь, и воспитать так, чтобы та могла блистать в свете. Мадам Пуассон, словно старая полковая лошадь, услышавшая звук трубы, была готова броситься в атаку, но сдерживала себя, понимая, что излишним рвением может испортить все дело. Интересно, что ни желания самой Жанны, ни даже короля в расчет не брались, мадам Пуассон всей душой поверила в гадание Лебон и принялась претворять его в жизнь.

   Ле Норман как обычно засиделся за счетами. Генеральный откупщик был трудоголиком по натуре и не мыслил себе пустого времяпровождения. К тому же куда надежней все проверить самому, чтобы не попасться на чьей-то необязательности или простом злом умысле.
   Слуга Николя уже третий раз снимал нагар со свеч, морщась. Хозяин собрался сидеть до утра? Нет, Николя совсем не тревожили бы поздние бдения господина Ле Нормана, если бы не приходилось и самому коротать ночь, сидя в кресле в ожидании вызова. И чего не лечь спать пораньше, пожилой ведь уже. Ле Норман давным-давно овдовел, но жениться снова явно не собирался, зато все якшался с этой красоткой Пуассон. Николя нравилась аппетитная дамочка, так умело наставлявшая рога своему мужу, но он не был против отсутствия в доме хозяйки, которая, несомненно, гоняла бы слуг куда сильнее, чем это делал неприхотливый откупщик.
   Если подумать, то жизнь слуги была вполне сносной и без женитьбы хозяина, только вот долгие бдения досаждали. Ле Норман еще и рано вставал, потому Николя приходилось урывать время для сна посреди дня, а уж о личной жизни и говорить не стоило, тут дело вообще худо, не притащишь же красотку в кресло, в котором высиживаешь часами. Раньше откупщик много разъезжал, но он и Николя всюду таскал за собой, потому слуга мог наверняка сказать, что его детей по всей Франции разбросано множество. Ничего, пусть живут, главное, чтобы никому не пришло в голову разыскивать папашу.
   Когда, наконец, господин Ле Норман соизволил закончить расчеты и улегся спать, уже забрезжил рассвет. Николя тоже смог устроиться поудобней, чтобы досмотреть сон. Но, как обычно, сон не продолжился, а ведь был весьма пикантный: дочь хозяина мясной лавки, где он периодически бывал, только-только приподняла свои юбки, чтобы показать Николя ножки куда выше колен… Разве теперь заманишь эту аппетитную задаваку в свой сон? Николя вздохнул и плотнее закутался в плащ, под которым спал, ее и наяву-то не заманишь, придется смотреть во сне всякую гадость.
   Долго спать не пришлось, едва только на улицах началось привычное утреннее движение, господин Ле Норман поднялся, чтобы одеваться, завтракать и отправляться по делам. Бедный Николя, так и не сумевший еще раз увидеть во сне аппетитные ляжки Мари, поплелся на кухню приказывать, чтобы несли завтрак.
   Но день определенно не задался, во всяком случае, для слуги. Ле Норман не успел никуда уйти, как в его дом явилась страшно взволнованная мадам Пуассон. Любовница никогда не приходила в этот дом по утрам, утром она отсюда чаще выходила, потому приход мадам взволновал и откупщика:
   – Что случилось, дорогая?
   Дорогая залилась слезами, очаровательно промокая их платочком и осторожно следя за реакцией любовника. Ле Норман, как любой нормальный мужчина, не переносил дамских слез, он знаком отослал слугу и повел даму к дивану:
   – Ну-ну, успокойтесь, утрите слезы и расскажите, что случилось? Неужели что-то страшное?!
   – Нет, нет… только…
   – Дети?
   Пуассон замахала ручкой, словно не имея сил сразу начать повествование. Потом еще раз звучно шмыгнула носиком и всхлипнула с непередаваемым отчаяньем:
   – Нам придется уехать…
   – Снова Пуассон?! – нахмурился откупщик, готовый добиться отсроченной смертной казни для своего соперника.
   – Не совсем… он… он…
   – Ну что он?
   – Он заподозрил, вернее, он даже уверен, что я родила Жанну не от него…
   Ле Норман просто вытаращил глаза на любовницу, хотелось спросить, есть ли вообще кто-то, кто в этом сомневается. Помнится, Пуассона вовсе не было в Париже, когда была зачата Жанна. Ох, и славно они тогда покувыркались… Луиза Мадлен, бывшая де Ла Мот, ставшая мадам Пуассон, всегда была умелой в альковных делах.
   И тут Ле Нормана осенило:
   – А… а от кого?!
   Мадам еще раз громко шмыгнула носом и прошептала:
   – Пуассон утверждает, что Жанна все больше становится похожей на вас. Глаза одинаковые…
   У бездетного одинокого Ле Нормана даже сердце на мгновение остановилось.
   – А вы сами?
   – Я давно это подозревала, у девочки много ваших черт и характер тоже похож.
   – Ну да? – откупщику все еще не верилось. В пожилом возрасте вдруг понять, что у тебя есть не только племянники, но собственная дочь – дорогого стоило.
   – Да. Простите, что обременила вас таким знанием, это вас ни к чему не обязывает, просто мне хотелось, чтобы вы попрощались с дочерью.
   – П-почему?!
   Мадам Пуассон присела перед рухнувшим в большое кресло господином Ле Норманом, взяла его руку в свои:
   – Ах, простите меня, умоляю, простите. Господин Пуассон настоял, чтобы я отдала девочку в монастырь урсулинок в Пуасси и жестко контролирует все ее воспитание и образование. Теперь, когда он твердо уверовал, что это не его, а ваша дочь, он вообще намерен заставить девочку стать монахиней.
   – Ну уж нет, я этого не допущу!
   – Я тоже, потому и хочу увезти ее куда-нибудь. Только куда… да и на что жить?
   Мадам снова залилась слезами, на сей раз орошая ими руку своего благодетеля, словно забыв выпустить ее из своих цепких пальчиков. Это уже слишком, Ле Норман был готов как минимум убить господина Пуассона, если другого выхода нет.
   Но все оказалось несколько легче, Жанну всего лишь требовалось не возвращать в обитель.
   – Так в чем же дело? Не возвращайте.
   – Не все так просто, – мадам Пуассон, поняв, что первый шаг сделан вполне результативно, принялась развивать наступление. – Супруг оплачивал обучение Жанны в обители и, если я не смогу дать девочке образование, может через суд добиться, чтобы дочь отдали ему.
   – Неужели нельзя учить ее дома?
   – Можно, только это стоит немалых денег, которых у меня нет, я не смогу оплачивать обучение своей дочери в Париже. – Она намеренно сделала акцент на слове «своей», получилось хорошо, в меру заметно, но ненавязчиво.
   Ле Норман вытаращил глаза на любовницу:
   – Но ведь Жанна и моя дочь!
   – Ах, дорогой, я не хочу, чтобы вы думали, что я открыла вам тайну ради каких-то денег. Мне совестно, вы и так слишком добры ко мне.
   Она позволила любовнику уговорить себя принять его участие в судьбе девочки.
   – Дорогая, набросайте план обучения девочки и приведите ее ко мне вечером, я хочу поговорить с Жанной. Подумайте, чему можно и нужно учить хорошенькую девушку, только без вот этих монастырских штучек…
   – О да, конечно!
   Обучать монастырским премудростям свое чадо мадам, безусловно, не собиралась.
   – А теперь мне пора по делам, встретимся вечером. И не вздумайте отдавать мою дочь на растерзание своему Пуассону.
   Мадам Пуассон подарила любовнику мимолетный, но горячий поцелуй и выскользнула за дверь. Увидев едва успевшего отскочить от двери Николя, она неожиданно подмигнула слуге. Тот все мгновенно понял и заговорщически шепнул в ответ:
   – Я скажу хозяину, что ваша дочь очень похожа на него.
   В руку слуги перекочевала монета, тут же исчезнувшая в складках его одежды.
   Когда через пару минут задумчивый Ле Норман действительно поинтересовался у Николя, помнит ли тот дочь мадам Пуассон, прохвост уверенно ответил:
   – Малышку, так похожую на вас? У мадам, кажется, еще есть сын, но того я видел всего один раз.
   Получив еще одну монету, Николя пожалел, что о сходстве малышки Жанны Пуассон не приходится говорить каждому встречному или хотя бы хозяину десяток раз в день.
   – Если они придут вечером, пока меня еще не будет дома, не давай им скучать.
   – Конечно, я буду ходить на руках, бегать на четвереньках, лаять и мяукать…
   – Глупости, лучше предложи им сладости и разожги камин, сегодня прохладно.
   Николя подумал, что для самого себя господин Ле Норман камин разжигать не стал бы.

   Господин Ле Норман в тот день работал крайне рассеянно, чего с ним никогда не бывало, а потому очень удивил своих помощников. С изумлением наблюдая за непривычно задумчивым генеральным откупщиком налогов, один из его секретарей Франсуа ломал голову над тем, что же могло привести патрона в такое состояние. Но событие явно было неплохим, потому что господин Ле Норман время от времени загадочно и довольно улыбался, словно знал какой-то секрет. Так бы и гадать Франсуа, но откупщик вдруг поинтересовался:
   – Чему должны учить девушку из благородной семьи? Где взять таких учителей?
   Сказать, что вопрос сильно озадачил секретаря, значит не сказать ничего. Бедолага даже не сразу понял, что хочет знать его патрон.
   – Ну, чему и кто учит девушек в Париже?
   Франсуа едва не ляпнул, мол, смотря каких девушек и для чего, но вовремя сдержался, сообразив, что едва ли господин Ле Норман стал бы интересоваться воспитанием девушки вольного поведения, такую обучили бы и без него. Значит, здесь дело серьезней. А уж когда следом Ле Норман вдруг тихонько поинтересовался, помнит ли секретарь мадам Пуассон и ее дочь, до Франсуа дошло, какую именно девушку откупщик имел в виду.
   – Как вы считаете, у малышки Жанны со мной есть что-то общее?
   Секретарь совершенно честно ответил:
   – Ее глаза похожи на ваши.
   Ле Норман едва сдержался, чтобы не завопить:
   – Что же вы раньше все молчали?!
   Работы после такой беседы не получилось вовсе. Махнув рукой на дела, господин Ле Норман поспешил домой, жалея, что наказал мадам Пуассон приехать только вечером. Исправлять положение пришлось Николя, который немедленно был отправлен в дом Пуассон звать мать с дочерью к обеду. Сам обед тоже был заказан изысканный. Господин Ле Норман не мог дождаться, когда же увидит свою малышку, будучи уже совершенно убежден, что это его дочь.

   Мадам Луиза Мадлен Пуассон после утреннего визита к своему многолетнему любовнику не могла найти себе места. Поверит ли Ле Норман, не передумает ли за день, ведь она не оставила себе путей к отступлению, если он засомневается, то лучше бы вообще ничего не начинать. Служанка Луиза с удивлением следила, как мечется по своей небольшой спальне мадам, гадая, что могло привести красавицу в столь сильное возбуждение? Хозяйка ездила к Ле Норману, своему покровителю. Неужели этот толстяк мог обидеть мадам? Странно, откупщик так привязан к госпоже Пуассон…
   Подняв дочь с постели раньше обычного, мадам сама проследила, чтобы девочку умыли и причесали особенно тщательно, а уж за одеванием наблюдала и вовсе придирчиво. Понятно, дело касается Жанны; видно, мадам передумала отправлять дочь обратно в монастырь урсулинок. Тогда куда же?
   И вдруг явился слуга господина Ле Нормана с приглашением на обед! Вот так вдруг? Но мадам Пуассон, видно, обрадовалась такому известию, она даже пошла красными пятнами от возбуждения. Девочка поняла все по-своему, когда они уже садились в карету, чтобы ехать в дом генерального откупщика, Жанна осторожно поинтересовалась:
   – Мы едем к королю?
   – К королю? О нет, пока не к нему. Мы едем к господину Ле Норману, которому ты должна понравиться.
   – Зачем?
   – Тогда он даст денег на твое обучение.
   – Но сестры в обители учат меня читать и писать, а еще петь псалмы и молиться.
   – Боюсь, малышка, что королю нужно не это.
   – А что нужно королю?
   – Чтобы блистать при дворе, нужно уметь петь, танцевать, декламировать стихи, хорошо знать поэзию, разбираться в живописи, архитектуре и еще много в чем. Если ты понравишься господину Ле Норману, он оплатит учителей для всего этого.
   Девочка серьезно кивнула:
   – Я постараюсь понравиться.
   Мать и не сомневалась, малышка Жанна всюду слыла очень приветливой, приятной девочкой, говорили, что у нее врожденное умение ладить с людьми и очаровывать их. Дай-то Бог, чтобы удалось очаровать господина Ле Нормана… или отца? Мадам Пуассон не могла бы сказать наверняка, от кого именно родила дочь, но не от Пуассона точно, того просто не было в Париже в определенное время.
   Мадам осторожно пригляделась к дочери, хотя за нынешнее утро успела изучить, кажется, каждую черточку ее лица досконально. В Жанне, несомненно, было что-то от Ле Нормана, и это что-то – глаза, особенно их цвет. Конечно, у генерального откупщика глаза уже изрядно выцвели и прятались под складками век так, что иногда было трудно понять, есть ли они вообще, но Луизе Мадлен казалось, что она помнит глаза любовника, какими те были прежде – именно такого непонятного цвета.

   Взволнованный не меньше самой Луизы Мадлен господин Ле Норман встречал любовницу с, как он уже был уверен, своей дочерью едва ли ни на крыльце. Мадам Пуассон поняла, что ее задумка удалась. Но она даже не подозревала, насколько!
   Оказавшись в объятиях пожилого толстяка Ле Нормана, Жанна вдруг почувствовала, что ей вовсе не неприятно, она даже с чувством ответила на его поцелуй, в свою очередь чмокнув в щеку. Хозяин дома так расчувствовался, что вынужден был тайком смахнуть скупую мужскую слезу со щеки.
   Обед оказался выше всяких похвал, Ле Норман норовил угодить прежде всего маленькой Жанне, подсовывая лучшие блюда, тщательно следя, чтобы ее тарелка была полна, на месте, где она сидела, ниоткуда не сквозило, а огонь камина не оказался слишком жарким. Мадам Пуассон с изумлением наблюдала за любовником: для Ле Нормана, казалось, перестали существовать все женщины, девушки и девочки на свете, кроме вот этой очаровательной малышки.
   Конечно, Жанна еще была голенастым, не оформившимся олененком, но возбуждение и удовольствие от того, что она оказалась в центре внимания, сделало девочку хорошенькой. Стало ясно, что, немного развившись, она действительно превратится в красавицу, пусть не первую во Франции, но достаточно привлекательную для того, чтобы поспорить с королевой. Мария Лещинская, конечно, недурна собой, но частые роды и время сделали свое дело. И хотя король был верен королеве и фавориток не имел, все прекрасно понимали, что это вопрос времени.
   Увлекшись такими размышлениями, Луиза Мадлен едва не допустила главную ошибку: она уже открыла рот, чтобы рассказать о пророчестве госпожи Лебон, но вовремя сообразила, что неглупый Ле Норман сразу смекнет, почему вдруг обнаружилось сходство девочки с ним, и прикусила язык. Пусть он сам придет к мысли, что ей нужно прекрасное образование и все остальное, что позволило бы чувствовать себя свободно в блестящем обществе, а уж как попасть в это общество, придумают позже.
   И все же речь о пророчестве зашла. Проговорилась сама Жанна, в какой-то момент девочка мило прощебетала, что Лебон предрекла ей внимание короля. «Хорошо хоть не любовь!» – мысленно ахнула мать, с ужасом ожидая вопроса, когда это случилось. На ее счастье, этого не последовало, Ле Норману очень понравилось пророчество Лебон, он с удовольствием расхохотался:
   – Тогда мы будем звать тебя Маленькой королевой – Ренет.
   Мадам Пуассон смогла осторожно выдохнуть, впрочем, улыбаясь немного вымученно. Но Ле Норман не обращал внимания на переживания любовницы, его занимала исключительно Жанна.
   – Решено, наша Ренет! Твоим образованием будут заниматься лучшие наставники Парижа, и если продемонстрируешь успехи, я постараюсь открыть тебе двери в прекрасный мир при дворе.

   С этого дня жизнь всей семьи Пуассон круто изменилась во второй раз, но теперь в лучшую сторону. Мадам не вернула дочь в монастырь урсулинок, объяснив это тем, что девочка слаба здоровьем, что было правдой, но не было действительной причиной. Мать с дочерью и сыном Абелем переехала в дом господина Ле Нормана де Турнеэма, чтобы их покровителю было удобней следить за воспитанием и образованием детей, да и этот дом подходил будущей фаворитке короля куда больше маленького домишки на улице Клери.
   Мало того, де Турнеэм принялся хлопотать о возвращении господина Пуассона, справедливо полагая, что простое проживание в доме чужой жены не слишком хорошо скажется на его собственной репутации. Но он больше не мог не видеть каждый день малышки Ренет, уже ни на йоту не сомневаясь, что это его дочь.

   …Николя очень не любил попадаться на глаза этому строгому, даже суровому господину, совершенно не понимая, чему такой мрачный тип мог учить веселую, общительную Ренет. А потому, едва завидев карету господина Кребийона, поспешил улизнуть, предоставляя встречу знаменитого драматурга кому-нибудь другому.
   Выручила слугу сама мадам Пуассон. Она уже спешила к Просперу Жолио Кребийону, вопреки неприятию Николя бывшему прекрасным учителем ее дочери. Драматург обучал Ренет ораторскому искусству, считая, что нужно не только уметь щебетать, но и спокойно, красиво излагать свои мысли. Такое искусство давалось не всем юным особам, потому что мысли для начала нужно было иметь. У Ренет они были, и учить дочь мадам Пуассон преподносить их собеседнику оказалось приятно.
   Конечно, далеко не все понимали, к чему учить девочку декламации серьезных, иногда даже трагически мрачных пьес Кребийона, но мадам Пуассон справедливо полагала, что щебетать Ренет научится и сама, а вот вести серьезные беседы и говорить красиво об умных вещах дано не каждому.
   Господин Проспер Кребийон действительно писал несколько мрачноватые пьесы, которые в отличие от его драматических произведений особого успеха не имели, но кто, как не он, мог столь патетически, даже с некоторым надрывом декламировать серьезные произведения? У драматурга хватало ума не заставлять декламировать столь же патетически и Ренет, зато он быстро приучил девочку запоминать текст огромными кусками, даже целыми пьесами. Тренировка памяти и привычка к запоминанию потом очень помогла Жанне Антуанетте.
   – Я несколько раньше назначенного, мадам. Хотелось поговорить с вами о дальнейшей программе обучения Ренет.
   – О да, господин Кребийон. Пойдемте в мой кабинет, если вы не против, там можно поговорить без помех.
   А помехи действительно были, потому что из большой залы доносились звуки музыки и даже прыжков. Драматург чуть поморщился:
   – Желиот?
   – Да. Ренет учится танцевать…
   Кребийон только вздохнул. Это, конечно, обязательно в обучении молодой девушки, танцевать и петь она должна, несомненно, каким бы незаурядным умом ни обладала, ей выходить в свет, а там без умения ловко двигать ногами и щебетать никак.
   В большой зале знаменитый актер «Комеди Франсез» Желиот с удовольствием обучал свою воспитанницу умению изящно двигаться, сохраняя при этом улыбку на лице. У Жанны Антуанетты получалось: как бы девочка ни уставала, она продолжала мило улыбаться.
   – Прекрасно! Великолепно! Изумительно! Еще тур, пожалуйста, и на сегодня достаточно. Вы, мадемуазель, неутомимы, но я старый и больной человек, мне нужно отдохнуть.
   Это была привычная уловка Желиота. Понимая, что девочка устала, он ссылался не на ее, а на собственную усталость. Ренет в ответ смеялась:
   – Вы лукавите, мсье Желиот, вы не устаете и за несколько часов репетиций и спектаклей.
   – Мадемуазель, я вовсе не желаю, чтобы у вас сбилось дыхание, ведь вам предстоит декламировать перед мсье Кребийоном. Я видел его карету, подъехавшую к дому. Что вы сегодня читаете?
   – Семирамиду.
   – Гм… великолепно.

   Каждый из учителей мог похвалить Ренет, каждый считал, что именно в его области она достигла особенных успехов. Юная девушка прекрасно танцевала, имела не сильный, но очень мелодичный голос, пела, оказалась великолепной актрисой, хорошо играла на клавикордах, рисовала, писала пейзажи, очень любила цветы и умела их выращивать, кроме того любила естественную историю, резала по драгоценным камням и, как говорил господин де Турнеэм, имела немалую коммерческую хватку. При одном упоминании о способностях Ренет господин Ле Норман просто расцветал. Разве могло быть иначе, ведь это его дочь!
   В тот вечер господин Ле Норман и мадам Пуассон ужинали вдвоем, Ренет не полагалось допоздна задерживаться за столом со взрослыми, все же она была еще слишком юной, чтобы слушать все разговоры.
   Хозяин дома знаком отпустил слугу после того, как он принес все, что нужно, и разлил по бокалам вино. Дождавшись, когда за слугой закроется дверь, Ле Норман поднял свой бокал, знаком давая понять мадам, что предстоит тост. Та с некоторым опасением поглядывала на любовника, что-то было в его взгляде такое, что заставляло думать, что тост будет не о хорошей погоде, установившейся в последние дни. Что бы это могло быть? Неужели добился возвращения Пуассона из Гамбурга? Но чему тогда он так рад?
   – Его величество обзавелся фавориткой.
   Де Турнеэм отхлебнул из своего бокала, отставил его в сторону и принялся за рагу как ни в чем ни бывало. Мадам осторожно глотнула и стала ковырять в своей тарелке, изображая трапезу.
   – Я рад, что нашей девочке не придется быть в этом первой.
   – В чем?
   – Неужели непонятно? Я радуюсь, что не Ренет стала той, что совратила короля, ведь репутация соблазнительницы примерного семьянина никому не пойдет на пользу.
   – Но почему вы говорите об этом?
   – Разве вы забыли о пророчестве Лебон? Ренет быть фавориткой короля. И это хорошо, что не первой.
   Мадам с трудом проглотила ком, вставший в горле.
   – О Лебон вам сказала Ренет?
   Вот глупая болтушка! Просила же, чтобы пока молчала как рыба.
   – Хм, конечно, нет. Хотя Ренет в это пророчество верит. Я сам побывал у гадалки после первого вашего вечера в этом доме и все разузнал. Она действительно утверждает, что у малышки великое будущее, Ренет станет не просто фавориткой, она будет править страной. Наше с вами дело, дорогая, дать ей блестящее образование и вывести в свет. Да еще постараться выгодно выдать замуж.
   – К чему замужество, если будет король?
   – Даже своих фавориток его величество выдает замуж. Но пока об этом говорить рано. Ренет пора выходить в свет.
   Мадам Пуассон почти потеряла дар речи. Дочь слишком юна, чтобы блистать в столь изысканном обществе, кроме того, саму мадам Пуассон там не слишком жаловали.
   В ответ на ее сомнения Де Турнеэм усмехнулся:
   – Для Ренет откроются двери лучших салонов Парижа. И начнем мы с госпожи д’Анжевилье. Конечно, вы будете с дочерью, столь юным девушкам не пристало появляться в обществе одним.

Превращение примерного семьянина в развратника

   Дамы мило щебетали, обсуждая последние новости света. Но все, сколько бы их ни было, затмевала одна: раскрыта тайна Незнакомки, с которой имеет связь его величество!
   Короля так давно пытались совратить и заставить изменить супруге, что, когда это произошло, многие просто не поверили. Это помогло любовнице, пока не ставшей официальной фавориткой, долгое время посещать Людовика тайно.
   При дворе прекрасно знали о заявлении королевы, что ей надоело все время спать с королем, быть беременной и рожать детей, и об обиде короля на эти слова знали тоже. Немедленно немало красавиц предприняли новые атаки на сердце Людовика. Вокруг него закрутилась целая карусель самых очаровательных дам. Понимая, что в фаворитки может попасть кто-то совсем неподходящий для этой роли (а король все еще чувствовал себя стесненным в присутствии красивых женщин), его бывший наставник кардинал Флери, герцог Ришелье, герцогиня Бурбонская и три камердинера короля – Башелье, Лебель и Бонтан – решили немедленно действовать.
   Их выбор пал на старшую из дочерей маркиза де Нейля Луизу-Юлию, бывшую замужем за Майи. Саму мадам де Майи поручили готовить к столь завидной роли госпоже де Тансен, известной своими любовными похождениями. Короля в свою очередь принялся убеждать герцог Ришелье.
   Но оказалось, что обидеться на королеву – это одно, а завести себе любовницу – совсем другое. Людовик упорно рвался в спальню к супруге. Не смогла ли его принять Мария Лещинская или просто не захотела, неизвестно, но, получив отказ трижды, король согласился на свидание с госпожой де Майи. И снова альковных заговорщиков ждало разочарование – Людовик оказался исключительно робок в общении с красавицей! Если бы тогда кто-то сказал «старателям», что позже король станет едва ли не символом распутства, Флери, Тансен и компания рассмеялись ему в лицо.
   Пожалуй, громче других хохотал бы камердинер Башелье, которому на третьем свидании пришлось буквально на руках тащить короля в постель к любовнице. Людовик категорически не желал становиться развратником!
   Как бы там ни было, под приглядом окружавших его лиц и в полной тайне король набирался опыта в любовных утехах. Но все тайное рано или поздно становится явным.
   – Господин Башелье, не может быть, чтобы вы не знали, кто именно захватил сердце короля! – две дамы брали камердинера буквально приступом. Им надоело быть в неведении, в конце концов, надо же пролить свет на ситуацию. По всем углам Версаля шепчутся о любовной связи его величества, но никто не знает, с кем именно. Это невыносимо – подозревать всех и пугаться при одной мысли о том, что тайной любовницей может оказаться твоя собственная приятельница, а уж тем более та, которую ты терпеть не можешь. Надо же знать, о ком можно говорить гадости, а кого лучше поостеречься.
   Башелье только смотрел насмешливо и блестел глазами. Но когда в его руку перекочевал кошелек солидного веса, он чуть призадумался, во всяком случае, изобразил сомнения. Вторая дама добавила еще один. Сомнения камердинера облеклись в слова:
   – Я не могу говорить об этом, дал клятву. Но могу сделать кое-что. Будьте вечером в Бычьем Глазу.
   Любопытство и денежные траты дам оказались вознаграждены. Башелье сумел не нарушить данного Флери слова, он не проболтался, камердинер просто умудрился скинуть с головы графини де Майи капюшон, когда провожал ее через Бычий Глаз – зал с окном овальной формы, выходившим во внутренние покои короля. Де Майи решила, что этого пожелал сам Людовик, и не противилась, а дамам вполне хватило нескольких секунд, чтобы совершенно разочароваться во вкусе его величества, потому что выбрана оказалась вовсе не та, которую только можно было заподозрить.
   На следующий день весь Версаль гудел от новости: фаворитка короля – мадам де Майи!
   Королева была в ужасе, а сам Людовик в первый же вечер бросился к супруге просить прощения. Совершенно потерянная, в настоящем горе Мария Лещинская рыдала в своих покоях, не желая даже слышать о близости с мужем. Она немало знала о слишком близком знакомстве мадам де Майи с придворными развратниками, о ее вольном поведении и мигом сообразила, что с помощью короля может попросту подхватить какую-нибудь заразу. Людовик понятия не имел об истинной причине холодности супруги. Он понимал, что Марии известно о его измене, но не знал, что жена боится дурной болезни; мысль о возможности заразиться ему самому почему-то не приходила в голову. Решив, что это просто женский каприз, король вскочил с постели:
   – Я здесь в последний раз!
   Мария вздрогнула от грохнувшей двери и снова залилась слезами. Мадам де Майи разбила ее счастье раз и навсегда. Теперь она никогда не сможет верить своему Луи так, как верила раньше. Он как все, он способен предать, изменить, способен развлекаться с женщинами, как это делали все короли Франции. Сама королева была снова беременна.
   Основательно выплакавшись, она подумала, что, родив сына, сумеет вернуть мужа на путь истинный, но ошиблась. Во-первых, родилась дочь, во-вторых, Людовику понравилось не вполне пристойное поведение.
   Злые языки порезвились вволю, в куплетах, которые теперь распевали повсюду, о короле и его фаворитке были только гадости. Но Людовику оказалось безразлично, он нашел себе новое занятие – распутство и, передоверив государство кардиналу Флери (ради чего тот и старался), бросился в вихрь наслаждений со всей страстью, словно наверстывая упущенное за годы примерного поведения.
   Отныне поведение короля назвать не вполне пристойным не повернулся бы язык даже у самых завзятых льстецов, оно стало совершенно непристойным. Каждый вечер и следующая за ним ночь, проведенные с мадам де Майи, неизменно превращались в бурные оргии с пьянством, раздеванием дам догола и сексом без разбора. Утром большинство участников попойки оказывались под столами, в том числе и король и дамы неглиже. Уважения к монарху это не прибавляло.
   Королю оказалось мало оргий с Майи, Башелье стал тайно приводить ему девушек попроще и посговорчивей. Почему королю в голову не пришло, что сговорчивей они могут быть не только с монархом, непонятно, но одна из таких красоток, дочь мясника Пуасси, наградила его величество дурной болезнью, в свою очередь подцепив ее у другого, весьма прыткого кавалера.
   Теперь двор жужжал, как растревоженное осиное гнездо, особенно неуютно чувствовали себя те, кто участвовал в королевских забавах, ведь неизвестно, как давно болен Людовик. Кроме того, на Майи едва не показывали пальцами, вот уж кого король точно наградил этой гадостью. По дворцу ползли слухи: его величество лечат мазями из толченых улиток… его величеству делали припарку из корнишонов… срочно нужны летучие мыши… нет, божьи коровки, а где их взять зимой?
   Сама мадам де Майи тоже пребывала в ужасе, она уже корила себя за такие развлечения и была просто не рада связи с его величеством, тем более, что никаких дивидендов от него не имела. Людовик отнюдь не осыпал свою фаворитку дарами или деньгами, обходился с ней грубо. Да и какого уважения могла ожидать женщина, предлагавшая столь «изысканные» развлечения?

   Девушке рановато бы посещать салоны, но у мадам д’Анжевилье не было вольностей, потому де Турнеэм и мадам Пуассон решили, что с него можно начать.
   Ренет повезло, в тот вечер посетительницей салона оказалась мадам де Майи – фаворитка короля! Жанне понадобились усилия, чтобы не глазеть на королевскую любовницу. Юная девушка уже прекрасно понимала, какого рода услуги оказывает его величеству эта дама, а потому все время сравнивала ее с другими, стараясь найти отличия, повлиявшие на выбор короля. Старалась, но ничего, кроме веселого нрава и душевности, найти не смогла.
   Нежная, с приятными округлостями женщина, в повадках которой откровенно проявлялась чувственность, отнюдь не была красива. Великоватый нос, большой рот, довольно грубый голос… и при этом обаяние и веселость, заставлявшие влюбляться в нее с первого взгляда. Даже юная Ренет заметила, сколь неоднозначно отношение к фаворитке со стороны остальных дам, но девушка все же не до конца понимала истинную роль любовницы в превращении примерного семьянина в настоящего развратника и ее к тому времени уже довольно сложное положение. Для Жанны король был королем – самым желанным мужчиной Франции. И о подхваченном им у потаскушки сифилисе девушка просто не ведала.
   Большинство дам в тот вечер оказались «не в голосе», и петь совершенно неожиданно пришлось Ренет! В первые мгновения девушка откровенно смутилась, но быстро взяла себя в руки и постаралась просто забыть о том, что ее разглядывают несколько пар придирчивых глаз. Собственно, особенно придирчивыми они пока не были, для собравшихся дам и кавалеров мадемуазель Пуассон никто, а если вспомнить подмоченную репутацию ее матери, так и вовсе смотреть не на что.
   Мадам Пуассон ужаснулась, услышав, какой выбор для своего дебюта сделала дочь: арию из второго акта «Армиды» Люлли! Мадам д’Анжевилье тоже чуть недоуменно приподняла бровь: совсем юной девушке распевать о серьезных страданиях и готовности к убийству возлюбленного? Это могло получиться несколько смешно, тем более у Люлли в этой арии хотя и прилипчивый, но довольно сложный речитатив.
   Но вот раздались первые аккорды (мадемуазель еще и вполне прилично аккомпанировала себе на клавикордах), полился несильный, но богатый оттенками голос. Ария для сопрано, это соответствовало тонкому голоску Ренет, но уже после нескольких взятых нот присутствующие забыли о том, что перед ними не певица, а юная девушка, так верно та вела мелодию, столько страсти и чувства было в пении.
«И вот финал! Ты пленник, в моей власти.
Уснул таинственный мой враг и мой герой.
Во сне ты будешь предан моей мести,
Тебя я поражу недрогнувшей рукой».

   Речь мстительницы, безжалостной и беспощадной… и вдруг:
Но чем я смущена?

   В этот момент дамы даже забыли выдохнуть, настолько захватили их слова арии. На их глазах в исполнении юной девушки рождалось сильнейшее чувство, разворачивалась борьба между любовью и местью, между Армидой-воительницей и Армидой-женщиной. Как могла почти девочка передать столь сильные чувства, словно испытывала их сама?
   Замерли пальцы на клавикордах, замерли звуки, но собравшиеся несколько мгновений сидели молча, с трудом приходя в себя. Это были мучительные мгновения и для мадам Пуассон, и для самой Жанны Антуанетты. Первой опомнилась мадам де Майи, она порывисто поднялась, подошла к смущенной девушке и расцеловала ее!
   Что было потом, Ренет просто не помнила, ей не только аплодировали, ее не только хвалили за прекрасный голос, за чувственность исполнения, за умение столь живо преподнести чужие переживания, ее одобрила и даже поцеловала та, которую целует сам король!
   А еще у Жанны почему-то засел внутри запах… пота и пудры, исходивший от мадам де Майи. Как ни пыталась она избавиться от ненужного воспоминания, не получалось. Невыносимо хотелось добраться до дома и окунуться в воду. Ренет очень любила мыться, от нее никогда не пахло ни потом, ни пылью, только цветами. Мелькнула мысль предложить мадам де Майи свои собственные духи, в которых использовались лишь цветочные запахи и никакого мускуса или амбры. Получились они нечаянно, пахнуть хотелось, но позволить себе еще и такие просьбы к господину Турнеэму Жанна не могла, а потому просто смешивала во флаконах капли сока, выжатые из разных цветов.
   Но предложить ничего не удалось. Зашел общий разговор о музыке, об искусстве, в частности пения, господину Ле Норману, оказавшемуся тут же, посоветовали учить Жанну актерской игре серьезно:
   – Девушка может стать выдающейся актрисой, у нее, несомненно, есть талант!
   Де Турнеэм согласно кивал, но думал совсем другое: «Никаких актрис! Если играть, то совсем перед другим человеком и совсем другую роль». Сама Ренет думала о том же. А мадам Пуассон и не спрашивали. Мать Жанны оказалась в странном положении, Луизу Мадлен согласны принимать вместе с дочерью, но так, словно ее и нет рядом. Но мадам ради успеха своей дочери была готова потерпеть даже вот такое высокомерное отношение блестящего общества.
   На обратном пути прямо в карете между мадам Пуассон и господином Ле Норманом разразился спор, едва не перешедший рамки приличия. О чем спорили старшие, Ренет не понимала, главным аргументом Ле Нормана было:
   – Ну, теперь вы убедились?! Ни к чему хорошему это не может привести!
   Мать возражала своему любовнику:
   – Это не пример, если поступать глупо, можно проиграть в любой ситуации. Нужно знать, как себя вести и с кем дружить.
   Девушка не могла расспросить мать о ее споре с де Турнеэмом, как не могла задать вопрос и самому покровителю, приходилось лишь внимательно слушать, сопоставлять и догадываться.
   Немного позже Жанна Антуанетта поняла, что речь шла о несчастной мадам де Майи, которой посчастливилось стать королевской любовницей, но которая не только не сумела удержаться в таком завидном положении, не только не извлекла никаких выгод из него, но и умудрилась своими руками привести себе замену.

   Дело оказалось в том, что у мадам де Майи было еще четыре сестры, одна из которых, Полин Фелисите де Нейль, находилась в обители Порт-Руаяль. К тридцати годам окончательно убедившись, что стезя добродетели вовсе не для нее, Полин принялась в письмах слезно умолять Луизу позволить жить у нее и быть представленной ко двору.
   Полин отличалась завидным упорством и напористостью, вскоре де Майи поддалась на уговоры и выхлопотала у Людовика разрешение на появление сестры в Версале. Знать бы бедолаге, чем все обернется для нее самой! Но Луиза де Майи не была ни особо разумной, ни расчетливой.
   К тому же бедолагу мучили приступы совестливости: ведь это она превратила доброго семьянина Людовика в настоящего развратника, да и сама участвовала в оргиях. Делала женщина это по поручению кардинала Флери, но перед Господом отвечать ей самой… А еще Луиза уже серьезно боялась подхватить какую-нибудь гадость от его величества, ведь король не утруждал себя размышлениями об осторожности даже после срочного лечения от сифилиса.
   Полин с первых же дней пребывания в Версале начала атаку на сердце короля, отодвигая сестру в сторону. Она объяснила Луизе, что та вела себя как дура, потому что допускала к королю других женщин, подчинялась кардиналу Флери и не требовала дорого оплачивать свои услуги.
   – Почему за столько времени ты не удосужилась родить Людовику ребенка?
   – Родить ребенка?! – ужаснулась Луиза де Майи. – Как можно? А как же муж? Что было бы с ним?
   – Ты глупа! Если муж молчал, пока ты валялась голышом под столом вместе с пьяным королем, то уж рождение сына, за которого можно получить немалые средства и положение, простил бы и подавно. Почему ты не требовала себе отдельного дворца или замка, где драгоценности, полученные от короля? Где земли, кареты, наряды? Где почитание, наконец?! Зачем ты была рядом с королем столько времени?
   Де Майи даже растерялась:
   – Я люблю его величество…
   Некрасивый носик ее сестры досадливо сморщился:
   – Да люби, ради бога, кто же мешает. Только к чему путать любовь и положение при дворе и короле? У меня будет все не так! Чем тебе глянулся король? Говорят, ты едва не изнасиловала его сама при первой встрече?
   Пораженная таким напором Полин и удивленная ее осведомленностью, Луиза вздохнула:
   – При второй, во время первой встречи дальше разговоров вообще дело не пошло. Он был слишком робок.
   Полин с сомнением посмотрела на сестру. Неужели все разговоры о сексуальной ненасытности Людовика – простая болтовня?
   – Нет, он действительно ненасытен, и даже в душе оказался развратен донельзя, но кардинал Флери воспитал короля в уверенности, что это грешно. Людовик был настоящим примерным семьянином, пока не встретил меня, – вдруг залилась слезами де Майи.
   – Ты жалеешь об этом?!
   Фаворитка только замотала головой. Как можно жалеть о проведенных с красавцем-королем приятных часах? Только вот она очень боялась божьего наказания из-за своего поведения и тем более из-за того, что совратила примерного семьянина.
   Полин вздохнула:
   – Твоя ошибка в том, что, разбудив в нем любовника, ты позволила удовлетворять желание с другими.
   – Но как можно удовлетворить его самой?
   – Я смогу!
   – Ты?
   – Неужели сидеть и ждать, пока это сделает кто-то другой и нас с тобой просто вышвырнут вон? Не путайся под ногами, теперь король мой.
   Полин сдержала свое слово, она действительно взяла его величество немыслимым напором и удовлетворила его сверх меры. Де Майи была дана отставка, а самой мадемуазель Полин де Нейль срочно нашли супруга, который бы отнесся к ее близости к королю с пониманием. За двести тысяч ливров на роль рогоносца согласился внучатый племянник архиепископа Парижского Феликс де Вентимиль. Супругу не позволили провести с новобрачной даже первую ночь, посчитав это совершенно необязательным.
   Сумасшедший темперамент мадам де Вентимиль вполне соответствовал темпераменту короля, что пришлось тому по вкусу. А уж оплачивать капризы дамы, столь успешно удовлетворявшей его, Людовик не скупился. Госпожа Вентимиль получила в подарок замок Шуази, который часто и успешно посещал король.
   Франция словно сошла с ума, главной темой разговоров теперь стали сексуальные успехи его величества. Слуги короля и служанки мадам Вентимиль зарабатывали очень неплохие деньги, выдавая альковные секреты своих хозяев. Встречи в салонах начинались со сплетен сродни боевым сводкам: «Семь раз… девять раз… мадам устала раньше его величества!». И восторг, похожий на радость от победы над серьезным неприятелем: король оказался сильнее!
   Каково при этом было бедной королеве, никто не задумывался. Делать вид, что она ничего не подозревает, невозможно: слишком громким был шепот вокруг. Оставалось спокойно воспринимать это перешептывание. Мария Лещинская прекрасно понимала, что эта фаворитка короля из своих коготков не выпустит, она добьется положения выше самой королевы, стоит только родить ребенка.
   Любила ли Людовика сама Полин де Вентимиль, не знал никто, во всяком случае она любила секс с ним, была неглупа и очень изобретательна. А еще она родила-таки королю сына, как две капли воды похожего на отца. Дальше, несомненно, последовала бы война против кардинала Флери, которого новая фаворитка не переносила на дух, вполне справедливо считая ханжой.
   Флери был очень стар, ему шел уже восемьдесят восьмой год, но сдаваться кардинал не собирался, он уже прикидывал пути решения этой проблемы, однако вмешалось Провидение.
   Послеродовая горячка продолжалась девять дней, 9 сентября 1741 года мадам де Вентимиль умерла в страшных мучениях. Если она и была грешна, то предсмертными страданиями хотя бы часть своего греха искупила.
   Король казался безутешным, неизвестно, как дальше, но те два с половиной года, что он провел рядом с этой фавориткой, были счастливыми. Через несколько недель его величество попытался вернуться к мадам де Майи, но ненадолго.

   Семья Пуассон, конечно, вместе со всеми слушала и обсуждала сплетни о получившей отставку прежней и новой фаворитках короля. Теперь Ренет уже понимала, о чем идет речь, и делала выводы, никому ничего не говоря. У нее самой тоже началась довольно бурная жизнь.
   Вокруг Жанны Антуанетты закрутилась светская карусель, девушка стала бывать в самых изысканных парижских салонах – у великолепной госпожи Жоффрен, у госпожи де Тансен… И везде она прежде всего слушала, наблюдала, впитывая впечатления, как губка воду.
   Мадам Пуассон могла радоваться, после стольких лет неприятностей жизнь начала налаживаться. Дочь делала явные успехи в свете, сама Луиза Мадлен получила вдруг сразу несколько небольших наследств, господину Пуассону выхлопотали разрешение вернуться во Францию, а потом и вовсе пересмотрели дело, сняв все обвинения. Мадам Пуассон, хотя и была официально разведена с господином Пуассоном, переехала с детьми в его дом на улице Нёв-де-Пти-Шан, а себе купила дом на улице Ришелье, снесла его и построила новый.
   Однако до Версаля оставалось немыслимо далеко, и дочери пусть и оправданного, но все же вчерашнего преступника, буржуа Пуассона и мадам Пуассон, о которой в свете говорили, что ее «подобрали на парижской панели», путь туда был закрыт. Еще не наступили времена, когда король мог себе позволить брать фавориток из продавщиц магазина с репутацией девицы легкого поведения, как будет позже с мадам дю Барри. Тогда само представление ко двору мадемуазель Пуассон казалось невозможными.
   Для исправления ситуации подходило только одно: замужество со сменой фамилии. Но, несмотря на все свои совершенства и несомненный шарм, Жанна Антуанетта была партией незавидной, потому именитые женихи толпами порог ее дома не осаждали.
   Однако господин Турнеэм вовсе не для того вкладывал столько сил и средств в свою дорогую девочку, чтобы оставить без внимания такой важный вопрос. И, как обычно, действовал решительно, тем более что у него были для этого прекрасные возможности. Обсудив положение дел, господин де Турнеэм и мадам Пуассон пришли к выводу, что лучшая партия для их Ренет – племянник самого Ле Нормана Шарль Гийом д’Этиоль.
   Эрве Гийом Ле Норман был вне себя от ярости:
   – Ты послушай, что придумал мой братец!
   Супруга генерального казначея Монетного двора робко вскинула на мужа глаза. Что такого мог сказать ему де Турнеэм, что так взъярило обычно спокойного Эрве?
   – Он находит нужным выдать дочь своей любовницы мадемуазель Пуассон за нашего сына Шарля!
   – Но Жанна прелестная девушка, к тому же она явно дочь самого де Турнеэма…
   – Наша дочь вышла замуж за графа де Сент-Эстена, а сын должен жениться на незаконнорожденной дочери моего брата?! А если завтра обнаружится, что у него есть дочь от кухарки или вообще торговки рыбой с рынка?
   Если честно, то Жанна Антуанетта нравилась Эрве Гийому, но ее происхождение… этот Пуассон, не сумевший избежать участи козла отпущения… мадам Пуассон, о прелестях и альковном темпераменте которой могут рассказать слишком многие…
   Но как бы ни бушевал Эрве Гийом, предложение брата было слишком заманчивым. Де Турнеэм давал за Жанной солидное приданое, Пуассон добавлял арендную плату за новый дом на улице Сен-Марк, сами молодожены должны были жить в доме де Турнеэма и за его счет, а после его смерти унаследовать все немалое имущество. Кроме того, в качестве свадебного подарка дядя прощал племяннику большую сумму, которую до того давал в долг для приобретения должности помощника генерального откупщика, и обещал оставить со временем саму должность.
   Жанне Антуанетте такое замужество давало вожделенное имя, не испачканное никакими скандалами в отличие от родительского, и соответственное положение в обществе. Пусть она буржуа, а не придворная дама, но все впереди, она молода – всего двадцать лет.
   Шарль Гийом, до того видевший невесту еще в совсем юном возрасте, убедился, что девушка расцвела и стала безумно обаятельной, молодой Ле Норман влюбился в свою будущую супругу с первого взгляда и был счастлив таким выбором дяди. Знать бы ему, чем все обернется…
   Брачный контракт был подписан, и венчание состоялось в марте 1741 года. Жанна Антуанетта стала мадам Ле Норман д’Этиоль, хотя сам замок Этиоль принадлежал де Турнеэму. Но ведь ни для кого не секрет, ради чьих прекрасных непонятного цвета глаз этот замок вообще строился.

   Венчание прошло не слишком шикарно, все же родители Шарля Гийома не были в восторге от такого брака, точно что-то предчувствуя. Сам же молодой супруг оказался от жены просто без ума. Пусть и не первая красавица Парижа, Жанна Антуанетта обладала шармом, позволявшим ей затмевать оказавшихся рядом красавиц. Получившая хорошее образование, живая, доброжелательная, Жанна Антуанетта была к тому же очень наблюдательна. Отчасти эта черта у нее была природной, отчасти положительно сказалось общение с такими корифеями, как Вольтер (хотя тот еще и не был столь популярен), Фонтенель, Монтескье…
   Ренет всегда находила особое удовольствие в том, чтобы подмечать малейшие детали происходившего вокруг нее, особенно у окружающих людей, и быстро делать интересные выводы. Постепенно привычка к наблюдениям и способность замечать детали стали привычкой, которой женщина отдавалась совершенно непроизвольно.
   Позже еще не раз будет замечено, что она легко умела находить отличительные черты у каждого, с кем виделась хотя бы раз, и так же легко находила общий язык даже со своими недоброжелателями.
   Она быстро нашла подход и к своему супругу, и к его родителям, однако не слишком стремясь к частому общению с ними.
   Шарль Гийом был супругой искренне восхищен, а уж после женитьбы и вовсе влюблен без памяти. Спокойный, даже несколько флегматичный, погруженный, как и его дядя де Турнеэм, в работу, он, конечно, потерялся на фоне своей красивой и умной супруги, умеющей вести себя в свете. Главным делом жизни Шарля Гийома стало счастье прекрасной Жанны Антуанетты. Сама Жанна едва ли была влюблена в мужа, но относилась к нему хорошо, ничем не выказывая своего превосходства. Пара получилась вполне счастливой.

   Тоненький яркий лучик солнца твердо решил пробраться внутрь помещения сквозь закрытые ставни окон. Зачем? Наверное, ему было любопытно, что там поделывает молодая мадам Ле Норман д’Этиоль в то время, когда давным-давно пора вставать. Наконец ему это удалось.
   Лучик обнаружил мадам сладко почивающей на большой кровати. Супруг встал много раньше, удалился на цыпочках, чтобы ненароком не разбудить свою красавицу, слуги не совали носы в спальню, чтобы Жанна Антуанетта могла выспаться. Нет, она не бушевала, если ее ненароком будил кто-то не очень ловкий, не ругалась, не устраивала скандалов, но никому не приходило в голову досаждать всегда доброжелательной и приветливой хозяйке.
   Луч пробрался по тонкой шее с голубыми прожилками, скользнул по подбородку, задержался на прелестных губках, словно созданных для поцелуев, и, наконец, добрался до носика. Женщина чуть поморщилась и двинула голову. Лучику только этого и было надо! Он ловко скользнул под смеженные ресницы красавицы, заставив раскрыть глаза. Жанна чихнула и со вздохом потянулась.
   Ночь была довольно бурной, чего она не ожидала от спокойного Шарля. Держа в объятиях свою жену, тот становился если не львом, то уж во всяком случае не безвольным мямлей. Сама Жанна вовсе не отличалась горячим нравом, и любовный пыл был ей не слишком свойствен, потому Шарля Гийома хватало за глаза, любовники явно не требовались.
   Сам молодой супруг этого, кажется, еще не понял, он очень переживал, стараясь соответствовать новым веяниям в свете, согласно которым в постели полагалось быть страстным и неугомонным любовником. Личный пример подавал в этом деле король, правда, теперь не в отношении супруги, а с любовницами. Пока Шарлю соответствовать удавалось.
   «Все к лучшему в этом лучшем из миров»… Жанна не помнила, где и от кого услышала эту фразу, кажется, от Вольтера, еще когда в шестнадцать лет играла в его «Заире». Она тогда очень понравилась автору, Вольтер долго хвалил актерское дарование Ренет. Было приятно и лестно, но не больше, становиться актрисой по-настоящему Жанна не собиралась, да ей бы и не позволили ни мать, ни тем более Турнеэм.
   Замужество оказалось нисколько не обременительным, оно давало уверенность в будущем, приятные часы в объятьях Шарля по ночам, не менее приятные заботы в качестве хозяйки дома и замка, а главное, положение в обществе.
   Еще раз сладко потянувшись, Жанна позвала:
   – Луиза!
   Дверь немедленно приотворилась, пропуская внутрь спальни миловидную девушку, несущую большой кувшин с водой, явно горячей. Мадам очень любила мыться, чем весьма удивляла многих. Жанна Антуанетта умудрялась принимать ванну почти ежедневно, ее не пугала необходимость подновлять прическу. Мадам д’Этиоль придумала завязывать волосы тонкой тканью, чтобы сохранять основу прически.
   А еще от Жанны Антуанетты пахло цветами, потому что в воде всегда были лепестки роз. Приятно пахнущая в отличие от многих других дам жена добавляла Шарлю Гийому восхищения. Ее любимые розы были всюду, и потому их аромат, казалось, окутывал женщину. Что может быть лучше молодой, красивой, умной женщины, пахнущей вместо пота и старой пудры цветами? Шарль Гийом был счастлив.

Замужняя дама. Замок Этиоль

   Госпожа д’Этиоль блистала всюду, она буквально царила и в доме своего дяди, и в замке, успешно играя роль радушной хозяйки, а также в парижских салонах, доступ в которые теперь был открыт. Очарованный Шарль Ле Норман лишь оттенял супругу, находясь на вторых ролях. Он был влюблен без памяти и готов ради Жанны Антуанетты на все. Сама молодая женщина относилась к мужу с уважением, но ровно, без взрыва чувств.
   – Дорогая, больше всего я боюсь, что стану не нужен тебе, вокруг тебя так много умных и галантных мужчин, а я все время занят работой…
   Жанна Антуанетта провела рукой по волосам мужа. Она не любила Шарля Гийома, но умела быть благодарной: ведь именно он позволил супруге появляться в лучших парижских салонах, имя Ле Нормана открыло ей двери пока не Версаля, но хотя бы «королевства на улице Сент-Оноре», как называли блестящий салон госпожи Жоффрен. Вход туда мадемуазель Пуассон был категорически нежелателен, для мадам Ле Норман д’Этиоль двери гостеприимно распахнулись. Уже за одно это можно благодарить Шарля Ле Нормана.
   – О, ты можешь не волноваться, я умею быть верной.
   – Но я так мало вижусь с тобой, боюсь, что ты заскучаешь и станешь мне изменять.
   Ответом был веселый смех жены:
   – Клянусь, что если и изменю тебе, то не иначе как с королем!
   Мадам д’Этиоль, конечно, блистала в парижских салонах, но салоны госпожи Жоффрен, госпожи Тансен, их кузины госпожи д’Эстрад… все же не Версаль. Даже сама д’Эстрад еще только должна быть представлена ко двору… Шарль мог не волноваться, Версаль в ближайшие годы его жене не грозил, и близость к королю тоже.
   Он рассмеялся:
   – Ну, тогда я могу не волноваться!
   Но, глянув в лицо супруги, почему-то забеспокоился:
   – Жанна, неужели ты и правда можешь мечтать о том, чтобы стать любовницей короля? Их роль столь постыдна…
   Жанне очень хотелось сказать, что при ней все изменится, но женщина вовремя прикусила язычок, ее губы тронула улыбка, а в глазах засветился чуть лукавый огонек:
   – У каждой женщины есть свой король. Почему ты решил, что это обязательно Людовик, разве я плохая любовница тебе?
   Ле Норман чуть недоверчиво поинтересовался:
   – Я уже слышал, как ты говорила нечто подобное в обществе, мол, я изменю мужу только с королем, не иначе. Ответь честно, почему ты так говоришь?
   – Шарль, подумай, я окружена вниманием, и мужчин в том числе. Ни отвечать на их ухаживания, ни отказываться я не могу, первое превратило бы меня действительно в неверную жену, а второе оттолкнуло многих. Ни того, ни другого я не хочу. Я не хочу изменять тебе, но и не хочу слыть скучной ледяной статуей. Утверждение, что измена возможна только с королем, заставляет остальных прекратить откровенные ухаживания, оставив лишь комплименты и ненавязчивое внимание. Так лучше и для меня, и для тебя, твоя жена растет в цене.
   Д’Этиоль смотрел на жену во все глаза, он прекрасно знал, что она умна, головку Жанны Антуанетты ценили все, но не думал, что настолько. Не в силах что-либо возразить, он лишь поцеловал супругу в лоб:
   – Благодарю тебя, дорогая. Я счастлив.

   В следующие два года мадам д’Этиоль вынуждена была провести дважды по полгода в замке Этиоль, потому что родила сначала мальчика, а потом девочку. К сожалению, сын оказался слишком слабеньким, ведь и его мать не отличалась завидным здоровьем. Зато дочь была крепенькой и здоровой. Александрина обещала стать таким же обаятельным и умненьким ребенком, какой была ее мама. Сама Жанна Антуанетта была твердо убеждена, как когда-то и мадам Пуассон, в блестящем будущем своей дочери.
   Вот когда сказались воспитание и образование, данные Жанне благодаря заботам де Турнеэма. В замке Этиоль любили бывать Монтескье, Фонтенель, Вольтер, Гельвеций… Блестящее общество поэтов, философов, музыкантов, старые друзья Кребийоны – отец и сын, Желиот, Лану… Но туда никак не удавалось заполучить людей из придворного мира.
   Ее саму охотно принимали в парижских салонах, делали множество комплиментов, находили очаровательной, но сами ни в замок, ни в особняк на улице Сент-Оноре не приезжали. Главный версальский ловчий Леруа даже в Версальском дворце говорил, что мадам д’Этиоль на полпути между высшей ступенью элегантности и первой ступенью благородства. Что он имел в виду, непонятно, но слова были услышаны королем. И старый брюзга герцог де Люинь, крайне редко хваливший дам, признавал, что мадам хороша собой.
   Но восхищаться в салоне госпожи Жоффрен – пожалуйста, признавать, что мадам д’Этиоль – лучшая наездница и музыкантша, что у нее изумительный голос и блестящие актерские данные – возможно, а вот наносить ей визиты… нет, увольте. Мадам из Парижа, а не из Версаля, и этим все сказано.
   Супруг мог не беспокоиться – путь в Версаль пока был закрыт. Но только пока, Жанна Антуанетта не забыла пророчества Лебон, она могла сколько угодно увлекаться актерством, вокалом, музицировать на клавесине, философствовать с Вольтером и заниматься еще множеством интересных и нужных дел, но все это было только прелюдией, большой подготовкой к встрече с НИМ. Даже если бы Людовик не был хорош собой и молод, если бы он трясся от старости, ковыляя под руки со слугами, если бы его голос хрипел, а руки дрожали, если бы он был глуп как пробка, мал ростом, кривобок, одноглаз или горбат, Жанна Антуанетта все равно влюбилась бы. Просто, столько лет прожив в предвкушении встречи с Людовиком и готовя себя именно для него, она даже в уроде с куриными мозгами увидела бы идеал.
   Но король Людовик XV был высок, тогда еще сухощав, очень красив, он прекрасно держался в седле и умел очаровывать дам. Короля несколько подпортили оргии с мадам де Майи, но молодой организм выдержал даже это. Рослый красавец, облеченный высочайшей властью, не мог оставить равнодушной ни одну женщину, тем более ту, которая всю сознательную жизнь готовила себя к такой встрече.

   Жанна Антуанетта, чтобы хорошо выносить и родить здорового второго ребенка, старалась беречься. Большую часть времени она прожила в замке, не ездила верхом, много гуляла по окрестностям, много спала, потакая всем своим прихотям. Собственно, прихотям потакали не только муж и слуги, но и многочисленные гости, которые то и дело наезжали в д’Этиоль. Жанна не скучала, она рада была видеть Кребийона-отца, Желиота, Вольтера, то и дело привозившего кого-то из своих новых друзей. В замке часто собиралось изысканное общество, где редко звучали сплетни, зато было много философских разговоров, музыки, литературных чтений. Время, проведенное в д’Этиоле, сказалось не только на здоровье Жанны Антуанетты, но и на ее развитии. И без того получившая прекрасное образование, беседуя с энциклопедистами, она все больше расширяла свой кругозор.

   Карета Шарля Гийома подкатила к крыльцу, когда заходящее солнце уже коснулось верхушек деревьев, торопясь спрятаться на ночь, на открытом пространстве еще было совсем светло, а вот дорожки парка уже прятались в сумерках. Господин Ле Норман так устал за дни напряженной работы, что не рискнул ехать верхом. Он немного поспал в карете, несмотря на тряску, и теперь страстно желал одного: поцеловать супругу и дочку и завалиться в постель еще на несколько часов.
   Вышедший встречать хозяина Кристиан кивнул в сторону сада:
   – Мадам с гостями там.
   Гости… Шарлю вовсе не хотелось никого видеть!
   – Кто там?
   – Господин сочинитель Вольтер и господин Желиот.
   Шарль вздохнул и поплелся приветствовать гостей замка. Язвительному Вольтеру лучше не попадаться на язычок, мигом вставит в какое-нибудь свое произведение, и будешь посмешищем всего Парижа. Хорошо если только Парижа, а то ведь Жанна твердит, что Вольтер непременно будет известен по всему миру, он-де немыслимо талантлив и обязательно станет совестью Франции.
   В данный момент будущая совесть Франции желчно рассуждала о недостатках отечественного просвещения. Чуть резковатый голос Вольтера был слышен в тишине парка далеко, но разобрать, что именно с жаром отстаивает философ, Шарль не мог, да и не хотел, он слишком устал.
   Увидев мужа, Жанна легко вскочила и направилась ему навстречу:
   – Ах, дорогой, как ты поздно, я уже боялась, что не приедешь.
   – Дорога была ужасной…
   Жанна потянулась к уху супруга, явно желая что-то шепнуть ему по секрету. Гости вежливо сделали вид, что настолько увлечены беседой, что им не до молодоженов. Шарль склонил голову, все же Жанна маленького роста, ей даже пришлось встать на цыпочки.
   Чмокнув супруга в щеку, она взволнованно прошептала:
   – У меня для тебя очень важная новость… Очень-очень важная.
   По тому, как блестели глаза супруги, Шарль догадался, что это за новость, он стиснул ее руки в своих:
   – Жанна, неужели?..
   – О, да!
   – Я счастлив!
   Но пора было подходить к остальным гостям, невежливо обсуждать семейные, пусть и самые важные, вопросы тайком на виду у остальных. Конечно, ни Жанна Антуанетта, ни Шарль Гийом не могли вслух объявить, что скоро станут родителями, но никого не обманул блеск глаз господина Ле Нормана. Конечно, гости снова вежливо сделали вид, что ничего не замечают, не понимают и ни о чем не догадываются.
   Сонливость Шарля словно рукой сняло. Он поприветствовал гостей и сел в пустующее кресло, нарочно оставленное по распоряжению супруги.
   Госпожа де Брийи лукаво покосилась на молодого супруга:
   – У вас усталый вид, господин Ле Норман. В Париже было много работы?
   – Меня больше утомила дорога. Его величество перебирался в замок Шуази на сезон охоты, и двор с ним. Вереница карет, возов, через которые не пробиться, пыль, бедлам…
   Общество принялось обсуждать переезд короля почти в соседний замок, конечно, саму принадлежность Шуази и новую фаворитку Людовика. В общем разговоре почему-то не участвовала хозяйка д’Этиоля. Жанна Антуанетта сидела с задумчивым видом, уставившись широко раскрытыми глазами вдаль. От излишнего внимания к ее персоне Жанну спасло только то, что на парк уже опустился вечер, в сгустившемся полумраке никто не заметил рассеянности хозяйки, к тому же пришло время перебираться в дом, потому что стало слишком темно.
   Шарль Гийом, извинившись перед гостями, все же отправился спать. Общество еще поужинало, причем Жанне стоило большого труда быть веселой и поддерживать общий разговор, в то время как ее занимали мысли, далекие от д’Этиоля. Но они были далеки и от ее собственного состояния, то есть от новости, которую счастливая супруга сообщила Шарлю Ле Норману в тот вечер. Теперь Жанну занимал только король, который вдруг оказался совсем рядом, у того же Сенарского леса, где стоял и их собственный замок.
   И все же рассеянность заметили, Вольтер осторожно поинтересовался у хозяйки:
   – Мадам, вы не слишком хорошо себя чувствуете из-за своего состояния или вас заботит неожиданное соседство его величества?
   Жанна не умела врать, потому ответила честно (или почти честно):
   – Пожалуй, и то, и другое.
   – Замок Шуази теперь принадлежит мадам де Шатору. Эта фаворитка короля своего не упустит.
   – О чем вы, господин Вольтер?
   Вольтер чуть пожал плечами:
   – Так… на всякий случай…
   Его умные глубоко посаженные глаза словно читали на лице Жанны все ее тайные, крамольные мысли, которым просто не до€лжно находиться в головке счастливой супруги и обладательницы уютного семейного гнездышка в Этиоле. Не должно, но они находились.
   И все же, как бы ни была хороша собой Жанна, как бы ни была умна, образованна, талантлива, никаких шансов попасть на глаза королю, да еще и так, чтобы он не просто скользнул взглядом, а заметил и захотел новых встреч, у нее не имелось.

Нимфа Сенарского леса

   После смерти мадам де Вентимир и ненадолго возобновленной связи с де Майи Его величество обратил взор на следующую из сестер – герцогиню Лорагэ. Вот тут уж для придворных было раздолье для сплетен. Ни скрывать связь, как де Майи, ни селиться отдельно, как сделала де Вентимир, третья из дочерей герцога де Нейль не стала, для этой сестры главной оказалась сама связь с неугомонным королем.
   Дамы в салоне госпожи Жоффрен были в ужасе.
   – Ах, об этом неудобно говорить… хорошо, что мужчины заняты своим разговором, мы можем чуть посплетничать… Госпожа де Тансен утверждала, что король любил герцогиню… – Головки дам, словно по команде, склонились друг к дружке, потому что следующее сообщалось хорошо слышным всем театральным шепотом: – Прямо на лестнице!
   Веера мгновенно прикрыли зардевшиеся лица. Конечно, любовные сцены в Версале не редкость, и даже на лестнице, но не с королем же!
   – О боже!
   – Да, я тоже слышала, говорила госпожа де Бриж… сладострастные стоны герцогини разносились по всему крылу дворца!
   – Ах!
   – Все верно, ими уже опробованы все диваны, кресла, лестницы и даже садовые скамьи Версаля.
   Казалось, каждая из дам знала больше остальных, создавалось впечатление, что все общество только и делает, что таскается следом за Людовиком и герцогиней Лорагэ и, прячась за портьерами, гобеленами или кустами, следит за любовными сценами его величества и фаворитки. Хотя фавориткой ее назвать тоже нельзя, дама не пользовалась ни своим положением, ни возможностью предаваться любви хотя бы скрытно.
   Но на сей раз новость была еще интересней:
   – Его величеству попросту надоела столь доступная любовь, он предпочел удалить от себя герцогиню Лорагэ, правда, не слишком далеко, чтобы иметь ее под рукой, если заскучает. Теперь она стала фрейлиной дофины.
   – Удобно, и не надоедает, и всегда на глазах.
   Дамы не знали, что мужчины обсуждают эти же сплетни, только со своей точки зрения. Каждый пытался припомнить, какова эта герцогиня Лорагэ. Сошлись во мнении, что ничего хорошего, можно бы и получше, а какова она в любви, не ведал никто. Может, и знали, но не рискнули об этом сообщать, слишком уж одиозной оказалась репутация у третьей дочери де Нейля.
   Жанна Антуанетта слушала сплетни о короле так, словно они ее вообще не касались, было ощущение, что это все не про НЕГО, что это не Людовик позорит себя и своих дам, доводит до слез королеву и бросает семена надежды в умы претенденток.
   Если его величество может так легко менять свои пристрастия, то нужно только завлечь его в свои сети хотя бы на ночь и позволить все. Дамы в ужасе перешептывались, делали круглые глаза, якобы пугались столь откровенного беспутства его величества, но очень многие, кто мог считать себя опытной в любви и не был уродлив, принялись строить далеко идущие планы. Вокруг короля зароились красавицы, его соблазняли и соблазняли…
   Тем удивительней оказался следующий выбор Людовика. Теперь он обратил свой взор на четвертую из дочерей де Нейля – маркизу де Флавакур.
   Несколько дней двор и салоны Парижа гудели от очередной новости: супруг маркизы вовсе не желал быть рогоносцем даже по милости короля и обещал размозжить жене голову, если та станет вести себя, как ее шлюхи сестры.
   Веера снова и снова ходили в руках дам ходуном, такая новость могла озадачить кого угодно. Ай да маркиз! Воспротивиться самому королю и обозвать дочерей герцога де Нейля шлюхами! Что теперь будет?! Не миновать большущего скандала между маркизом и герцогом.
   – Я полагаю, герцог вызовет зятя на дуэль и проткнет его шпагой!
   Предположение было просто дурацким, потому что и маркиз, и герцог немолоды, толсты, неуклюжи и дуэль между ними была бы сущей пародией, но все согласились. Должен же кто-то призвать маркиза к ответу за такие слова о дочерях де Нейля? Два дня двор и салоны гадали, кто заменит дуэлянтов, пока не выяснилось, что сам герцог де Нейль о своих дочерях того же мнения! Он тоже обещал свернуть дочери шею, если та окажется в постели его величества.
   Общество разделилось на две части. Одна отстаивала свободу женщин самим выбирать, с кем им спать, невзирая на замужество, другая считала, что позорить честь семьи не стоит даже в спальне короля. А если уж и делать это, то так, как делала вначале де Майи, – тайно.
   В одном были единодушны: хуже всех все равно вела себя де Майи! Как бы ни скрывала старшая из сестер, все равно в общество просочились рассказы слуг о развратных оргиях с королем, в результате и те, кто участвовал в них помимо Людовика и самой де Майи, были серьезно дискредитированы. От старшей сестры де Нейль отвернулись все, словно одна она виновата во всеобщем безумии, творившемся вокруг его величества.
   Безутешная де Майи, в одночасье потерявшая и любовника, и честь, всеми покинутая и презираемая, неожиданно нашла утешение в религии. С той же страстью, с какой она чуть раньше развращала короля, дама теперь каялась. Она надела власяницу и целых десять лет до самого конца жизни не снимала.
   Как-то герцогиня де Бранка поинтересовалась у своей юной приятельницы мадам Ле Норман, осуждает ли та мадам де Майи. Жанна задумчиво покачала головой:
   – Она, конечно, развратна, но если удержать рядом с собой любимого человека другим образом не могла… Если мадам де Майи делала это из любви…
   Герцогиня внимательно вгляделась в лицо Жанны:
   – Вы полагаете, что ради любви нужно идти на все?
   – Нет, я так не думаю, просто не могу ее осуждать за безволие.
   Пожилая уже и довольно опытная герцогиня с сомнением покачала головой:
   – Будьте осторожны, дитя мое, вы слишком много значения придаете чувствам. Хорошо, что у вас любящий и внимательный супруг, иначе, боюсь, ваше сердечко завело бы вас в опасные кущи…
   Знать бы герцогине де Бранка, что заведет, да еще как!

   Не сумев заполучить в свою постель Лорагэ и самому попасть в ее, Людовик не отчаялся. У Нейля была еще одна дочь, на сей раз красавица Мари-Анна. Помимо красоты и ума у нее имелось еще одно неоспоримое преимущество перед остальными сестрами: Мари-Анна была вдовой маркиза де ля Турнеля, то есть желчного мужа, не желавшего быть рогоносцем, в данном случае не наблюдалось. Людовик влюбился быстро и бесповоротно.
   И снова шушукались и обсуждали в голос поведение короля и его фаворитки в парижских салонах. О… эта дочь де Нейля была достойна своей старшей сестры де Вентимир, она тоже пожелала особого положения.
   – Да-да! Именно так: прекрасные апартаменты, достойные ее нового положения… – Пока госпожа де Вильмюр еще была на стороне новой фаворитки, она, как и большинство, осуждала непритязательных де Майи и де Лорагэ. Если уж отдаваться мужчине, то с толком, а от его величества можно получить куда больше, чем от любого другого мужчины.
   Дамы, согласно кивая, одна за другой добавляли все новые и новые требования, которые выдвинула новая фаворитка:
   – Свой двор и чтобы король открыто приходил к ней ужинать!
   – А деньги получать прямо из казны с правом собственной подписи!
   – И признать детей, если те будут, законными!
   – А корона ей не нужна?
   – О да! С такими аппетитами вскоре будет нужна.
   Корона не корона, а герцогство де Шатору мадам де ля Турнель было передано.
   Ну и, конечно, замок Шуазель тоже. Мари-Анну не смутило то, что в замке умерла после родов ее сестра. Сам Людовик быстро забыл недавнюю любовь и увлекся нынешней настолько, что тоже не вспоминал о де Вентемиль. Не одни женские сердца забывчивы, короли также страдают короткой памятью.
   В замок снова потянулись обозы со всякой всячиной, знаменуя скорый приезд его величества с фавориткой на охотничий сезон. Везли особенно дорогую душе мадам де Шатору мебель, гобелены, занавеси, посуду… Все, без чего фаворитка не мыслила обойтись и несколько дней, упаковывалось, перевязывалось, укладывалось и отправлялось в пусть и недальний, но весьма трудный путь. В дороге неизменно какие-то возы переворачивались, что-то билось, ломалось и портилось, вызывая страшный гнев новой властительницы души и ложа короля.
   Именно такой обоз помешал быстро добраться до своего замка Шарлю Ле Норману.
   Он настолько устал и был так потрясен известием, полученным от супруги, что не заметил ее странной задумчивости, зато на нее обратил пристальное внимание Вольтер. Нельзя сказать, что философу она понравилась. Слышавший об обещании Жанны Антуанетты наставить рога супругу только с королем, Вольтер понял, что такая угроза может воплотиться в реальность.
   С другой стороны, он прекрасно понимал, что у Жанны нет шансов занять место фаворитки, тем более выпихнуть с него Шатору. Хотелось по-приятельски посоветовать Жанне Антуанетте не ввязываться в этакое «сражение» – оно могло дорого стоить всей семье. Мадам де Шатору отнюдь не была мягкой и пушистой, но как скажешь об этом женщине? И Шарлю Гийому тоже говорить нельзя, муж не поймет ни поведения жены, ни заботы постороннего. Немного поломав голову над данным вопросом, Вольтер решил, что пока лучшее – просто выжидать.

   Шарля Гийома позвали в Париж дела, он пробыл всего один день и уехал, окрыленный радостной новостью о будущем ребенке. Но его путь обратно тоже оказался затруднен: теперь навстречу ехал двор во главе с королем и фавориткой.
   Снова промучившийся несколько часов в бездействии на пыльной дороге, Шарль все же решил, что непременно должен навещать беременную супругу как можно чаще. Но не удалось, ведь дела были не только в Париже, но и по всей Франции.
   Жанна Антуанетта не слишком расстроилась из-за отсутствия поддержки супруга, тем более в замок пожаловала ее мать мадам Пуассон.
   – Ах, дорогая, какую новость сообщил мне Шарль! Его величество приехал в замок Шуази на охотничий сезон!
   Жанна подозрительно покосилась на мать:
   – А Шарль сообщил тебе только эту новость? Ты поэтому приехала?
   – Если ты имеешь в виду свою беременность, то эта новость меня расстроила. Надеюсь, ты ее хорошо переносишь?
   – Почему расстроила? У меня будет ребенок, разве это плохо?
   – Нет, – поморщилась мадам, – только уж очень не вовремя. Король в Шуази, а ты беременна!
   – Мама, король в Шуази со своей фавориткой!
   – И все равно, где ты еще можешь попасться на глаза его величеству, кроме Сенарского леса? Это же самое удобное место!
   Глаза матери блестели, ей очень хотелось, чтобы так и случилось. Жанна так похорошела, она умна, прекрасно образована, способна очаровать беседой не только короля, но и любого другого, наконец, она настойчива. Ну, должна быть настойчива, как и ее мать.
   Жанна отрицательно покачала головой:
   – Мама, напоминаю: король в Шуази со своей фавориткой, а я ношу под сердцем ребенка своего мужа Шарля.
   – Не ты ли всем твердишь, что сможешь изменить супругу только с королем?
   – Но это не значит, что я так и сделаю. – Глаза Жанны наполнились слезами, она долго молча смотрела в окно, мать не мешала, понимая, что в дочери борются два противоположных чувства. Ей очень хотелось родить ребенка и стать хорошей матерью, но Жанна столько лет жила с мыслью о том, что будет фавориткой короля… И надо же случиться, чтобы две взаимоисключающие возможности появились одновременно!
   – Жанна, но потом может быть поздно. Если Шатору захватит власть над королем так же, как это сделала ее сестра де Вентимиль, то к нему и не подойдешь. А годы идут.
   Жанна Антуанетта и сама прекрасно понимала, что попала в ловушку. И правда, если Шатору окажется столь же хваткой, а судя по всему, все так и складывается, то она не допустит до короля никого способного составить конкуренцию.
   – Может, моя беременность как раз свидетельство того, что ничего не нужно делать?
   – Что за пораженческие настроения? Ты не можешь себе позволить так думать! Не для того столько лет тебя учили, воспитывали, не для того вводили в свет, чтобы ты рожала детей своему глупому Шарлю Гийому!
   У мадам даже щеки пылали от возмущения, она почти брызгала слюной, задыхалась и нервно теребила в руках платочек. Если дочь родит ребенка, а потом еще и еще, то ей будет вовсе не до короля и роли фаворитки при нем. И правда, к чему тогда столько стараний? Замуж за Ле Нормана можно было выйти и не учась у Желиота или Кребийона, как бы ни был приятен Шарль Гийом, в Версале ему не бывать, а значит, и супруге тоже. Всю жизнь оставаться там, где родилась?
   Сама мадам Пуассон общалась с принцами и герцогами, но совершенно определенным образом и вовсе не желала такой же судьбы дочери. Ей очень хотелось, чтобы Жанна и впрямь блистала не только в салонах Парижа, но и при дворе. Умение Ренет общаться с людьми, очаровывать, прекрасное образование и очень неплохие внешние данные (мадам Пуассон твердо знала, что дочь куда красивей всех сестер Нейль вместе взятых!) должны позволить Жанне быть если не первой (пусть таковой будет королева), то уж второй дамой в королевстве.
   Не использовать такую возможность только из-за того, что нужно родить ребенка для Шарля Гийома?! Мадам Пуассон хорошо относилась к зятю и поддерживала Жанну в ее благодарности мужу за предоставленную возможность быть принятой во многих блестящих салонах Парижа, но не до такой же степени! Существуют разумные границы благодарности, если предстоит выбирать между верностью мужу и возможностью стать фавориткой короля (мать почему-то не сомневалась, что Ренет обязательно таковой станет, как только попадется на глаза Людовику), то, несомненно, нужно выбирать короля. И о чем здесь вообще размышлять?
   Но дочь была непреклонна: нет, она родит Шарлю здорового ребенка, а потом будет видно.
   Снова и снова мадам Пуассон доказывала, что рождение ребенка – это много месяцев, выброшенных из жизни:
   – Поверь, я это знаю. Полгода тебя просто не будет видно, ты станешь скромно сидеть в своем замке, всеми забытая и заброшенная. А что будет через полгода? Да эта Шатору при ее аппетитах захватит не только его величество, но и все во Франции!
   – Что ты предлагаешь, ребенок уже есть, он во мне и никуда деть его я не могу.
   – Ну хотя бы не думать об этом ты можешь?
   – Как? Как, мама?!
   – Ренет, дорогая, – мать взяла ее руки в свои, – мы столько лет звали тебя именно так, ты столько лет верила в свою счастливую судьбу, и теперь все потерять только из-за Шарля?

   Рано утром карета увозила мадам Пуассон обратно в Париж. Убедить дочь ей не удалось, а сидеть в замке, видя, как рушатся ее многолетние надежды, мать не могла. Внутренне она понимала, что Жанна права, что близость короля к Этиолю еще ни о чем не говорит, даже попав на глаза его величеству, Жанна может ничего не добиться, но как же не хотелось отказываться от мечты!…
   Крупные слезы катились по щекам дамы, она даже забывала промокать их. Судьба оказалась так жестока к ее дочери! Ну почему беременность именно сейчас, ведь они не первый год женаты? Мадам Пуассон казалось, что если Жанна не попадется на глаза королю именно в ближайшие недели, то больше шансов у нее уже не будет. Да, если серьезно рассудить, то так и было.
   Карета уже загрохотала колесами по камням Парижа, когда мадам вдруг приказала кучеру ехать… в имение Парисов Брюна. Нет, она не собиралась сдаваться! Когда в окна экипажа стали видны крыши замка Брюна, мадам Пуассон принялась энергично похлопывать себя по щекам, запрокинув голову назад. Никто не должен подозревать о ее слезах, она приехала к Парисам по делу и не покажет минутной слабости. Если самой не удалось убедить неожиданно охваченную материнским инстинктом дочь, пусть на строптивицу повлияют другие.
   Финансист был немало удивлен этим визитом, но когда мадам сказала, что она по делу, жестом пригласил в кабинет.
   Не будь Пуассон столь занята своими мыслями, она была бы потрясена всем, что увидела. Недаром мадам де Тансен даже в Версале говорила, что денег у Парисов по горло, замок был отделан роскошно. Но мадам не до замка, во всяком случае пока, ее куда больше заботила строптивость собственной дочери и возникшие в связи с этим проблемы, такие, как возможность потерять все будущие дивиденды от стольких лет усилий, вложенных в Жанну Антуанетту. Пуассон прекрасно понимала, что не один де Турнеэм и даже не столько он, сколько всемогущие Парисы создавали для ее дочери возможности появления в салонах Парижа и будущего покорения Версаля – без содействия финансистов в Версаль не попасть. Потому и приехала сюда.
   Кабинет был великолепен, огромные размеры подавляли, словно подчеркивая могущество хозяев. Изготовленная лучшими мастерами Франции мебель, множество дорогих предметов интерьера, позолота повсюду, даже на корешках многочисленных книг, стоявших за стеклом в шкафах… золото словно налетом осело на всем, показывая богатство семьи. Да, Парисы – самые могущественные финансисты Франции…
   – Мадам… – Хозяин также жестом пригласил Пуассон в кресло подле камина. Было тепло, и огонь не горел, но сам камин вполне достоин, чтобы подле него вести разговоры, любуясь великолепной отделкой.
   Слуга тут же поставил на столик подле них поднос с красивым графином, бокалами и двумя вазами с фруктами и сладостями. Но мадам было явно не до угощения. Она следила за перемещениями слуги, явно не намереваясь говорить при нем. Прекрасно вышколенный, тот поставил поднос на стол и исчез, словно его и не было. Парис смотрел на свою бывшую любовницу молча, он не вспоминал их бурные утехи, это было давно и прелести мадам Пуассон, тогда еще не бывшей мадам, давно затмили другие, а потом и вовсе забылись. Нет, Парис думал сейчас о ее дочери, которую столь старательно готовил к будущему фавору в Версале де Турнеэм. Пока малышка д’Этиоль не была нужна, но это сегодня, а ведь жизнь так изменчива… Как и королевские пристрастия.
   Хотя… Парис впервые за все это время задумался, сколько лет дочери мадам Пуассон, кажется, немало. Хм… Как бы не оказалось, что все старания прошли втуне. Сейчас у короля фаворитка Шатору – ставленница самих Парисов, финансовые дела которой они вели, дама немыслимо цепкая и решительная, но кто знает, сколько времени она может владеть сердцем капризного Людовика?
   – Я вас слушаю, мадам.
   И тут мадам Пуассон словно очнулась, ее вдруг потрясло понимание, что и Шатору тоже ставленница Парисов, им совсем ни к чему менять одну фаворитку на другую. Парисы на стороне Шатору? К кому тогда она пришла за помощью?!
   Но отступать было поздно, и, набрав в легкие побольше воздуху, мадам Пуассон словно бросилась в холодную воду – принялась рассказывать о Жанне и нынешнем положении дел.
   Парис слушал, не перебивая, и смотрел на мадам Пуассон не сводя глаз. Он никак не выразил своего отношения к ее словам, женщина высказала все, что считала нужным, и замолчала. На некоторое время установилось странное молчание. В голове у мадам Пуассон тоскливо забилась мысль, что она не просто зря потратила время, а сделала только хуже, потому что теперь Парис может предупредить Шатору и путь не только в спальню короля, но и вообще в Версаль ее дочери будет закрыт навсегда. Несколько секунд молчания показались мадам вечностью, но, оказалось, и вечность имеет пределы.
   Мадам не подозревала, что совсем недавно у Парисов с мадам Шатору была почти стычка. Фаворитка слишком вознеслась, она посчитала, что может диктовать свою волю тем, кто подсунул ее в постель Людовика. Пока стычка ни к чему не привела, все обошлось, но Парисы не привыкли ждать возможных неприятностей, они предпочитали пресекать их загодя. Лучше заранее предпринять какие-то шаги, чем потом расхлебывать последствия. Нет, Шатору никуда не денется, она будет послушной, но урок братья-финансисты усвоили – всегда нужно иметь запасной вариант, чтобы кто-то другой не смог подсунуть королю свою кандидатуру на место фаворитки.
   Конечно, Парис вовсе не был намерен выкладывать все эти соображения матери Жанны д’Этиоль, как и то, что ждет Шатору в случае непослушания. Он просто кивнул:
   – Я поговорю с вашей дочерью, мадам. Не думаю, что сейчас она может завоевать внимание его величества, но попасться ему на глаза непременно надо.
   Парис протянул мадам Пуассон руку, словно помогая встать, одновременно поднимаясь сам. Это недвусмысленно показывало окончание приема, пришлось откланяться.
   Сев в карету, мадам едва не зарыдала от отчаяния. Парис ясно дал понять, что Жанне сейчас нечего делать рядом с королем. Шатору никого не подпустит близко, но ведь годы идут! Когда же, как не сейчас, кто знает, приедет ли король в Шуази в следующий сезон и не родит ли ненавистная Шатору ему за это время сына?
   Обнадеживало только то, что Парис обещал посетить Этиоль и поговорить с Жанной.
   Мадам Пуассон поняла, что остается только ждать. Бывают дни, когда ничего другого делать невозможно. Она почти горестно вздохнула и скомандовала кучеру ехать домой. Давал о себе знать голод. Парис не счел нужным пригласить странную гостью к обеду, не тот полет, а с утра во рту не было ни крошки.
   – И побыстрее, Жан!
   Кучер только кивнул, погоняя лошадей, ему тоже хотелось домой, хотелось есть, и его совершенно не интересовали ни замок Парисов, ни хозяйские дела.

   В Этиоль зачастили гости, причем именитые. Они оказались рядом с Шуази, приехав вместе с его величеством, и поспешили нанести визит очаровательной мадам Ле Норман.
   – Ах, как у вас уютно!
   – Ах, какой прекрасный парк! Неужели это вы сами придумали столь прелестные лужайки?
   – Ах, жила бы и жила в таком очаровательном месте!
   Мадам только улыбалась, она вообще не была болтлива, потому ей часто поверяли небольшие секреты и шептали на ушко сплетни, выболтать которые очень хотелось, но было неимоверно опасно. А мадам Ле Норман не понесет сплетню дальше, можно не опасаться. Получалось, что и с языка все же слетало, и опасаться не стоило. Очаровательная эта мадам Ле Норман, повезло же глупому неуклюжему Шарлю Гийому Ле Норману!
   Не глупому? Ну, хорошо, пусть умному, но ведь совершенному увальню по сравнению со своей прелестной супругой.
   Для женщин мадам Ле Норман была ценна еще и тем, что всем волочившимся за ней мужчинам отвечала, что изменит мужу только с королем. Дамы посчитали это удачной шуткой и сделали вывод о безопасности со стороны Ле Норман. Лучше всего дружится с женщиной, не претендующей на твоего собственного любовника (ну, и мужа тоже). С Жанной Антуанеттой дружили, она была мила и не опасна, свой ум не демонстрировала, разговор поддержать умела, даже если не всегда задавала тон. К тому же дамы помнили, что она не просто новенькая, а пришла из более низкого слоя, значит, не могла претендовать на лидирующее положение. Это тоже было очень важно.
   И каждый день Жанна Антуанетта теперь слышала: «Его величество… фаворитка… король… мадам Шатору…». Слушала и понимала, что могла бы быть на ее месте и о ней также говорили бы.
   Наступил момент, когда Жанна дрогнула, ей так захотелось хоть одним глазком увидеть короля, о котором столько лет мечталось. Нет, она видела его величество во время парадных выходов, но, во-первых, король был окружен столькими людьми и вокруг столько желающих оказаться поближе, что даже рослый Людовик терялся среди разряженной и разукрашенной толпы. Через несколько дней после приезда матери она не выдержала и поехала в сторону замка Шуази.
   Жанна Антуанетта много раз ездила по окружающим лесам, все вокруг и дороги тоже знала прекрасно. В тот день не было гостей, и ей удалось ускользнуть украдкой.
   Шум охоты женщина услышала издалека, она прекрасно понимала, что подъезжать ближе опасно, но не потому что боялась показаться на глаза королю, а потому что в пылу охоты можно запросто получить стрелу в бок: никто не будет разбираться, олень за кустами или лошадь со всадником.
   Самого короля она увидела довольно близко, он ехал впереди кавалькады всадников. Увидела и пропала. Рослый, прекрасно державшийся в седле, с живым румянцем на щеках, большеглазый и очень веселый… Это был ОН из ее давних мечтаний. Только таким мог быть тот, ради которого не жалко пожертвовать своей судьбой, даже жизнью! Сердце Жанны Антуанетты не просто дрогнуло, оно замерло, словно не собиралось биться дальше до тех пор, пока рослый красавец не бросит на хозяйку благосклонного взора, но тут же облилось кровью – рядом с королем ехала мадам Шатору.
   Красива? Да, но не настолько, чтобы быть первой красавицей Франции. Хотя сама Жанна тоже не была красавицей в прямом понимании этого слова, она брала скорее обаянием, умением развлечь умной беседой, очаровать улыбкой, взглядом… Жанна вдруг отчетливо поняла: она не хуже! Она могла бы поспорить с Шатору. Могла бы…
   Но какие у нее шансы по сравнению с фавориткой? Приходилось честно признать, что никаких! Отчаяние буквально захлестнуло женщину, из глаз невольно брызнули слезы. Лучше бы король вовсе не приезжал в замок Шуази! Мечтать о нем издали, никогда не видеть вот так близко и жить спокойно. В глубине души Жанна уже понимала, что никакого спокойствия теперь уже не будет. Даже отказавшись от возможности попасть ко двору и тем более к самому королю, она уже не сможет жить по-прежнему, ее мечта вдруг приобрела совершенно реальные очертания. Одно дело твердить, что изменишь мужу только с королем, не имея на это никаких шансов, и совсем другое действительно увидеть его величество неподалеку и понять, что могла бы соперничать с той, которая рядом с ним.
   Она постаралась не тереть глаза, чтобы не покраснели веки, она несколько раз не удержалась и все же смахнула слезинки. Однако поездка верхом не прошла даром, когда Жанна Антуанетта уже въезжала в ворота замка, то почувствовала дурноту и боль внизу живота. Не хватало только пережить выкидыш! Очень хотелось отправиться к себе и лечь лицом к стене, чтобы никого не видеть и не слышать. Жанна только что пережила крушение своих надежд и вовсе не желала никого видеть и ни с кем разговаривать.
   Однако пришлось, и не просто с кем-то, а с Парисом-старшим.
   Ясно, мать пожаловалась на беременную дочь своим покровителям, и Парис приехал отчитывать строптивицу за желание родить ребенка. Нет уж, она родит, чего бы это ни стоило! И ездить верхом перестанет, пусть король резвится со своей Шатору, ее главная задача – выносить и родить наследника Шарлю Гийому. А там видно будет…
   В глубине души она прекрасно понимала, что такое решение вызвано не столько желанием действительно родить ребенка от Шарля, сколько пониманием, что никто ее в тот блестящий мир попросту не пустит. Дочери бывшего лакея, выбившегося в люди, но осужденного даже на смертную казнь, нашлось место в парижских салонах, но не при дворе же! Недаром все те, кто бывал при дворе и восхищался Жанной, например у госпожи Жоффрен, никогда не показывались ни в замке Этиоль, ни в особняке де Турнеэма. Одно дело встречаться с приятной, даже очень приятной дамой в парижском салоне, ухаживать за ней, и совсем другое – наносить визиты в ее дом. Большинство морщило носы: нет, нет, увольте, эта мадам Этиоль очаровательна, но она же буржуа, таким не место при дворе подле короля, а значит, совсем ни к чему показывать всем, что ты дружишь с этой дамой. Можно покровительствовать, но только не посещать ее дом.
   Неглупая Жанна Антуанетта прекрасно понимала пропасть, разделявшую ее с теми, кто представлен ко двору. Иметь возможность посещать балы и уж тем паче вечера в более узком кругу… это ли не мечта? Она много лет мечтала, подхлестываемая наставлениями и стараниями матери, силу этой мечте добавляли постоянные восторги окружающих, похвалы, расточаемые ей как со стороны мужчин, так и со стороны довольно скептически настроенных дам.
   Но в тот день она воочию убедилась, что между мечтой и реальностью, если мечта касается двора и короля, особенно непреодолимая пропасть. И от сознания, что перепрыгнуть эту пропасть просто не дано, становилось так горько и больно, что жить не хотелось вовсе. Какие уж тут гости, даже если это Парис. Крушение всех надежд вовсе не способствовало хорошему настроению.

   Но сам финансист так не считал, он бесцеремонно объявил, что приехал ненадолго, чтобы побеседовать с мадам Ле Норман.
   – Я плохо себя чувствую, полагаю, вам известно, почему…
   Не хотелось даже быть вежливой, не хотелось вообще ничего.
   И снова Парис продемонстрировал, что вовсе не собирается считаться с капризами своей протеже.
   – Вы правы, я все знаю, даже больше, чем вам кажется. И все же прошу меня выслушать. Постараюсь быть краток.
   Парис-старший просто прошел за Жанной Антуанеттой в кабинет и намеревался проследовать даже в спальню. Пришлось жестом отпустить горничную и предложить нежданному гостю присесть.
   – Я не буду говорить комплименты, тем более что выглядите вы отвратительно. Меня не интересует причина ваших слез. Сейчас имеет значение только одно: у вас есть возможность привлечь внимание короля, и вы это сделаете.
   – Нет.
   – Что нет?
   – Я ничего не буду делать. Понимаю, что вам все рассказала моя мать, но дело не в моем нынешнем состоянии.
   – Тогда в чем?
   – Сегодня я воочию увидела разницу между моим и его положением. Для двора я никто. И чтобы стать кем-то, нужно выйти замуж за принца, но у меня есть муж и будет ребенок. Двор меня просто не примет и даже не допустит к себе. – Жанна Антуанетта вскинула свои непонятного цвета глаза на Париса. Слез в них уже не было, но была такая боль, что даже жесткому финансисту на мгновение стало жаль женщину.
   Но Парис не был бы Парисом, если бы это длилось дольше мгновения.
   – Вас должен заметить король, о дворе будете думать потом.
   – Как?! Как он может меня заметить, если вокруг него столько придворных и прекрасных дам в том числе?! Разве только броситься под копыта его лошади, разбившись насмерть? Что же, в этом тоже можно найти утешение, ведь из чувства вины король может прийти на мои похороны…
   В голосе несчастной женщины было столько горечи, что Парис вздохнул. И снова его сожаление длилось только мгновение:
   – Ну, бросаться под копыта коня не стоит, а вот привлечь к себе внимание можно. Вы можете эффектно проскакать мимо. Вы же хорошо держитесь в седле, вам идет костюм для верховой езды…
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →