Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Невозможно чихнуть с открытыми глазами.

Еще   [X]

 0 

Городские имена вчера и сегодня. Судьбы петербургской топонимики в городском фольклоре (Синдаловский Наум)

С 1703 года по настоящее время в городе на Неве возникло более 10 тысяч топонимов. Некоторым из них была уготована жизнь, ограниченная во времени, не которые, отметив свой 300-летний юбилей, продолжают жить и сегодня. Только наименований улиц, площадей, переулков и набережных превышает 1400 единиц. Их истории необычайно увлекательны. Они уходят корнями в городской фольклор, нахальный и разухабистый, эмоциональный и лаконичный – не в бровь, а в глаз…

Год издания: 2014

Цена: 149.9 руб.



С книгой «Городские имена вчера и сегодня. Судьбы петербургской топонимики в городском фольклоре» также читают:

Предпросмотр книги «Городские имена вчера и сегодня. Судьбы петербургской топонимики в городском фольклоре»

Городские имена вчера и сегодня. Судьбы петербургской топонимики в городском фольклоре

   С 1703 года по настоящее время в городе на Неве возникло более 10 тысяч топонимов. Некоторым из них была уготована жизнь, ограниченная во времени, не которые, отметив свой 300-летний юбилей, продолжают жить и сегодня. Только наименований улиц, площадей, переулков и набережных превышает 1400 единиц. Их истории необычайно увлекательны. Они уходят корнями в городской фольклор, нахальный и разухабистый, эмоциональный и лаконичный – не в бровь, а в глаз…
   Вы узнаете, как с годами менялся Невский, познакомитесь с интересными фактами из истории Таврического, Александровского и Летнего садов, фольклором известных петербургских районов и проникнетесь особой атмосферой тайны и строгой недосказанности Северной столицы.


Наум Синдаловский Городские имена вчера и сегодня Судьбы петербургской топонимики в городском фольклоре

   Не дай вам Бог жить в эпоху перемен.
Древнекитайское пожелание, которое при незначительной трансформации легко превращается в проклятие: «Чтоб вам жить в эпоху перемен!»
   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

   © Синдаловский Н. А., 2014
   © ООО «Рт-СПб», 2014
   © ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2014




Часть 1
Тема



   В русской языковой традиции такие, казалось бы, внешне совершенно непохожие лексические единицы, как «имя» и «топоним», не только близки, но и родственны по смыслу. Согласно всем толковым и этимологическим словарям, общеславянское «имя» означает «личное название человека», а греческое «топоним» – «собственное название географического места». Или в буквальном переводе «имя места» (topos – место, onoma – имя). Разница только в том, что в одном случае объект именования одушевлен, а в другом – нет. В грамматике эта разница подчеркивается глагольной формой. По отношению к человеку мы говорим: «Как его называют?», а по отношению, скажем, к улице пользуемся возвратной формой глагола: «Как она называется?» На этом вся разница заканчивается. В повседневной обиходной практике и к личному, то есть собственному, имени, и к названию неодушевленного объекта мы относимся одинаково. Как к имени.
   Этому легко найти объяснение. С древнейших времен имя носило сакральный характер. В жизни древних людей оно значило гораздо больше, чем даже сам факт рождения человека. Долгое время датам рождения вообще не придавалось особого значения, они забывались. До сих пор на вопрос о дате рождения старые люди произносят не конкретную дату появления на свет, а весьма приблизительную, ориентировочную. Причем ориентир оказывался событием более важным, чем его рождение, например, «за три дня до большого пожара, что случился в соседней деревне». Да и отношение к жизни новорожденного было более чем простым. Рождение человека не зависело от людей. Как, впрочем, и смерть. «Бог дал, Бог взял», – говорили в народе. Другое дело именины. Не случайно христианская традиция объединила два важнейших события в жизни человека – таинство приобщения к церкви и наречение имени – в один ритуальный обряд крещения. Ребенка нарекали по святцам именем святого, поминовение которого приходилось не на день рождения, но на момент крещения. С этих пор одноименный святой становился небесным покровителем новорожденного, его «доверенным лицом» перед Богом.
   В имени, по представлению древних, была закодирована вся дальнейшая судьба человека. Имя было священно, его нельзя было ни изменять, ни отказываться от него. Более того, за редкими исключениями, однажды данное имя уже никогда не могло исчезнуть во времени, оно закреплялось в отчестве следующих поколений и передавалось по наследству другим. А те исключения, которые случались, оборачивались далеко не лучшими и чаще всего предсказуемыми последствиями. Переименованные корабли тонули, переименованные города ветшали и приходили в запустение, а люди, изменившие свои имена, мучились совестью и плохо спали по ночам.
   Об этом хорошо знали жившие задолго до нас. Еще четыре тысячи лет назад в Древнем Китае была написана книга «И-Цзин», или «Книга Перемен». Ее автором был легендарный китайский император Фу Си, который однажды задался благородной целью выправить отношения мужчин и женщин, родителей и детей, человека и общества. Смысл книги сводился к тому, что всякие изменения в человеческой жизни закономерны и предотвратить их нельзя, можно лишь обратить их себе на пользу. Отсюда следует, с какой осторожностью надо относиться ко всему, что дано тебе судьбой от рождения. В том числе к имени.
   Прошло четыре тысячи лет, а актуальность затронутой китайским императором темы остается такой же, если не более острой. Примеров того, что следует из пренебрежения правилами управления судьбой, много. И в современной отечественной истории вообще, и в петербургской в частности. В 1920-х годах у причала Васильевского острова напротив 15-й линии базировалось госпитальное судно «Народоволец». Однажды неожиданно для всех корабль дал крен, лег на борт и затонул. По городу поползли слухи. Говорили, что судно построено с изъяном: у него якобы был постоянный крен на правый борт. Для предотвращения гибели и для придания судну равновесия на противоположном, левом борту имелась специальная цистерна, постоянно заполненная водой. Согласно легенде, один матрос во время дежурства привел на борт подружку. Мало того, что это вообще могло привести к неприятностям, потому что известно, что женщина на корабле – плохая примета, так эта девица, оказавшись в трюме, случайно открыла кингстон, который матрос не сумел закрыть. Вода хлынула в трюм, судно моментально потеряло остойчивость и перевернулось.
   После этого в Петрограде долго распевали частушку на мотив известного «Яблочка»:
Эх, клешики,
Да, что наделали —
«Народовольца» потопили,
К бабам бегали.

   Но дело было, конечно, не только в «бабах». Как очень скоро выяснилось, название «Народоволец» судно получило незадолго до трагедии, едва ли не накануне описываемых событий. Раньше оно называлось «Рига», что, видимо, в то, послереволюционное время считалось не очень актуальным: Рига уже была не столицей российской прибалтийской провинции, а столицей зарубежного государства. Говорят, корабельные матросы сразу почувствовали, что должно произойти что-то неладное. По давней морской традиции, корабль не должен менять имя, полученное при рождении. Переименование всегда ведет к несчастью.
   В 1986 году подобная история случилась в Новороссийске. Буквально в 200 метрах от порта затонул мощный круизный пароход «Адмирал Нахимов» с несколькими сотнями пассажиров на борту. Удалось спасти далеко не всех. Это крупнейшее в Европе пассажирское судно по имени «Берлин» было построено в Германии в 1925 году. В 1939 году оно было переоборудовано и вплоть до 1945 года использовалось в качестве госпитального корабля. Затем затонуло на глубине 13 метров, а после подъема в 1946 году, по репарации было передано Советскому Союзу. После ремонта судно получило новое имя «Адмирал Нахимов». С этим именем пароход до сих пор покоится на дне Черного моря.
   Истории, похожие на корабельные, происходят и с другими объектами именования. Достаточно вспомнить, к чему привело переименование Петербурга сначала в Петроград, а затем в Ленинград. Разруха и голод в первые послереволюционные годы, чудовищные репрессии 1930-х годов, страшная 900-дневная блокада во время Великой Отечественной войны, превращение некогда столичного центра в заштатный город с провинциальной «областной судьбой», по мнению многих, стали следствием и результатом поспешных и ничем не оправданных переименований.
   В советские времена не избежали соблазна переименования и люди. В силу самых различных обстоятельств политического, идеологического, иногда своекорыстного, а то и просто шкурного свойства немалое количество финнов, евреев, греков, немцев и других представителей «некоренных» народов страны победившего социализма торопливо русифицировали свои национальные имена, полагая, что именно это обеспечит им пресловутое «равенство среди равных». Не случилось. Ни радости, ни счастья новые имена их носителям не принесли. Национальность определялась не по именам, а по печально знаменитой пятой графе бесчисленных анкет, которые сопровождали советского человека от рождения и до смерти. Платой за новое имя становились ночные кошмары растревоженной совести, а для тех, кто дожил до наших дней и увидел иные времена, еще и чувство неизгладимой вины перед детьми и внуками.
   Вот почему так болезненно воспринимается в народе всякое изменение родовых, то есть данных с рождения, имен и названий.
   Между тем, опасность кроется не только в самих переименованиях, но и в забвении их. Вместе с потерей памяти обо всех, пусть даже кратковременных и случайных, именах мы теряем память о своей истории, забываем о тех или иных исторических причинах, побуждавших к переименованиям, и, в конце концов, выпадаем из собственной истории, становясь «Иванами, не помнящими родства». Надо бы в этом контексте написать имя с маленькой, строчной буквы, но не хочется, потому что остается надежда, что мы не такие и желание узнать собственную историю в нас неистребимо.
   С верой в это и приступаем к повествованию о многострадальной судьбе петербургской топонимики. И начнем с истории неоднократных переименований, постигших сам город Санкт-Петербург и его ближайшие пригороды, бывшие императорские загородные резиденции.

Санкт-Петербург

   1703. История возникновения официального названия города, основанного Петром I в устье реки Невы, довольно запутана и, вероятно, уже поэтому до сих пор питает одно из самых прекрасных заблуждений петербуржцев, которые уверены, что их город назван по имени своего основателя. Однако это не более чем прекрасная легенда, свидетельствующая лишь о любви и уважении к нему петербуржцев. И в самом деле, Петр I родился 30 мая 1672 года. Однако в силу ряда обстоятельств, в том числе семейного свойства, крещен младенец был только через месяц, 29 июня, в день поминовения святого апостола Петра, почему и наречен был Петром. Поэтому уже с юности Петром завладела идея назвать какую-нибудь русскую крепость именем своего небесного покровителя. Воспитанный в традициях православного христианства, Петр хорошо понимал смысл и значение своего имени. Новозаветный Петр был первым из апостолов, провозгласивший Иисуса мессией.
   Но и это еще не все. Петр был братом апостола Андрея, проповедовавшего христианство севернее скифских земель, на территории будущей Руси. Это тот самый Андрей Первозванный, который вскоре окажется героем одной из ранних петербургских легенд о возникновении города на Неве, героем, якобы предвосхитившим появление на Руси новой столицы. Оказывается, проповедуя христианство, он не только водрузил крест в районе будущего Новгорода, как это утверждается в предании, а прошел дальше на север и дошел до устья реки Невы. А когда шел устьем, рассказывается в одном из апокрифов начала XVIII века, на небе появилось северное сияние, которое, согласно верованиям древних обитателей Приневского края, означает не что иное, как возникновение в будущем на этом месте стольного града. Вот такая легенда появилась в Петербурге в первые годы его существования.
   Не забудем и о флаге военно-морских сил России, который представляет собой прямоугольное белое полотнище с диагональным голубым крестом – так называемым крестом Андрея Первозванного, имеющим форму буквы «Х». Флаг был учрежден Петром I еще в 1699 году. Однако в Петербурге живет легенда, что флаг этот придуман Петром в петербургский период истории России. Будто бы однажды, мучительно размышляя о внешнем виде и форме первого русского военно-морского флага, Петр случайно взглянул в окно своего домика, что на Петербургской стороне, и замер от неожиданности. На светлых вымощенных плитах двора отпечаталась четкая тень оконного переплета. Похоже, именно об этом и думал часами император. Тут же он схватил лист бумаги и набросал эскиз. Но правда и то, что именно на таком, косом кресте, согласно евангельской традиции, был распят апостол Андрей. И об этом не мог не знать Петр. И не мог не учитывать это обстоятельство. Об этом косвенно напоминает и другая легенда. Будто бы рисунок и форму флага Петру подсказал его верный сподвижник Яков Брюс, шотландец по происхождению. А ведь Андрей Первозванный считается святым покровителем Шотландии.
   Так что роль двух евангельских братьев из Древней Галилеи, Андрея и Петра, которая отводилась историей в жизни Петра I, была велика. Мало этого, имя одного из них, апостола Петра, в переводе означало «скала», «камень». И если имя определяло судьбу, то этим следовало воспользоваться.
   По мысли Петра, задуманная им крепость должна была стать не только «каменной скалой», защищающей Россию от неприятелей, но «ключом», открывающим ей выход к морю, что полностью соответствовало значению апостола Петра в христианской мифологии, где он слыл еще и ключарем, хранителем ключей от рая. За шесть лет до основания Петербурга, в 1697 году, в случае успеха Азовского похода такую крепость Петр собирался воздвигнуть на Дону.
   Однако, похоже, результаты Азовского похода Петра не устраивали. Выйти в Европу через Черное море не удалось. Только через несколько лет, благодаря первым успехам в войне со Швецией, начатой им за выход к другому морю, Балтийскому, 16 мая 1703 года на Заячьем острове основывается крепость, названная в честь святого апостола Петра Санкт-Петербургом, что в буквальном переводе с немецкого означает город святого Петра. Правда, речь шла о крепости. Еще никакого города не было.
   Крепость должна была стать сторожевым форпостом в устье Невы. В ее задачи входила оборона от возможных нападений шведов с севера и юга, а также со стороны залива, куда могли войти и, как это вскоре выяснилось, входили шведские корабли. Заячий остров предоставлял для этого огромные возможности. В плане он был похож на палубу корабля, которую оставалось только лишь ощетинить со всех сторон крепостными пушками.
   А еще через полтора месяца, 29 июня 1703 года, опять же в день святого Петра, в центре крепости закладывается собор во имя святых апостолов Христовых Петра и Павла. Вряд ли кто-нибудь достоверно знает, о чем думал тогда Петр: о главном православном храме будущей столицы или об обыкновенной воинской церкви на территории размещенного на острове армейского гарнизона. Но именно с тех пор крепость стали называть Петропавловской, а старое ее название – Санкт-Петербург – едва ли не автоматически переносится на город, к тому времени уже возникший под защитой крепости на соседнем Березовом острове.
   Очень скоро к Петербургу пришла известность, а затем и слава. Новая столица Российской империи приобретала все больший авторитет в Европе и в мире. С ней считались. О ней восторженно писали буквально все иностранные дипломаты и путешественники. Уже в XVIII веке появились первые лестные эпитеты, многие из которых вошли в городской фольклор, образуя мощный синонимический ряд неофициальных, бытовых названий города. Петербург сравнивали с древними прославленными городами мира и называли «Новый Рим», «Северная Сахара», «Северный Рим», «Четвертый Рим», «Северная Венеция», «Северная Пальмира», «Парадиз», «Новый Вавилон», «Снежный Вавилон», «Второй Париж», «Русские Афины», «Царица Балтики». На греческий лад его величали «Петрополисом» и «Петрополем».
   Задолго до официального переименования в фольклоре его называли «Петроградом». В народных песнях можно было часто услышать величальное «Сам Петербург», «Питер», «Санкт-Питер», «Питер-град», «Град Петра», «Петрослав», «Город на Неве». Для него находились удивительные слова, созвучные его величественному царственному облику: «Северный парадиз», «Северная жемчужина», «Невский парадиз», «Невская столица».
   Даже тогда, когда, отдавая дань Первопрестольной, за Петербургом признавались имена «Младшей столицы», «Второй столицы» или «Северной столицы», а то и «Чухонской блудницы», в этом не было ничего уничижительного, роняющего достоинство самого прекрасного города в мире. Тем более что чаще всего и Москва, и Петербург объединялись собирательным названием «Обе столицы».
   Между тем, даже в XIX веке не всех устраивало историческое название города. Петербург, в глазах многих, был абсолютно военным городом западного образца. Не случайно его иронически называли «Полковой канцелярией» и «Чиновничьим департаментом». Раздавались голоса в пользу его переименования по типу таких названий древнерусских городов, как Владимир или Новгород. Наиболее популярными вариантами были «Александро-Невск», «Невск», «Петр», «Петр-город», «Новая Москва».
   1914. Начало Первой мировой войны вызвало в России бурю ура-патриотизма и шовинизма. В столице это сопровождалось разгромом немецких магазинов и воинственными массовыми демонстрациями у Германского посольства на Исаакиевской площади. Подогреваемая погромными лозунгами толпа сбросила с карниза посольства огромные каменные скульптуры коней. До сих пор в Петербурге живет легенда о том, что во чреве этих каменных животных были искусно упрятаны радиопередатчики, которыми пользовались немецкие шпионы, засевшие в принадлежавшей им гостинице «Астория».
   В этих условиях замена немецкого топонима Санкт-Петербург на русский Петроград была встречена с завидным пониманием. Новое название нравилось. Оно естественно входило в городской фольклор. Помните песню, которую распевали шкидовцы:
Ай! Ай! Петроград —
Распрекрасный град.
Петро – Петро – Петроград —
Чудный град!

   В силу особенностей сложнейшего военного и революционного времени фольклор всерьез не прореагировал на переименование. Несколькими годами позже о петербургском десятилетии, предшествовавшем переломным годам русской истории, заговорили как о «Последнем Петербурге». Зинаида Гиппиус вспоминает, что в 1917–1918 годах в кругах петербургской интеллигенции Петроград называли «Чертоградом», «Мертвым городом» или «Николоградом». Последовавший за Гражданской войной НЭП оставил в фольклоре расплывчатое и не очень внятное «Петро-нэпо-град». Затем мощный идеологический пресс начал одно за другим выдавливать все эпитеты, кроме тех, что надолго вытеснили все остальные синонимы Санкт-Петербурга: «Красный Питер», «Красный Петроград», «Город трех революций», «Колыбель революции», «Таран революции», «Северная коммуна».
   1924. Петроградом город назывался чуть менее десяти лет. В январе 1924 года умер основатель Советского государства Ленин. Смерть его всколыхнула большевистский энтузиазм трудящихся масс. Считается, что именно по их просьбе Петроград был переименован в Ленинград. Хотя понятно, что, скорее всего, процесс переименования был хорошо срежиссирован, а преждевременная кончина вождя революции просто была использована в идеологических и политических целях.
   На фоне всеобщего ликования по поводу присвоения городу имени Ленина, как это единодушно подчеркивала советская пропаганда, явным диссонансом выглядела реакция городского фольклора на это переименование. Шаляпин в своих воспоминаниях «Маска и душа» пересказывает популярный в то время анекдот: «Когда Петроград переименовали в Ленинград, то есть когда именем Ленина окрестили творение Петра Великого, Демьян Бедный потребовал переименовать произведения великого русского поэта Пушкина в произведения Демьяна Бедного». Анекдот имел несколько вариантов, один из которых утверждал, что «следующим после декрета о переименовании Петрограда в Ленинград будет выпущен указ, по которому полное собрание сочинений Пушкина будет переименовано в полное собрание сочинений Ленина».
   Абсурд происходящего был настолько очевиден, что в фольклоре появились попытки довести его до крайности. Вскоре после смерти Ленина, утверждает еще один анекдот, в Госиздате был выпущен популярный очерк по астрономии. Просмотрев книгу, Крупская, заведовавшая в Главполитпросвете цензурой по общественно-политическим вопросам, написала письмо в издательство: «Товарищи, ставлю вам на вид недопустимое политическое головотяпство. Предлагаю немедленно изъять эту книгу и выпустить ее в исправленном виде. И в соответствии с решением Совнаркома поменять название „Юпитер“ на „Ю-Ленин“».
   Одновременно фольклор начал проявлять элементарную заботу о далеких потомках, которые будут гадать, в честь какой Лены город был назван Ленинградом.
   Так или иначе, город был переименован. Буквально через полгода в Ленинграде случилось второе в истории города по высоте подъема воды наводнение. Нева превысила уровень ординара на 369 см. Ленинград был буквально затоплен. Одни восприняли наводнение как Божью кару за издевательство над именем города, в то время как другие сочли наводнение Божьим крещением. «Город утонул Петроградом, а выплыл Ленинградом», – говорили потрясенные ленинградцы.
   Заданная инерция оказалась непреодолимой. Процесс, пользуясь современным расхожим штампом, пошел. Записные остряки использовали всякий подходящий случай, чтобы обогатить фольклор очередным именем очередного претендента на славу и бессмертие. При Брежневе Ленинград называли «Лёнинград», при Андропове – «ПитекАндроповск», при Гидаспове – «Гидасповбург», при Собчаке – «Собчакстан» и «Собчакбург». Началась эксплуатация имени Президента Российской Федерации В. В. Путина. Петербург становится «Путинбургом». Рождаются новые анекдоты. Президента Соединенных Штатов Америки Джорджа Буша спрашивают о впечатлениях от встречи с Владимиром Путиным. «Мне очень понравилось в России, – отвечает Буш, – особенно, когда Путин свозил меня к себе на ранчо. У него очень хорошее ранчо: разводные мосты, каналы, белые ночи. Правда, от Москвы далековато».
   В ряду таких совершенно конкретных топонимов появились и довольно расплывчатые формулировки типа «Ленинбург» или «ПетроЛен», то есть ни Ленинград, ни Петербург. Ни то ни се. Нечто среднее. Город Петра и Ленина одновременно. Сродни «Ленинградскому Петербургу» или даже «Санкт-Кавказии». Фольклор приобрел мрачноватый оттенок безнадежности. Город стал превращаться в «Ретроград» или «Град обреченный». Заговорили о Ленинграде – «городе дворцов и примкнувшей к ним культуры».
   Но при всех правителях, в Москве ли, в Ленинграде, в ленинградский период петербургской истории питерцы остро чувствовали и четко различали разницу между названиями, обозначавшими тот или иной период. «Что останется от Ленинграда, если на него сбросить атомную бомбу?» – «Останется Петербург».
Моя мама родилась в Петрограде,
Повезло мне: появилась в Ленинграде.
В Петербурге родилась моя внучка.
И притом мы земляки! Вот так штучка!

Отстояли ленинградцы
В дни блокады Петербург.
Остается извиняться
За такой вот каламбур.

   Несмотря на официальную советскую идеологию, при которой история Ленинграда всегда и во всем превалировала над историей Петербурга, фольклор никогда на этот счет не заблуждался. «Какие три лучших города в мире?» – «Петербург, Петроград и Ленинград».
На болоте родился,
Три раза крестился,
Врагу не сдавался —
Героем остался.

   1991. Этот год красной строкой вошел в новейшую историю Петербурга. Волею большинства ленинградцев, выраженной 12 июня в ходе проведения общегородского референдума, городу было возвращено его историческое имя святого апостола Петра. Официальное признание произошло чуть позже. 6 сентября 1991 года Президиум Верховного Совета России на основания волеизъявления большинства граждан принял решение о возвращении исторического имени Санкт-Петербург.
   Этому предшествовала нешуточная борьба. Достаточно напомнить, что буквально за несколько дней до референдума, 5 июня 1991 года, Верховный Совет еще существовавшего тогда СССР обратился к ленинградцам с просьбой сохранить городу имя Ленина. По одну сторону баррикад стояли коммунисты-ленинцы, которые создали комитет с тем, чтобы «оградить от любых попыток переименовать» Ленинград. По иронии судьбы заседания комитета проходили в Музее… обороны Ленинграда.
   В Ленинграде один за другим проходили многолюдные митинги, участники которых, с одной стороны, несли решительные и непримиримые лозунги: «Меняю город дьявола на город святого», с другой – предлагали самые невероятные компромиссные, примиренческие варианты названия от «Неваграда» до «Ленинград Петроградович Петербург». В дискуссию включились озорные частушки:
Пишет Ленин из могилы:
«Не зовите „Ленинград“.
Это Петр Великий строил,
А не я, плешивый гад».

   Кстати, по воспоминаниям очевидцев, еще в 1978 году на памятнике Ленину у Финляндского вокзала появилась надпись: «Петр построил Петроград, а не ты, плешивый гад». Вспоминается и детская загадка: «Что будет, если из слова „Ленинград“ убрать букву „р“»?
   В конце концов, победил опыт тысячелетий, записанный на скрижалях мирового фольклора. Любая, и самая многотрудная одиссея заканчивается Итакой. Блудный сын возвращается в родительский дом, и, как утверждает Библия, все возвращается на круги своя.
   Остается напомнить об Авестийском календаре, согласно которому 96-летний период времени считается единым Годом Святого Духа. Так вот, в 1991 году, когда Санкт-Петербургу вернули его историческое название, исполнилось 288 лет, то есть трижды по 96 лет с момента его основания. О таких астральных совпадениях, утверждают современные звездочеты, забывать нельзя.
   Примером реакции на возвращение городу его имени может послужить реклама одной из петербургских строительных фирм, предлагавшей питерцам квартиры в новых современных домах, построенных по индивидуальным архитектурным проектам: «Переезжайте из Ленинграда в Санкт-Петербург». Характерная деталь: в советский период в Ленинграде индивидуального жилищного домостроения практически не было. Массовое строительство велось по обезличенным типовым проектам.

Вокруг Петербурга

   С высокой степенью вероятности можно утверждать, что общепринятое в современном мире понятие «пригород» появилось на Руси одновременно с возникновением Петербурга. Во всяком случае, аналоги этому удивительному явлению в градостроительной практике допетровской Руси найти трудно, если вообще возможно. В самом деле, издревле на Руси существовал ГОРОД, беспорядочные постройки которого окружались земляными валами, рвами с водой и обносились, то есть ОГОРАЖИВАЛИСЬ, крепостными стенами. Далеко за ними, разбросанные в бескрайних пространствах земли ЗА ГОРОДОМ, строились ЗАГОРОДНЫЕ резиденции царей, князей и боярской знати. Чаще всего эти поселения были наследственными, родовыми, принадлежали фамилии, то есть имени, и потому назывались имениями. Чем дальше они находились от города, тем самостоятельнее и безопаснее чувствовал себя в них владелец. Они были не ПРИ городе, а ЗА городом. ПРИГОРОДОВ же, как таковых, не было вообще.
   Скорее всего, идея пригородов возникла в голове Петра во время его первого путешествия в Европу в составе знаменитого Великого посольства. Вернувшись в дикую азиатскую Московию, он вспомнил посещение пригорода Парижа – сказочного Версаля, впал в случайную сентиментальность и высказал сокровенное: «Если проживу еще три года, буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля». Сказано это было на ассамблее в Летнем саду. Утром Петр собственноручно набросал указ о том, чтобы «беглых солдат бить кнутом и ссылать в новостроящийся город Санкт-Петербург». Днем на Обжорном рынке на правом берегу Невы, в виду крепости, Троицкой церкви и собственного первого деревянного одноэтажного домика-дворца, присутствовал при исполнении публичной казни. Позже полустриг-полувырывал бороды несговорчивым купцам. Забивал на смерть… Перешагивал через трупы… Время было такое. Места для сентиментальности в этом времени не было. А тут на тебе: «…буду иметь сад лучше, чем в Версале у французского короля».
   Что это? Царственная прихоть? Юношеский максимализм – застарелая болезнь, от которой Петру так и не удалось излечиться? Азарт игрока? Отчаянная попытка примириться с собственной совестью? Так или иначе, но в новой России началась эпоха пригородного дворцового строительства.
   Первым возник Петергоф – личная резиденция императора. Он выглядел ярким, праздничным антиподом холодному официальному Петербургу. Петергоф встал парадным подъездом у воды, весь пронизанный политической символикой XVIII века, изначально заложенной в самом плане ансамбля. Торжественная лестница и канал, объединенные с морем могучим образом библейского Самсона, разрывающего пасть льву, стали аллегориями, безошибочно понятыми современниками. В Самсоне виделся русский богатырь, поражающий шведского льва, хорошо известного на Руси по изображениям на государственном флаге Швеции.
   Стараясь ни в чем не отставать от своего государя, первый губернатор Петербурга Александр Данилович Меншиков закладывает на южном берегу Финского залива, напротив Кронштадта, дворцовый комплекс, положивший начало городу Ораниенбауму и великолепному парку, достигшему своего наивысшего расцвета в середине XVIII века благодаря праздничной архитектуре Антонио Ринальди.
   К первой четверти XVIII века относится и возникновение первого каменного дворца и регулярного сада на Саарской мызе, давших толчок к развитию Царскосельских парков, равно знаменитых как парковой архитектурой, так и образами пушкинской поэзии, однажды здесь прозвучавшими и с тех пор бережно хранимыми в «лицейских садах».
   Несколько особняком стоит Гатчинский парк с загадочным ринальдивским колоссом дворца и блестящей львовской землебитной миниатюрой Приората, равно удаленного от уровня земли как в небо, так и в зеркальную бездонность озера. В петербургской архитектуре нет аналогов ни тому, ни другому. Разве что Михайловский замок вызывает смутные ассоциации и легкую грусть по неразвившейся средневековой ветви петербургского архитектурного древа.
   И наконец, Павловск. Это, пожалуй, наиболее драгоценная жемчужина в зеленом ожерелье Петербурга – колыбель, лаборатория и школа русского классицизма. На страницах своей более чем двухсотлетней истории Павловск среди множества славных имен особенно хранит бессмертное имя шотландца Камерона, дерзнувшего заполнить долину реки Славянки двойниками античных построек, поразивших его при раскопках в Помпее и Геркулануме.
   В середине XVIII века регулярные сады и парки олицетворяли сущность государственного порядка. Они выражали математическую точность и отлаженность социально-политического механизма управления. Парки поражали геометрически четкой планировкой дорожек, каждая из которых замыкалась скульптурой или павильоном, аккуратно подстриженными кустами и деревьями, послушным кронам которых придавались ясные геометрические формы, яркими цветниками, напоминающими наборные паркеты дворцовых покоев. Кроткая и доверчивая природа демонстрировала завидные образцы покорности и послушания. В регулярной части Екатерининского парка, куда водили иностранных дипломатов, было чисто, как в Зимнем дворце. Во всем виделся исключительный порядок. Дипломаты могли смотреть, анализировать, сопоставлять.
   На смену регулярному пришел пейзажный тип парка. Просветительские идеи Жан-Жака Руссо воспитали в человеке сознание его изначальной зависимости от Природы. На знаменах общественной жизни привычные лозунги неограниченной власти человека над Природой сменились демократическими призывами к единству того и другого. Это единство хотя и предполагало вмешательство в природу, но вмешательство это должно было лишь подчеркнуть красоту, первозданную прелесть и самостоятельную значимость естественной жизни.
   Первой реакцией на изменение стиля стала реабилитация таких пород деревьев, как дуб, ива, береза. Они не поддавались культурной стрижке и потому практически исключались из жизни регулярных парков. Постепенно от стрижки отказались вообще. Дорожки и берега водоемов приобрели извилистые, близкие к естественным очертания. В структуру парков включались лесные массивы и долины рек.
   Параллельно развивался каскадный тип парка, наиболее близкий по своим романтическим живописным свойствам к пейзажному. В Павловском парке это активно проявилось на границе между Старой и Новой Сильвией.
   Остальные участки парка представляют собой гармоничное сочетание взаимозависимых участков, распланированных в регулярном, или французском, каскадном, или итальянском, и пейзажном, или английском, стилях. В разных случаях это проявлялось по-разному. Но везде исключительный художнический такт и внутренняя культура паркостроителей давали возможность уживаться на одной территории носителям порой полярно противоположных эстетических принципов. Дополняя и обогащая друг друга, они в конце концов сложили тот тип национального русского парка, который, отвечая насущным требованиям своего времени, в то же время вырабатывал в себе такие вневременные приметы, которые вот уже три столетия делают парки современными.
   Золотой век русского пригородного паркостроения практически уложился в хронологические рамки одного XVIII столетия. Эта временная ограниченность, несмотря на сравнительно частую смену стилей и перемену вкусов, позволила создать дворцово-парковые ансамбли, отличающиеся композиционным единством и цельностью. При этом в границах одного художественного стиля был распланирован только комплекс Нижнего и Верхнего парков Петергофа. Его регулярный характер в сочетании с ликующим буйством вырвавшейся на свободу воды многочисленных каскадов и фонтанов наиболее полно отвечал государственному размаху и императорским претензиям при абсолютной регламентации всего жизненного уклада русского общества первой четверти XVIII века.
   Ни XIX, ни XX столетия ничего практически нового паркостроению не дали. Отдельные попытки создания новых парков ограничивались, как правило, городской территорией и сводились к формированию еще одного более или менее однообразного зеленого уголка отдыха. Дальше конспективного повторения прошлого дело не шло.
   В этих условиях начал складываться феномен уникальности сохранившихся пригородных парков, которые, в свою очередь, требовали особого, если не сказать уникального, к себе отношения. Однако если до 1917 года парки, находясь в частных владениях, еще могли рассчитывать на сохранность, то после революции дальше декларативных заявлений о бережном отношении к художественному наследию прошлого дело не шло.
   Первым ударом по уникальности пригородных дворцово-парковых ансамблей стало, если можно так выразиться, разделение в бытовом сознании ленинградцев собственно парков и городов, веками складывавшихся вокруг них. Скорее всего, этот процесс был неосознанным. Но, вольно или невольно, последовательные акты переименования припарковых городов в конце концов привели к изменению отношения к ним со стороны горожан. Ни Троцк, ни Красногвардейск, ни Слуцк никак не могли ассоциироваться с Гатчинским или Павловским парками. Они были разделены. Если не в пространстве, то уж во времени точно. Случайность новых топонимов была настолько очевидна, что очень скоро стала понятной даже в идеологических кабинетах партии. Почти всем ленинградским пригородам вернули их исторические названия, но ущерб, нанесенный паркам такими топонимическими экзерсисами, все-таки сказался на их судьбах. Процесс сохранности был надолго прерван, а реставрации – затянулся.
   Однако какими бы искусственными ни выглядели новые названия петербургских пригородов и каким бы коротким ни был период существования этих имен, забывать их нельзя. Это история. А забвение истории, как правило, ведет к клиническому исходу. Если не к физическому, то – к нравственному.

Гатчина

   1712. После побед, одержанных в начале Северной войны, мыза Хотчино привлекла внимание Петра I. В 1712 году он дарит ее своей любимой сестре Наталье Алексеевне. Видимо, к этому времени старинный топоним Хотчино превращается в Гатчину. Затем Гатчина последовательно принадлежит лейб-медику Блюментросту, дипломату и историку князю Куракину, фавориту Екатерины II Григорию Орлову и, наконец, с 1783 года – наследнику престола великому князю Павлу Петровичу.
   С Павлом связан и основной блок легенд Гатчинского парка. Во-первых, это легенды о Колонне и Павильоне Орла. В свое время беломраморную колонну Екатерина II подарила Григорию Орлову. Ее изготовили в Петербурге, перевезли в Гатчину и установили на искусственном холме в Английском саду. Скорее всего, первоначально колонна обозначала границу сада, а мраморное изваяние орла на ее вершине было не более чем данью признательности владельцу Гатчины, в фамильный герб которого входило изображение этого крылатого хищника. Да и сама фамилия екатерининского фаворита говорит в пользу этой версии.
   Колонна находилась в начале длинной просеки, ведущей к Белому озеру. Уже при Павле Петровиче перспективу этой просеки замкнули Павильоном, колоннаду которого, вероятно, следуя строгим правилам композиционного единства, тоже увенчали мраморным изображением орла. Возможно, это и дало повод объединить эти постройки во времени и закрепить в народной памяти романтической легендой. Будто бы однажды во время охоты в парке Павел счастливым выстрелом сразил высоко парящего орла, и в память об этой царской охоте на месте падения орла возвели Колонну, а там, откуда прогремел выстрел, – Павильон.
   С Павлом I связаны и легенды о другом знаменитом сооружении Гатчинского парка – Гроте «Эхо» на берегу Серебряного озера. Первые воспоминания о Гроте относятся еще ко времени, когда Гатчиной владел Григорий Орлов. Декоративный парковый павильон на самом деле представляет собой выход из подземного хода, который был сооружен им между собственным домом и озером, чтобы иметь возможность скрыться в случае неожиданной опасности.
   Со временем эта функция подземного хода была забыта, а о самом Гроте начали говорить как об уникальном акустическом сооружении, насладиться эффектами которого специально приезжали из Петербурга. Рассказывают, что если вы произнесете какую-нибудь фразу, «она сейчас же бесследно пропадет, но секунд через сорок фраза, обежав по разным подземным извилинам лабиринта, вдруг, когда вы уже совсем позабыли о ней, огласится и повторится с необъяснимой ясностью и чистотой каким-то замогильным басовым голосом». Вот почему за Гротом закрепилось название «Эхо».
   Известно, что Павел Петрович хорошо знал о подземном ходе. Более того, он будто бы велел соединить его с потайным выходом из своей спальни. Говорят, иногда во время многолюдных приемов во дворце Павел любил преподнести гостям неожиданный сюрприз. Он незаметно для всех исчезал из Тронного зала, и через какое-то время его можно было обнаружить прогуливающимся на берегу Серебряного озера.
   С именем Павла I связана и современная легенда. Согласно ей, если подойти к гроту «Эхо» и произнести одно слово: «Павел!», из темноты раздастся зловещее: «Умер». Есть, правда, и другой вариант легенды, которая утверждает, что если, находясь в гроте, спросить: «Кто здесь правил?», то можно услышать хорошо зарифмованный ритмический ответ: «Павел, Павел».
   В Гатчине Павел провел целых тринадцать лет так называемого «Гатчинского затвора», в ожидании русского престола. С ним были его верные приверженцы, которые и остались в истории под именем «Гатчинцы». После восшествия Павла на престол большинство из них перебрались в Петербург и заняли высшие государственные посты. С этих пор под «Гатчинцами» стали подразумевать людей «без хороших манер, но со смелостью в походке и взгляде, выдрессированных самим императором и одетых на его манер».
   Самый известный из «Гатчинцев» – это Аракчеев, на графском гербе которого красовался девиз: «Без лести предан». Однако в России хорошо знали подлинный облик Аракчеева. Не зря его девиз в народе был переиначен на: «Бес! Лести предан!» По количеству эпиграмм, во множестве ходивших в Петербурге, Аракчеев занимает едва ли не первое место среди высшего чиновного сословия. Все они так или иначе обыгрывают злосчастный девиз:
Не имея ни благородства, ни чести,
Можешь ли быть предан без лести?

Девиз твой говорит,
Что предан ты без лести.
Поверю. Но чему? —
Коварству, злобе, мести?

   Сам Аракчеев заслужил множество прозвищ, среди которых были: «Граф Огорчеев», «Большая обезьяна в мундире», «Змей Горыныч», «Гений зла», «Сила Андреич», «Страшилище России». Самым известным среди них слыло «Гатчинский капрал».
   Не было практически ни одного жанра фольклора, в котором бы не оттачивали свое мастерство питерские острословы, всласть издеваясь над Аракчеевым. Вот только один пример популярного в то время акростиха, первые буквы каждой строчки которого, прочитанные по вертикали, составляли фамилию героя:
Аггелов племя,
Рыцарь бесов,
Адское семя,
Ключ всех оков.
Чувств не имея,
Ешь ты людей;
Ехидны злее
Варвар, злодей.

   История гатчинского фольклора тесно связана и с другим государственным деятелем – императорм Александром III. Во время его царствования, а оно продолжалось с 1881 до 1894 года, Россия не вела ни одной войны. Не случайно Александр III остался в истории с прозвищем, присвоенным ему народом, – «Царь-миротворец». В эти годы престиж России как государства поднялся на недосягаемую высоту. В Европе к России прислушивались, с ее мнением считались. Однажды в Гатчине, во время рыбалки, до которой царь был весьма охоч, его отыскал министр с настоятельной просьбой немедленно принять посла какой-то великой державы. «Когда русский царь удит рыбу, Европа может подождать», – будто бы раздраженно ответил император.
   Но было у Александра III и другое прозвище. Не без иронии его называли «Гатчинским узником». Постоянно помня о трагической судьбе своего отца, погибшего от рук террористов, и боясь покушений, он отказался жить в Зимнем дворце и практически все 13 лет своего царствования провел в Гатчине, в старинном замке со сторожевыми башнями, тайными лестницами и переходами, подземными ходами, в окружении верной охраны, среди самых доверенных царедворцев. Здесь, в «Гатчинском затворе», как говорили тогда в Петербурге, он чувствовал себя в большей безопасности, нежели в Петербурге.
   Несмотря на долгую историю Гатчины, в богатом собрании петербургского фольклора нам встретился только один случай включения названия города во фразеологическую конструкцию. Это популярная в свое время загадка, имеющая пословичную форму: «Идет свинья из Гатчины вся испачкана». Для малолетних школьников старого Петербурга ответ был более чем очевиден. Так до революции говорили о трубочистах. Остается только понять, использована ли здесь Гатчина исключительно для яркой и выразительной рифмы, или трубочистами в старом Петербурге были выходцы из этого питерского пригорода.
   В 1910 году в Гатчине была открыта первая в России Воздухоплавательная школа. С этого времени понятие «Гатчинцы» приобрело иной, позитивный смысл. «Гатчинцами» или «Гатчинскими ангелами» стали называть курсантов первой российской военно-авиационной школы.
   1923. Гатчина была переименована в Троцк в честь одного из активнейших руководителей Октябрьской революции 1917 года Льва Давидовича Троцкого. В 1917 году Троцкий руководил Петроградским советом, возглавлял Наркомат иностранных дел, занимал и многие другие государственные и партийные должности. Троцкий внес значительный вклад в создание Красной Армии и организацию обороны страны во время Гражданской войны.
   1929. В 1927 году Троцкий был обвинен в антисоветской деятельности, объявлен врагом народа и исключен из партии. Через два года он был выслан из СССР. Понятно, что его именем не мог называться ни один город в стране. В 1929 году Троцк был переименован в Красногвардейск, в честь красногвардейцев, освободивших Гатчину от белогвардейцев в ноябре 1917 года во время мятежа генерала Краснова. Именно в Гатчину направился председатель Временного правительства Керенский в надежде привести в Петроград верные правительству войска для усмирения взбунтовавшегося народа. И именно отсюда, из Гатчины, он вынужден был бежать от наступавших грасногвардейцев, переодевшись в матросскую форму. Так что легенде о том, что Керенский бежал из Петрограда в женском платье, в значительной степени фольклор обязан событиям в Гатчине в ноябре 1917 года.
   1944. В январе 1944 года в ходе Красносельско-Ропшинской военной операции Гатчина была полностью освобождена от немецко-фашистских захватчиков. Тогда же городу было возвращено его историческое название. Современная Гатчина – это крупный районный центр, мифология которого мало чем отличается от иных подобных городов. Здесь есть продовольственные магазины, которые в просторечии называются «Кнопка», «Автопоилка», «Железный дядька»; пивные лари и рестораны: «Курская дуга» и «Коряга»; общежития: «Клуб моряков» и «Китайгород». Стоит в Гатчине и обязательный памятник Ленину. Памятник выкрашен в черный цвет. На местном жаргоне это «Вова черный». Еще один памятник Ленину, говорят, в 1950-х годах провалился под землю, в какой-то подземный ход, существующий, как уверяют гатчинцы, с павловских времен.

Ломоносов

   …1703. Некогда территория современного города Ломоносова принадлежала Великому Новгороду и в переписной книге Водской пятины значилась как Дятловский погост Копорского уезда. Затем, в период централизации Руси, погост вошел в состав Московского государства и, находясь на его северо-западных границах, противостоял ливонским рыцарям и шведской армии. Оскорбительный для России Столбовский мирный договор 1617 года официально закрепил эту территорию за Швецией, окончательно отрезав тем самым Московскую Русь от моря. Северная война, объявленная Петром Швеции в 1700 году, важнейшей своей задачей и ставила обеспечение выхода России к Балтике путем возвращения ей ее собственных земель. Как мы знаем, уже первые успехи в этой войне позволили Петру основать в устье Невы город Петербург и военно-морскую крепость Кронштадт.
   1710. В октябре 1703 года Петр I лично определил кратчайший путь от Кронштадта до южного побережья Финского залива. От этой точки вдоль всего берега, вплоть до строящегося Петербурга, провел трассу дороги, по сторонам которой приказал нарезать участки земли для загородных резиденций высших государственных сановников и царедворцев. За собой Петр оставил территории будущих Стрельны и Петергофа, а Меншикову достался конечный от Петербурга участок этой дороги. Отсюда начиналась морская дорога в Кронштадт. До сих пор местные жители называют Ломоносов «Кронштадтской колонией». Здесь и началось строительство дворцового ансамбля, положившего начало городу, названному вскоре Ораниенбаумом.
   В 1780 году, более чем через пятьдесят лет после смерти Меншикова, городу, только что возведенному в ранг уездного, был пожалован герб. Загадочная и необычная для русской геральдики символика его – померанцевое дерево с плодами на серебряном поле – восходит к первому десятилетию XVIII века. Скорее всего, этот герб первоначально относился только к меншиковской усадьбе. Во всяком случае, еще в 1761 году, задолго до утверждения герба, на гравюре Ф. Внукова и Н. Челнокова по рисунку М. И. Махаева «Проспект Ораниенбаума, увеселительного дворца ее императорского величества при Финляндском заливе против Кронштадта» уже изображен геральдический знак с померанцевым деревом в кадке. На той же гравюре, слева от дворца, хорошо видна не сохранившаяся до наших дней Померанцевая галерея, в которой кроме лимонов, винограда, ранних овощей и ягод к столу хозяина выращивались декоративные померанцевые деревья. Таким образом, заморское экзотическое дерево давно уже стало символом Ораниенбаума. Если верить местным преданиям, то «оранжевое дерево» было найдено здесь уже «при первом прибытии сюда русских».
   Происхождение названия города Ораниенбаума всегда вызывало повышенный интерес обывателей. Буквальный перевод немецкого Orange (апельсин) плюс Baum (дерево) – казалось бы, вполне понятный и прозрачно ясный не всегда удовлетворял пытливый русский ум. Появлялись разные версии. Согласно одной из них, в 1703 году Петр посетил усадьбу Меншикова вблизи Воронежа и будто бы назвал ее Ранненбургом, в полном соответствии с тогдашней модой на немецкие названия городов. А Меншиков, желая польстить царю, слегка изменил это имя и назвал свой приморский замок на берегу Финского залива Ораниенбаумом. Есть, впрочем, и еще одна легенда. Однажды, утверждает она, Петр прогуливался по усадьбе своего любимчика на берегу Финского залива и наткнулся на оранжерею с померанцевыми деревьями. Они были высажены в деревянные кадки, каждая из которых была снабжена специальной табличкой с надписью по-немецки: «Oranienbaum». Петр остановился, долго смеялся, а потом, оглядываясь по сторонам, несколько раз произнес это слово. Сопровождающие царя сановники радостно кивали и весело повторяли вслед за монархом: «Oranienbaum, Oranienbaum…» Так будто бы и появилось это необычное название.
   Вероятно, с тех самых пор ассоциации, связанные с цветом просыпающейся природы, уже никогда не покидали жителей этого приморского пригорода Петербурга. По воспоминаниям старожилов, в 1930-х годах утопающий в кустах сирени Ораниенбаум был таким ухоженным и красивым, что в народе его называли «Сиреневым городом». Впрочем, еще в XVIII веке предпринимались попытки русифицировать труднопроизносимое немецкое слово «Ораниенбаум», сделать его по возможности простым в произношении. Вначале его называли «Аренбог», а затем еще более упростили. Так появился «Рамбов».
   Первоначально в обязанности первых жителей этого прибрежного города вменялся «надзор за казенными прудами и рыболовными снастями». Это отразилось на их собирательном прозвище. Долгое время ораниенбаумцев называли «Сурками», по имени небольших животных из породы беличьих, которые живут активной жизнью только летом, а зимой впадают в беспробудную спячку. «Спит как сурок», – говорят в народе. Примерно так же существовали и первые жители Ораниенбаума: летом работали не покладая рук, а зимой, когда залив сковывал толстый слой льда, маялись от безделья.
   В конце XVIII века часть земель в Ораниенбауме принадлежала видному государственному деятелю адмиралу Н. С. Мордвинову. От тех времен в современном Ораниенбауме сохранился микротопоним «Мордвиновка». Так современные ораниенбаумцы называют свой городской парк.
   В годы Великой Отечественной войны Ораниенбаум оккупирован фашистами не был. Эта так называемая Малая земля, или «Ораниенбаумский пятачок», прочно удерживалась нашими войсками.
   1948. В 1948 году в Советском Союзе началась спровоцированная Сталиным беспрецедентная непримиримая борьба советской власти с космополитизмом и низкопоклонством перед Западом. Одной из первых пострадала топонимика. Началось безжалостное искоренение всех названий, имевших иностранные корни. Город Ораниенбаум был переименован в город Ломоносов. Нашелся и достаточно удобный повод. В 1753 году по проекту М. В. Ломоносова в Усть-Рудице вблизи Ораниенбаума была создана фабрика по производству мозаичных смальт и цветного стекла. Впрочем, фольклор по-своему откликнулся на эти нововведения. «Вы слышали, что Ломоносов был евреем?» – «Да что вы? Откуда вы взяли?» – «Оказывается, это его псевдоним, а настоящая фамилия – Ораниенбаум».

Павловск

   …1703. На самых ранних страницах истории Павловска сохранилась память о старинной деревянной крепости, известной из Новгородских писцовых книг как Городок на Славянке. В ряду других крепостей и селений он входил в Водскую пятину Великого Новгорода. Крепость служила защитой новгородским купцам, перевозившим по Славянке лес и пушнину. В XVII веке эта территория была оккупирована шведами, которые на высоких берегах Славянки возвели крепостные сооружения, окружив их земляными валами и рвами с водой. Остатки одного из них, построенного шведским генералом Крониортом и в 1702 году отвоеванного русским отрядом под командованием стольника Петра Апраксина, можно обнаружить и сегодня в районе крепости Бип.
   К середине XVIII века в долине реки Славянки возникли две окруженные дремучими лесами и непроходимыми болотами деревни: Линна и Кузнецы.
   1777. 12 декабря 1777 года 101 пушечный выстрел возвестил петербуржцам о благополучном рождении сына у наследника престола Павла Петровича и Марии Федоровны – Александра. И без того трудные отношения Павла со своей матерью Екатериной II еще более осложнились. Подозрительный Павел не без основания увидел в собственном сыне серьезного конкурента на пути к престолу, а Екатерина, в свою очередь, расценила рождение внука чуть ли не как компенсацию, ниспосланную Богом за нелюбимого сына. Однако внешне все выглядело пристойно. Растроганная бабушка в ознаменование столь радостного события подарила Павлу Петровичу и Марии Федоровне огромную территорию вдоль древней реки Славянки с двумя деревушками, насчитывавшими «117 лиц обоего пола». Обе деревни, Линна и Кузнецы, объединяются общим названием – Село Павловское.
   1796. Первоначально Павловск развивался как богатая загородная усадьба, основная территория которой была отведена под парковые, охотничьи и лесные угодья. Собственно город представлял собой немногочисленные дома и дачи строителей и обслуживающего персонала, которые тянулись вдоль единственной дороги из Петербурга к Павловскому дворцу. Однако постепенно город расширялся, обрастая, говоря сегодняшним языком, инфраструктурой. Благодаря благотворительной и подвижнической деятельности супруги Павла Петровича Марии Федоровны, в Павловском появились русская православная церковь и лютеранская немецкая кирха, госпиталь для инвалидов и больница для бедных, другие общественные здания.
   В 1796 году, сразу после восшествия Павла I на престол, село Павловское получило статус города с соответствующим названием Павловск.
   С этого времени Павловск приобретает черты известного дуализма. С одной стороны, с воцарением Павла I на престоле он становится официальной загородной резиденцией российского императора. С другой – остается в личной собственности императорской семьи. И в этой второй своей ипостаси он сохранил все патриархальные приметы частной жизни. Это было имение, но… царское. Усадьба, но… дворцовая. Дом, но гипертрофированный до размеров гигантского парка. Здесь принимали личных гостей во дворце, завтракали в Вольере, музицировали в Круглом зале, отдыхали в Молочне. Здесь были площади для парадов, но одновременно были и алтари скорби, и уголки памяти.
   Один из таких уголков был создан на живописном мысу Славянки вблизи дворца. Однажды супруге Павла I Марии Федоровне пришла в голову мысль посадить на этом месте березки в честь каждого из ее детей, которых к тому времени было уже шестеро. Родоначальником этой Семейной рощи считается могучий кедр, перевезенный сюда из Петергофа. Он был посажен в день рождения долгожданного наследника престола Павла Петровича. Среди павловчан живет предание, что этот кедр был некогда расколот молнией во время ночной грозы. На него уже будто бы махнули рукой и собирались заменить новым, но стараниями местного садовника, «искусно сложившего расколотые половинки дерева, он снова ожил и разросся». Кедр символизировал судьбу самого Павла, не раз терявшего надежду взойти на русский престол, сначала из-за ненависти к нему собственной матери, а затем из-за рождения сына, на которого царствующая императрица-бабушка возлагала определенные надежды. К деревцам прикрепили дощечки с именами малолетних князей и княжон, и счастливая мать могла наблюдать одновременно за ростом как собственных чад, так и посвященных им березок. Так появилась Семейная роща.
   К концу жизни Марии Федоровны таких деревьев было уже сорок четыре, и каждое из них напоминало о новом члене царской семьи. Это были ее собственные внуки и дети, мужья и жены детей, и так далее, и так далее. В центре этой идиллической Семейной рощи дворцовый архитектор Чарлз Камерон установил так называемую символическую «Урну судьбы», выполненную из алтайской яшмы.
   Элегический настрой этого романтического уголка парка подчеркнут внезапным контрастом между ироническим весельем молодого и сдержанной мудростью старого кентавров, попарно установленных на мосту через Славянку. Их близкое соседство с оригинальным зеленым мемориалом, так безошибочно угаданное Камероном, не лишая Семейную рощу интимного характера, придает ей глубокий философский смысл.
   С Павлом I связано и другое сооружение Павловска – крепость Бип, построенная в 1795–1797 годах архитектором Винченцо Бренной на крутом берегу Славянки, там, где в нее впадает речка Тызва. Это одно из самых впечатляющих сооружений Павловска. Крепость возведена на развалинах старинного шведского крепостного сооружения, под стенами которого, если верить легендам, произошла одна из битв русских со шведами. Легенда это или исторический факт, до сих пор неизвестно. Историки говорят по этому поводу разное. На въездных воротах крепости Бип в свое время была укреплена памятная доска с героическим мемориальным текстом: «Вал сей остаток укрепления, сделанного шведским генералом Крониортом в 1702 году, когда он, будучи разбит окольничим Апраксиным, ретировался через сей пост к Дудоровой горе». Для Павла I этот текст имел исключительно важное значение. Видимо, это каким-то образом связывало его с великим прадедом – Петром Первым.
   Официально крепость считается одной из парковых затей, но император повелел внести ее в реестр военных укреплений Российской империи. Крепость снабдили пушками, окружили земляным валом и водными преградами, на ночь поднимались мосты и закрывались ворота. Круглосуточно, со всей строгостью и точностью военных уставов, шла гарнизонная служба. Согласно одному из преданий, из крепости в Большой дворец вел тайный подземный ход, прорытый еще в те времена, когда Павел был всего лишь наследником престола. Может быть, поэтому шутливое, модное в паркостроении XVIII века название «Бип», стоящее в одном ряду с такими названиями, как «Крик», «Крак» и тому подобными выдумками владельцев тогдашних европейских парков, со временем в сознании обывателей трансформировалось в аббревиатуру и расшифровывалось «Бастион Императора Павла». Правда, менее романтически настроенные современники расшифровывали аббревиатуру иначе: «Большая Игрушка Павла».
   Из списков военно-инженерного ведомства крепость Бип вычеркнули только после смерти императора Павла I. Однако крепость не пустовала. В разное время в ней размещались Александровское учебное заведение, Училище глухонемых, Павловское Городовое управление. В советское время в стенах крепости находились детский дом «Смена», городской банк, военкомат.
   Новый импульс в своем развитии Павловск получил в середине XIX века, после того как в 1838 году началось регулярное движение пассажирских поездов между Петербургом и Павловском.
   За год до этого в Павловском парке по проекту архитектора А. И. Штакеншнейдера было сооружено здание вокзала, где, по выражению строителя железной дороги Ф. Герстнера, пассажиры могли не только приобрести билеты, но и получали «приятный отдых и разумное развлечение на лоне прелестной природы Павловского парка».
   Вскоре для привлечения избалованной петербургской публики в вокзале, который стали называть Курзалом, начали устраивать музыкальные концерты. Мода на них распространилась мгновенно. Поехать в Павловск «на музыку» стало признаком хорошего тона. Центр музыкальной жизни столицы переместился в Павловск. Лучшие музыканты Европы считали для себя честью выступить на подмостках павловского Курзала. Здесь давали концерты такие звезды европейской музыки, как Иоганн Штраус и многие другие. Целый период музыкальной культуры России конца 1830-х – начала 1840-х годов в обиходной речи получил название «Павловская музыка», а понятие «на музыку» стало идиомой, которой широко пользовались петербуржцы. Например, один из современников писал: «Однажды вечером в Павловске на музыке появился знаменитый Бальзак». По-видимому, тогда понятия «Павловский парк» и «Павловск» дистанцировались друг от друга и в сознании петербуржцев приобрели самоценность.
   Интересно проследить эволюцию понятия «Павловская музыка». Как отмечает исследователь этого периода музыкальной культуры Петербурга А. С. Розанов, сначала это была так называемая «Садовая музыка» для развлечения скучающей и не очень профессиональной публики, и только потом стала «серьезной классической музыкой».
   1918. Почти сразу после революции Павловск был переименован в Слуцк, в честь активной деятельницы революционного движения Веры Слуцкой. В октябре 1917 года она участвовала в подавлении белогвардейского мятежа генерала Краснова и погибла при транспортировке медикаментов красногвардейцам вблизи Павловска.
   1944. В 1941 году город Слуцк был оккупирован фашистскими войсками. От тех драматических времен сохранилась легенда о памятнике Ленину, установленном в 1930-х годах у входа в парк. Это была обыкновенная гипсовая копия памятника вождю всемирного пролетариата у Смольного. В начале войны верхняя часть памятника была снесена прямым попаданием снаряда. Однажды на сохранившийся пьедестал кто-то из горожан положил букетик цветов. Фашисты их скинули. На следующий день цветы появились вновь. Вечером для устрашения оставшихся немногочисленных жителей города двоих павловчан повесили. А утром у постамента опять заалели цветы.
   В 1944 году город был освобожден. Тогда же ему было возвращено его историческое название Павловск.

Петродворец

   …1703. Сказать, что к началу Северной войны земли, ныне занятые Нижним парком Петродворца, были пустынными, нельзя. Историкам известно, что строительство Малых, или Нижних, палат, названных впоследствии на французский манер Монплезиром, что значит «Мое удовольствие» или «Моя отрада», началось на землях, которые еще в далекие допетербургские времена принадлежали новгородскому посаднику Захарию Овинову. Затем, во время шведского владычества, здесь возникли две финские деревушки Похиоки и Кусая, которые благополучно дожили до начала XVIII столетия, когда сюда пришли русские.
   1705. Первое упоминание о царской усадьбе на южном берегу Финского залива относится к 1705 году. В то время, по свидетельству местных легенд, Петергоф, или двор Петра, как назвал его на немецкий манер сам царь, представлял собой обыкновенные «попутные светлицы» на берегу моря с пристанью для переправы в Кронштадт. По преданию, своим появлением они обязаны супруге царя Екатерине Алексеевне. Петр, озабоченный строительством Кронштадтской крепости, которая должна была защищать возводимый Петербург от вторжения неприятеля с моря, часто посещал остров Котлин. И так как поездки совершались морем и потому, особенно в бурную осеннюю непогоду, были связаны с постоянным риском, то Екатерина будто бы уговорила Петра построить на берегу напротив острова, где переезд мог быть наиболее опасным, заезжий дом или путевой дворец.
   Официальным годом основания Петергофа принято считать 1714-й, когда на берегу залива царь заложил так называемые Малые палаты, или Монплезир. Но еще задолго до этого в одном из документов того времени появилось сообщение, что «26 мая 1710 года царское величество изволило рассматривать место сада и плотины грота и фонтанов Петергофскому строению». Речь шла о будущем Петергофе, парадной загородной резиденции, которую начали возводить восточнее всех первоначальных «попутных светлиц».
   До окончания Северной войны оставалось еще целых 10 лет, но Россия так прочно врастала в топкие балтийские берега, что могла себе позволить политическую демонстрацию. В самом деле, если строительство Петербурга и Кронштадта в значительной степени определялось условиями военного времени, соображениями тактического и стратегического характера, то чем, как не яркой и убедительной декларацией воинской мощи, экономического могущества и политической зрелости можно объяснить появление в самый разгар войны загородной царской резиденции, да еще с веселыми и дерзкими затеями, радостными забавами и праздничными водяными шутихами?
   Петр сам принимал участие в разработке и строительстве Петергофа. Еще в первые годы XIX века местные жители знавали столетнего старика, чухонца из деревни Ольховка, что вблизи Ропши, который не раз видел царя, неоднократно бывал с ним на работах по строительству водовода. Он носил за Петром межевые шесты, когда тот, нередко по колено в болоте, лично вымерял землю для своего Петергофа. Старый чухонец как святыню хранил один из серебряных рублей, пожалованных ему государем за работу.
   Жители Петергофа всегда свято чтили память об основателе города. В 1872 году в Нижнем парке был открыт памятник Петру I работы скульптора М. М. Антокольского. Во время Великой Отечественной войны статуя Петра была похищена фашистами и увезена в Германию, но в 1957 году вновь отлита по сохранившейся авторской модели. Петр изображен в форме офицера Преображенского полка. Среди курсантов петергофского военно-морского училища с давних пор существует традиция. Каждую весну перед выпуском происходит так называемый ритуал разоружения Петра. Он утрачивает свою офицерскую шпагу, которую местным властям приходится ежегодно восстанавливать.
   Строительство дворцово-паркового ансамбля на берегу моря началось только в 1710 году. Очень скоро Петергоф начинают называть «Русским Версалем», а чуть позже – «Столицей фонтанов». В словаре питерской городской фразеологии хранится уникальная формула некой иллюзорной устойчивости, которую пытались обрести целые поколения ленинградцев: «Музей функционирует, фонтаны фонтанируют». Значит, все в порядке, все идет нормально, жизнь продолжается.
   Теплые волны домашнего патриотизма захлестывали не только петербуржцев, но и заезжих провинциалов, души и сердца которых наполнялись неподдельной гордостью за петергофские фонтаны. Старинные анекдоты говорят о том, что поездки «На фонтаны» издавна стали неотъемлемой частью петербургского быта: «А знаешь, мне наш Петергоф больше Венеции нравится». – «Да ведь ты в Венеции не был!» – «Все равно, я на карте видел. Ничего особенного». И второй анекдот: «Господин кассир, дайте мне, пожалуйста, билет в Петергоф». – «Старый или Новый?» – «Нет уж – вы поновее, пожалуйста».
   Посещение Петергофа для большинства петербуржцев становилось праздником, а для многих – событием, которое оставляло заметный след на всю жизнь. Поездкам «на фонтаны» не мог помешать даже переменчивый и непредсказуемый петербургский климат с его постоянными и неожиданными сюрпризами. С легкой руки Николая II, считается, что «на фонтанах» всегда хорошая, или, как говорили в старом Петербурге, «лейб-гвардии Петергофская погода». Сложился нехитрый, но знаменательный ритуал. Уходя из Нижнего парка Петродворца, посетители бросают монетку в бассейн фонтана «Фаворитка», чтобы обязательно еще раз сюда вернуться.
   1944. В 1944 году в ходе Красносельско-Ропшинской операции Красной армии Петергоф был освобожден от немецко-фашистских оккупантов. Тогда же было принято решение отказаться от немецкого названия этого одного из самых блестящих пригородов Ленинграда. Петергоф был переименован в Петродворец.

Пушкин

   1703. На том месте, где ныне расположен город Пушкин, в допетербургские времена находилась шведская Сарская мыза, или Saris hoff, что значило «возвышенное место». Правда, легенды возводили это название к имени какой-то «госпожи Сарры» – по одной версии, и «старой голландки Сарры» – по другой. К этой мифической Сарре Петр I якобы иногда заезжал угоститься свежим молоком. Фольклор был вполне логичен. Еще в XVIII веке название царской резиденции писали с буквы «С» – Сарское Село. Однако для простого народа, утверждает легенда, произносить это название было не очень привычно, и слово «Сарская» люди сами будто бы заменили на «Царское».
   1710. В 1710 году Сарскую мызу царь сначала жалует своему любимцу Александру Даниловичу Меншикову, но через какое-то время передает во владение «ливонской пленнице» Марте Скавронской – своей, как сказали бы сейчас, гражданской жене Екатерине Алексеевне.
   В отличие от Петергофа или Стрельны, Сарская мыза не превращается в официальную загородную резиденцию царя. Екатерина живет здесь как самая простая помещица, в деревянном доме, окруженном многочисленными хозяйственными постройками, огородами и садами. Временами, чаще всего неожиданно, сюда приезжает царь, любивший в этой уединенной усадьбе сменить парадные официальные застолья на шумные пирушки с близкими друзьями.
   Статус Сарской мызы изменился в 1718 году, когда архитектор И. Ф. Браунштейн начал строить для Екатерины небольшой каменный дворец, который она собиралась преподнести своему супругу в качестве сюрприза. Вот как об этом рассказывается в одной сентиментальной легенде, записанной Якобом Штелиным. Приводим ее в пересказе И. Э. Грабаря.
   «Угождение, какое сделал государь императрице, построив для нее Катерингоф, подало ей повод соответствовать ему взаимным угождением. Достойная и благодарная супруга сия хотела сделать ему неожиданное удовольствие и построить недалеко от Петербурга другой дворец. Она выбрала для сего высокое и весьма приятное место, в 25 верстах от столицы к югу, откуда можно было видеть Петербург со всеми окрестностями оного. Прежде была там одна небольшая деревенька, принадлежавшая ингерманландской дворянке Саре и называвшаяся по ее имени Сариной мызою. Императрица приказала заложить там каменный увеселительный замок со всеми принадлежностями и садом. Сие строение производимо было столь тайно, что государь совсем о нем не ведал. Во время двухлетнего его отсутствия работали над оным с таким прилежанием и поспешностью, что в третий год все было совершенно отделано. Императрица будто бы предложила своему супругу по его приезде совершить прогулку в окрестностях города, обещая ему показать красивейшее место для постройки дворца, и привела его к возведенному уже дому со словами: „Вот то место, о котором я Вашему Величеству сказывала, и вот дом, который я построила для моего государя“. Государь бросился обнимать ее и целовать ее руки. „Никогда Катенька моя меня не обманывала“, – сказал он».
   Считается, что именно с этих пор Сарская мыза превратилась сначала в Сарское Село, о чем мы уже говорили, а затем, благодаря более удобному произношению, в Царское Село.
   В эпоху Екатерины II Царское Село превращается в загородную императорскую резиденцию. Вместо «Деревни царя», как называли его при Петре I и Екатерине I, Царское Село стали называть «Дворцовым городом», «Петербургом в миниатюре» или «Русским Версалем». Особенно после того, как Екатерина II решила в непосредственной близости к Царскому Селу построить новый дворцовый городок Софию и жить в нем со своим двором, устроив там, как она говорила, «Русский Версаль».
   В 1811 году, после открытия в Царском Селе Лицея, в аристократических салонах питерские остроумцы заговорили о «Городе Лицее на 59-м градусе северной широты» и «Лицейских садах», раскинувшихся вокруг него.
   1918. Одним из первых актов большевиков по искоренению из сознания пролетариата примет и символов «проклятого царского режима» стало переименование Царского Села в Детское Село. Идея будто бы принадлежала наркому просвещения А. В. Луначарскому, который предложил в целях воспитания детей в духе социализма и ограждения их от религиозного воспитания забрать их из семей, поместить в специальные школы и запретить видеться с родителями. Местом для таких спецшкол было избрано Царское Село, которое славилось свежим воздухом и чистой водой. Памятниками тех революционных преобразований остались только железнодорожная станция «Детское Село» да анекдот того времени. У железнодорожной кассы: «До какой вам станции, гражданин?» – «Забыл вот… Название такое алиментарное… Да! Вспомнил. До Детского Села, пожалуйста».
   1937. В 1937 году страна готовилась широко отметить 100-летие со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина. В государственную программу по проведению торжественных мероприятий, посвященных этой трагической для русской культуры дате, было включено и переименование Детского Села в город Пушкин. Здесь с 1811 по 1817 год Пушкин учился в Царскосельском лицее, здесь летом 1831 года, сразу после женитьбы, он жил в доме вдовы придворного камердинера Китаевой.
   Царскосельский лицей был предназначен для подготовки высших государственных чиновников различных ведомств. Выбор для размещения Лицея в Царском Селе, а точнее, в одном из флигелей Екатерининского дворца, был определен желанием царствующего императора Александра I дать европейское образование своим младшим братьям, которые жили во дворце. Торжественное открытие Лицея состоялось 19 октября того же 1811 года – дата, известная всей читающей России по ежегодным лицейским праздникам.
   Благодаря Лицею среди петербургских интеллигентов формируются такие емкие и всеобъемлющие понятия, как «Лицейская республика» (в узком, конкретном смысле: лицейское товарищество первого выпуска, трактуемое чаще всего гораздо шире и глубже) и «Лицейский дух» (метафора, вобравшая в себя все сложившиеся к тому времени представления о свободомыслии и независимости суждений). Отсюда было недалеко до крылатого выражения «Сады Лицея». Имелась в виду совокупность всех садов и парков Царского Села – Екатерининского и Александровского, Лицейского садика, Старого, или Голландского, сада, которые уже тогда в петербургском обществе олицетворялись с миром свободы и вольности, мужской дружбы и мимолетной случайной влюбленности, а кроме того, располагали, как заметил Дмитрий Сергеевич Лихачев, к «уединенному чтению и уединенным размышлениям».
   Из фольклора, связанного с годами, проведенными юным Пушкиным в Лицее, особенно известны легенды о взаимоотношениях лицеиста с монаршими особами. Задиристое, а порой и просто дерзкое поведение Пушкина импонировало фольклору, становясь постоянным объектом его внимания. Согласно одной из легенд, однажды Лицей посетил император Александр I. «Ну, кто здесь первый?» – спросил он собравшихся лицеистов. «Здесь нет первых, ваше величество, – будто бы ответил юный Пушкин, – здесь все вторые».
   Лицеисты первого, пушкинского выпуска решили оставить по себе память. В лицейском садике, около церковной ограды, они устроили пьедестал из дерна, на котором укрепили мраморную доску со словами: «Genio loci», что значит «Гению (духу, покровителю) места». Этот памятник простоял до 1840 года, пока не осел и не разрушился. Тогда лицеисты уже одиннадцатого выпуска решили его восстановить. В это время слава Пушкина уже гремела по всей России. Тогда и родилась легенда, что в лицейском садике установлен памятник не какому-то абстрактному гению места, а конкретному Александру Пушкину, воздвигнутый якобы еще лицеистами первого выпуска, сумевшими разглядеть в нем гения русской поэзии.
   В 1843 году Лицей перевели из Царского Села в Петербург на Каменноостровский проспект, в здание, построенное в свое время архитектором Л. И. Шарлеманем для сиротского дома. Лицей стал называться Александровским, по имени его основателя императора Александра I. Своеобразный памятник «Гению места», перевезенный сюда из Царского Села, еще несколько десятилетий украшал сад нового здания Лицея. Дальнейшая его судьба неизвестна. А в лицейском садике Царского Села, там, где была первоначальная мраморная доска, в 1900 году по модели скульптора Р. Р. Баха был установлен памятник поэту – юный Пушкин, сидящий на чугунной скамье Царскосельского парка.
   Заложенные лицеистами и их наставниками и учителями традиции духовной жизни со временем не исчезали, а, напротив, укреплялись и углублялись. Не случайно одним из самых распространенных названий современного города Пушкина стало определение «Город муз». В самом деле, на протяжении нескольких столетий в Царском Селе, а затем в Детском Селе и городе Пушкине жили и работали многие выдающиеся представители русской литературы. Не говоря уже о самом Пушкине, заметный след в истории города оставили историк Николай Карамзин и философ Петр Чаадаев, писатели Алексей Толстой, Александр Беляев, Вячеслав Шишков, поэты Анна Ахматова, Сергей Есенин, Иннокентий Анненский, Николай Гумилев, Татьяна Гнедич и многие другие деятели отечественной культуры.


Часть 2
Улицы, переулки, проспекты, площади



От улицы к улице

   Более двух столетий принцип трехлучевой уличной системы оставался основополагающим в петербургско-ленинградском градостроении. Достаточно напомнить, что еще в предвоенном, 1936 года Генеральном плане развития Ленинграда предполагалось средний «Луч» – Гороховую улицу (в то время улицу Дзержинского) – продлить шоссейной дорогой до Колпина, а Варшавский вокзал, замкнувший в 1851 году перспективу Вознесенского проспекта, снести. Планам не было суждено сбыться. Более того, в 1962 году зданием Театра юных зрителей перспектива Гороховой улицы была окончательно, во всяком случае на обозримый период, прервана.
   Строго говоря, и Невский проспект как перспективу можно рассматривать только в пределах от Адмиралтейства до площади Восстания, где он достаточно широк и прямолинеен.
   Таким образом, трехлучевая система в настоящее время сохранилась только в границах исторического центра Петербурга и является памятником отечественного градостроения.
   Уникальным остается и сам принцип образования петербургских улиц. Если в старинных русских и большинстве европейских городов улицы, играя чисто коммуникативную роль, возникали между уже существовавшими жилыми домами и потому в плане представляли совершенно беспорядочную криволинейную сетку пересекающихся дорог, то в Петербурге «прешпективы» сначала обозначались на свободной для застройки территории, а затем ее участки раздавались их будущим владельцам для строительства и освоения. Благодаря этому Петербург стал первым русским городом с четко обозначенной сетью прямолинейных улиц между жилыми кварталами. Да и сами кварталы в современном понимании этого слова впервые в градостроительной практике появились именно в Петербурге.
   Образ прямых петербургских проспектов стал расхожей художественной метафорой, широко используемой в самых различных, порою совершенно противоположных обстоятельствах. «Как петербургские проспекты», – говорили в укор поэтам и писателям, строчки произведений которых были так же, как «прешпективы», прямы и пусты.
   Такая градостроительная практика требовала соответствующего именослова. Внешне одинаковые проезды и проходы да еще поделенные на похожие друг на друга, однообразные кварталы надо было как-то отличать друг от друга. Назревала необходимость официальной топонимики.
   Если не считать сравнительно небольшого топонимического наследства, доставшегося городу от допетровских времен и зафиксированного на старинных финских и шведских картах, то практически всю раннюю городскую топонимику надо отнести к фольклору. Только в апреле 1738 года появился первый указ об официальном наименовании городских объектов. Улиц, набережных, площадей и мостов, требовавших собственных названий, к тому времени оказалось 259.
   До 1738 года названия возникали стихийно – либо по каким-либо характерным отличительным признакам, либо по именам наиболее известных и значительных владельцев домов, усадеб, питейных или торговых заведений. Часто улицы называли именами слободских старост. Адреса носили описательный характер. Еще в начале XIX века Пушкин жил «у Цепного моста, против Пантелеймана в доме Оливье», а Дельвиг – «На Владимирской улице, близ Коммерческого училища, в доме Кувшинникова». Чем адрес был длиннее, тем проще было найти адресат. Александр Дюма в романе «Учитель фехтования», посвященном петербургской истории, указывает адрес своей героини: «Мадмуазель Луизе Дюпон, у мадам Ксавье. Магазин мод. Невский проспект, близ Армянской церкви, против базара».
   Описательные адреса просуществовали вплоть до 1860-х годов, когда был радикально изменен сам принцип нумерации петербургских домов. Дома стали обозначаться номерами в пределах одной улицы. До этого они нумеровались в границах полицейских частей, которых в Петербурге насчитывалось всего двенадцать. Поэтому номера домов могли быть 225, 930, 1048 и т. д. Это было так неудобно, что пользовались старым испытанным описательным способом. Причем долгое время среди обывателей равноправное хождение могли иметь два, три, а то и более вариантов адресов. Так что Комиссии о Санкт-Петербургском строении, в чье ведение входила официальная городская топонимия, было из чего выбирать.
   Как это обычно бывает, выбор был далеко не простым да и в итоге оказывался не всегда самым удачным. Население не принимало предложенный вариант, продолжая пользоваться другим, фольклорным именем, которое в конце концов могло оказаться более сильным и вытесняло из употребления официальное название. В арсенале петербургской топонимики сохранились любопытные свидетельства той давней борьбы. Искаженные варианты названия улицы Зеленина вместо правильного «Зелейная», Моховой – вместо «Хамовой», Торжковской – вместо «Торжокской», поселка Осиновой Рощи – вместо «Осиной Рощи» и многие другие давно вошли в обиходный оборот и пользуются вполне понятным официальным статусом. По тонкому замечанию специалистов, «эти ошибки давно уже стали историческими и обжалованию не подлежат». Названия превращались в символы, и их этимология интересовала разве что исключительно узкий круг любопытных.
По Садовой по Большой
Нет березки ни одной.
По Гороховой я шел,
А гороха не нашел,
Море видеть я хотел
И в Морскую полетел,
Но и в Малой, и в Большой
Капли нет воды морской.

   Опыт народной, или, как говорят специалисты, вульгарной, этимологии был сохранен чуть ли не до нашего времени. Например, в 1920-х годах городской фольклор предложил упорядочить новую «распланировку» Ленинграда: «Кооперативы переносятся на остров Голодай. Футбольные клубы – к Нарвским и Московским воротам. Кассы трестов переводятся на Теряеву и Плуталову улицы Петроградской стороны. Алиментщики перебрасываются в Детское Село. Получающие по рабкредиту отправляются на Наличный переулок». Более понятный второй, нежели первый, основной смысл щекотал нервы, рождал ассоциации, приобщал ко времени.
   Процесс упорядочения городской топонимики растянулся на многие десятилетия. Уже в середине XVIII столетия Петербург начал осваивать территориальный и тематический принцип наименования улиц. Этот принцип ведет свое начало от знаменитых линий Васильевского острова, которых еще недавно было 27, и рот гвардейских полков, переименованных затем в Красноармейские, Советские и другие улицы. Помните школьную загадку: «Назовите пятьдесят улиц Ленинграда за одну минуту»? Ответ был известен заранее: «27 линий Васильевского острова, 13 Красноармейских и 1 °Cоветских улиц». Не забудем и об улицах в Литейной части, которые в начале XVIII века назывались линиями и обозначались порядковыми номерами. Долгое время такой порядок наименования улиц сохранялся на Петроградской стороне, в слободах Семеновского, Преображенского и Измайловского полков, в других районах города.
   В 1768 году императрица Екатерина II дает указание генерал-полицмейстеру Н. И. Чичерину «на концах каждой улицы и каждого переулка повесить доски с именами той улицы и переулка на русском и немецком языках; у коих же улиц и переулков нет еще имен, то оных окрестить». Одна такая доска до сих пор сохранилась на углу Дворцовой набережной и Зимней канавки. Затем появляется еще ряд сенатских указов, пытающихся упорядочить систему наименования и обозначения названий петербургских улиц. Казалось, что к началу XX века этот процесс наконец-то приобрел столь необходимую для такого большого города системность.
   Но сразу после октябрьского переворота городская топонимика приобрела ярко выраженный идеологический характер. Улицам и площадям присваивались имена политических деятелей, зачастую не имевших никакого отношения не только к конкретному месту, но и к городу вообще. Переименовывались улицы, названия которых к тому времени уже составляли историческую ценность. Невский проспект стал проспектом 25-го Октября, Большая Морская улица – улицей Герцена. Это вызывало искреннее непонимание петербуржцев. Примеры этой вакханалии переименований мы увидим в ходе дальнейшего рассказа.
   Петербург сталкивался с переименованиями давно. Но в дореволюционный, имперский период эти переименования были скорее случайными и нерегулярными, и чаще всего носили прагматичный характер. Новые названия или уточняли смысл старых, или давались магистралям, изменившим свой статус, функцию или территориальную принадлежность. Улицы превращались в проспекты, они продлевались, объединяя районы или части города, входили в границы военных слобод и заводских территорий и так далее. Изредка объектам давались имена почивших государей и военачальников. Еще реже это делалось в угоду политическим целям. Так, например, улицы Выборгской стороны и предпортового района получили имена городов Лифляндии и Финляндии.
   Особо надо отметить то обстоятельство, что в течение двух первых веков своего существования топонимика Петербурга вообще не использовалась в идеологических, воспитательных целях. Только на рубеже XIX и XX веков впервые была предпринята попытка переименования улиц в пользу выдающихся людей России – писателей, поэтов, государственных деятелей. Благое намерение увековечить их память привело к неизбежным утратам исторических названий. Так, в 1902 году в связи с пятидесятилетием со дня смерти Гоголя имя писателя было присвоено старейшей улице города – Малой Морской. О том, как к этому отнеслись петербуржцы, мы расскажем в соответствующем месте книги. А пока, справедливости ради, отметим, что такие случаи были крайне редкими, и их можно было бы считать частными, если бы не опасный вирус переименований, который поселился в обществе.
   В 1914 году, как мы уже знаем, это аукнулось в названии самого города, переименование которого из Санкт-Петербурга в Петроград вызвало бешеную волну шовинизма, результатом чего стала всеобщая поддержка царя в этом его решении. Пагубный смысл произошедшего на волне ложно понятого патриотизма был опознан далеко не многими и не сразу.
   Но вряд ли кому-то в начале века могло привидеться даже в страшном сне, что произойдет с петербургской топонимикой всего лишь через одно-два десятилетия. Начиная с 1918 года волна за волной прокатился по петербургской топонимике мощный каток переименований. Первая была приурочена к первой годовщине революции.
   Большевики, поставившие в октябре 1917 года Россию с ног на голову, старались закрепить это в сознании своих оболваненных революционной демагогией сограждан. Вот почему Дворянская улица превратилась в улицу Деревенской Бедноты, Кавалергардская стала улицей Красной Конницы, Почтамтская – улицей Союза связи, Мещанская – Гражданской и так далее. Все пере именования носили ярко выраженный классовый характер, и если, например, в 1923 году принималось решение об увековечивании памяти деятелей литературы, то в основном эти деятели были либо причислены к лагерю революционных демократов, либо в своем творчестве сочувственно относились к революционной борьбе рабочих и крестьянских масс Российской империи.
   Как мы увидим из последующего повествования, процесс этот был непростым, идеологам большевизма для достижения своих классовых целей приходилось идти на самые невероятные уловки. На соответствующих страницах книги мы еще расскажем, как к именам, скажем, Чайковского, Грибоедова и других деятелей культуры приходилось добавлять забавные сокращения типа «комп.» или «пис.», чтобы необразованный пролетариат, не дай Бог, не спутал достойных попутчиков революции с другими их случайными однофамильцами.
   Топонимика была поставлена на службу революции, она стала средством агитации и пропаганды. Был создан новый топонимический пантеон, обязательный для применения во всех городах необъятной России. Полигоном для его внедрения стал сначала Петроград, а затем Ленинград. В значительной степени благодаря топонимике героизировались и романтизировались имена убийц, грабителей и террористов. Убийство государственного деятеля считалось подвигом, бандитский грабеж назывался экспроприацией, террор возводился в ранг революционной борьбы. Примерами для подражания юных ленинцев становились Желябов и Софья Перовская, Воинов и Халтурин. Их «славные» имена, десятки раз повторенные на адресных табличках ленинградских домов, внедрялись в память и сознание юных поколений, даже не подозревавших, какова подлинная зловещая роль этих людей в истории России и всего человечества.
   Основным признаком при составлении революционного синодика стала политическая благонадежность новых святых. Зачастую улицам и площадям присваивались имена ныне живущих и здравствующих деятелей. Образно говоря, это была мина замедленного действия. Неожиданно для всех вчерашние верные ленинцы вдруг становились непримиримыми врагами партии и народа, что приводило к неизбежным и бесконечным переименованиям названных их именами городских объектов. Процесс переименований становился перманентным.
   В то же время переименования зачастую становились актами обыкновенного вандализма. В угоду новым названиям уничтожались старые исторические топонимы, тем самым стиралась столь необходимая городу память места. Так, например, только с возвращением Большой и Малой Конюшенным улицам их исторических названий к горожанам начала постепенно возвращаться память об огромном историческом районе в центре Петербурга с Конюшенным ведомством, Каретным музеем, Конюшенной церковью, в которой, кстати, отпевали Пушкина, и другими атрибутами исчезающего во времени старого петербургского быта.
   Наиболее крупные переименования постигли город в 1918, 1923, 1939 и 1952 годах. Всего за эти годы было переименовано более 500 улиц, площадей, каналов, мостов и других объектов городской топонимики. Чтобы понять, каковы были объемы переименований, напомним, что к 1917 году на географической карте города было зафиксировано чуть более полутора тысяч топонимов. Если при этом учесть, что за время советской власти примерно 400 исторических названий исчезло в связи с утратой самих объектов наименования (объединение нескольких улиц в одну, застройка проездов жилыми кварталами и пр.), то легко увидеть, какой урон был нанесен Петербургу таким отношением к его топонимическому богатству.
   На этом гибельном фоне осталось едва заметным возвращение исторических названий, которое было произведено для «поднятия народного духа» в январе 1944 года, накануне полного снятия блокады Ленинграда. Во-первых, оно было неполным, и, во-вторых, коренные ленинградцы еще не успели привыкнуть к новым именам, так что Невский проспект для них оставался Невским, несмотря на яростные попытки властей привить любовь к «проспекту 25-го Октября».
   С 1990-х годов, на демократической волне перестройки, процесс возвращения объектам городской топонимики исторических названий получил стремительное ускорение. Но происходило это, как обычно в таких случаях, торопливо и бессистемно. Когда волна реанимации старых названий стала затухать, выяснилось, что о многих забыли, а до некоторых просто не дошли руки. Но интерес к этому процессу был вполне искренним.
   Кстати, именно фольклору выпала почетная честь оказать неоценимую услугу официальной историографии. Исключительно благодаря ему многие старинные топонимы, навсегда исчезнувшие с лицевых фасадов зданий, до сих пор сохраняются в совокупной памяти петербуржцев.
   Надо сказать, что в истории городской топонимики фольклор играет не только оценочную, но в значительной степени и созидательную роль. Он не только интерпретирует появление того или иного названия или реагирует на него. Как мы уже знаем, в самый ранний период существования Петербурга фольклор пополнил арсенал официальной городской топонимики. Названия многих петербургских географических объектов извлекались из неисчерпаемого кладезя мифологии допетербургского периода жизни Приневского края. Финские и шведские народные названия островов, рек и протоков самым естественным образом вошли в свод официальной городской топонимики. К счастью, многие из них ни разу так и не были заменены на другие и если подверглись незначительным изменениям, то только в области орфографии и произношения. До сих пор они сохраняют свои иноземные корни, донося до нас аромат древнего финского присутствия на «топких невских берегах». Финская лексическая музыка явственно слышится в названиях таких исторических районов города, как Купчино, Коломяги, Парголово, Лахта, Шушары и многих других, хотя городской фольклор частенько и предлагает многочисленные русские версии этимологического прочтения первородных топонимов. Так, например, бытует легенда о неких купцах, которые останавливались в одном из южных предместий города перед последним переходом в столицу. Отсюда и пошло, якобы, название Купчина.
   Еще менее убедительна легенда о происхождении названия Парголово. Принято считать, что топоним Парголово происходит от бывшей здесь старинной деревни Паркола, название которой, в свою очередь, родилось от финского собственного имени Парко. Сохранилась в народе и более древняя легенда о том, что «Парголово» будто бы происходит от финского слова «пергана», что в переводе значит «черт». В старину эта местность была покрыта густыми лесами, которые «наводили на жителей суеверный страх». Говорили, что в непроходимых чащобах водятся черти.
   Между тем, петербургская фольклорная традиция считает, что название это связано с Северной войной и основателем Петербурга Петром I. Как известно, Парголовская мыза включала в себя три селения: Суздальская слобода, Малая Вологодская слобода и Большая Вологодская слобода. При Петре их стали называть Первым, Вторым и Третьим Парголовом. По легенде, они получили свои названия оттого, что здесь якобы трижды происходили жестокие сражения со шведами. Бились так, что ПАР из ГОЛОВ шел.
   Есть и другое предание. Согласно ему, во время одного из сражений Петр I якобы почувствовал себя плохо. У него так закружилась голова, что он не мог «мыслить и соображать». Тогда он собрал своих военачальников и признался: «У меня ПАР в ГОЛОВЕ». От этих слов и ведет-де Парголово свое непривычное для русского слуха название.
   Но это не более чем легенды. Впрочем, историческая правда от такой экспансии фольклора вовсе не страдает. Напротив, она становится еще более выразительной, более яркой, будит воображение и не дает затухнуть ассоциативному мышлению. Освещенная красивыми поэтическими легендами и романтическими преданиями историческая правда становится более интересной для изучения и более доступной для запоминания. История от этого только выигрывает. Не говоря уже о практической пользе фольклора. Нельзя забывать того, что, наряду с историческим знанием, фольклор формирует образ истинного петербуржца, потому что не исключено, что городской фольклор – это, возможно, и есть та Душа Петербурга, определение которой так долго никак не дается исследователям.
   Итак, как менялась городская топонимика и как на это реагировал городской фольклор?
   Понятно, что рамки заданной темы ограничивают нас в выборе объектов. Мы рассматриваем только те топонимы, которые были отмечены городским фольклором, причем лишь такие, которые за время своего существования претерпели изменения. Но и этого, как мы полагаем, вполне достаточно, чтобы увидеть общую картину порой грустной и печальной, порой смешной и забавной, но всегда интересной и поучительной истории петербургской топонимики.

Австрийская площадь

   1903… Несмотря на то что Петербург возник на Петроградской стороне, формирование его главной магистрали – Каменноостровского проспекта – затянулось на два столетия, вплоть до 1903 года, когда через Неву был построен постоянный Троицкий мост. До этого на протяжении всего XVIII столетия будущий проспект представлял собой проселочную дорогу, идущую от Петропавловской крепости к Каменному острову. Отсюда его название: Каменноостровский.
   Восьмиугольная площадь, образованная пересечением Каменноостровского проспекта с улицей Мира, бывшей Ружейной, начала приобретать современный архитектурный облик в 1901–1906 годах. Тогда появились три здания, возведенные по проекту архитектора В. В. Шауба. Завершилось формирование площади только в 1952 году строительством дома № 15 по проекту О. И. Гурьева.
   Долгое время площадь не имела никакого названия. Понятно, что вакуум заполнил фольклор. В народе ее называли «Ватрушка», или «Площадь звезды». Огромная светящаяся неоновая конструкция в форме звезды была распластана над площадью в те недавние времена, когда проспект, называвшийся тогда Кировским, был дорогой к правительственным дачам на Каменном острове и украшался, не в пример другим городским магистралям, ярко и выразительно.
   1992. Только в 1992 году площадь получила свое первое официальное название – Австрийская, в честь дружбы между народами России и Австрии. Это была одна из первых международных акций первого мэра Санкт-Петербурга Анатолия Александровича Собчака. Известно, что отношение к нему петербуржцев было далеко не однозначным. И потому праздник открытия новой площади не обошелся без зубоскальства. «Вы слышали, австрийцы заплатили Собчаку двести тысяч долларов за наименование Австрийской площади?» – «Да. И не только. Марсиане дали ему взятку в один миллион долларов за сохранение названия Марсова поля».

Адмиралтейский проезд

   1838. Этот проезд проходит между главным фасадом Адмиралтейства и северной границей Александровского сада. Некогда здесь простирался незастроенный луг, или эспланада, – свободное пространство, окруженное каналами и земляными валами для защиты от возможного нападения противника. Еще в 1816 году на месте наружного канала, окружавшего Адмиралтейство с трех сторон, был разбит бульвар, ставший одним из любимых мест праздных прогулок петербургской знати. В Петербурге его называли «Адмиралтейским бульваром», или «Адмиралтейским променадом». По утверждению многих знатоков старого Петербурга, именно он вошел в «энциклопедию русской жизни» – роман Пушкина «Евгений Онегин». Сюда, «надев широкий боливар», выходил на променад ее главный герой. В 1816 году фольклорное имя Адмиралтейский бульвар приобретает официальный характер.
   По свидетельству историка М. И. Пыляева, Адмиралтейский бульвар был «центром, из которого распространялись по городу вести и слухи, часто невероятные и нелепые». Тем не менее, авторитет сведений, полученных с бульвара, среди общественности оставался непререкаем. «Да где вы это слышали?» – недоверчиво восклицали петербуржцы. «На бульваре», – торжественно отвечал вестовщик, и все сомнения исчезали. Таких распространителей слухов и новостей, услышанных на Адмиралтейском бульваре, в Петербурге назвали «Бульварный вестовщик» или «Гамбургская газета». Как нам кажется, этимология понятия «бульварный» в значении «газета или литература, рассчитанная на обывательские, мещанские вкусы» восходит к тому знаменитому Адмиралтейскому бульвару.
   1880. С появлением на территории бывшей фортификационной эспланады Александровского сада центр отдыха и прогулок петербуржцев переместился на его территорию. Адмиралтейский бульвар утратил одну из своих основных функций. В 1880 году, в рамках упорядочения городских названий, бульвар был переименован в Адмиралтейский проезд.

Академика Крылова, улица

   1860. Чернореченский проспект проходил вдоль загородной дачи Строгановых в Новой Деревне. В 1860 году проспект был переименован в Строгановскую улицу.
   Графы Строгановы происходили из старинного и сказочно богатого рода, которому принадлежали почти все солеварни и горные разработки России. Согласно преданиям, еще в XV веке Строгановы выкупили из татарского плена московского князя Василия Темного, а в XVI веке на свои деньги снарядили дружину Ермака для покорения Сибири. Петру I Строгановы ссужали деньги для успешного ведения Северной войны. Причем, если верить фольклору, делали это весьма экстравагантно. Рассказывали, что Григорий Дмитриевич Строганов, «угощая царя обедом, преподнес ему на десерт бочонок с золотом».
   Не менее богат был и Александр Сергеевич Строганов. На его ежедневных обедах, устраиваемых во внутреннем дворике собственного дворца на Невском проспекте, могли одновременно присутствовать до сотни-другой человек. Всякий прилично одетый человек мог зайти и отобедать у графа. Рассказывают, что «некто обедал таким образом более двадцати лет, и, когда однажды не пришел (по-видимому, умер), никто не мог назвать его имени».
   Говорят, однажды Екатерина II представила графа Александра Сергеевича австрийскому императору словами: «Вот вельможа, который хочет разориться и никак не может». В Петербурге о нем говорили: «Богаче Строганова не бывает».
   Екатерина любила Строганова и, как сообщает М. И. Пыляев, даже часто тосковала без него. Однажды императрица, соскучившись по графу, приказала Зубову атаковать строгановскую дачу на Черной речке и, взяв его в плен, привезти к ней. По преданию, Зубов приплыл со своими егерями в лодках, но был встречен вооруженными людьми Строганова, ожидавшими вблизи укрепленной усадьбы графа. Оказывается, Строганов заранее узнал о намерениях императрицы и принял заблаговременно меры. Флотилия была посажена на мель и взята в плен. Строганов по этому случаю устроил грандиозный пир и только затем уже хитростью был завлечен в лодку Зубова и доставлен к императрице.
   Дача Строганова была широко известна в Петербурге. Особенной славой пользовался сад, в котором находился знаменитый «Саркофаг Гомера». Так в Петербурге называли подлинный античный саркофаг, установленный в саду графа. Согласно легендам, саркофаг, якобы, в 1770 году, в разгар Русско-турецкой войны, во время высадки боевого десанта на одном из островов Средиземного моря обнаружил командовавший десантом русский офицер Домашнев. Он доставил гробницу в Петербург и подарил графу. Лестная для истинного петербуржца легенда получила необыкновенно широкое распространение, хотя простодушные рассказчики, передавая друг другу ее содержание, тут же выкладывали и причину возникновения этого мифа. Оказывается, впервые увидев античный саркофаг, искренне обрадованный и радостно смущенный Строганов будто бы, полушутя, воскликнул: «Не саркофаг ли это Гомера?» Шутка графа, переходя из уст в уста, легко превратилась в легенду. Эскиз установки саркофага на искусственном холме, на берегу пруда, в окружении могучих деревьев, выполнил А. Н. Воронихин.
   В 1908 году загородное имение Строганова было распродано его наследниками. Постепенно садовые затеи исчезли. В начале XX века саркофаг находился во внутреннем дворике Строгановского дворца на Невском проспекте. Затем его передали в коллекцию Эрмитажа, где, по некоторым сведениям, он и сейчас находится в собрании античного искусства.
   1952. В 1941 году на углу современной Ушаковской набережной и Строгановской улицы было выстроено здание Военно-морской академии. В 1945 году инженерно-технические факультеты Академии были выделены в самостоятельную Военно-морскую академию кораблестроения и вооружения, которой в том же году было присвоено имя основоположника теории корабля академика Алексея Николаевича Крылова. В 1952 году, отмечая неоценимый вклад ученого в отечественное кораблестроение, Строгановскую улицу переименовали в улицу Академика Крылова.

Александра Невского, площадь

   1780-е. К этому времени относится завершение архитектурного оформления пространства перед въездом в Александро-Невскую лавру, созданного по проекту архитектора И. Е. Старова. Со стороны Невского проспекта площадь фланкировали два однотипных угловых дома, принадлежавших лавре, а с противоположной стороны – вход в лавру, с воротами и Надвратной церковью. Новое пространство получило официальный статус и свое первое название: Площадь Александро-Невской лавры. В 1891 году название было откорректировано, оно стало звучать несколько иначе: Александро-Невская площадь. Впрочем, сути это не меняло: площадь называлась по Александро-Невской лавре.
   1923. Волна переименований, обрушившаяся на городскую топонимику в первые годы советской власти, докатилась, наконец, и до этой, сравнительно удаленной от центра города площади. Видимо, большевиков не устраивала топонимическая связь площади с лаврой. Ее переименовали. По принципу классового противопоставления она стала называться Красной, хотя вряд ли в народном сознании это название соотносилось с красным цветом советского знамени или с цветом крови, пролитой в революционной борьбе. Скорее всего, новый топоним ассоциировался с понятием «красивый», что сближало ленинградскую площадь с одноименной московской. Может быть, поэтому долгое время площадь оставалась вне поля зрения городского фольклора. Но вот в 1974–1977 годах на площади по проекту архитектора Э. С. Гольдгора была построена гостиница «Москва». Площадь к этому времени уже носила другое название, но, тем не менее, фольклор не преминул мягко напомнить заносчивым москвичам об их подлинном месте в иерархии столичных городов: «В Москве Красная площадь, а в Ленинграде „Москва“ – на Красной площади».
   1952. В 1952 году площади было присвоено имя Александра Невского. Князь Александр Ярославич, прозванный за победу над шведами в битве на Неве Невским, был канонизирован русской церковью задолго до основания Петербурга. Но в начале XVIII века он был возведен в чин небесного покровителя Санкт-Петербурга. Петра не покидала убежденность в политической необходимости объединения во времени и пространстве двух крупнейших событий русской истории – победы Александра Ярославича в знаменитой Невской битве 1240 года и основания на этом месте новой столицы русского государства.
   Как известно, битва произошла гораздо выше по течению Невы, в устье впадающей в нее реки Ижоры, но Петр сознательно указал место строительства монастыря именно здесь, вблизи строящийся новой столицы. Возведение монастыря на месте предполагаемой битвы должно было продемонстрировать всему миру непрерывность исторической традиции борьбы России за выход к морю.
   Александр Невский был святой ничуть не менее значимый для Петербурга, чем, скажем, Георгий Победоносец для Москвы. И если святой Александр уступал святому Георгию в возрасте, то обладал при этом неоспоримым преимуществом. Он был не мифической, а реальной исторической личностью, что приобретало неоценимое значение в борьбе с противниками петровских реформ.
   В августе 1724 года, за полгода до кончины Петра, мощи святого Александра Невского с большой помпой были перенесены из Владимира, где они до этого находились, в Санкт-Петербург. По значению это событие приравнивалось современниками к заключению мира со Швецией. Караван, на котором мощи доставили в Петербург, царь с ближайшими сановниками встретил у Шлиссельбурга и, согласно преданиям, сам стал у руля галеры, а бывшие с ним приближенные сели за весла.
   Воинствующий атеизм послереволюционных лет породил рассказ о том, что на самом деле никаких мощей в Александро-Невской лавре не было. Будто останки Александра Невского (если только они вообще сохранились в каком-либо виде, наставительно добавляет легенда) сгорели во Владимире во время пожара Успенского собора. Вместо мощей Петру I привезли несколько обгорелых костей, которые якобы пришлось «реставрировать», чтобы представить царю в «надлежащем виде». По другой, столь же маловероятной легенде, в Колпине, куда Петр специально выехал для встречи мощей, он велел вскрыть раку. Рака оказалась пустой. Тогда царь «приказал набрать разных костей, что валялись на берегу». Кости сложили в раку, вновь погрузили на корабль и повезли в Петербург, где их встречали духовенство, войска и народ. Во избежание толков и пересудов Петр будто бы запер гробницу на ключ.
   Легенда эта включает фрагмент старинного предания, бытовавшего среди старообрядцев, которые считали Петра Антихристом, а Петербург – городом Антихриста, городом, проклятым Богом. По преданию, Петр дважды привозил мощи святого Александра в Петербург, и всякий раз они не хотели лежать в городе дьявола и уходили на старое место, во Владимир. Когда их привезли в третий раз, царь самолично запер раку на ключ, а ключ бросил в воду. Правда, как утверждает фольклор, не обошлось без события, о котором с мистическим страхом не один год говорили петербуржцы. Когда Петр в торжественной тишине запирал раку с мощами на ключ, то услышал позади себя негромкий голос: «Зачем это все? Только на триста лет». Царь резко обернулся и успел заметить удаляющуюся фигуру в черном.
   Впоследствии дочь Петра I императрица Елизавета Петровна приказала соорудить для мощей святого Александра Невского специальный серебряный саркофаг. Эту гробницу весом в 90 пудов изготовили мастера Сестрорецкого оружейного завода. 170 лет она простояла в Александро-Невской лавре. Слева от нее находилась икона Владимирской Богоматери, которая, согласно преданию, принадлежала самому Александру Невскому. По свидетельству современников, еще при Елизавете Петровне в Петербурге сложился обычай класть на раку монетку «в залог того, о чем просят святого». Еще одна традиция стала общероссийской. Ежегодно 30 августа по старому стилю от Казанского собора к Александро-Невской лавре совершался крестный ход в память перенесения мощей святого князя. В нем принимали участие все кавалеры ордена Александра Невского.
   В 1922 году раку изъяли из Александро-Невской лавры и передали в Эрмитаж, а сами мощи – в Музей истории религии и атеизма, располагавшийся в то время в Казанском соборе. В 1989 году мощи святого Александра Невского были возвращены в Троицкий собор Александро-Невской лавры.
   Так что оснований для переименования площади было немало. Тем более что с возведением моста через Неву, названного также именем небесного покровителя Петербурга, площадь из тупиковой превратилась в предмостную. Ее градостроительное значение резко увеличилось. При этом нельзя забывать, что политическое значение образа самого Александра Невского в истории России никогда не снижалось. Даже в советские времена этот образ умело использовался в идеологических и пропагандистских целях. Достаточно вспомнить о кинофильме «Александр Невский», созданном перед войной, и об учреждении во время войны ордена Александра Невского. В то время исключительной популярностью пользовался анекдот, родившийся, как утверждают современники, из ядовитой шутки Александра Довженко: «Папочка, скажи, какой еще царь, кроме Петра, был за советскую власть?». А папа отвечает: «Александр Невский».
   В мае 2002 года в центре площади установили конный памятник Александру Невскому, который далеко не у всех петербуржцев вызывает однозначно положительные эмоции. С этих пор внимание к памятнику городского фольклора усилилось. Как только его не называли: и «Оловянный солдатик», и «Регулировщик», и «Конный гаишник» оставалось только представить, как в протянутой руке князя окажется невидимый полосатый жезл, который поможет урегулировать все возрастающие транспортные потоки на площади и даже «Бред Сивой Кобылы». Так питерские пересмешники расшифровали аббревиатуру Балтийской строительной компании. Литеры «БСК» выбиты на постаменте монумента – так будто бы были отмечены заслуги компании, ставшей финансовым спонсором изготовления и установки памятника.
   Вскоре в городском фольклоре сравнительно длинное название площади трансформировалось в короткую и удобную в произношении аббревиатуру: «ПЛАН» – ПЛощадь Александра Невского.

Александра Ульянова, улица

   1828… В 1828 году дорога, ведущая к воротам Большеохтинского кладбища, была официально названа Троурновой улицей, по фамилии охтинского старосты Троурнова. Разбогатевший на скупке земельных наделов у «корабельных людей», он был первым богачом в округе и самым ненавистным из всех известных на Охте старост. Очень скоро улицу, названную его именем, местные жители перекрестили в Траурную. Поскольку и по форме этот топоним совпадал с несколько измененной фамилией старосты, и по смыслу вполне соответствовал расположению улицы в непосредственной близости к погосту, то название прижилось и с 1872 года официально вошло в городской свод топонимики. Иногда на картах города можно встретить и другое название улицы: Траерная – еще один вариант искаженной до неузнаваемости фамилии охтинского старосты.
   1922. В 1922 году улицу переименовали. Теперь она стала улицей Ульянова, в память о старшем брате В. И. Ленина – Александре Ульянове, организаторе и руководителе террористической фракции «Народной воли». Как участник подготовки первоапрельского покушения на императора Александра III в 1887 году, он был казнен в Шлиссельбургской крепости.
   Александр Ульянов стал героем петербургского городского фольклора благодаря одной из самых нетрадиционных фольклорных версий о том, почему произошла Октябрьская революция. Оказывается, Владимир Ильич Ленин якобы задумал и осуществил революцию как месть Романовым за казненного Александра. Довольно последовательная и стройная легенда представляет собой сентиментальную историю о том, как мать Ленина, Мария Бланк, приняв крещение, стала фрейлиной великой княгини, жены будущего императора Александра III. Хорошенькая фрейлина завела роман с наследником престола и вскоре забеременела. Во избежание скандала ее срочно отправили к родителям и «сразу выдали замуж за скромного учителя Илью Ульянова, пообещав ему рост по службе». Мария благополучно родила сына и назвала его Александром – в честь отца.
   Далее события, как и положено в легенде, развивались с легендарной скоростью. Александр, будучи студентом, узнал семейную тайну и поклялся отомстить за поруганную честь матери. Он примкнул к студенческой террористической организации и взялся бросить бомбу в царя, которым к тому времени стал его отец. В качестве участника подготовки этого покушения Александр был судим и приговорен к смерти. Накануне казни к нему приехала мать. Но перед посещением сына она встретилась с императором, который будто бы согласился простить своего сына, если тот покается. Как мы знаем, Александр Ульянов от покаяния отказался и был казнен. После этого Ленину будто бы ничего не оставалось, как мстить, теперь уже не только за мать, но и за брата.
   1987. В 1950–1960-х годах в результате массового жилищного строительства значительная часть улицы вошла в застройку Большеохтинского и Среднеохтинского проспектов и исчезла с топонимической карты города. Название оставшегося участка в 1987 году было уточнено и конкретизировано. Чтобы не оставалось никаких сомнений в том, о каком Ульянове идет речь, название улицы изменили. Теперь она стала называться улицей Александра Ульянова.

Английский проспект

   1771. В первой четверти XVIII века в нижнем течении Невы существовала набережная, которая первоначально называлась 1-й линией ниже Адмиралтейства, а затем была названа Английской. Здесь проживали английские подданные, стояла английская церковь, находились английское посольство, английский клуб. К набережной от Мойки и Фонтанки вела сначала просека, а затем улица, которую называли одновременно Аглинской перспективой и Дровяной (в то время на Мойке, Фонтанке и на Неве располагались причалы для разгрузки сплавного леса).
   1918. В октябре 1918 года проспект переименовали. Ему присвоили имя руководителя рабочего движения Англии Джона Мак-Лина. Почти сразу в народе появился и стал обиходным русифицированный вариант этой шотландской фамилии. Дмитрий Сергеевич Лихачев в своих «Заметках и наблюдениях» пишет: «Мы живем на Английском проспекте, потом проспект Мак Лина, превратившегося теперь в обыкновенного русского Маклина». Затем этот «обыкновенный русский Маклин» был официально зафиксирован на адресных табличках. Магистраль надолго стала называться проспектом Маклина.
   1944. Улице было возвращено ее историческое название – Английский проспект.

Ариновская улица

   В 1937 году Ленинград широко отмечал столетнюю годовщину со дня гибели Александра Сергеевича Пушкина. В рамках подготовки к юбилею устанавливались памятники поэту, переименовывались улицы и площади городов. Среди прочего переименовали и Евдокимовскую улицу в Ленинграде. Ее назвали Ариновской, в память о няне Пушкина Арине Родионовне.
   Знаменитая няня Пушкина была крепостной бабушки поэта М. А. Ганнибал. В 1799 году она получила «вольную», но осталась в семье поэта. Она была одним из самых ярких представителей низовой культуры, хранителем, или, как говорят в науке, носителем фольклора. Арина Родионовна всю свою жизнь, рассказывая Пушкину легенды и предания, служила неиссякаемым источником его вдохновения. Как в том анекдоте, который не то пересказала, не то придумала неистощимая Фаина Раневская. Мальчик сказал: «Я сержусь на Пушкина: няня ему рассказала сказки, а он их записал и выдал за свои». Как утверждает современный школьный фольклор, извлеченный из сочинений и устных ответов на уроках, «Арина Родионовна очень любила маленького Сашу и перед сном читала ему „Сказки Пушкина“».
   Между тем прижизненных легенд о самой Арине Родионовне нет. Это и понятно. Она вела тихую, скромную, домашнюю жизнь, определенную ей судьбой. И хотя Пушкин не однажды напрямую обращался к ней в своей поэзии и не раз отразил ее в художественных образах, петербургским городским фольклором она замечена не была.
   В 1828 году Арина Родионовна скончалась. Она была похоронена на Смоленском кладбище. Могила ее, к сожалению, утрачена. Вскоре о знаменитой няне появилась первая и единственная легенда. Будто бы Арина Родионовна была погребена не на Смоленском, а на Большеохтинском кладбище. Некоторые историки даже ссылаются на какие-то неназванные воспоминания «о кресте, могильной плите и камне», будто бы даже с надписью: «Няня Пушкина». Однако и это все из области мифологии.
   Легенда оказалась живучей. Она так глубоко проникла в сознание петербуржцев, что приобрела едва ли не официальный статус. Это был, пожалуй, единственный случай в истории городского фольклора. На мемориальной доске, установленной в 1928 году, в столетнюю годовщину смерти Арины Родионовны, на Большеохтинском кладбище, было высечено: «На этом кладбище, по преданию (курсив мой. – Н. С.), похоронена няня поэта А. С. Пушкина Арина Родионовна, скончавшаяся в 1828 году. Могила утрачена». Это странным образом согласовывалось со скорбными строчками поэта Языкова, который, узнав о кончине Арины Родионовны, написал:
Я отыщу твой крест смиренный,
Под коим, меж чужих гробов,
Твой прах улегся, изнуренный
Трудом и бременем годов.

   Отыскать могилу Арины Родионовны так и не удалось. Ни Языкову, ни кому бы то ни было.
   В советское время вновь заговорили о том, что Арина Родионовна погребена на Смоленском кладбище, это обстоятельство однажды удалось даже использовать в исключительно благородных целях. В 1940-х годах Смоленское кладбище собирались закрыть, а на его месте устроить парк отдыха. Вот тогда-то будто бы и вспомнили о мемориальной доске. Ее срочно укрепили в своде въездных ворот на Смоленское кладбище. Говорят, помогло. В то время готовились отметить 100-летие со дня гибели Пушкина и тронуть могилу его знаменитой няни не рискнули. Но вскоре стало понятно, что и здесь присутствие легендарной доски неуместно. Ныне мемориальная доска хранится в Литературном музее Пушкинского Дома.
   1960-е. В 1960-е годы Ариновская улица исчезла. Она вошла в застройку проспекта Энергетиков и Большой Пороховской улицы.

Бармалеева улица

   1798. Считается, что улица названа так в конце XVIII века по фамилии землевладельца майора Степана Бармалеева. Однако не все исследователи с этим согласны. Мнения по поводу происхождения этого необычного городского топонима расходятся. Одни утверждают, что он восходит к широко распространенной в Англии фамилии Бромлей, представители которой жили когда-то в Петербурге. Другие ссылаются на толковый словарь Даля, где есть слово «бармолить», которое означает «невнятно бормотать», и вполне вероятно, что производное от него «бармалей» могло быть прозвищем человека. Кстати, не исключено, что фамилия того самого майора была сначала его прозвищем. От него-де и пошло название улицы. Так или иначе, но с 1798 года топоним Бармалеева улица становится в Петербурге официальным.
   Однако в городе бытует легенда о том, что Бармалеевой улица названа по имени страшного разбойника-людоеда из сказки Корнея Чуковского. У этой легенды совершенно реальная биография с конкретными именами родителей и почти точной датой рождения. К. И. Чуковский рассказывал, что как-то в начале 1920-х годов они с художником М. В. Добужинским, бродя по городу, оказались на улочке с этим смешным названием. Посыпались шуточные предположения и фантастические догадки. Вскоре сошлись на том, что улица получила имя африканского разбойника Бармалея. Тут же на улице Добужинский нарисовал портрет воображаемого разбойника, а у Чуковского родилась идея написать к рисункам художника стихи. Так появилась знаменитая сказка.
   В 1925 году издательство «Радуга» выпустило ее отдельной книжкой, и, благодаря необыкновенной популярности как у детей, так и у взрослых, имя Бармалея стало известно всей стране. Ленинградцы не сомневались, что обращение Ванечки и Танечки к Крокодилу, проглотившему разбойника:
Если он и вправду сделался добрее,
Отпусти его, пожалуйста, назад!
Мы возьмем с собою Бармалея,
Увезем в далекий Ленинград, —

   имело конкретное продолжение, и бывший африканский людоед – подобревший и любвеобильный – ныне проживает в одном из домов Петроградской стороны, на тихой улице своего имени.
   1952. В 1952 году улицу назвали Сумской по областному центру городу Сумы.
   1954. Сумской улица была недолго. В 1954 году ей возвратили историческое название. Она вновь стала Бармалеевой улицей.

Белы Куна, улица

   1940. В августе 1940 года Григорьевская улица была переименована в Крымскую, то ли в честь одноименного полуострова на Черном море, то ли потому, что улица находилась в самом южном районе Ленинграда – Купчине.
   1964. В 1960-х годах Купчино стало районом массового жилищного строительства. Сносились старые постройки, прорезались новые магистрали, перекраивалась топонимическая карта района. Исчезли и Григорьевская, и Свирская улицы. Они вошли в новый проезд, протянувшийся от улицы Турку за Софийскую улицу. В 1964 году проезд получил имя. Он стал улицей Белы Куна.
   Видный деятель Коминтерна, один из руководителей Венгерской советской республики 1919 года Бела Кун после поражения революции в Венгрии жил в России, участвовал в обороне Петрограда, в подавлении левоэсеровского мятежа в Москве, в освобождении Крыма. Во время сталинских репрессий 1930-х годов был обвинен в предательстве дела партии и расстрелян. После XXII съезда КПСС посмертно реабилитирован.
   К сложному отношению непростого в произношении и написании названия улицы добавилось полное непонимание грамматического состава этой лексической конструкции. До сих пор обыватели не могут определить, где в ней имя, а где фамилия, и как надо правильно склонять эту заморскую диковину. Все это не могло не вызвать волну мифотворчества. Как только улицу не называют в народе. Она и «Улица Бедокура», и «Улица Белой Конницы», и «Улица Белых Коней», по ассоциации с преувеличенно романтизированными годами Гражданской войны. Но чаще всего улицу называют просто «Белка».

Биржевая площадь

   Начало XX века. В 1805–1810 годах на восточной оконечности Васильевского острова по проекту архитектора Тома де Томона было построено здание торговой Биржи. Ее официальное открытие произошло в 1816 году. Биржа представляет собой мощный прямоугольный объем на высоком гранитном основании, окруженный со всех четырех сторон колоннадой строгого дорического ордера. Колоннаду украшают монументальные скульптурные группы, выполненные из пудостского камня каменотесом Самсоном Сухановым: на восточном фасаде – «Нептун с двумя реками – Невой и Волховом» и на западном – «Навигация с Меркурием и двумя реками». Аллегорию навигации мастер изобразил с короной на голове в виде городской башни. В петербургском фольклоре это женское божество считается «Богиней города».
   Сохранилась легенда, что при закладке Биржи под все четыре угла ее фундамента были торжественно заложены полновесные слитки золота, пожертвованные будто бы петербургскими биржевиками и купечеством. Биржа действительно предназначалась для осуществления торговых и финансовых фондовых сделок. Однако далеко не все имели право входа на Биржу. В середине XIX века на биржевые собрания, которые проходили ежедневно, имели право доступа русские купцы 1-й и 2-й гильдий, иностранные – 1-й гильдии, петербургские – 1–3-й гильдий и некоторые другие категории. Все, кто не мог попасть на Биржу, толпились перед ее входом, на Биржевой площади, в напряженном ожидании котировок. Эта часть площади перед Биржей среди петербуржцев носила название «Перрон».
   С окончанием строительства Биржи, в рамках оформления площади перед ней на Стрелке Васильевского острова, архитектор Тома де Томон устанавливает два мощных маяка – ростральные колонны, украшенные носовыми частями кораблей – рострами. Колонны должны были олицетворять морское могущество России. У подножий колонн восседают могучие женские и мужские фигуры из пудостского камня – аллегории русских рек Волги, Невы, Днепра и Волхова, выполненные каменных дел мастером Самсоном Сухановым. Известный историк Е. В. Анисимов утверждает, что «никто точно не знает, кого изображают фигуры у подножий ростральных колонн, но туристам обычно говорят, что это символы рек». Между тем, у этих фигур есть и другие имена. Одни считают их памятниками легендарным Василию и Василисе, первым островным жителям, по именам которых будто бы назван и сам остров, другие полагают, что это скульптурные изображения наших прародителей Адама и Евы, третьи видят в каменных изваяниях бога морей Нептуна и римской богини искусств и ремесел Минервы.
   Могучие маяки, как бы указующие и освещающие путь в столицу Российской империи, придают всему ансамблю Стрелки классическую устойчивость и равновесие, одновременно являясь символами надежности и постоянства. В городском фольклоре это отмечено своеобразной формулой: «Я что, ростральная колонна, чтоб держаться за меня?».
   В молодежном обиходе ростральные колонны называют: «Факелб». В дни общенародных городских праздников на них зажигаются два мощных газовых факела.
   Долгое время площадь не имела формального имени. Для всех она была просто Стрелкой Васильевского острова. Только в начале XX века она получила индивидуальное название. Отныне она стала Биржевой площадью.
   1937. В 1930-х годах, в рамках подготовки к 100-летию со дня гибели Пушкина, был объявлен конкурс на памятник поэту. Победителем конкурса стал ленинградский скульптор М. К. Аникушин. Монумент должен был стоять на Стрелке Васильевского острова, на Биржевой площади, которую тогда же переименовали в Пушкинскую. Однако этим планам не суждено было сбыться. Работа над памятником затянулась. Согласно одной из легенд, в высших партийных кругах никак не могли решить, куда должен был смотреть бронзовый поэт – на Биржу или на противоположный берег Невы. Затем началась Великая Отечественная война. Потом было просто не до того. А вскоре для памятника нашли новое место – площадь перед зданием Русского музея. Однако название осталось.
   1989. Одним из первых актов Ленгорисполкома в начале перестройки было возвращение городским объектам их исторических названий. Переименовали и Пушкинскую площадь. Она вновь стала Биржевой. Сегодня, когда решается вопрос о переводе Военно-морского музея из здания Биржи в новое помещение и возвращении самой Бирже финансово-торговых функций, вопрос о полном соответствии старого названия площади перед ней уже не стоит.

Богатырский проспект

   1973. В 1973 году, в связи с массовой жилищной застройкой района, была проложена магистраль, составной частью которой стала улица Титова. Магистраль назвали Богатырским проспектом. По официальной версии, «в честь воинов-летчиков, по-богатырски защищавших ленинградское небо в годы Великой Отечественной войны». Однако в Петербурге живет легенда о том, что проспект назван в честь первых самолетов из серии «богатырей». Самолетам давались героические имена: «Русский витязь», «Илья Муромец». Они были созданы знаменитым авиаконструктором Игорем Сикорским. В то время он работал главным конструктором авиационного отдела Русско-Балтийского завода.
   Идея самолетостроения преследовала Сикорского с детства. Согласно одной семейной легенде, в 1900 или в 1901 году, когда мальчику едва исполнилось десять лет, ему приснился сон: он летит на прекрасно оборудованном воздушном корабле. Проснувшись, он рассказал об этом отцу, и тот в ужасе отшатнулся: «Еще никому в мире не удалось создать летательный аппарат тяжелее воздуха», – наставительно сказал он сыну.
   Судьба Сикорского на родине не сложилась. Он резко отрицательно отнесся к революции, эмигрировал, свое отношение к советской власти не скрывал. Не раз ее осуждал в многочисленных интервью, выступлениях и статьях, за что имя его кремлевские идеологи постарались вычеркнуть из памяти советского человека. Вот почему этимология топонима «Богатырский» приобрела в официальной пропаганде такой искаженный характер. Впрочем, как мы видим, даже на уровне обывательского сознания этого сделать не удалось, и легенда о Богатырском проспекте тому яркое подтверждение.

Большая, Малая и Глухая Зеленина улицы

   В начале XVIII века из Москвы в Петербург, на Петербургскую сторону переводят пороховой завод. Из Петропавловской крепости к нему прокладывается дорога, которая стала называться Зелейной – от слова «зелье», как в старину на Руси называли порох. Первое упоминание о Зелейной улице относится к середине 1770-х годов. В 1798 году ее переименовали в Большую Зелейную улицу. Одновременно даются официальные названия и двум другим улицам, прилегающим к ней. Одну из них называют Малой Зелейной, а другую – Поперечной улицей.
   1849. В 1801 году пороховой завод прекращает свое существование, и этимологическая связь названия улицы с причиной его появления формально утрачивается. С этого времени чуть ли не полстолетия параллельно с официальным бытует фольклорное, более удобное в произношении и, главное, менее архаичное название – Зеленина. В 1849 году оно приобретает официальный характер и впервые появляется на картах города. Все три улицы называются однотипно: Большая Зеленина, Малая Зеленина и Глухая Зеленина. Правда, теперь уже эти названия приобретают чисто формальный характер, не имеющий никакого отношения ни к зелью, то есть к пороху, ни, тем более, к некоему, никогда не существовавшему на белом свете Зеленину.
   Но вот проходит более полутора столетий, и снова, уже в наше время, в Петербурге заговорили о неких теперь уже трех братьях Зелениных – Борисе, Григории и Михаиле, в честь которых якобы названы три улицы Зеленина – Большая, Малая и Глухая. О них поступают едва ли не официальные запросы в Топонимическую комиссию Петербурга. Кто они? И чем заслужили упоминания в названии сразу трех улиц? Да ничем. Просто владельцы многочисленных магазинов и магазинчиков на Петроградской стороне в рекламных листках и уличных объявлениях приглашают посетить их торговые точки на Б. Зеленина, М. Зеленина и Г. Зеленина улицах. Инициалы же в сочетании с фамилией вызывают единственно возможные ассоциации – с именами. Вот такой современный фольклор.

Большая Морская улица

   1887. Своей современной протяженности Большая Морская улица достигла не сразу. В разное время она представляла собой самостоятельные участки со своими собственными названиями. Так, отрезок от Исаакиевской площади до Почтамтского переулка с 1771 по 1802 год назывался Малой Морской улицей; участок от Невского проспекта до Исаакиевской площади в это же время – Большой Морской улицей; участок от Невского проспекта до Почтамтского переулка – Большой Гостиной улицей, так как здесь предполагалось строительство Гостиного двора. Участок же от Дворцовой площади до Невского проспекта за сто лет поменял несколько названий: Большая Луговая улица, Луговая улица, Малая Миллионная Луговая улица и Малая Миллионная улица.
   Наконец, постановлением от 16 апреля 1887 года все эти отрезки были объединены в одну магистраль, которая была названа Большой Морской улицей.
   1902. В 1902 году Петербург отмечал печальную дату: 50 лет со дня смерти Николая Васильевича Гоголя. Среди памятных мероприятий было и переименование Малой Морской улицы в улицу Гоголя. Здесь в доме № 17 писатель жил с 1833 по 1836 год. Тогда же на фасаде гоголевского дома была установлена мемориальная доска. При Гоголе адрес этого дома был иным. По принятой тогда сквозной нумерации у него был № 97 II Адмиралтейской части. Дом принадлежал придворному музыканту Лепену. Здесь, на третьем этаже дворового флигеля, в квартире № 10, которую Пушкин называл «чердаком», родились повести «Невский проспект», «Портрет», «Нос», комедия «Ревизор». Здесь были сочинены и первые главы «Мертвых душ».
   Присвоение Малой Морской улице нового имени напрямую повлияло на судьбу и Большой Морской. Стало понятно, что некогда парные топонимы один без другого существовать уже не могли. Вот почему в том же году Большая Морская была переименована в Морскую улицу.
   Впрочем, связь этих двух неразлучных улиц с изменением их названий не прервалась. Во второй половине XIX века в городском фольклоре их называли «Два Уолл-стрита».
   Но особенно характерными были прозвища старшей из них – Большой Морской. Ее называли «Петербургским Сити», потому что здесь располагались многие торговые и коммерческие банки, и «Улицей Бриллиантов» из-за обилия на ней домов крупнейших петербургских ювелиров и их богатейших роскошных магазинов и мастерских, в том числе мастерской знаменитого ювелира Карла Фаберже.
   1920. Морская улица вновь была переименована. На этот раз ей присвоили имя Герцена, русского революционера-демократа, который в 1840–1841 годах жил на этой улице. Мы помним, как к этому отнеслась русская интеллигенция. Владимир Набоков был так удивлен факту переименования, что отразил его в повести «Другие берега», воскликнув, что «Удивленный Герцен вливается в проспект какого-то Октября». Проспектом 25-го Октября в то время был назван Невский, и очень может быть, что Октябрь в этом контексте представлялся писателю чьей-то фамилией.
   Со свойственной ему ядовитой иронией на это очередное переименование ответил студенческий городской фольклор. Педагогический институт, которому в 1920 году присвоили имя Герцена, был тут же переименован в «Институт имени Большого Морского».
   1993. 7 июля этого года обеим улицам вернули их исторические названия. Старейший петербургский топоним Большая Морская улица вновь появился на картах города. Вместе с этим получил право на повседневное бытование и беззлобный розыгрыш – дежурное меню, которым записные питерские острословы издавна потчевали городских извозчиков, выкрикивая адрес поездки: «На углу Большой Морской и Тучкова моста». Без исторического топонима розыгрыш терял свой смысл. Надо сказать, что этот розыгрыш так полюбился петербуржцам, что салонные записные остроумцы использовали его во всех возможных литературных жанрах. Вот сохранившийся в арсеналах фольклора парадоксальный стишок на ту же тему:
На углу Большой Морской
Близ Тучкова моста
Жил высокий гражданин
Маленького роста.
Он курчавый, безволос,
Тоненький, как бочка.
У него детишек нет,
Только сын и дочка.

Большеохтинский проспект

   …1820-е. Долгое время Охта считалась далекой окраиной Петербурга. Но с появлением здесь порохового завода и корабельной верфи ее значение изменилось. Сюда, «на вечное житье» сгоняли крестьян, которые еще в пушкинские времена назывались «охтинскими переселенцами». Если верить петербургскому городскому фольклору, Петр I положил начало процветавшему в свое время охтинскому молочному промыслу. Будто бы он лично «выписал для охтинок холмогорских, голландских и других породистых коров, чтобы они снабжали новую столицу молочными продуктами». В это предание легко верится. Достаточно сопоставить его с указом Петра о наделе охтинцев выгонными землями. Охтинки и в самом деле вели широкую торговлю молоком. Торговля эта не ограничивалась продажей молока от собственных коров. Так называемая «Горушка» на Большой Охте представляла собой некое подобие оптового рынка, куда ранним утром съезжались окрестные чухонцы с молочными продуктами, которые охтинки перекупали и разносили во все концы Петербурга. Со временем сложился поэтический образ «охтинки-молочницы», упомянутый Пушкиным в «Евгении Онегине»:
С кувшином охтинка спешит,
Под ней снег утренний хрустит.

   В начале XXI века место легендарной «Горушки» отмечено бронзовой скульптурой знаменитой «охтинки-молочницы» с кувшином молока.
   От рынка повелось первое название будущего Большеохтинского проспекта. На протяжении от Большой Пороховской улицы до современного шоссе Революции дорогу к рынку называли Горюшской, и л и Горушечной.
   В 1820-х годах появился и топоним Большой Охтенский проспект. Он обозначал дорогу от Большой Пороховской улицы до современной Красногвардейской площади. Проспект назван по реке Большая Охта, впадающей в Неву.
   1958.С 1956 года изменена редакция старого топонима. Большой Охтенский проспект стал называться Большеохтинским. В 1958 году он был объединен с Горушечной улицей под общим названием Большеохтинский проспект.

Большой и Малый Казачьи переулки

   1795–1880. До 1880 года на топонимической карте Петербурга существовало три Казачьих переулка, имевших порядковые номера – № 1, 2 и 3. Причем два из них – Казачий № 1 и Казачий № 3 – представляли собой два отрезка, расположенные один против другого под углом в 90 градусов. Первоначально это коленное образование называлось общим именем Кривой переулок. Он шел от Гороховой улицы к Загородному проспекту. От него к набережной Фонтанки был проложен еще один переулок, названный Казачьим № 2. Все три переулка располагались на территории сформированного в Петербурге Казачьего полка, размещенного здесь на зимние квартиры. В марте 1880 года Казачий № 1 и Казачий № 3 переулки объединили в одну улицу и назвали Большим Казачьим переулком, а Казачий № 3 лишили порядкового номера и назвали Малым Казачьим. От того времени остались микротопонимы, которыми широко пользовались в старом Петербурге. Район Большого Казачьего переулка называли «Донской слободой» или «Невской станицей».
   1925. После смерти Ленина Большой Казачий переулок был переименован в переулок Ильича, по отчеству вождя революции. Так любили называть Владимира Ильича старые большевики. Однако, несмотря на высочайший идеологический статус, приданный переулку, его социальная репутация оставляла желать много лучшего. В переулке находятся известные в городе «Центральные» бани Егорова, которые снискали в народе недобрую славу. Их называют «Казачьими», хотя чаще всего предпочитают другое название: «Казачьи шлюхи», а про сам переулок в советские времена говаривали: «В переулок Ильича не ходи без кирпича».
   1993. Переулку возвращено одно из первоначальных имен. Он вновь стал Большим Казачьим.

Большой проспект Васильевского острова

   1732. В 1732 году на карте Васильевского острова впервые появляется официальное название Большая перспектива. Свое происхождение проспект ведет от обыкновенной лесной просеки, проложенной от Меншиковского дворца к взморью. Просека была продолжением одной из аллей усадьбы. Согласно преданию, собираясь однажды уехать из Петербурга, Петр поручил А. Д. Меншикову начать строительство здания Двенадцати коллегий вдоль набережной Невы. Оно должно было стать как бы продолжением Кунсткамеры. А в награду Петр разрешил своему любимому Данилычу использовать под собственный дворец всю землю, что останется к западу от Коллегий. Не особенно чистый на руку и хитроватый Меншиков рассудил, что если возвести такое длинное здание вдоль Невы, то царский подарок превратится в горсть никому не нужной землицы. И он решил выстроить здание Коллегий не вдоль набережной, а перпендикулярно к ней. Вернувшийся из поездки Петр пришел в ярость. Таская Алексашку за шиворот вдоль всего здания, он останавливался около каждой Коллегии и бил его своей знаменитой дубинкой. Но сделать уже ничего не мог. А к западу от здания Двенадцати коллегий и в самом деле протянулась огромная усадьба светлейшего князя от которой к морю была прорублена просека.
   1776. По первоначальному плану, одобренному Петром еще до начала строительства Меншиковской усадьбы, по трассе будущего проспекта следовало прорыть канал. Его долго не начинали строить, а потом и вообще от этой идеи отказались. В 1776 году Большая перспектива была переименована в Большой проспект В.О.
   1918. Проспект в очередной раз переименован. Он стал проспектом Фридриха Адлера в честь известного в свое время австрийского социалиста.
   1922. Трудно сказать, чем не угодил советской власти австрийский подданный Фридрих Адлер, но в 1922 году проспект, четыре года называвшийся его именем, был переименован в проспект Пролетарской победы.
   1944. Главной магистрали Васильевского острова возвращено его историческое название – Большой проспект. Василеостровцы гордятся своим по-настоящему большим и благоустроенным проспектом, не упуская при этом возможность и пошутить: «Молодой человек, скажите, пожалуйста, это Большой проспект?» Молодой человек поднимает голову… оглядывается по сторонам… прикидывает… наконец, уверенно произносит: «Да… значительный».
   Второй анекдот скорее имеет отношение ко всему городу, к его благоустройству и общему состоянию, нежели к проспекту, но ведь не случайно события в анекдоте происходят именно на этом проспекте: «В ожидании трамвая на трамвайной остановке: „Простите, а по Большому здесь ходят?“ – „По Большому? Я лично не видел, но, судя по тому, в каком состоянии город, вероятно ходят“».

Большой Сампсониевский проспект

   1750-е… В середине XVIII века старинная дорога, ведущая от Невы к Выборгскому тракту, была названа Самсоньевской Перспективой улицей. По собору во имя преподобного Сампсония Странноприимца. Собор возведен по проекту архитектора Доменико Трезини в 1728–1740 годах на месте первоначальной деревянной церкви, устроенной по повелению Петра I в память победы под Полтавой, одержанной в день святого Сампсония, 27 июня 1709 года. При церкви было устроено первое общегородское кладбище.
   В начальные годы существования Петербурга кладбищ в привычном понимании этого слова не было. Хоронили при приходских церквах, а иногда даже во дворах или вблизи рабочего места, где смерть застигала человека. После освящения Сампсониевской церкви Петру пришла в голову оригинальная мысль: в Петербурге жили в большинстве своем люди пришлые, из других «стран», то есть странники, и кому, как не им, покоиться после кончины под защитой странноприимца Сампсония. Это соображение, как гласит народное предание, и навело «остроумного государя» на мысль «назначить кладбище у св. Сампсония». Это и было первое петербургское кладбище. В XVIII веке его чаще всего называли «У Сампсония».
   За сто лет своего существования Самсоньевская перспектива претерпела несколько переименований как статусного, так и грамматического свойства. Ее называли Самсоньевской улицей, Самсоньевским проспектом. С 1840-х годов утвердилось название Большой Сампсониевский проспект. К этому времени проспект, в который вошла часть Выборгского тракта, приобрел современную протяженность.
   1918. После революции проспекту было присвоено имя основоположника новой социальной теории и одного из авторов «Манифеста коммунистической партии» Карла Маркса. Большой Сампсониевский проспект стал проспектом Карла Маркса. Такое переименование фольклор не мог оставить без внимания. Среди ленинградских таксистов маршрут с проспекта Карла Маркса на площадь Ленина назывался «С бороды на лысину». Затем появился анекдот о бабке, которая натолкнулась на хиппи. «Милый, как пройти с проспекта Карла Маркса на площадь Ленина?» – «Во-первых, бабка, не пройти, а кинуть кости, во-вторых, не с Карла Маркса на Ленина, а с бороды на лысину, а в-третьих, спроси у мента».
   1991. Историческая справедливость была восстановлена только с началом перестройки. В 1991 году проспект Карла Маркса вновь стал называться Большим Сампсониевским проспектом.

Боткинская улица

   1858. В середине XIX века ряду улиц Выборгской стороны были присвоены названия в честь губернских городов. Была переименована и Офицерская улица. С 1858 года она стала называться Самарской.
   1898. В 1889 году скончался выдающийся ученый, врач и общественный деятель Сергей Петрович Боткин. А годом раньше, в ознаменование заслуг ученого перед отечественной медициной, Самарская улица была переименована в улицу Боткина.
   Боткин окончил Московский университет, но с 1860 года жил и работал в Петербурге. С 1861 года служил в терапевтической клинике Военно-морской академии, как тогда называлась бывшая Медико-хирургическая академия, и жил в доме № 20 по Самарской улице. Здесь он скончался. В 1957 году на доме установлена мемориальная доска.
   Но еще раньше, в мае 1908 года, на углу Большого Сампсониевского проспекта и Боткинской улицы, у входа в здание Военно-медицинской академии по проекту скульптора В. А. Беклемешева установили памятник знаменитому врачу. Чуть сутулая бронзовая фигура ученого с заложенными за спину руками и задумчиво склоненной головой обращена к центральному входу в Академию и стоит так близко от него, что кажется, ученый вот-вот войдет в дверь и скроется за нею.
   Сразу же в городе родилась легенда о том, почему памятник стоит именно так. Городская дума, гласным которой долгое время состоял Сергей Петрович, утверждает легенда, обратилась к вдове ученого с вопросом, где бы мог стоять памятник ее мужу. «На Исаакиевской площади», – не задумываясь, то ли всерьез, то ли в шутку ответила она. Не поняли юмора и думцы. «Но это место уже занято», – возразили смущенно они. «Тогда – у Академии, но спиной к городу».

Бронницкая улица

   1821. Улица переименована в Госпитальную линию, так как здесь первоначально располагался госпиталь Семеновского полка. Иногда ее называли 1-й Госпитальной, в отличие от другой Госпитальной улицы, в центре города, которую позже назвали улицей Радищева. В 1828 году топониму придали другую редакцию: линия стала называться Госпитальной улицей.
   1857. В ряду других улиц Семеновского полка Госпитальную улицу назвали Бронницкой, по уездному городу Московской губернии Бронницы. Подробнее об этом см. в статье «Рузовская улица».

Верейская улица

   1857. В 1857 году улице присвоили название по уездному городу Московской губернии Верее – Верейская улица. Подробнее об этом см. в статье «Рузовская улица».

Ветеранов, проспект

   1964. В рамках подготовки к празднованию 20-летия победы советского народа в Великой Отечественной войне Срединная улица была переименована в проспект Ветеранов, в честь ветеранов – участников войны 1941–1945 годов. В 1971 году к проспекту присоединили Монетный переулок, и он приобрел современную протяженность от улицы Зины Портновой до улицы Пионерстроя.
   Нетрудно было предположить, что переименование вызовет среди молодежи волну мифотворчества. В середине 1960-х годов ветераны войны для нее выглядели людьми далеко не молодыми, и проспект в просторечии получил прозвище: «Проспект престарелых». А вскоре появился и безобидный каламбур: «Проспект ветеринаров».

Вознесенский проспект

   1738. В 1738 году Третья перспектива была впервые переименована. Она стала официально называться Вознесенская Проспективая улица по несохранившейся деревянной церкви Вознесения Господня. Церковь стояла на одном из первых, существовавшем еще с петровских времен городском кладбище. Затем название несколько раз меняло свою грамматическую редакцию. Магистраль называлась Вознесенской перспективой, Вознесенской улицей и, наконец, с 1786 года – Вознесенским проспектом.
   1923. В 1919 году погиб активный участник Октябрьской революции, бывший эсер, перешедший в 1917 году в ряды большевиков, работник политотдела 4-й армии Восточного фронта Петр Васильевич Майоров. В 1923 году Вознесенский проспект был переименован в проспект Майорова, в память о его заслугах перед большевистской партией и советским государством.
   Проспект Майорова проходит от Адмиралтейского проспекта до набережной Фонтанки. Он пересекает Исаакиевскую площадь. В городском фольклоре название проспекта сохранилось благодаря каламбуру, которым ленинградские таксисты обозначали маршрут с Исаакиевской площади на проспект Майорова: «Через Саки на Майнаки». Нехитрый смысл этой абракадабры сводился к тому, что, как бы ты ни ехал с Исаакиевской площади – хоть направо, хоть налево, все равно попадешь на проспект Майорова.
   1991. Историческое название проспекту вернули только в 1991 году. Он вновь стал Вознесенским.

Возрождения, улица

   1881. В 1789 году в Кронштадте был основан казенный чугунолитейный завод для выпуска артиллерийских снарядов. В 1801 году завод был переведен в Петербург, на Петергофское шоссе. В 1868 году его приобрел в собственность талантливый инженер Николай Иванович Путилов. Очень скоро завод становится одним из крупнейших в России. Количество рабочих, занятых в производстве, стремительно возрастает, вокруг завода одна за другой возникают рабочие слободки, застроенные доходными домами и бараками. Особенно много их было на улице, которую среди обитателей Автова называли Богомоловской, по фамилии известного богача, владельца кабачка «Финский залив» Семена Богомолова. На «Большой дороге», как называли в народе Петергофское шоссе, он слыл не только самым богатым, но и самым уважаемым человеком. Ему принадлежало большинство домов, в которых теснились угловые и коечные жильцы – рабочие Путиловского завода. С 1881 года название Богомоловская улица стало официальным.
   Впрочем, сама улица была такой грязной и запущенной, что местные жители с горькой иронией называли ее «Миллионной».
   1923. Некоторую надежду на улучшение жизненных условий вселила в сознание рабочего класса советская власть. Во всяком случае, это щедро декларировалось в бесконечных речах, произносимых большевиками на митингах и собраниях рабочих. Надежду на новую жизнь поддерживали и пропагандистские мероприятия новой власти. 6 октября 1923 года, накануне празднования очередной годовщины Октябрьской революции, улицу Богомоловскую переименовали в улицу Возрождения. Впрочем, издевательский микротопоним «Миллионная» за улицей остался до сих пор.

Восстания, площадь

   В народе она была известна как «Знаменская», или «Знаменье», по одному из ее приделов. Еще ее называли «Павловской», по фамилии известного ученого, лауреата Нобелевской премии Ивана Петровича Павлова. Он был ее усердным прихожанином, а по одной из легенд, даже венчался в ней. В 1940 году, после смерти Павлова, церковь снесли. Сейчас на ее месте стоит наземный павильон станции метро «Площадь Восстания».
   В 1857 году название площади отредактировали, придав ей современное звучание. Теперь она стала называться Знаменской.
   1918. В феврале 1917 года Знаменская площадь стала одним из центров проведения революционных митингов. Своеобразной трибуной для ораторов стал пьедестал памятника императору Александру III. Как правило, все ораторы призывали к немедленному вооруженному восстанию. В 1918 году в память об этих событиях Знаменскую площадь переименовали в площадь Восстания.
   В 1936 году памятник Александру III был снят. Он якобы мешал трамвайному движению по Невскому и Лиговскому проспектам. В 1985 году к 40-летию победы советского народа в Великой Отечественной войне по проекту А. И. Алымова и В. М. Иванова в центре площади Восстания был установлен обелиск «Городу-герою Ленинграду».
   Многотонный гранитный монолит, обработанный в виде армейского штыка, сразу привлек внимание городского фольклора. Пожалуй, трудно найти в городе памятник, заслуживший такое количество негативных определений. Наиболее мягкие из них – «Пограничный столб», «Каменный гвоздь», «Отвертка», «Долото», «Развертка», «Шпиндель», «Вилка», «Штырь», «Гвоздь», «Шампур», «Пипетка», «Страшный сон парашютиста». Но даже среди этого не очень лестного ряда есть и более жесткие: «Штык в горле Невского проспекта», «Мечта импотента», «Памятник импотенту», «Фаллос в лифчике».
   С некоторых пор по городу поползли слухи, что обелиск начал крениться. У него появилось новое прозвище – «Пизанская башня». Конечно, это еще далеко не Пизанская башня, но все же… Сразу же появился и новый адрес встречи у Московского вокзала: «У пожилого члена». Но самое интересное, что это последнее обстоятельство всерьез поколебало уверенность почитателей этого монументального шедевра, о котором еще при его установке говорили: «Встал на века».
   Спор о том, что должно находиться на площади, – памятник Александру III или обелиск городу-герою Ленинграду, продолжается до сих пор. Иногда кажется, что в спор включается и сама площадь. И в самом деле. Оказалось, что этот памятник обладает определенным оптическим эффектом. Тень от звезды, венчающей обелиск, утверждает городской фольклор, в определенное время и при известном освещении образует на асфальте Невского проспекта четкие очертания двуглавого российского орла.

Газа, улица

   1896. В середине XIX века Автово считалось грязной и неблагополучной в санитарном отношении окраиной Петербурга. Но даже здесь находились улицы, отличавшиеся особенной неблагоустроенностью. Таким считался Шелков переулок. Этимология этого топонима до конца не выяснена. Скорее всего, название имеет фольклорное происхождение и дано по имени местного жителя, владельца либо какого-нибудь заметного питейного заведения, либо доходного дома. Так или иначе, но с 1896 года это название становится официальным.
   Впрочем, у обитателей переулка было свое мнение на этот счет. Они полагали, что переулок назван «шелковым» потому, что он милый, радостный и благополучный, прямо как мягкая ткань с таким названием. Именно поэтому в обиходной речи они с завидным упорством и убийственной иронией называли его «Бархатным».
   1933. В 1933 году в возрасте 39 лет скончался путиловец Иван Иванович Газа. Его послужной список характерен для того времени: бывший рабочий, затем секретарь парткома завода «Красный путиловец», комиссар Путиловского бронепоезда в Гражданскую войну, секретарь Ленинградского городского комитета ВКП(б) и пр., и пр. Похоронили его на Марсовом поле. Среди мероприятий по увековечению памяти было и присвоение его имени улицам, учреждениям культуры, предприятиям. Так был переименован Шелков переулок. Он стал переулком имени Газа. С 1939 года статус переулка повысился. Теперь он стал улицей Газа. Его именем назван и Дворец культуры «Кировского завода».

Галерная улица

   1768. К середине XVIII века начинал формироваться знаменитый звездный ансамбль главных площадей в центре Петербурга. Исаакиевской площади в этом ансамбле придавалась едва ли не самая основная роль. В центре площади возводился Исаакиевский собор, к которому от Невского проспекта шла магистраль, с 1768 года называвшаяся Новой Исаакиевской улицей (будущая Малая Морская). В том году Исаакиевскую улицу переименовали в Старую Исаакиевскую. Одновременно ее называли Канатной линией, по Канатному двору, который находился на месте современного Дворца труда.
   Иногда современную Галерную улицу называли Задней улицей у Галерного двора. Название носило привычный для петербуржцев первой трети XVIII столетия описательный характер. Улица действительно располагалась позади Исаакиевского собора и вела к Галерному двору. Но этот старинный топоним имел и другой, не менее характерный для того времени смысл. Улица проходила параллельно Английской набережной, застройке которой придавалось исключительно важное значение. Здесь не разрешалось ставить хаотичные и малохудожественные строения. Нева должна была встречать иностранные суда, входящие в город, парадным, торжественным строем презентабельных фасадов. Сараи, амбары, дровяные склады, людские, кухни – все это должно было располагаться позади особняков. По отношению к Английской набережной «позади» соответствует Галерной (задней) улице. До сих пор этот принцип застройки можно легко разглядеть. Со стороны набережной расположены исключительно господские, то есть парадные подъезды, а войти во дворы этих особняков можно только с Галерной улицы.
   Со временем длинное описательное название сократилось до современного варианта: Галерная улица.
   Галерная улица вошла в городской фольклор петербургских финнов. Известно, что финские крестьяне были постоянными и непременными участниками всех, особенно зимних, петербургских народных гуляний. Тысячи извозчиков наезжали в столицу на две масленичные недели со своими легкими расписными, празднично украшенными санками, которые, как и их возниц, петербургские обыватели называли «вейками» – от финского слова veikko, что в переводе означает «друг», «товарищ», «брат». Считалось, что не прокатиться хоть раз во время Масленицы, как тогда говорили, «на чухне», все равно, что и самой Масленицы не видеть. Это было красиво и весело. А главное – дешево. Дешевле, чем у русских ямщиков. В доказательство сравнительной доступности финских извозчиков приводился анекдот о своих, доморощенных «ваньках». Нанимает одна дамочка извозчика, чтобы доехать от Николаевского вокзала до Николаевского моста. «Ванька» за такой пробег требует полтинник. «Помилуй, Господь с тобой! – восклицает барыня. – Полтинник? Двугривенный! Тут два шага». А «ванька» ей в ответ: «Широко шагаешь, барыня, штаны порвешь». У финнов же плата за проезд в любой конец города составляла тридцать копеек. Широкой известностью пользовалась в Петербурге поговорка финских легковых извозчиков, которую, коверкая язык, любили повторять горожане: «Хоть Шпалерная, хоть Галерная – все равно тридцать копеек».
   1918. В октябре 1917 года был создан печатный орган Петроградского совета, первая в стране большевистская вечерняя газета «Рабочий и солдат». С 1918 года газета выходила под названием «Красная газета». Ее сегодняшнее название – «Вечерний Петербург». После революции редакция газеты разместилась в доме № 40 по Галерной улице. В 1918 году это стало поводом для ее переименования в Красную улицу. Иногда предпринимаются попытки объяснить происхождение этого названия тем, что в октябре 1917 года балтийские моряки шли на штурм Зимнего по Английской набережной и Галерной улице. Будто бы именно поэтому и набережная была названа набережной Красного флота, и Галерная – Красной улицей. Однако если по отношению к Английской набережной это действительно так, то по отношению к Галерной улице – не более чем романтическая легенда. Да и переименованы они были в разное время.
   1991. В одном из первых актов правительства Санкт-Петербурга по возвращению улицам их названий была и Красная улица. Ее вновь назвали ее историческим именем: Галерная улица.

Гороховая улица

   С середины XVIII века улица стала официально называться Адмиралтейской, по Адмиралтейству, от фасада которого она начиналась. Но очень скоро в народе за ней закрепилось другое название. Тогда, в царствование Екатерины II, пожалуй, впервые со времен Петра I, героями петербургского городского фольклора, наряду с родовитыми дворянами и вельможными сановниками, становятся богатые купцы, предприимчивые промышленники и вообще деловые люди – предприниматели. Они славились своими миллионными состояниями. Их фамилии были известны всему городу: Шемякин, Лукин, Походяшин, Логинов, Яковлев, Горохов. Купец Горохов в Петербурге был настолько популярен, что местные жители отвергли официальное имя своей улицы и стали называть ее Гороховой. Название прижилось и со временем стало официальным. По преданию, именно купец Горохов выстроил еще в 1756 году на этой улице первый каменный дом.
   Есть и другое фольклорное объяснение этого названия. Будто бы в Петербурге жил некий заезжий иноземец Гаррах, от имени которого оно и пошло. Правда, остается гадать, о ком эта легенда – об иностранце Гаррахе, русифицированное имя которого дало название улице, или о купце Горохове, происхождение которого, на самом деле, остается загадкой. Вполне возможно, что Гаррах и Горохов – это одно и то же лицо.
   Между тем, есть и третья легенда о происхождении названия. В начале XVIII века на участке современной Гороховой улицы между Садовой и Фонтанкой стояла усадьба денщика Петра I Франсуа Вильбуа. Затем на месте снесенной усадьбы долгое время находился пустырь, который в народе так и назывался – «Вильбовское место». Именно здесь, по свидетельству современников, местные огородники «летом и осенью продавали гороховые стручки», отчего будто бы и пошло название улицы.
   В XVIII веке часть Гороховой улицы от Мойки до Большой Мещанской принадлежала бывшему окольничему и воеводе, пожалованному в 1710 году в графское достоинство, И. А. Мусину-Пушкину. В народе этот участок назывался «Графским проломом».
   Другой участок этой же улицы, от реки Фонтанки до Загородного проспекта, где она упиралась в слободу Семеновского полка, называли сначала Семеновской перспективой, а затем Семеновским проспектом.
   С конца 1840-х годов все участки магистрали были объединены одним общим топонимом. Правда, сначала, в течение одного-полутора десятилетий, это сопровождалось полной неопределенностью, граничащей с обыкновенной неразберихой. Улицу в официальных документах называли то Адмиралтейским проспектом, то Гороховой улицей, и только потом за ней окончательно закрепилось последнее.
   В XIX веке улица, в отличие от Невского проспекта, была заселена чиновным и служилым людом. Аристократической она не слыла. Здесь не было фешенебельных магазинов и банков, дворцов знати и особняков вельмож. В просторечии ее так и называли: «Невский проспект простого народа». Все-таки она была одной из трех центральных магистралей города.
   1918. В декабре 1917 года в России была создана печально знаменитая Всероссийская Чрезвычайная Комиссия по борьбе с контрреволюцией /ВЧК/. Она разместилась в одном из самых примечательных зданий на Гороховой улице, в доме № 2, построенном в 1788–1790 годах по проекту архитектора Джакомо Кваренги для президента Медицинской коллегии И. Ф. Фитингофа. Случайностью это обстоятельство назвать нельзя. В начале XX века в этом доме находилось петербургское градоначальство, в составе которого было знаменитое Охранное отделение, ведавшее политическим сыском. Правопреемницей царской охранки и стала Чрезвычайная комиссия, которая работала в этом доме с декабря 1917 по март 1918 года, когда вместе с правительством переехала в Москву.
   Если верить фольклору, история вселения ВЧК в дом на Гороховой, 2, восходит к началу XIX века. В этом доме жила дочь действительного статского советника И. Ф. Фитингофа, известная в то время писательница баронесса Юлия де Крюденер. После смерти своего мужа она неожиданно для всех впала в мистицизм. Обладая незаурядной силой внушения, она решила попробовать себя в качестве пророчицы и даже преуспела на этом поприще. В столице ее называли «Петербургской Кассандрой». К ней обращались за помощью самые известные люди столицы, в том числе члены императорской фамилии. Затем она последовала за Александром I во Францию и долгое время жила в Париже. Говорят, именно она предсказала Александру I конец его царствования.
   В 1818 году Юлия де Крюденер вернулась в Петербург. Однажды, проходя мимо своего дома на Гороховой, 2, она увидела через окна кровь, потоками стекавшую по стенам квартиры. Кровь заливала подвалы, заполняя их доверху. Очнувшись от видения, побледневшая Юлия де Крюденер будто бы проговорила, обращаясь к своим спутникам: «Через сто лет в России будет то же, что во Франции, только страшнее. И начнется все с моего дома».
   Прошло сто лет. Один из ближайших сподвижников Ленина Феликс Дзержинский был назначен председателем Всероссийской чрезвычайной комиссии по борьбе с контрреволюцией. Говорят, он был осведомлен о давнем пророчестве баронессы Крюденер. И то ли собирался опровергнуть его своей деятельностью, то ли хотел доказать миру, что речь в пророчестве шла о «кровавом царском режиме», но, именно вспомнив о ее зловещем предсказании, будто бы решительно заявил: «Здесь, в этом доме, и будет работать наша революционная Чрезвычайная комиссия».
   Сколько судеб было искалечено в подвалах и кабинетах «Чрезвычайки», до сих пор остается неизвестным. Одно название этого зловещего учреждения сеяло ужас и страх среди горожан. Аббревиатуру «ВЧК» расшифровывали: «Всякому Человеку Конец», а саму Чрезвычайную комиссию называли «Чекушки», от чекуша – инструмента, которым разбивали подмоченные и слипшиеся мешки с мукой. Иногда меняли всего одну букву, и «Чекушки» превращались в «Чикушки». По анекдоту: «Чем отличается ЦК от ЧК?» – «ЦК – цыкает, а ЧК – чикает». Цыканье легко трансформировалось в чиканье. В 1920-х годах не лишенные спасительного чувства самоиронии рафинированные питерские интеллигенты превратили старую рыцарскую формулу приветствия «Честь имею кланяться» в аббревиатуру и охотно пользовались ею при встрече друг с другом: «ЧИК». О «Чрезвычайке» слагали запретные частушки:
Эх, раз, еще раз
Спела бы, да что-то
На Гороховую, два,
Ехать не охота.

   Однако в большевистской структуре государства нового типа ВЧК играла столь значительную роль, что в ту же осень 1918 года старинную Гороховую улицу переименовали в Комиссаровскую.
   1927. В 1926 году первый председатель ВЧК Феликс Эдмундович Дзержинский, или «Железный Феликс», как его называли в народе, умер. В следующем, 1927 году в память о «верном ленинце» и «бесстрашном борце за народное счастье» Гороховую переименовали в улицу Дзержинского.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →