Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Греческий философ Анахарсис разделял всех людей на три рода: те, кто умер, те, кто живы, и те, ... кто плавает в море.

Еще   [X]

 0 

В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь (Лейкин Николай)

Глафира Семеновна и Николай Иванович Ивановы уже в статусе бывалых путешественников отправились в Константинополь. В пути им было уже не так сложно. После цыганского царства – Венгрии – маршрут пролегал через славянские земли, и общие братские корни облегчали понимание. Однако наши соотечественники смогли отличиться – чуть не попали в криминальные новости. Глафира Семеновна метнула в сербского таможенного офицера кусок ветчины, а Николай Иванович выступил самозванцем, раздавая интервью об отсутствии самоваров в Софии и их влиянии на российско-болгарские отношения.

Год издания: 2013

Цена: 149.9 руб.



С книгой «В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь» также читают:

Предпросмотр книги «В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь»

В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь

   Глафира Семеновна и Николай Иванович Ивановы уже в статусе бывалых путешественников отправились в Константинополь. В пути им было уже не так сложно. После цыганского царства – Венгрии – маршрут пролегал через славянские земли, и общие братские корни облегчали понимание. Однако наши соотечественники смогли отличиться – чуть не попали в криминальные новости. Глафира Семеновна метнула в сербского таможенного офицера кусок ветчины, а Николай Иванович выступил самозванцем, раздавая интервью об отсутствии самоваров в Софии и их влиянии на российско-болгарские отношения.


Николай Лейкин В гостях у турок. Юмористическое описание путешествия супругов Николая Ивановича и Глафиры Семеновны Ивановых через славянские земли в Константинополь

   © ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2013
   © Художественное оформление, ЗАО «Издательство Центрполиграф», 2013

   Все права защищены. Никакая часть электронной версии этой книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме и какими бы то ни было средствами, включая размещение в сети Интернет и в корпоративных сетях, для частного и публичного использования без письменного разрешения владельца авторских прав.

Не быть диким человеком

   В вагоне первого класса, в отдельном купе, изрядно уже засоренном спичками, окурками папирос и апельсинными корками, сидели не старый еще, довольно полный мужчина с русой подстриженной бородой и молодая женщина, недурная собой, с красивым еще бюстом, но тоже уже начинающая рыхлеть и раздаваться в ширину. Мужчина одет в серую пиджачную парочку с дорожной сумкой через плечо и в черной барашковой скуфейке на голове, дама в шерстяном верблюжьего цвета платье с необычайными буфами на рукавах и в фетровой шляпке со стоячими крылышками каких-то пичужек. Они сидели одни в купе, сидели друг против друга на диванах, и оба имели на диванах по пуховой подушке в белых наволочках. По этим подушкам каждый, хоть раз побывавший за границей, сейчас бы сказал, что это русские, ибо за границей никто, кроме русских, в путешествие с пуховыми подушками не ездит. Что мужчина и дама русские, можно было догадаться и по барашковой скуфейке на голове у мужчины, и, наконец, по металлическому эмалированному чайнику, стоявшему на приподнятом столике у вагонного окна. Из-под крышки и из носика чайника выходили легонькие струйки пара. В Будапеште в железнодорожном буфете они только что заварили в чайнике себе чаю.
   И в самом деле, мужчина и дама были русские. Это были наши старые знакомцы супруги Николай Иванович и Глафира Семеновна Ивановы, уже третий раз выехавшие за границу и на этот раз направляющиеся в Константинополь, дав себе слово посетить попутно и сербский Белград, и болгарскую Софию.
   Сначала супруги Ивановы молчали. Николай Иванович ковырял у себя в зубах перышком и смотрел в окно на расстилающиеся перед ним, лишенные уже снега, тщательно вспаханные и разбороненные, гладкие, как бильярд, поля с начинающими уже зеленеть полосами озимого посева. Глафира же Семеновна вынула из саквояжа маленькую серебряную коробочку, открыла ее, взяла оттуда пуховку и пудрила свое раскрасневшееся лицо, смотрясь в зеркальце, вделанное в крышечке, и наконец произнесла:
   – И зачем только ты меня этим венгерским вином поил! Лицо так и пышет с него.
   – Нельзя же, матушка, быть в Венгрии и не выпить венгерского вина! – отвечал Николай Иванович. – А то дома спросит кто-нибудь – пили ли венгерское, когда через цыганское царство проезжали? И что мы ответим?! Я нарочно даже паприки этой самой поел с клобсом. Клобс, клобс… Вот у нас клобс – просто бифштексик с луковым соусом и сметаной, а здесь клобс – зраза, рубленая зраза.
   – Во-первых, у нас бифштексики с луком и картофельным соусом называются не просто клобс, а шнель-клобс, – возразила Глафира Семеновна. – А во-вторых…
   – Да будто это не все равно!
   – Нет, не все равно… Шнель по-немецки – значит скоро, на скорую руку… А если клобс без шнель…
   – Ну, уж ты любишь спорить! – махнул рукой Николай Иванович и сейчас же переменил разговор: – А все-таки в этом венгерском царстве хорошо кормят. Смотри-ка, как хорошо нас кормили на станции Будапешт! И какой шикарный ресторан. Молодцы цыгане.
   – Да будто тут все цыгане? – усомнилась Глафира Семеновна.
   – Венгерцы – это цыгане. Ты ведь слышала, как они разговаривают: кухар… гахач… кр… гр… тр… горлом. Точь-в-точь как наши халдеи по разным загородным вертепам. И глазищи у них с блюдечко, и лица черномазые.
   – Врешь, врешь! По станциям мы много и белокурых видели.
   – Так ведь и у нас в цыганских хорах есть не черномазые цыганки. Вдруг какая-нибудь родится не в мать, не в отца, а в проезжего молодца, так что с ней поделаешь! И наконец, мы еще только что въехали в цыганское царство. Погоди, чем дальше, тем все черномазее будут, – авторитетно сказал Николай Иванович, пошевелил губами и прибавил: – Однако рот так и жжет с этой паприки.
   Глафира Семеновна покачала головой.
   – И охота тебе есть всякую дрянь! – воскликнула она.
   – Какая же это дрянь! Растение, овощ… Не сидеть же повсюду, как ты, только на бульоне да на бифштексе. Я поехал путешествовать, образование себе сделать, чтобы не быть диким человеком и все знать. Нарочно в незнакомые государства и едем, чтобы со всеми ихними статьями ознакомиться. Теперь мы в Венгрии – и что есть венгерского, то и подавай.
   – Однако фишзупе потребовал в буфете, а сам не ел.
   – А все-таки попробовал. Попробовал и знаю, что ихний фишзупе – дрянь. Фишзупе – рыбный суп. Я и думал, что это что-нибудь вроде нашей ухи или селянки, потому у венгерцев большая река Дунай под боком, так думал, что и рыбы всякой много, ан выходит совсем напротив. По-моему, этот суп из сельдяных голов, а то так из рыбьих голов и хвостов. У меня в тарелке какие-то жабры плавали. Солоно, перечно… кисло… – вспоминал Николай Иванович, поморщился и, достав из угла на диване стакан, стал наливать себе в него из чайника чаю.
   – Бр… – издала звук губами Глафира Семеновна, судорожно повела плечами и прибавила: – Погоди… накормят тебя еще каким-нибудь крокодилом, ежели будешь спрашивать разные блюда.
   – Ну и что ж?.. Очень рад буду. По крайности, в Петербурге всем буду рассказывать, что крокодила ел. И все будут знать, что я такой образованный человек без предрассудков, что даже до крокодила в еде дошел.
   – Фи! Замолчи! Замолчи, пожалуйста! – замахала руками Глафира Семеновна. – Не могу я даже слушать… Претит…
   – Черепаху же в Марселе ел, когда третьего года из Парижа в Ниццу ездили, лягушку под белым соусом в Сан-Ремо ел. При тебе же ел.
   – Брось, тебе говорят!
   – Ракушку в Венеции проглотил из розовой раковинки, – хвастался Николай Иванович.
   – Если ты не замолчишь, я уйду в уборную и там буду сидеть! Не могу я слышать такие мерзости.
   Николай Иванович умолк и прихлебывал чай из стакана. Глафира Семеновна продолжала:
   – И наконец, если ты ел такую гадость, то потому, что был всякий раз пьян, а будь ты трезв, ни за что бы тебя на это не хватило.
   – В Венеции-то я был пьян?! – воскликнул Николай Иванович и поперхнулся чаем. – В Сан-Ремо – да… Когда я в Сан-Ремо лягушку ел – я был пьян. А в Венеции…
   Глафира Семеновна вскочила с дивана:
   – Николай Иваныч, я ухожу в уборную! Если ты еще раз упомянешь про эту гадость, я ухожу. Ты очень хорошо знаешь, что я про нее слышать не могу!
   – Ну молчу, молчу. Садись, – сказал Николай Иванович, поставил пустой стакан на столик и стал закуривать папироску.
   – Брр… – еще раз содрогнулась плечами Глафира Семеновна, села, взяла апельсин и стала очищать его от кожи. – Хоть апельсином заесть, что ли, – прибавила она и продолжала: – И я тебе больше скажу. Ты вот упрекаешь меня, что я за границей в ресторанах ничего не ем, кроме бульона и бифштекса… А когда мы к туркам приедем, то я и бифштекса с бульоном есть не буду.
   – То есть как это? Отчего? – удивился Николай Иванович.
   – Очень просто. Оттого, что турки магометане, лошадей едят и могут мне бифштекс из лошадиного мяса изжарить, да и бульон у них может быть из лошадятины.
   – Фю-фю! Вот тебе и здравствуй! Так чем же ты будешь в турецкой земле питаться? Ведь уж у турок ветчины не найдешь. Она им прямо по их вере запрещена.
   – Вегетарианкой сделаюсь. Буду есть макароны, овощи – горошек, бобы, картофель. Хлебом с чаем буду питаться.
   – Да что ты, матушка! – проговорил Николай Иванович. – Ведь мы в Константинополе остановимся в какой-нибудь европейской гостинице. Петр Петрович был в Константинополе и рассказывал, что там есть отличные гостиницы, которые французы держат.
   – Гостиницы-то, может быть, и держат французы, да повара-то турки… Нет, нет, я уж это так решила.
   – Да неужели ты лошадиного мяса от бычьего не отличишь!
   – Однако ведь его все-таки надо в рот взять, пожевать… Тьфу! Нет, нет, это уж я так решила, и ты меня от этого не отговоришь, – твердо сказала Глафира Семеновна.
   – Ну путешественница! Да изволь, я за тебя буду пробовать мясо, – предложил Николай Иванович.
   – Ты? Да ты нарочно постараешься меня накормить лошадятиной. Я тебя знаю. Ты озорник.
   – Вот невероятная-то женщина! Чем же это я доказал, что я озорник?
   – Молчи, пожалуйста. Я тебя знаю вдоль и поперек.
   Николай Иванович развел руками и обидчиво поклонился жене.
   – Изучены насквозь. Помню я, как вы в Неаполе радовались, когда я за табльдотом съела по ошибке муль – этих проклятых улиток, приняв их за сморчки, – кивнула ему жена. – Вы должны помнить, что со мной тогда было. Однако сниму-ка я с себя корсет да прилягу, – прибавила она. – Кондуктору дан гульден в Вене, чтобы никого к нам не пускал в купе, стало быть, нечего мне навытяжке-то быть.
   – Да конечно же сними этот свой хомут и все подпруги, – поддакнул Николай Иванович. – Не перед кем здесь кокетничать.
   – Да ведь все думается, что не ворвался бы кто-нибудь.
   – Нет, нет. Уж ежели взял гульден, то никого не впустит. И наконец, до сих же пор он держал свое слово и никого не впустил к нам.
   Глафира Семеновна расстегнула лиф и сняла с себя корсет, положив его под подушку. Но только что она улеглась на диване, как дверь из коридора отворилась и показался в купе кондуктор со щипцами.
   – Ich habe die Ehre… – произнес он приветствие. – Ihre Fahrkarten, mein Herr…
   Николай Иванович взглянул на него и проговорил:
   – Глаша! Да ведь кондуктор-то новый! Не тот уж кондуктор.
   – Нови, нови… – улыбнулся кондуктор, простригая билеты.
   – Говорите по-русски? – радостно спросил его Николай Иванович.
   – Мало, господине.
   – Брат-славянин?
   – Славяне, господине, – поклонился кондуктор и проговорил по-немецки: – Может быть, русские господа хотят, чтобы они одни были в купе?
   В пояснение своих слов он показал супругам свои два пальца.
   – Да, да… – кивнул ему Николай Иванович. – Их гебе… Глаша! Придется и этому дать, а то он пассажиров в наше купе напустит. Тот кондуктор, подлец, в Будапеште остался.
   – Конечно же дай… Нам ночь ночевать в вагоне, – послышалось от Глафиры Семеновны. – Но не давай сейчас, а потом, иначе и этот спрыгнет на какой-нибудь станции и придется третьему давать.
   – Я дам гульден!.. Их гебе гульден, но потом… – сказал Николай Иванович.
   – Нахер… Нахер… – прибавила Глафира Семеновна.
   Кондуктор, очевидно, не верил, бормотал что-то по-немецки, по-славянски, улыбался и держал руку пригоршней.
   – Не верит. Ах, брат-славянин! За кого же ты нас считаешь! А мы вас еще освобождали! Ну ладно, ладно. Вот тебе полгульдена. А остальные потом, в Белграде… Мы в Белград теперь едем, – говорил ему Николай Иванович, достал из кошелька мелочь и подал ему.
   Кондуктор подбросил на ладони мелочь и развел руками.
   – Мало, господине… Молим една гульден, – произнес он.
   – Да дай ты ему гульден! Пусть провалится. Должны же мы на ночь покой себе иметь! – прикрикнула Глафира Семеновна на мужа.
   Николай Иванович сгреб с ладони кондуктора мелочь, подал ему гульден и сказал:
   – На, подавись, братушка…
   Кондуктор поклонился и, запирая дверь в купе, проговорил:
   – С Богом, господине.

Фюлиопсдзалалс

   Стучит, гремит поезд, проносясь по венгерским степям. Изредка мелькают деревеньки, напоминающие наши малороссийские, с мазанками из глины, окрашенными в белый цвет, но без соломенных крыш, а непременно с черепичной крышей. Еще реже попадаются усадьбы – непременно с маленьким жилым домом и громадными многочисленными хозяйственными постройками. Глафира Семеновна лежит на диване и силится заснуть. Николай Иванович, вооружившись книжкой «Переводчик с русского языка на турецкий», изучает турецкий язык. Он бормочет:
   – Здравствуйте – селям алейкюм, благодарю вас – шюкюр, это дорого – пахалы дыр, что стоит – не дэер, принеси – гетир, прощайте – Аллах ысмарладык… Язык сломать можно. Где тут такие слова запомнить! – говорит он, вскидывает глаза в потолок и твердит: – Аллах ысмарладык. Аллаха-то запомнишь, а уж ысмарладых этот – никогда. Ысмарладых, ысмарладых… Ну, дальше… – заглядывает он в книжку. – «Поставь самовар». Глафира Семеновна! – восклицает он. – В Турции-то про самовар знают, значит, нам уже с чаем мучиться не придется.
   Глафира Семеновна приподнялась на локти и поспешно спросила:
   – А как самовар по-турецки?
   – Поставь самовар – «сую кайнат», стало быть, самовар – «кайнат».
   – Это действительно надо запомнить хорошенько. Кайнат, кайнат, кайнат… – три раза произнесла Глафира Семеновна и опять прилегла на подушку.
   – Но есть слова и легкие, – продолжал Николай Иванович, глядя в книгу. – Вот, например, табак – «тютюн». Тютюном и у нас называют. Багаж – «уруба», деньги – «пара», деревня – «кей», гостиница – «хан», лошадь – «ат», извозчик – «арабаджи»… Вот эти слова самые нужные, и их надо как можно скорее выучить. Давай петь, – предложил он жене…
   – Как петь? – удивилась та.
   – Да так… Говорят, при пении всего скорее слова запоминаются.
   – Да ты никак с ума сошел! В поезде петь!
   – Но ведь мы потихоньку… Колеса стучат, купе заперто – никто и не услышит.
   – Нет, уж петь я не буду и тебе не позволю. Я спать хочу…
   – Ну, как знаешь. А вот железная дорога слово трудное по-турецки: «демиринолу».
   – Я не понимаю только, чего ты спозаранку турецким словам начал учиться! Ведь мы сначала в Сербию едем, в Белграде остановимся, – проговорила Глафира Семеновна.
   – А где ж у меня книжка с сербскими словами? У меня нет такой книжки. Да, наконец, братья-славяне нас и так поймут. Ты видела давеча кондуктора из славян – в лучшем виде понял. Ведь у них все слова наши, а только на какой-то особый манер. Да вот тебе… – указал он на регулятор отопления в вагоне. – Видишь надписи: «тепло… студено…» А вон вверху около газового рожка, чтобы свет убавлять и прибавлять: «свет… тма…» Неужели это не понятно? Братья-славяне поймут.
   Поезд замедлил ход и остановился на станции.
   – Посмотри-ка, какая это станция. Как называется? – спросила Глафира Семеновна.
   Николай Иванович стал читать и запнулся:
   – Сцабаце… По-венгерски это, что ли… Решительно ничего не разберешь, – отвечал он.
   – Да ведь все-таки латинскими буквами-то написано.
   – Латинскими, но выговорить невозможно… Сзазба…
   Глафира Семеновна поднялась и сама начала читать. Надпись гласила: «Szabadszállás».
   – Сзабадсзалась, что ли! – прочла она и прибавила: – Ну язык!
   – Я тебе говорю, что хуже турецкого. Цыгане… И наверное, как наши цыгане, конокрадством, ворожбой и лошадиным барышничеством занимаются, а также и насчет того, где что плохо лежит. Ты посмотри, в каких овчинных накидках стоят! А рожи-то, рожи какие! Совсем бандиты, – указал Николай Иванович на венгерских крестьян в их живописных костюмах. – Вон и бабы тут… Подол у платья чуть не до колен и сапоги мужские с высокими голенищами из несмазанной желтой кожи…
   Глафира Семеновна смотрела в окно и говорила:
   – Действительно, страшные… Знаешь, с одной стороны, хорошо, что мы одни в купе сидим, а с другой…
   – Ты уж боишься? Ну вот… Не бойся… У меня кинжал в дорожной сумке.
   – Какой у тебя кинжал! Игрушечный.
   – То есть как это игрушечный? Стальной. Ты не смотри, что он мал, а если им направо и налево…
   – Поди ты! Сам первый и струсишь. Да про день я ничего не говорю… Теперь день, а ведь нам придется ночь в вагоне ночевать…
   – И ночью не беспокойся. Ты спи спокойно, а я буду не спать, сидеть и караулить.
   – Это ты-то? Да ты первый заснешь. Сидя заснешь.
   – Не засну, я тебе говорю. Вечером заварю я себе на станции крепкого чаю… Напьюсь – и чай в лучшем виде сон отгонит. Наконец, мы в вагоне не одни. В следующем купе какие-то немцы сидят. Их трое… Неужели в случае чего?..
   – Да немцы ли? Может быть, такие же глазастые венгерцы?
   – Немцы, немцы. Ты ведь слышала, что давеча по-немецки разговаривали.
   – Нет, уж лучше днем выспаться, а ночью сидеть и не спать, – сказала Глафира Семеновна и стала укладываться на диван.
   А поезд давно уже вышел со станции с трудно выговариваемым названием и мчался по венгерским полям. Поля направо, поля налево, изредка деревушка с церковью при одиночном зеленом куполе, изредка фруктовый сад со стволами яблонь, обмазанными известкой с глиной и белеющими на солнце.
   Опять остановка. Николай Иванович заглянул в окно на станционный фасад и, увидав на фасаде надпись, сказал:
   – Ну, Глаша, такое название станции, что труднее давешнего. «Фюлиопс…» – начал он читать и запнулся. – Фюлиопсдзалалс.
   – Вот видишь, куда ты меня завез, – сказала супруга. – Недаром же мне не хотелось ехать в Турцию.
   – Нельзя, милая, нельзя… Нужно всю Европу объехать, и тогда будешь цивилизированный человек. Зато потом, когда вернемся домой, есть чем похвастать. И эти названия станций – все это нам на руку. Будем рассказывать, что по таким, мол, местностям проезжали, что и название не выговоришь. Стоит написано название станции, а настоящим манером выговорить его невозможно. Надо будет только записать.
   И Николай Иванович, достав свою записную книжку, скопировал в нее находящуюся на стене станции надпись: «Fülöpszállás».
   На платформе у окна вагона стоял глазастый и черный, как жук, мальчик и протягивал к стеклу бумажные тарелочки с сосисками, густо посыпанными изрубленной белой паприкой.
   – Глафира Семеновна! Не съесть ли нам горячих сосисок? – предложил жене Николай Иванович. – Вот горячие сосиски продают.
   – Нет-нет. Ты ешь, а я ни за что… – отвечала супруга. – Я теперь вплоть до Белграда ни на какую и станцию не выйду, чтобы пить или есть. Ничего я не могу из цыганских рук есть. Почем ты знаешь, что в этих сосисках изрублено?
   – Да чему же быть-то?
   – Нет-нет.
   – Но чем же ты будешь питаться?
   – А у нас есть сыр из Вены, ветчина, булки, апельсины.
   – А я съем сосисок…
   – Ешь, ешь. Ты озорник известный.
   Николай Иванович постучал мальчику в окно, опустил стекло и взял у него сосисок и булку, но только что дал ему две кроны и протянул руку за сдачей, как поезд тронулся. Мальчишка перестал отсчитывать сдачу, улыбнулся, ткнул себя рукой в грудь и крикнул:
   – Тринкгельд, тринкгельд, мусью…
   Николаю Ивановичу осталось только показать ему кулак.
   – Каков цыганенок! Сдачи не отдал! – проговорил он, обращаясь к жене, и принялся есть сосиски.

Нет, не надуешь!

   – Добра рыба, господине, добро овечье мясо… – расхваливал он.
   – Нет, спасибо. Ничем не заманишь, – отвечала Глафира Семеновна.
   Здесь Николай Иванович ходил с чайником заваривать себе чай, выпил пива, принес в вагон какой-то мелкой копченой рыбы и коробку шоколада, который и предложил жене.
   – Да ты в уме?! – крикнула на него Глафира Семеновна. – Стану я есть венгерский шоколад! Наверное, он с паприкой.
   – Венский, венский, душечка… Видишь, на коробке ярлык: Wien.
   Глафира Семеновна посмотрела на коробку, понюхала ее, открыла, взяла плитку шоколаду, опять понюхала и стала кушать.
   – Как ты в Турции-то будешь есть что-нибудь? – покачал головой муж.
   – Подозрительное есть не буду.
   – Да ведь все может быть подозрительно.
   – Ну, уж это мое дело.
   Со станции Сцабатка стали попадаться славянские названия станций: Тополия, Вербац.
   На станции Вербац Николай Иванович сказал жене:
   – Глаша! Теперь ты можешь ехать без опаски. Мы приехали в славянскую землю. Братья-славяне, а не венгерские цыгане… Давеча была станция Тополия, а теперь Вербац… Тополия от тополь, Вербац от вербы происходит. Стало быть, уж и еда и питье славянские.
   – Нет-нет, не надуешь. Вон черномазые рожи стоят.
   – Рожи тут ни при чем. Ведь и у нас, русских, могут такие рожи попасться, что с ребенком родимчик сделается. Позволь, позволь… Да вот даже поп стоит и в такой же точно рясе, как у нас, – указал Николай Иванович.
   – Где поп? – быстро спросила Глафира Семеновна, смотря в окно.
   – Да вот… В черной рясе с широкими рукавами и в черной камилавке…
   – И в самом деле поп. Только он больше на французского адвоката смахивает.
   – У французского адвоката должен быть белый язычок под бородой, на груди, да и камилавка не такая.
   – Да и тут не такая, как у наших священников. Наверху края дна закруглены и, наконец, черная, а не фиолетовая. Нет, это должен быть венгерский адвокат.
   – Священник, священник… Неужели ты не видала их на картинках в таких камилавках? Да вон у него и наперсный крест на груди. Смотри, смотри, провожает кого-то и целуется, как наши попы целуются – со щеки на щеку.
   – Ну, если наперсный крест на груди, так твоя правда: поп.
   – Поп, славянские названия станций, так чего ж тебе еще? Стало быть, мы из венгерской земли выехали. Да вон и белокурая девочка в ноздре ковыряет. Совсем славянка. Славянский тип.
   – А не говорил ли ты давеча, что белокурая девочка может уродиться не в мать, не в отца, а в проезжего молодца? – напомнила мужу Глафира Семеновна.
   Поезд в это время отходил от станции. Глафира Семеновна достала с веревочной полки корзинку с провизией, открыла ее и стала делать себе бутерброд с ветчиной.
   – Своей-то еды поешь, в настоящем месте купленной, так куда лучше, – сказала она и принялась кушать.
   Действительно, поезд уж мчался по полям так называемой Старой Сербии. Через полчаса кондуктор заглянул в купе и объявил, что сейчас будет станция Нейзац.
   – Нови Сад… – прибавил он тут же и славянское название.
   – Глаша! Слышишь, это уж совсем славянское название! – обратился Николай Иванович к жене. – Славянска земля? – спросил он кондуктора.
   – Словенска, словенска, – кивнул тот, наклонился к Николаю Ивановичу и стал объяснять ему по-немецки, что когда-то это все принадлежало Сербии, а теперь принадлежит Венгрии.
   Николай Иванович слушал и ничего не понимал.
   – Черт знает что он бормочет! – пожал плечами Николай Иванович и воскликнул: – Брат-славянин! Да чего ты по-немецки-то бормочешь! Говори по-русски! Тьфу ты! Говори по-своему, по-славянски! Так нам свободнее разговаривать.
   Кондуктор понял и заговорил по-сербски. Николай Иванович слушал его речь и все равно ничего не понимал.
   – Не понимаю, брат-славянин… – развел он руками. – Слова как будто бы и наши, русские, а ничего не понимаю. Ну, уходи! Уходи! – махнул он рукой. – Спасибо. Мерси…
   – С Богом, господине! – поклонился кондуктор и закрыл дверь купе.
   Вот и станция Новый Сад. На станционном здании написано название станции на трех языках: по-венгерски – Уй-Видек, по-немецки – Нейзац и по-сербски – Нови Сад. Глафира Семеновна тотчас же заметила венгерскую надпись и сказала мужу:
   – Что ты меня надуваешь! Ведь все еще по венгерской земле мы едем. Вон название-то станции как: Уй-Видек… Ведь это же по-венгерски.
   – Позволь… А кондуктор-то как же? Ведь и он тебе сказал, что это уж славянская земля, – возразил Николай Иванович.
   – Врет твой кондуктор.
   – Какой же ему расчет врать? И наконец, ты сама видишь надпись: Нови Сад.
   – Ты посмотри на лица, что на станции стоят. Один другого черномазее. Батюшки! Да тут один какой-то венгерец даже в белой юбке.
   – Где в юбке? Это не в юбке… Впрочем, один-то какой-нибудь, может быть, и затесался. А что до черномазия, то ведь и сербы черномазые.
   По коридору вагона ходил мальчик с двумя кофейниками и чашками на подносе и предлагал кофе желающим.
   – Хочешь кофейку? – предложил Николай Иванович супруге.
   – Ни боже мой, – покачала та головой. – Я сказала тебе, что, пока мы на венгерской земле, крошки в рот ни на одной станции не возьму.
   – Да ведь пила же ты кофе в Будапеште. Такой же венгерский город.
   – В Будапеште! В Будапеште великолепный венский ресторан, лакеи во фраках, с капулем[1]. И разве в Будапеште были вот такие черномазые в юбках или в овчинных нагольных салопах?..
   Поезд помчался. Справа начались то там, то сям возвышенности. Местность становилась гористая. Вот и опять станция.
   – Петервердейн! – кричит кондуктор.
   – Петровередин! Изволите видеть, опять совсем славянский город, – указывает Николай Иванович жене на надпись на станционном доме.
   Глафира Семеновна лежит с закрытыми глазами и говорит:
   – Не буди ты меня. Дай ты мне засветло выспаться, чтобы я могла ночь не спать и быть на карауле. Ты посмотри, какие подозрительные рожи повсюду. Долго ли до греха? С нами много денег. У меня бриллианты с собой.
   – По Италии ездили, так и не такие подозрительные рожи нам по дороге попадались, даже, можно сказать, настоящие бандиты попадались, однако ничего не случилось. Бог миловал.
   А поезд уж снова бежал далеко от станции. Холмы разрастались в изрядные горы. Вдруг поезд влетел в туннель, и все стемнело.
   – Ай! – взвизгнула Глафира Семеновна. – Николай Иваныч! Где ты? Зажигай скорей спички, зажигай…
   – Туннель это, туннель… успокойся! – кричал Николай Иванович, искал спички, но спичек не находилось. – Глаша! У тебя спички? Где ты? Давай руку!
   Он искал руками жену, но не находил ее в купе.
   Вскоре, однако, показался просвет, и поезд выехал из туннеля. Глафиры Семеновны не было в купе. Дверь в коридор вагона была отворена. Он бросился в коридор и увидал жену, сидевшую в среднем купе между двумя немцами в дорожных мягких шапочках. На груди она держала свой шагреневый баульчик с деньгами и бриллиантами.
   – Убежала вот к ним. Я боюсь впотьмах. Отчего ты спичек не зажигал? Вот эти мосье сейчас же зажгли спички. Но я споткнулась на них и упала. Они уж подняли меня, – прибавила она, вставая. – Надо извиниться. Пардоне, мосье. Ее же вузе деранже… – произнесла она по-французски.
   Николай Иванович пожал плечами.

Белград близко

   – Испугалась. Что ж поделаешь, если испугалась… Когда стемнело, я подумала невесть что. Кричу тебе: огня! Зажигай спички! А ты ни с места… – отвечала Глафира Семеновна, войдя в свое купе. – Эти туннели ужасно как пугают.
   – Я и искал спички, но найти не мог. К чужим бежать, когда я был при тебе!
   – Там все-таки двое, а ты один. Прибежала я, они и зажгли спички.
   – Блажишь ты, матушка, вот что я тебе скажу.
   – Сам же ты меня напугал цыганами: «Занимаются конокрадством, воровством». Я и боялась, что они впотьмах к нам влезут в купе.
   А в отворенной двери купе супругов уже стоял один из мужчин соседнего купе, средних лет жгучий брюнет в золотых очках, с густой бородой, прибранной волосок к волоску, в клетчатой шелковой дорожной шапочке, и с улыбкой, показывая белые зубы, говорил:
   – Мадам есте русска? Господине русский?
   – Да, да, мы из России, – отвечала Глафира Семеновна, оживляясь.
   – Самые настоящие русские, – прибавил Николай Иванович. – Из Петербурга мы, но по происхождению с берегов Волги, из Ярославской губернии. А вы? – спросил он.
   – Срб… – отвечал брюнет, пропустив в слове «серб» по-сербски букву «е», и ткнул себя в грудь указательным пальцем с надетым на нем золотым перстнем. – Срб из Београд, – прибавил он.
   – А мы едем в Белград, – сообщила ему Глафира Семеновна.
   – О! – показал опять зубы брюнет. – Молим, мадам, заходить в Београд на мой апотекрски ладунг. Косметически гешефт тоже има.
   – Как это приятно, что вы говорите по-русски. Прошу покорно садиться, – предложил ему Николай Иванович.
   – Я учился по-русски… Я учился на Нови Сад в ортодоксальне гимназиум. Потом на Вена, в универзитет. Там есть катедр русский язык, – отвечал брюнет и сел.
   – А мы всю дорогу вас считали за немца, – сказала Глафира Семеновна.
   – О, я говорю по-немецки, как… эхтер немец. Многи србы говорят добре по-немецки. От немцы наша цивилизация. Вы будете глядеть наш Београд – совсем маленьки Вена.
   – Да неужели он так хорош? – удивилась Глафира Семеновна.
   – О, вы будете видеть, мадам, – махнул ей рукой брюнет с уверенностью, не требующей возражения. – Мы имеем универзитет на два факультет: юристише и философише… (Брюнет мешал сербскую, русскую и немецкую речь.) Мы имеем музеум, мы имеем театр, националь-библиотек.
   Нови королевски конак…
   – Стало быть, есть там и хорошие гостиницы? – спросил Николай Иванович.
   – О, как на Вин! Как на Вена.
   – Скажите, где бы нам остановиться?
   – «Гран-Готель», «Готель де Пари», «Кронпринц готель» – гостильница престолонаследника, – перевел брюнет и прибавил: – Добра гостильница, добры кельнеры, добро вино, добра еда. Добро ясти будете.
   – А по-русски в гостиницах говорят? – поинтересовалась Глафира Семеновна.
   – Швабы… Швабски келнеры, собарицы – србви… Но вы, мадам, будете все понимать. Вино чермно, вино бело, кафа, овечье мясо… чаша пива. По-србски и по-русски – все одно, – рассказывал брюнет.
   – Ну, так вот, мы завтра, как приедем, так, значит, в гостинице престолонаследника остановимся, – сказал жене Николай Иванович. – Что нам разные готель де Пари! Французские-то гостиницы мы уж знаем, а лучше нам остановиться в настоящей славянской гостинице. В котором часу завтра мы в Белграде будем? – спросил он брюнета.
   – Как завтра? Мы приедем в Београд сей день у вечера на десять с половина часы, – отвечал брюнет.
   – Да что вы, мосье! Неужели сегодня вечером? – радостно воскликнула Глафира Семеновна. – А нам же сказали, что завтра поутру? Николай Иваныч! Что ж ты мне наврал?
   – Не знаю, матушка, не знаю, – смешался супруг. – Я в трех разных местах трех железнодорожных чертей спрашивал, и все мне отвечали, что «морген», то есть завтра.
   – Может быть, они тебе «гут морген» говорили, то есть здоровались с тобой, а ты понял в превратном смысле.
   – Да ведь один раз я даже при тебе спрашивал того самого кондуктора, который от нас с гульденом сбежал.
   Ты сама слышала.
   – Ну, так это он нас нарочно надул, чтоб испугать ночлегом в вагоне и взять гульден за невпускание к нам в купе посторонних. Вы, монсье, наверное, знаете, что мы сегодня вечером в Белград приедем, а не завтра? – спросила Глафира Семеновна брюнета.
   – Господи! Аз до дому еду и телеграфил.
   – Боже мой, как я рада, что мы сегодня приедем в Белград и нам не придется ночевать в вагоне, проезжая по здешней местности! – радовалась Глафира Семеновна. – Ужасно страшный народ здешние венгерские цыгане. Знаете, мосье, мы с мужем в итальянских горах проезжали, видали даже настоящих тамошних бандитов, но эти цыгане еще страшнее тех.
   Брюнет слушал Глафиру Семеновну, кивал ей даже в знак своего согласия, но из речи ее ничего не понял.
   – На Везувий в Неаполе взбирались мы. Уж какие рожи нас тогда окружали – и все-таки не было так страшно, как здесь! Ведь оттого-то я к вам и бросилась спасаться, когда мы в туннель въехали, – продолжала Глафира Семеновна. – Мой муж хороший человек, но в решительную минуту он трус и теряется. Вот потому-то я к вам под защиту и бросилась. И вы меня простите. Это было невольно, инстинктивно. Вы меня поняли, монсье?
   Брюнет опять кивнул и, хотя все-таки ничего не понял, но думая, что речь идет все еще о том, когда поезд прибудет в Белград, заговорил:
   – Теперь будет статион Карловцы и Фрушка гора на Дунай-река… А дальше статион град Индия и град Земун – Землин по-русски.
   – Всего три станции? Как скоро! – удивилась Глафира Семеновна.
   – В Землин будет немецка митница[2], а в Београд – србска митница. Пасс есть у господина? Спросят пасс, – отнесся брюнет к Николаю Ивановичу.
   – Вы насчет паспорта? Есть, есть… Как же быть русскому без паспорта? Нас и из России не выпустили бы, – отвечала за мужа Глафира Семеновна.
   Брюнет продолжал рассказывать:
   – Земун – семо, потом Дунай-река и мост, овамо – Београд србски… Опять паспорт.
   – Стало быть, и у вас насчет паспортов-то туго? – подмигнул Николай Иванович.
   – Есть. Мы свободне держава, но у нас везде паспорт.
   Разговаривая с брюнетом, супруги и не заметили, что уж давно стемнело и в вагоне горел огонь. Николай Иванович взглянул на часы. Было уж девять. Брюнет предложил ему папиросу и сказал:
   – Србски табак. На Србия добр табак.
   – А вот петербургскую папироску не хотите ли? – предложил ему в свою очередь Николай Иванович. – Вот и сама мастерица тут сидит. Она сама мне папиросы делает, – кивнул он на жену.
   Оба взяли друг у друга папиросы, закурили и расстались. Брюнет ушел в свое купе, а супруги стали ждать станции Карловиц.
   – Карловцы! – возгласил кондуктор, проходя по вагону.
   После станции Карловиц Глафира Семеновна стала связывать свои пожитки: подушки, пледы, книги, коробки с закусками. Ей помогал Николай Иванович.
   – Скоро уж теперь, скоро приедем в Белград, – радостно говорила она.

Нет визы

   Николай Иванович и Глафира Семеновна стояли у окна и смотрели на огни.
   – Смотри-ка, огни-то как разбросаны, – сказала она. – Должно быть, большой город.
   – Да. Это уж последний австрийский город. После него сейчас и Белград, славянское царство. Прощай немчура! Прощай Гуниади Янусы! – проговорил он.
   – Как Гуниади Янусы? – быстро спросила Глафира Семеновна.
   – Да ведь это венгерская вода, из Венгрии она к нам в Россию идет. Ну, я венгерцев Гуниади Янусами и называю.
   – Да что ты! То-то она мне так противна бывает, когда случается ее принимать. Скажи на милость, я и не знала, что эта вода из цыганской земли идет! По Сеньке шапка. Что люди, то и вода… На черномазого человека взглянешь, так в дрожь кидает, и на воду ихнюю, так то же самое. И неужели они эту воду Гуниади так просто пьют, как обыкновенную воду?
   Николай Иванович замялся, не знал, что отвечать, и брякнул:
   – Жрут.
   – Да ведь это нездорово, ежели без нужды.
   – Привыкли, подлецы.
   – Ужас что такое! – произнесла Глафира Семеновна, содрогаясь плечами, и прибавила: – Ну, отныне я этих венгерских черномазых цыган так и буду называть Гуниадями.
   Убавляя ход, поезд остановился на станции. В купе вагона заглянул полицейский в австрийском кепи и с тараканьими усами и потребовал паспорт. Николай Иванович подал ему паспорт. Полицейский вооружился пенсне, долго рассматривал паспорт, посмотрел почему-то бумагу его на свет, вынул записную книжку из кармана, записал что-то и, возвращая паспорт, спросил улыбаясь:
   – Студено на Петербург?
   – Ах, вы славянин? Говорите по-русски? – оживился Николай Иванович, но полицейский махнул ему рукой, сказал: «С Богом»! – и торопливо направился к следующему купе в вагоне.
   – Все славяне! Везде теперь братья-славяне будут! – торжествующе произнес Николай Иванович и спросил жену: – Рада ты, что мы вступаем в славянское царство?
   – Еще бы! Все-таки родной православный народ, – отвечала Глафира Семеновна.
   – Да, за этих братьев-славян мой дяденька Петр Захарыч, царство ему небесное, в сербскую кампанию душу свою положил.
   – Как? А ты мне рассказывал, что он соскочил на Дунае с парохода и утонул?
   – Да. Но все-таки он в добровольцах тогда был и ехал сражаться, но не доехал. Пил он всю дорогу. Вступило ему, по всем вероятиям, в голову, показались белые слоны, ну, он от страха и спрыгнул с парохода в Дунай.
   – Так какое же тут положение души?
   – Так-то оно так… Но все-таки был добровольцем и ехал. Признаться, покойник папенька нарочно его и услал тогда, что уж сладу с ним никакого в Петербурге не было. Так пил, так пил, что просто неудержимо! Пропадет, пропьется и в рубище домой является. Впрочем, помутившись, он тогда и из Петербурга с партией выехал. А и поили же тогда добровольцев этих – страсть! Купцы поят, славянский комитет поит, дамы на железную дорогу провожают, платками машут… На железной дороге опять питье… В вагоны бутылки суют. Страсть! Я помню… – покрутил головой Николай Иванович, вспоминая о прошлом.
   А поезд между тем шел уже по железнодорожному мосту через Саву – приток Дуная – и входил на сербскую территорию.
   Вот станция Белград. Поезд остановился. Большой красивый станционный двор, но на платформе пустынно. Даже фонари не все зажжены, а через два третий.
   – Что же это народу-то на станции никого нет? – удивилась Глафира Семеновна, выглянув в окошко. – Надо носильщика нам для багажа, а где его возьмешь? Гепектрегер! Гепектрегер! – постучала она в окно человеку в нагольной овчинной куртке и овчинной шапке, идущему с фонарем в руке, но тот взглянул на нее и отмахнулся. – Не понял, что ли? – спросила она мужа и прибавила: – Впрочем, и я-то глупая! Настоящего славянина зову по-немецки. Как носильщик по-сербски?
   – Почем же я-то, душенька, знаю! – отвечал Николай Иванович. – Вот еще серба какого нашла! Да давай звать по-русски. Носильщик! Носильщик! – барабанил он в стекло каким-то двум овчинным шапкам и манил к себе.
   Глафира Семеновна тоже делала зазывающие жесты.
   Наконец в вагон влезла овчинная шапка с таким черномазым косматым лицом и с глазами навыкате, что Глафира Семеновна невольно попятилась.
   – Боже мой, и здесь эти венгерские цыгане! – воскликнула она.
   – Да нет же, нет, это брат-славянин. Не бойся, – сказал ей муж. – Почтенный! Вот тут наши вещи и саквояжи. Вынеси, пожалуйста, – обратился он к овчинной шапке. – Раз, два, три, четыре, пять… Пять мест.
   – Добре, добре, господине. Пять? – спросила овчинная шапка, забирая вещи.
   – Пять, пять. Видишь, он говорит по-русски, так какой же это цыган, – обратился Николай Иванович к жене. – Брат-славянин это, а только вот физиономия-то у него каторжная. Ну да бог с ним. Нам с лица не воду пить. Неси, неси, милый… Показывай, куда идти.
   Баранья шапка захватила вещи и стала их выносить из вагона. Выходил из вагона и брюнет в очках, таща сам два шагреневых чемодана. Он шел сзади супругов и говорил им:
   – Митница. О, србска митница – строга митница!
   Николай Иванович и Глафира Семеновна были тоже нагружены. Николай Иванович нес две картонки со шляпками жены, зонтик, трость. Сама она несла баульчик, металлический чайник, коробок с едой. Их нагнал кондуктор, брат-славянин, и протягивал руку пригоршней.
   – Господине, за спокой… Тринжгельд… – говорил он, кланяясь.
   – Да ведь уж я дал гульден! – воскликнул Николай Иванович. – И неизвестно за что дал. Я думал, что мы ночь ночевать в вагоне будем, так чтоб врастяжку на скамейках спать, я и просил никого не пускать в наше купе, а не ехать ночь, так и этого бы не дал.
   – На пиво, на чашу пива, высокий бояр… – приставал кондуктор.
   – Гроша медного больше не получишь! – обернулся к нему Николай Иванович.
   – Pass… Pass, mein Herr… – раздалось над самым его ухом.
   Николай Иванович взглянул. Перед ним дорога была загорожена цепью, и стоял военный человек в кепи с красным околышком и жгутами на пальто. Около него двое солдат в сербских шапочках-скуфейках.
   – Паспорт надо? Есть, – отвечал Николай Иванович. Поставил на пол коробки со шляпками и полез в карман за паспортом. – Пожалуйте… Паспорт русский… Из города Петербурга едем. Такие же славяне, как и вы… – подал он военному человеку заграничный паспорт-книжечку…
   Тот начал его перелистывать и спросил довольно сносно по-русски:
   – А отчего визы сербского консула нет?
   – Да разве нужно? – удивился Николай Иванович. – Австрийская есть, турецкая есть.
   – Надо от сербского консула тоже. Давайте четыре динара… Четыре франка… – пояснил он. – Давайте за гербовые марки на визу.
   – С удовольствием бы, но у меня, голубчик, брат-славянин, только русские рубли да австрийские гульдены. Если можно разменять, то вот трехрублевая бумажка.
   – Нет, уж лучше давайте гульдены.
   Николай Иванович подал гульден.
   – Мало, мало. Еще один. Вот так… Какую гостильницу берете? – задавал вопрос военный человек.
   – То есть где мы остановимся? Говорят, есть здесь какая-то гостиница престолонаследника… Так вот.
   – Готель «Кронпринц»… Туда и пришлю паспорт. Там получите, – сухо отрезал военный и кивнул, чтобы проходили в отверстие в загородке.
   – Нельзя ли хоть квитанцию? Как же без паспорта? В гостинице спросят, – начал было Николай Иванович.
   – Зачем квитанцию? Я официальный человек, в форме, – ткнул себя в грудь военный и прибавил: – Ну, добре, добре. Идите в митницу и подождите. Там свой пас получите.
   Перед глазами Николая Ивановича была отворенная дверь с надписью «Митница».

Ну братья-славяне!

   В белградской митнице, то есть таможне, было темно, неприветливо. Освещалась она всего двумя стенными фонарями со стеариновыми огарками и смахивала со своими подмостками для досматриваемых сундуков на ночлежный дом с нарами. По митнице бродило несколько полицейских солдат в синих шинелях и в кепи с красными околышками. Солдаты были маленькие, худенькие, носатые, нестриженые, давно небритые. Они оглядывали приезжих, щупали их пледы, подушки и связки. Один даже взял коробку со шляпкой Глафиры Семеновны и перевернул ее кверху дном.
   – Тише, тише! Тут шляпка. Разве можно так опрокидывать! Ведь она сомнется! – воскликнула Глафира Семеновна и сверкнула глазами.
   Полицейский солдат побарабанил пальцами по дну и поставил коробку, спросив с улыбкой:
   – Дуван има?
   – Какой такой дуван! Ну тебя к богу! Отходи, – отстранил его Николай Иванович.
   – Дуван – табак. Он спрашивает вас про табак, – пояснил по-немецки брюнет в очках, спутник Николая Ивановича по вагону, который был тут же со своими саквояжами.
   Вообще, приезжих было очень немного, не больше десяти человек, и митница выглядела пустынной. Все стояли у подмостков, около своего багажа и ждали таможенного чиновника, но он не показывался.
   Подошел еще солдат, помял подушку, обернутую пледом, у Николая Ивановича и тоже, улыбнувшись, задал вопрос:
   – Чай есте?
   – Не твое дело. Ступай, ступай прочь… Вы кто такой? Придет чиновник – все покажем, – опять сказал Николай Иванович, отодвигая от него подушку.
   – Мы – войник, – с достоинством ткнул себя в грудь солдат.
   – Ну и отходи с богом. Мы русские люди, такие же славяне, как и вы, а не жиды, и контрабанды на продажу провозить не станем. Все, что мы везем, для нас самих. Понял?
   Но сербский полицейский войник только пучил глаза, очевидно ничего не понимая.
   – Не особенно-то ласково нас здесь принимают братьяславяне, – обратился Николай Иванович к жене. – Я думал, что как только узнают из паспорта, что мы русские, то примут нас с распростертыми объятиями, ан нет, не тем пахнет. На первых же порах за паспорт два гульдена взяли…
   – Да сунь ты им что-нибудь в руку. Видишь, у них просящие глаза, – сказала Глафира Семеновна, изнывая около подмостков.
   – Э, матушка! За деньги-то меня всякий полюбит даже и не в сербской земле, а в эфиопской, но здесь сербская земля. Неужели же они забыли, что мы, русские, их освобождали? Я и посейчас в славянский комитет вношу. Однако что же это таможенный-то чиновник? Да и нашего большого сундука нет, который мы в багаж сдали.
   Наконец черномазые бараньи шапки в бараньих куртках внесли в митницу сундуки из багажного вагона.
   – Вот наш сундук у красного носа! – указала Глафира Семеновна и стала манить носильщика: – Красный нос! Сюда, сюда! Николай Иваныч! Дай ему на чай. Ты увидишь, что сейчас перемена в разговорах будет.
   – И дал бы, да сербских денег нет.
   – Дай австрийские. Возьмут.
   Сундук поставлен на подмостки. Николай Иванович сунул в руку красному носу крону. Красный нос взглянул на монету и просиял:
   – Препоручуем-се, господине! Препоручуем-се… – заговорил он, кланяясь.
   Вообще монета произвела магическое действие на присутствующих. Войник, спрашивавший о чае, подошел к Николаю Ивановичу и стал чистить своим рукавом его пальто, слегка замаранное известкой о стену, другой войник начал помогать Глафире Семеновне развязывать ремни, которыми были связаны подушки.
   – Не надо, не надо… Оставьте, пожалуйста, – сказала она.
   Войник отошел, но, увидя, что у Николая Ивановича потухла папироска, тотчас же достал спички, чиркнул о коробку и бросился к нему с зажженной спичкой.
   – Давно бы так, братушка, – проговорил Николай Иванович, улыбаясь, и закурил окурок папиросы, прибавив: – Ну, спасибо.
   Но тут показался таможенный чиновник в статском платье и в фуражке с зеленым околышем. Это был маленький, жиденький, тоже, как почти все сербы, носатый человек, но держащий себя необычайно важно. Его сопровождал человек тоже в форменной фуражке с зеленым околышком, но в овчинной куртке и с фонарем. Таможенный чиновник молча подошел к багажу Глафиры Семеновны, открыл первую картонку со шляпкой и стал туда смотреть, запустив руку под шляпку.
   – Моя шляпка, а под ней мой кружевной шарф и вуали, – сказала она. – Пожалуйста, только не мните.
   Чиновник открыл вторую картонку тоже со шляпкой и спросил по-русски:
   – А зачем две?
   – Одна летняя, а другая зимняя, фетровая. У меня еще есть третья. Не могу же я быть об одной! Мы едем из Петербурга в Константинополь. В Петербурге зима, а в Константинополе будет весна. Здесь тоже ни весна, ни зима.
   Каждая шляпка по сезону.
   – Три. Гм… – глубокомысленно улыбнулся чиновник. – А зачем они куплены в Вене? Вот на коробе стоит: «Wien». Новые шляпы.
   – Да зачем же их из России-то везти и к тому же старые? – возражала Глафира Семеновна. – Мы едем гулять, я не привыкла потрепанная ходить.
   – Гм… Три много.
   – А вы женаты? У вашей жены меньше трех?
   На поддержку жены выступил Николай Иванович и опять заговорил:
   – Мы, милостивый государь, господин брат-славянин, русские, такие же славяне, как и вы, а не жиды, стало быть, хоть и с новыми вещами едем, но везем их не на продажу. Да-с… Если у нас много хороших вещей, так оттого, что мы люди с достатком, а не прощелыги.
   Чиновник ничего не ответил, сделал лицо еще серьезнее, велел сопровождавшему его солдату налепить на три коробки ярлычки, удостоверяющие, что вещи досмотрены, и приступил к осмотру подушек и пледов, спрашивая мрачно:
   – Табак? Чай? Папиросы?
   – Смотрите, смотрите, – уклончиво отвечала Глафира Семеновна, ибо в багаже имелись и чай, и папиросы.
   Чиновник рылся, нашел жестяную бонбоньерку с шоколадом, открыл ее и понюхал.
   – Нет, уж я вас прошу не нюхать! – вспыхнула Глафира Семеновна. – Я после чужих носов есть не желаю.
   Скажите на милость, нюхать начали!
   Чиновник вспыхнул и принялся за осмотр сундука, запускал руку на дно его, вытащил грязное белье, завернутое в газеты, и начал развертывать.
   – Грязное белье это, грязное белье. Оставьте. Впрочем, может быть, тоже хотите понюхать, так понюхайте, – отчеканила ему Глафира Семеновна.
   Николай Иванович только вздохнул и говорил:
   – А еще брат-славянин! Эх, братья! Русским людям не верите! Приехали мы к вам в гости, как к соплеменным родным, а вы нас за контрабандистов считаете!
   Окончив осмотр сундука, чиновник ткнул пальцем в коробок и спросил:
   – Тут что?
   – Еда, и больше ничего. Сыр есть, ветчина, колбаса, булки, апельсины, – отвечал Николай Иванович.
   – Молим показать.
   – Только еду не нюхать! Только не нюхать! А то все побросаю, – опять воскликнула Глафира Семеновна, открывая коробок. – Не хочу я и после славянского носа есть.
   – Чай? Кружева? – снова задал вопрос чиновник и стал развертывать завернутую в бумагу и аккуратно уложенную еду.
   – Ветчина тут, ветчина.
   Чиновник развернул из бумаги нарезанную ломтиками ветчину и опять поднес к носу. Глафира Семеновна не вытерпела, вырвала у него ветчину и швырнула ему ее через голову, прибавив:
   – Понюхали и можете сами съесть!
   Чиновника покоробило. Он засунул еще раз в короб руку и налепил на него пропускной ярлык. С ним заговорил по-сербски брюнет в очках и, очевидно, тоже протестовал и усовещевал бросить такой придирчивый осмотр. Оставалось досмотреть еще саквояж Глафиры Семеновны. Чиновник махнул рукой и налепил на него ярлык без досмотра.
   – Слава тебе господи! Наконец-то все кончилось! – воскликнул Николай Иванович. – Грешной душе в рай легче войти, чем через вашу таможню в Белград попасть! Ну братья-славяне! – закончил он и стал связывать подушки.

Зачем войник на козлах?

   – Носатый черт! Вообрази, он мне всю шляпку измял своими ручищами. Прелестную шляпку с розами и незабудками, которую я вчера купила в Вене у мадам Обермиллер на Роттурмштрассе, – говорила она Николаю Ивановичу. – Послушай… Ведь можно, я думаю, на него нашему консулу жаловаться? Ты, Николай, пожалуйся.
   – Хорошо, хорошо, душечка, но прежде всего нужно разыскать наш паспорт, который взяли в прописку.
   А носатые войники схватили уже их подушки и саквояжи и потащили к выходу, спрашивая Николая Ивановича:
   – Какова гостионица, господине?
   – Стойте, стойте, братушки! Прежде всего нужно паспорт… – останавливал он их.
   Но паспорт уже нес еще один войник, потрясая им в воздухе и радостно восклицая:
   – Ну, слава богу! – вырвалось у Николая Ивановича. – Пойдем, Глаша.
   Он схватил паспорт и направился на подъезд в сопровождении войников и бараньих шапок. Бараньи шапки переругивались с войниками и отнимали у них подушки и саквояжи, но войники не отдавали. Глафира Семеновна следовала сзади. Один из войников, стоя на подъезде, звал экипаж:
   – Бре, агояти![4] – кричал он, махая руками.
   Подъехала карета, дребезжа и остовом, и колесами. На козлах сидела баранья шапка с такими громадными черными усами, что Глафира Семеновна воскликнула:
   – Николай Иванович, посмотри, и здесь такие же венгерские цыгане! Взгляни на козлы.
   – Нет, друг мой, это братья-славяне.
   Между тем войники со словами «молимо, седите» усаживали их в карету и впихивали туда подушки и саквояжи. Большой сундук их две бараньи шапки поднимали на козлы.
   Глафира Семеновна тщательно пересчитывала свои вещи. – Семь вещей, – сказала она.
   – Седам…[5] – подтвердил один из войников и протянул к ней руку пригоршней.
   Протянул руку и другой войник, и третий, и четвертый, и две бараньи шапки. Послышалось турецкое слово «бакшиш», то есть «на чай».
   – Боже мой, сколько рук! – проговорил Николай Иванович, невольно улыбаясь. – Точь-в-точь у нас на паперти в кладбищенской церкви.
   Он достал всю имевшуюся при нем мелочь в австрийских крейцерах и принялся наделять, распихивая по рукам. Послышались благодарности и приветствия.
   – Захвалюем[6], господине! – сказал один.
   – Захвалюем… Видетьсмо[7], – проговорил другой.
   – С Богом остайте![8]
   Извозчик с козел спрашивал, куда ехать.
   – В гостиницу престолонаследника! – сказал Николай Иванович.
   – Добре! Айде! – крикнули войники и бараньи шапки, и карета поехала по темному пустырю.
   Пустырь направо, пустырь налево. Кое-где в потемках виднелся слабый свет. Мостовая была убийственная, из крупного булыжника, карета подпрыгивала и дребезжала гайками, стеклами, шалнерами.
   – Боже мой! Да какая же это маленькая Вена! – удивлялась Глафира Семеновна, смотря в окно кареты на проезжаемые места. – Давеча в вагоне брюнет в очках сказал, что Белград – это маленькая Вена. Вот уж на Вену-то вовсе не похоже! Даже и на нашу Тверь их Белград не смахивает.
   – Погоди. Ведь мы только еще от станции отъехали. А вон вдали электрический свет виднеется, так, может быть, там и есть маленькая Вена, – указал Николай Иванович.
   И действительно, вдали мелькало электричество.
   Начались двухэтажные каменные дома, но они чередовались с пустырями. Свернули за угол, и показался первый электрический фонарь, осветивший дома и тротуары, но прохожих на улице ни души. Дома, однако, стали попадаться всплошную, но дома какой-то казенной архитектуры и сплошь окрашенные в белую краску.
   – Где же Вена-то? – повторила свой вопрос Глафира Семеновна. – Вот уж и электричество, а Вены я не вижу. – Матушка, да почем же я-то знаю! – раздраженно отвечал Николай Иванович.
   – В Вене оживленные улицы, толпы народа, а здесь никого и на улицах не видать.
   – Может быть, оттого, что уж поздно. Десять часов.
   – В Вене и в двенадцать часов ночи публика движется вереницами.
   – Далась тебе эта Вена! Ну, человек так сказал. Любит он свой город – ну и хвалит его.
   – Хорошую ли он нам гостиницу рекомендовал – вот что я думаю. Если у него этот Белград за маленькую Вену идет, так, может быть, и гостиница…
   – Гостиница престолонаследника-то? Да он нам вовсе не рекомендовал ее, а только назвал несколько лучших гостиниц, а я и выбрал престолонаследника.
   – Зачем же ты выбрал именно ее?
   – Слово хорошее… Из-за слова… Кроме того, остальные гостиницы были с французскими названиями. Позволь, позволь… Да ты даже сама решила, что в разных Готель де Пари мы уж и так много раз во всех городах останавливались.
   Карета ехала по бульвару с деревьями, красующимися весенними голыми прутьями. Дома выросли в трехэтажные. Навстречу карете по бульвару пробежал вагон электрической конки, вспыхивая огоньками по проволокам.
   – Ну, вот тебе и электрическая конка. Может быть, из-за этого-то наш сосед по вагону и сказал, что Белград – маленькая Вена, – проговорил Николай Иванович.
   – А в Вене даже и электрической конки-то нет, – отвечала Глафира Семеновна.
   В домах попадались лавки и магазины, но они были сплошь заперты. Виднелись незатейливые вывески на сербском и изредка на немецком языках. Глафира Семеновна читала вывески и говорила:
   – Какой сербский язык-то легкий! Даже с нашими русскими буквами и совсем как по-русски… Коста Полтанои… Милаи Иованои… Петко Петкович… – произносила она прочитанное. – Вон у них есть буквы, которых у нас нет. Какое-то «ч» кверху ногами и «н» с «ериком» у правой палки, – рассматривала Глафира Семеновна буквы на вывесках.
   Показалось большое здание с полосатыми будками и бродившими около него караульными солдатами с ружьями.
   – Это что такое за здание? – задал себе вопрос Николай Иванович. – Дворец – не дворец, казармы – не казармы. Для острога – уж очень роскошно. Надо извозчика спросить.
   Он высунулся из окна кареты и, указывая на здание пальцем, крикнул:
   – Эй, братушка! Извозчик, что это такое? Чей это дом?
   С козел отвечали два голоса. Что они говорили, Николай Иванович ничего не понял, но, к немалому своему удивлению, взглянув на козлы, увидал, кроме извозчика, войника, сидевшего рядом с извозчиком. Николай Иванович недоумевал, когда и зачем вскочил на козлы войник, и, подняв стекло у кареты, дрожащим голосом сказал жене:
   – Глафира Семеновна! Вообрази, у нас на козлах сидит полицейский солдат.
   – Как полицейский солдат? Что ему нужно? – тревожно спросила Глафира Семеновна.
   – Ума не приложу. Удивительно, как мы не заметили, что он вскочил к нам на станции железной дороги, потому что иначе ему неоткуда взяться.
   – Так прогони его. Я боюсь его, – произнесла Глафира Семеновна.
   – Да и я побаиваюсь. Черт его знает, зачем он тут!
   Что ему нужно?
   У Николая Ивановича уже тряслись руки. Он опять опустил стекло у кареты, выглянул в окошко и крикнул извозчику:
   – Стой! Стой, извозчик! Остановись!
   Но извозчик, очевидно, не понял и не останавливался, а только пробормотал что-то в ответ.
   – Остановись, мерзавец! – закричал Николай Иванович еще раз, но тщетно. – Не останавливается, – сообщил он жене, которая уж крестилась и была бледна как полотно. – Войник! Братушка! Зачем ты на козлы влез? Ступай прочь! – обратился он к полицейскому солдату и сделал ему пояснительный жест, чтобы он сходил с козел.
   Войник пробормотал что-то с козел, но слезать и не думал. Извозчик усиленно погонял лошадей, махая на них руками. Николай Иванович, тоже уже побледневший, опустился в карете на подушки и прошептал жене:
   – Вот что ты наделала своим строптивым характером в таможне! Ты кинула в лицо таможенному чиновнику куском ветчины, и за это нас теперь в полицию везут.
   – Врешь… Врешь… Я вовсе и не думала ему в лицо кидать… Я перекинула только через голову… через голову… и ветчина упала на пол… Но ведь и он не имеет права…
   Глафира Семеновна дрожала, как в лихорадке.
   – Да почем ты знаешь, что в полицию? – спросила она мужа. – Разве он тебе сказал?
   – Черт его разберет, что он мне сказал! Но куда же нас иначе могут везти, ежели полицейский с козел не сходит? Конечно же в полицию. О, братья-славяне, братьяславяне! – роптал Николай Иванович, скрежеща зубами и сжимая кулаки. – Хорошо же вы принимаете у себя своих соплеменников, которые вас освобождали и за вас кровь проливали!
   Глафира Семеновна была в полном отчаянии и бормотала:
   – Но ведь мы можем жаловаться нашему консулу… Так нельзя же оставаться. Скажи, крикни ему, что мы будем жаловаться русскому консулу. Выгляни в окошко и крикни! Что ж ты сидишь как истукан! – закричала она на мужа.
   Карета свернула в улицу и остановилась у ворот белого двухэтажного дома. С козел соскочил войник и отворил дверцу кареты.

Напрасные страхи

   На глазах Глафиры Семеновны блестели слезы. Она жалась к мужу от протянутой к ней руки войника, предлагающего выйти из кареты, и бормотала:
   – Но ведь и он тоже не имел права нюхать нашу ветчину. Ведь это же озорничество…
   А войник продолжал стоять у дверей кареты и просил:
   – Молимо, мадам, излазте…
   – Уходи прочь! Не пойду я, никуда не пойду! – кричала на него Глафира Семеновна. – Николай Иваныч, скажи ему, чтобы он к русскому консулу нас свез.
   – Послушайте, братушка, – обратился Николай Иванович к войнику. – Вот вам прежде всего на чай крону и свезите нас к русскому консулу! Полиции нам никакой не надо. Без консула в полицию мы не пойдем.
   Войник слушал, пучил глаза, но ничего не понимал.
   Взглянув, впрочем, на сунутую ему в руку крону, он улыбнулся, сказал: «Захвалюем, господине!» – и опять стал настаивать о выходе из кареты.
   – Гостиница престолонаследника… Молим… – сказал он и указал на дом.
   Николай Иванович что-то сообразил и несколько оживился.
   – Постой… – сказал он жене. – Не напрасная ли тревога с нашей стороны? Может быть, этот войник привез нас в гостиницу, а не в полицию? Он что-то бормочет о гостинице престолонаследника. Вы нас куда привезли, братушка, в гостиницу? – спросил он войника.
   – Есте.
   – В гостиницу престолонаследника?
   – Есте, есте, господине, – подтвердил войник.
   – Не верь, не верь! Он врет! Я по носу вижу, что врет! – предостерегала мужа Глафира Семеновна. – Ему бы только выманить нас из кареты. А это полиция… Видишь, и дом на манер казенного. Разве может быть в таком доме лучшая в Белграде гостиница!
   – А вот пусть он мне укажет прежде вывеску на доме. Ведь уж ежели это гостиница, то должна быть и вывеска, – сообразил Николай Иванович. – Из кареты я не вылезу, а пусти меня на твое место, чтобы я мог выглянуть в окошко и посмотреть, есть ли над подъездом вывеска гостиницы, – обратился он к жене.
   Глафира Семеновна захлопнула дверь кареты. В карете начались перемещения. Николай Иванович выглянул в окошко со стороны жены, задрал голову кверху и увидал вывеску, гласящую: «Гостиница престолонаследника».
   – Гостиница! – радостно воскликнул он. – Войник не наврал! Можем выходить без опаски!
   Как будто какой-то тяжелый камень отвалил от сердца Глафиры Семеновны, и она просияла, но все-таки, руководствуясь осторожностью, еще раз спросила:
   – Да верно ли, что гостиница? Ты хорошо ли разглядел вывеску?
   – Хорошо, хорошо. Да вот и сама можешь посмотреть.
   А войник, между прочим, уж позвонил в подъезд. Распахнулись широкие ворота, заскрипев на ржавых петлях. Из ворот выходили баранья шапка в усах и с заспанными глазами, швейцар в фуражке с полинявшим золотым позументом, какой-то кудрявый малец в опанках (вроде наших лаптей, но из кожи), и все ринулись вытаскивать багаж из кареты. Глафира Семеновна уже не противилась, сама подавала им вещи и говорила мужу:
   – Но все-таки нужно допытаться, для чего очутился у нас на козлах полицейский солдат. Ведь без нужды он не поехал бы.
   – А вот войдем в гостиницу, там разузнаем от него, – отвечал Николай Иванович. – Я так думаю, что не для того ли, чтоб удостовериться в нашем месте жительства, где мы остановились.
   – А зачем им наше жительство?
   – Ах, боже мой! А ветчина-то? А таможенный чиновник?
   – Дался тебе этот таможенный чиновник с ветчиной! Да и я-то дура была, поверив тебе, что нас везут в полицию за то, что я кусок ветчины в чиновника кинула! Уж если бы этот чиновник давеча обиделся, то сейчас бы он нас и арестовал.
   – А вот посмотрим. Неизвестно еще, чем это все разыграется, – подмигнул жене Николай Иванович и, обратясь к швейцару, спросил: – Говорите по-русски? Комнату бы нам хорошую о двух кроватях?
   – Есте, есте… Алес вас нур инен гефелих, мейн герр! – отвечал старик швейцар.
   – Немец! – воскликнул Николай Иванович. – Боже мой! В славянском городе Белграде – и вдруг немец!
   Швейцар поклонился. Войник подскочил к нему и спросил:
   – Имали добра соба?[10]
   – Есте, есте, – закивал швейцар. – Козма! Покажи. Дай, да видит господине, – обратился он к бараньей шапке с заспанными глазами и в усах.
   – Отлично говорит по-русски. Не понимаю, что ему вдруг вздумалось из себя немца разыгрывать! – пожал плечами Николай Иванович и вместе с женой отправился в подъезд, а затем вверх по каменной лестнице смотреть комнату.
   Лестница была холодная, серой окраски, неприветливая, уставленная чахлыми растениями, без ковра. На площадке стояли старинные английские часы в высоком и узком красного дерева корпусе. Освещено было скудно.
   – Неужели это лучшая гостиница здесь? – спрашивала Глафира Семеновна у мужа.
   – Да кто ж их знает, милая! Брюнет в очках рекомендовал нам за лучшую.
   – Ну, маленькая Вена! И это называется маленькая Вена! Пожалуй, здесь и поесть ничего не найдется? А я есть страсть как хочу.
   – Ну как не найтиться! Эй, шапка! Ресторан у вас есть?
   – Есте, есте, има, господине.
   Подскочил к шапке и войник, все еще сопровождавший супругов.
   – Има ли што готово да-се еде? – в свою очередь спросил он шапку.
   – Има, има, все има… – был ответ.
   – Боже мой! Да этот злосчастный войник все еще здесь! – удивилась Глафира Семеновна. – Что ему нужно? Прогони его, пожалуйста, – обратилась она к мужу.
   – Эй, шапка! Послушай! Прогони ты, ради бога, этого войника. Чего ему от нас нужно? – сказал Николай Иванович, указывая на полицейского солдата.
   Шапка смотрела на Николая Ивановича, но не понимала, что от нее требуют. Николай Иванович стал показывать жестами. Он загородил войнику дорогу в коридор и заговорил:
   – Провались ты! Уйди к черту! Не нужно нам тебя!
   Шапка! Гони его!
   Войник протянул руку пригоршней:
   – Интерес, господине… Бакшиш…
   – Какой такой бакшиш? Я тебе два раза уж давал бакшиш!.. – обозлился Николай Иванович.
   – Он хтыт от нас бакшиш, господине, – пояснила шапка, тыкая себя в грудь, и сказала войнику: – Иде на контора… Там господар…
   – Ну, с богом… – поклонился войник супругам и неохотно стал спускаться вниз по лестнице, чтоб обратиться за бакшишем в контору, где сидит «господар», то есть хозяин гостиницы.
   – Глаша! Глаша! Теперь объяснилось, отчего войник приехал с нами на козлах, – сказал жене Николай Иванович. – Он приехал сюда, чтобы показать, что он нас рекомендовал в эту гостиницу и сорвать с хозяина бакшиш, интерес, то есть известный процент.
   – Есте, есте, господине, – поддакнула шапка.
   – Ах вот в чем дело! Ну, теперь я понимаю. Это так… – проговорила Глафира Семеновна. – А давеча ты напугал.
   Стал уверять, что нас он в полицию везет.
   – Да почем же я знал, душечка!.. Мне так думалось.
   Они стояли в плохо освещенном широком коридоре. Баранья шапка распахнула им дверь в темную комнату.
   – Осам динары за дан… – объявила шапка цену за комнату.

Простой славянский напиток

   Кудрявый черномазый малец в опанках втащил в комнату две шестериковые свечки в подсвечниках – и комната слабо осветилась. Это была большая, в три окна, комната со стенами и потолком, раскрашенными по трафарету клеевой краской. На потолке виднелись цветы и пальмовые ветви, по стенам серые розетки в белом фоне. У стен одна против другой стояли две кровати венского типа со спинками из листового железа, раскрашенными как подносы. Перины и подушки на кроватях были прикрыты пестрыми сербскими коврами. Мебель была тоже венская, легкая, с привязными жиденькими подушками к сиденью, на выкрашенном суриком полу лежал небольшой мохнатый ковер. В углу помещалась маленькая изразцовая печка. Показав комнату, баранья шапка спросила:
   – Добре, господине?
   – Добре-то, добре… – отвечал Николай Иванович, посмотрев по сторонам, – но уж очень темно. Нельзя ли нам лампу подать? Есть у вас лампа?
   – Стой, стой! – остановил шапку Николай Иванович. – Мы сейчас умоемся, да надо будет нам поесть и хорошенько чаю напиться, по-русски, знаешь, настоящим образом, на православный славянский манер, с самоваром.
   Понял?
   Баранья шапка слушала и хлопала глазами.
   – Не понял. Вот поди ж ты, кажись, уж настоящие славяне, а по-русски иное совсем не понимают, – сказал Николай Иванович жене. – Ясти, ясти… Аз ясти хощу… – начал он ломать язык, обратясь снова к шапке, раскрыл рот и показал туда пальцем.
   – Има, господине… – кивнула шапка.
   – Да что има-то? Карта есть? Принеси карту кушанья и вин!
   – Одна, господине… Упут…[12] – поклонилась шапка и исчезла.
   Супруги начали приготовляться к умыванию, но только что Глафира Семеновна сняла с себя лиф и платье, как раздался сильный стук в дверь.
   – Кто там? Погоди! Карту потом подашь. Прежде дай помыться! – крикнул Николай Иванович, думая, что это баранья шапка с картой кушаний, и снял с себя пиджак.
   Стук повторился.
   – Говорят тебе, подожди! Не умрешь там.
   Николай Иванович снял рукавчики и стал намыливать себе руки. Стучать продолжали.
   – Врешь, врешь! Над тобой не каплет, – отвечал Николай Иванович и начал мыть лицо.
   Стук усиливался, и бормотали два голоса.
   – Вот неймется-то! Ну прислуга! Ломятся, да и шабаш!
   Николай Иванович наскоро смыл мыло с лица и приотворил дверь. В коридоре стоял извозчик, которому не заплатили еще денег за привоз с железнодорожной станции. Его привел носатый войник, который ехал на козлах.
   – Батюшки! Извозчику-то мы и забыли впопыхах заплатить деньги! – воскликнул Николай Иванович. – Но ты здесь, эфиопская морда, зачем? – обратился он к войнику.
   Бормотал что-то по-сербски извозчик, бормотал что-то и войник, но Николай Иванович ничего не понимал.
   – Сейчас. Дай мне только утереться-то. Видишь, я мокрый, – сказал он извозчику и показал полотенце. – Глаша! Чем я с извозчиком рассчитаюсь? У меня ни копейки сербских денег, – обратился он к жене, которая плескалась в чашке.
   – Да дай ему рубль, а он тебе сдачи сдаст. Неужто уж сербы-то нашего рубля не знают? Ведь братья-славяне, – отвечала Глафира Семеновна.
   Николай Иванович отерся полотенцем, достал рублевую бумажку и, подойдя к полуотворенной двери, сказал извозчику:
   – Братушка! Вот тебе наш русский рубль. У меня нет сербских денег. Возьмешь рубль?
   Извозчик посмотрел на протянутую ему рублевую бумажку и отмахнулся:
   – Айа, айа. Треба три динары, – сказал он.
   – Фу ты леший! Да если у меня нет динаров! Ну, разменяешь завтра на свои динары. Три динара… Я тебе больше даю. Я даю рубль. Твой динар – четвертак, а я тебе четыре четвертака даю! Бери уж без сдачи. Черт с тобой!
   Опять протянута рублевая бумажка. Опять замахал руками извозчик, попятился и заговорил что-то по-сербски.
   – Не берет, черномазый, – сказал Николай Иванович жене. – Вот они братья-то славяне! Даже нашего русского рубля не знают. Спасали, спасали их, а они от русского рубля отказываются. Я не знаю, что теперь и делать?
   – Да дай ему гульден. Авось возьмет. Ведь на станции австрийскими деньгами рассчитывался же, – сказала Глафира Семеновна, обтирая лицо, шею и руки полотенцем.
   – Да у меня и гульдена нет. В том-то и дело, что я на станции все австрийские деньги роздал.
   – У меня есть. Два гульдена осталось. Вот тебе.
   И Глафира Семеновна подала мужу новенький гульден.
   – Братушка! А гульден возьмешь? – спросил Николай Иванович извозчика, протягивая ему монету.
   Тот взял гульден и сказал:
   – Малко. Иошт треба. Се два с половина динары…
   – Мало ему. Нет ли у тебя хоть сколько-нибудь австрийской мелочи? – спросил Николай Иванович.
   Глафира Семеновна подала ему несколько никелевых австрийских монеток. Николай Иванович прибавил их к гульдену.
   – Захвалюем, господине, – поблагодарил извозчик, поклонившись, и тотчас же поделился деньгами с войником, передав ему мелочь.
   – Глаша! Вообрази! Почтенный носатый войник и с извозчика нашего сорвал халтуру! – воскликнул Николай Иванович.
   – Да что ты! Вот ярыга-то! Славянин ли уж он? Может быть, жид? – выразила сомнение супруга и стала со свечкой оглядывать постель. – Все чисто, – сказала она, заглядывая под ковер. – Мягкий тюфяк на пружинах и хорошее одеяло.
   Вскоре явился владелец бараньей шапки, на этот раз уже без шапки и переменив замасленный серый пиджак на черный. Он внес в комнату лампу, поставил ее на стол и положил около нее тетрадку, составляющую репертуар кушаний и вин ресторана, находящегося при гостинице престолонаследника.
   – А! И карточку принес, братушка! Ну, спасибо. Захвалюем… – произнес Николай Иванович, запомня часто слышимое им слово, и стал перелистывать книжку.
   Книжка была рукописная. Кушанья были в ней названы по-немецки, по-сербски, но написаны преплохим почерком.
   – Ну-с, будем читать. Не знаю только, разберем ли мы тут что-нибудь, – сказал он.
   – Да не стоит и разбирать, – отвечала Глафира Семеновна. – Все равно, кроме бифштекса, я есть ничего не буду. Бифштекс с картофелем и чаю… Чаю до смерти хочу. Просто умираю.
   – Не хочешь ли, может быть, предварительно квасу? – предложил Николай Иванович. – Квас уж наверное в славянской земле есть.
   – Пожалуй. Кисленького хорошо. Ужасная у меня после этого переполоха с полицейским солдатом жажда явилась… Знаешь, я не на шутку тогда испугалась.
   – Еще бы не испугаться! Я сам струсил.
   – Ну, да ты-то трус известный. Ты везде… Есть у вас квас? Славянский квас? – спросила Глафира Семеновна человека, принесшего карту.
   Тот выпучил глаза и не знал, что отвечать.
   – Квас, квас. Разве не знаешь, что такое квас? – повторил Николай Иванович. – Пить… Пити… – пояснил он.
   – Нийе… Не има… – отрицательно потряс головой слуга.
   – Странное дело! Славянские люди и простого славянского напитка не имеют!
   – Тогда пусть подаст скорее чаю и два бифштекса, – сказала Глафира Семеновна.
   – Ну, так вот… Скорей чаю и два бифштекса с картофелем, а остальное мы потом выберем, – обратился к слуге Николай Иванович. – Чай, надеюсь, есть? Чай. Понемецки – те…
   – Есте, есте… – кивнул слуга.
   – И бифштексы есть?
   – Има… Има… Есте.
   – Ну, слава богу! Так живо!.. Два бифштекса и чай. Да подать самовар! Два бифштекса. Два… Смотри, не перепутай.
   И Николай Иванович показал удаляющемуся слуге два пальца.

Чай по-парижски

   – Все разобрать трудно. Иное так написано, словно слон брюхом ползал, – ответил тот. – Но вот сказано: супа…
   – Какой суп?
   – А кто ж его знает! Просто: супа. Конечно, уж у них особенных разносолов нет. Сейчас видно, что сербы народ неполированный. Хочешь, спросим супу?
   – Нет, я не стану есть.
   – Отчего?
   – Не стану. Кто их знает, что у них там намешано!
   Посмотри, что еще есть?
   – Риба… Но ведь рыбу ты не станешь кушать.
   – Само собой.
   – А я спрошу себе порцию рыбы. Только вот не знаю, какая это рыба. Такое слово, что натощак и не выговоришь. Крто… Не ведь что такое!
   – Постой… Нет ли какого-нибудь жаркого? – сказала Глафира Семеновна и сама подсела к мужу разбирать кушанья.
   – «Печене»… – прочел Николай Иванович. – Вот печенье есть.
   – Да ведь печенье это к чаю или на сладкое, – возразила Глафира Семеновна.
   – Погоди, погоди… Добился толку. Печене – по-ихнему жаркое и есть, потому вот, видишь, сбоку написано по-немецки: братен.
   – Да, братен – жаркое. Но какое жаркое?
   – А вот сейчас давай разбирать вдвоем. Во-первых, «пиле», во-вторых, «просад».
   – А что это значит «пиле»?
   – Да кто ж их знает! Никогда я не воображал, что среди этих братьев-славян мы будем как в темном лесу.
   Разбери, что это такое: «пиле»?
   – Может быть, коза или галка.
   – Уж и галка!
   – Да кто ж их знает! Давай искать телятины. Как телятина по-ихнему?
   – Почем же мне-то знать. Погоди, погоди. Нашел знакомое блюдо: «Кокош», сбоку по-немецки: хун – курица.
   Стало быть, «кокош» – курица.
   – Скорей же кокош – яйца… – возразила супруга.
   – Нет, яйца – «яе». Вот они в самом начале, а сбоку по-немецки: «енер».
   – «Чурка», «зец»… – читала Глафира Семеновна. – Не знаешь, что это значит?
   – Душенька, да ведь я столько же знаю по-сербски, сколько и ты, – отвечал Николай Иванович.
   – Ищи телятину или телячьи котлеты.
   – Да ежели нет их. Стой! Еще знакомое блюдо нашел! «Овече мясо», – прочел Николай Иванович. – Это баранина. Хочешь баранины?
   – Бог с ней. Свечным салом будет пахнуть, – поморщилась Глафира Семеновна. – Нет, уж лучше яиц спроси. Самое безопасное! Наверное не ошибешься.
   – Стоило из-за этого рассматривать карточку!
   Показался слуга. Он внес два подноса. На каждом подносе стояло по чайной чашке, по блюдечку с сахаром, по маленькому мельхиоровому чайнику и по пол-лимона на тарелочке.
   – Что это?! – воскликнул Николай Иванович, указывая на подносы.
   – Чай, господине, – отвечал слуга.
   – А где ж самовар? Давай самовар.
   Слуга выпучил глаза и не знал, что от него требуют.
   – Самовар! – повторил Николай Иванович.
   – Темашине… – прибавила Глафира Семеновна понемецки.
   – А, темашине… Нема темашине… – покачал головой слуга.
   – Как нема! В славянской земле, в сербском городе Белграде, да чтоб не было самовара к чаю! – воскликнули в один голос супруги. – Не верю.
   – Нема… – стоял на своем слуга.
   – Ну, так, стало быть, у вас здесь не славянская гостиница, а жидовская, – сказал Николай Иванович. – И очень мы жалеем, что попали к жидам.
   Глафира Семеновна сейчас открыла чайники, понюхала чай и воскликнула:
   – Николай! Вообрази, и чай-то не по-русски заварен, а по-английски, скипечен. Точь-в-точь такой, что нам в Париже в гостиницах подавали. Ну что ж это такое! Даже чаю напиться настоящим манером в славянском городе невозможно!
   Слуга стоял и смотрел совсем растерянно.
   – Кипяток есть? Вода горячая есть? – спрашивала у него Глафира Семеновна. – Понимаешь, горячая теплая вода.
   – Топла вода? Има… – поклонился слуга.
   – Ну, так вот тебе чайник и принеси сейчас его полный кипятком.
   Глафира Семеновна подала ему свой дорожный металлический чайник.
   – Да тащи скорей сюда бифштексы! – прибавил Николай Иванович.
   Слуга кисло улыбнулся и сказал:
   – Нема бифштексы.
   – Как нема? Ах ты, разбойник! Да что же мы будем есть? Ясти-то что мы будем?
   – Нема, нема… – твердил слуга, разводя руками, и начал что-то доказывать супругам, скороговоркой бормоча по-сербски.
   – Не болтай, не болтай… Все равно ничего не понимаю! – махнул ему рукой Николай Иванович и спросил: – Что же у вас есть нам поесть? Ясти… Понимаешь, ясти!
   – Овече мясо има… – отвечал слуга.
   – Только? А кокош? Есть у тебя кокош жареный? Это по-нашему курица. Печене кокош?
   – Кокош? Нема кокош.
   – И кокош нема? Ну, просад тогда. Вот тут стоит какой-то просад, – ткнул Николай Иванович пальцем в карту кушаний.
   – Просад? Нема просад, – отрицательно потряс головой слуга.
   – Да у вас, у чертей, ничего нет! Ловко. Рыба, по крайней мере, есть ли?
   – Нема риба.
   – Ну, скажите на милость, и рыбы нет! Решительно ничего нет. Что же мы есть-то будем?
   – Из своей провизии разве что-нибудь поесть? – отвечала Глафира Семеновна. – Но ветчину я в таможне кинула. Впрочем, сыр есть и икра есть. Спроси, Николай, яиц и хлеба. Яйца уж наверное есть. Яиц и хлеба. Да хлеба-то побольше, – обратилась она к мужу.
   – Ах вы несчастные, несчастные! – покачал головой Николай Иванович.
   – Ну, слушай, братушка. Яйца уж наверное у вас есть. Яе…
   – Яе? Има… Есте, есте.
   – Ну, так принеси десяток яиц вкрутую или всмятку, как хочешь. Десять яе! И хлеба. Да побольше хлеба. Понимаешь, что такое хлеб?
   – Хлеб? Есте.
   – Ну, слава богу. Да кипятку вот в этот чайник… И две порции овечьего мяса.
   – Овечье мясо? Есте.
   – И десяток яиц. – Николай Иванович растопырилперед слугой все десять пальцев обеих рук и прибавил: – Только скорей.
   – Нет, какова славянская земелька! – воскликнул он. – В столичном городе Белграде, в лучшей гостинице не имеют самовара и в одиннадцать часов вечера из буфета уж ничего получить нельзя!
   Но супругов ждало еще большее разочарование. Вскоре слуга вернулся, и хотя принес, что от него требовали, но овечье мясо оказалось холодное, яйца были сырые, хлеб какой-то полубелый и черствый, а вместо кипятку в чайнике была только чуть теплая вода. Он начал пространно говорить что-то в свое оправдание, но Николай Иванович вспылил и выгнал его вон.
   – Делать нечего! Придется чайничать так, как в Париже чайничали! – вздохнула Глафира Семеновна, вынимая из саквояжа дорожный спиртовой таган, бутылку со спиртом и принялась кипятить воду в своем металлическом чайнике.
   В комнату вошла заспанная горничная с целой копной волос на голове, принялась стелить чистое белье на постели, остановилась и в удивлении стала смотреть на хозяйничанье Глафиры Семеновны.
   – Чего смотришь? Чего рот разинула? – сказала ей Глафира Семеновна. – У, дикая! – прибавила и улыбнулась.

Завтрак

   – Николай! Кто-то стучит из коридора. Уж не случилось ли чего? Встань, пожалуйста, и посмотри, что такое!.. – закричала она. – Может быть, пожар!
   При слове «пожар» Николай Иванович горохом скатился с постели и бросился к двери.
   – Что там? Что надо?! – кричал он.
   За дверью кто-то бормотал по-сербски. Николай Иванович приотворил дверь и выглянул в коридор. Перед ним стоял вчерашний черномазый малец в опанках и подавал выставленные с вечера для чистки сапоги Николая Ивановича, а сзади мальца лежала маленькая вязанка коротеньких дубовых дров.
   – И из-за сапогов ты смеешь нас будить! – закричал на него Николай Иванович, схватив сапоги. – Благодари Бога, что я раздет и мне нельзя выскочить в коридор, а то я задал бы тебе, косматому, трепку! Черт! Не мог поставить вычищенные сапоги у дверей!
   Малец испуганно попятился, но, указывая на вязанку дров, продолжал бормотать. Слышались слова: «дрова… студено…»
   – Вон! – крикнул на него Николай Иванович и захлопнул дверь, щелкнув замком. – Вообрази, вчерашний черномазый малец принес сапоги и дрова и лезет к нам топить печь, – сказал он.
   – Смеет будить, каналья, когда его не просили! – Глафира Семеновна потягивалась на постели. – Да, порядки-то здесь, посмотрю я, как у нас в глухой провинции на постоялых дворах. Помнишь, в Тихвин на богомолье ездили и остановились на постоялом дворе?
   – В Тихвине на постоялом дворе нас хоть кормили отлично. Мы также приехали вечером и сейчас же нам дали жирных горячих щей к ужину и жареного поросенка с кашей, – отвечал Николай Иванович. – А здесь в Белграде вчера, кроме холодной баранины и сырых яиц, ничего не нашлось для нас. Там в Тихвине действительно подняли нас утром в шесть часов, но шумели постояльцы, а не прислуга.
   – Так-то оно так, но на самом деле уж пора и вставать. Десятый час, – проговорила Глафира Семеновна и стала одеваться.
   Одевался и Николай Иванович и говорил:
   – Придется уж по утрам кофей пить, как в немецких городах. Очевидно, о настоящем чае и здесь мечтать нечего. Самовара в славянской земле не знают! – негодовал он. – Ах, черти!
   Надев сапоги и панталоны, он подошел к электрическому звонку, чтоб вызвать прислугу и приказать подать кофе с хлебом, и остановился перед надписью над звонком, сделанной по-сербски и по-немецки и гласящей, кого из прислуги сколькими звонками вызывать.
   – Ну-ка, будем начинать учиться по-сербски, – сказал он. – Есть рукописочка. Вот вчерашний черномазый слуга, не могший схлопотать нам даже бифштексов к ужину, по-сербски так же называется, как и по-немецки, – келнер. Разница только, что мягкого знака нет. А девушка – медхен по-немецки – по-сербски уж совсем иначе:
   «собарица».
   – Как? – спросила Глафира Семеновна.
   – Собарица. Запомни, Глаша.
   – Собарица, собарица… – повторила Глафира Семеновна. – Ну, да я потом запишу.
   – А вот малец в опанках, что сейчас нас разбудил, называется покутарь. Запомни: «покутарь»… Его надо вызывать тремя звонками, собарицу – двумя, а келнера – одним. «Едан пут»… Ейн маль – по-немецки, а по-русски – один раз. Будем звонить келнера…
   И Николай Иванович, прижав пуговку электрического звонка, позвонил один раз.
   – Погоди. Дай же мне одеться настоящим манером, – сказала Глафира Семеновна, накидывая на себя юбку. – Ведь ты зовешь мужчину.
   – Поверь, что три раза успеешь одеться, пока он придет на звонок.
   Николай Иванович не ошибся. Глафира Семеновна умылась и надела на себя ночную кофточку с кружевами и прошивками, а «келнер» все еще не являлся. Пришлось звонить вторично. Николай Иванович подошел к окну, выходившему на улицу. Улица была пустынна, хотя перед окном на противоположной стороне были два магазина с вывешенными на них шерстяными и бумажными материями. Только приказчик в пиджаке и шляпе котелком мел тротуар перед лавкой да прошла баранья шапка в куртке и опанках, с коромыслом на плече, по концам которого висели вниз головами привязанные за ноги живые утки и куры.
   – Посмотри, посмотри, Глаша, живых птиц, привязанных за ноги, тащат! – крикнул Николай Иванович жене и прибавил: – Вот где обществу-то покровительства животным надо смотреть!
   – Ах, варвары! – воскликнула Глафира Семеновна, подойдя к окну.
   – Да, по всему видно, что это серый, неполированный народ. Ну, убей их, а потом и тащи. А то без нужды мучить птиц! Однако кельнер-то не показывается.
   Николай Иванович позвонил в третий раз. Явилась черноглазая горничная с копной волос на голове, та самая, что вчера стелила белье на постель.
   – Собарица? – спросил ее Николай Иванович.
   – Собарица, – кивнула та. – Што вам е по воли?
   – Ужасно мне нравится это слово – собарица, – улыбнулся Николай Иванович жене.
   – Ну, ну, ну… – сморщила брови Глафира Семеновна. – Прошу только на нее особенно не заглядываться.
   – Как тебе не стыдно, душечка! – пожал плечами Николай Иванович.
   – Знаю я, знаю вас! Помню историю в Париже, в гостинице. Это только у вас память коротка.
   – Мы, милая собарица, звали кельнера, а не вас, – обратился к горничной Николай Иванович.
   – Вот уж ты сейчас и «милая», и все… – укорила его жена.
   – Да брось ты. Как тебе не стыдно! С прислугой нужно быть ласковым.
   – Однако ты не называл милым вчерашнего эфиопа!
   – Кафе нам треба, кафе. Два кафе. Скажите кельнеру, чтобы он принес нам два кафе с молоком. Кафе, молоко, масло, хлеб, – старался сколь можно понятливее отдать приказ Николай Иванович и спросил: – Поняли?
   – Кафе, млеко, масло, хлеб? Добре, господине, – поклонилась горничная и удалилась.
   – Сейчас мы напьемся кофею, оденемся и поедем осматривать город, – сказал Николай Иванович жене, которая, все еще надувши губы, стояла у окна и смотрела на улицу.
   – Да, но только надо будет послать из гостиницы за извозчиком, потому вот уж я сколько времени стою у окна и смотрю на улицу – на улице ни одного извозчика, – отвечала Глафира Семеновна.
   – Пошлем, пошлем. Сейчас вот я позвоню и велю послать.
   – Только уж, пожалуйста, не вызывайте этой собарицы! – Позволь… Да кто же ее вызывал? Она сама явилась.
   – На ловца и зверь бежит. А ты уж сейчас и улыбки всякие перед ней начал расточать, плотоядные какие-то глаза сделал.
   – Оставь, пожалуйста. Ах, Глаша, Глаша!
   Показался кельнер и принес кофе, молоко, хлеб и масло. Все это было прилично сервировано.
   – Ну вот, что на немецкий манер, то они здесь отлично подают, – проговорил Николай Иванович, усаживаясь за стол. – Вот что, милый мужчина, – обратился он к кельнеру, – нам нужно извозчика, экипаж, чтобы ехать. Так вот приведите.
   – Экипаже? Има, има, господине! – И кельнер заговорил что-то по-сербски.
   – Ну, довольно, довольно… Понял, и уходи! – махнул ему Николай Иванович.
   Через час Николай Иванович и разряженная Глафира Семеновна сходили по лестнице в подъезд, у которого их ждал экипаж.

Осмотр города

   – Добро ютро! – робко произнес малец в опанках, который был в подъезде около швейцара.
   Затем швейцар попросил у Николая Ивановича на немецком языке дать ему визитную карточку, дабы с нее выставить его фамилию на доске с именами постояльцев. Николай Иванович дал.
   – Какое! – махнул рукой Николай Иванович. – Простой русский человек.
   – Эфенди? – допытывался швейцар. – Официр? С Петроград?
   – Ну, пусть буду эфенди с Петроград.
   Экипаж, который ждал супругов у подъезда, был той же самой каретой, в которой они приехали в гостиницу со станции, на козлах сидела та же баранья шапка в длинных усах, которая вчера так долго спорила с Николаем Ивановичем, не принимая русского рубля. Увидав карету и возницу, супруги замахали руками и не хотели в нее садиться.
   – Нет, нет! Что это за экипаж! Неужто вы не могли лучшего нам припасти! – закричал Николай Иванович, обращаясь к швейцару. – И наконец, нам нужно фаэтон, а не карету. Мы едем смотреть город. Что мы увидим из кареты? Приведи другой экипаж.
   – Нема другой.
   – Как нема? Нам нужен открытый экипаж, фаэтон.
   – Будет фаэтон, – сказал возница, слыша разговор, соскочил с козел и стал превращать карету в фаэтон, так как она изображала из себя ландо, в нескольких местах связанное по шарнирам веревками. Он вынул нож, перерезал веревки и стал откидывать верх. – Добре буде. Изволите сести, – сказал он наконец, сделав экипаж открытым.
   Супруги посмотрели направо и налево по улице, экипажа другого не было, и пришлось садиться в этот.
   Экипаж помчался, дребезжа гайками и стеклами.
   – Куда возити? – обратился к супругам извозчик.
   – Семо и овамо, – отвечал Николай Иванович, припоминая старославянские слова и приспособляясь к местному языку. – Смотреть град… Град ваш видити… улицы, дворец.
   – Град пазити? Добре, господине.
   Проехали одну улицу, другую – пусто. Кое-где виднеется пешеход, редко два. Женщин еще того меньше. Прошел офицер в серо-синем пальто и такой же шапочке-скуфейке, гремя кавалерийской саблей, – совсем австриец и даже монокль в глазу на излюбленный австрийский кавалерийский манер. Он посмотрел на Глафиру Семеновну и улыбнулся.
   – Чего он зубы скалит? – спросила та мужа.
   – Душечка, у тебя уж крылья очень велики на новой шляпке – вот он, должно быть…
   – Да ведь это последний фасон из Вены.
   – Все-таки велики. Ты знаешь, в карету ты и не влезла в этой шляпке. Ведь каланча какая-то с крыльями и флагами у тебя на голове.
   – Выдумайте еще что-нибудь!
   Въехали в улицу с магазинами в домах. На окнах – материи, ковры, шляпки, мужские шляпы и готовое платье, но ни входящих, ни выходящих из лавок не видать. Прошла через улицу баба, совсем наша русская баба в ситцевом платке на голове и в ситцевом кубовом платье. Она несла на плече палку, а на концах палки были глиняные кувшины с узкими горлами, привязанные на веревках. Прошел взвод солдат, попался один-единственный экипаж, еще более убогий, чем тот, в котором сидели супруги.
   – Вот тебе и маленькая Вена! Очень похожа! – иронически восклицала Глафира Семеновна. – Где же наконец дамы-то? Мы еще не видели ни одной порядочной дамы.
   – А вон наверху в окне дама подол у юбки вытряхает, – указал Николай Иванович.
   Действительно, во втором этаже выбеленного известкой каменного дома стояла у окна, очевидно, «собарица» и вытрясала выставленный на улицу пыльный подол женского платья. Немного подальше другая такая же «собарица» вывешивала за окно детский тюфяк с большим мокрым пятном посредине.
   Выехали на бульвар. Стали попадаться дома с лепной отделкой и выкрашенные не в одну только белую краску. Здания стали выше. Прошмыгнул вагон электрической конки, но наполовину пустой.
   – Какая это улица? Как она называется? – спросил Николай Иванович у извозчика.
   – Княже Михаила, а тамо Теразия улица… – отвечал извозчик, указывая на продолжение улицы.
   Улица эта со своими зданиями действительно смахивала немножко на Вену в миниатюре, если не обращать внимания на малолюдность, и Глафира Семеновна сказала:
   – Вот эту-то местность, должно быть, наш сербский брюнет и называл маленькой Веной.
   Показалась площадь с большим зданием.
   – Университет, – указал извозчик.
   Ехали далее. Показалось двухэтажное красивое здание с тремя куполами, стояли будки и ходили часовые.
   – Кралев конак, – отрекомендовал опять извозчик.
   – Конак – это дворец! Королевский дворец, – пояснил жене Николай Иванович и спросил возницу: – Здесь и живет король?
   – Не… Овзде краль. Малы конак, – указал он на другое здание, рядом.
   – Вот видишь, у них два дворца – большой и малый. Король живет в малом, – сказал Николай Иванович и указал на следующее здание, спросив возницу: – А это что?
   – Кролевско министерство, – был ответ.
   – Дама, дама идет! Даже две дамы! – воскликнула Глафира Семеновна, указывая на идущих им навстречу дам. – Ну вот посмотри на них. Разве у них перья на шляпках ниже моих? – спросила она.
   – Да, тоже двухэтажные, но у тебя все-таки выше. У тебя какой-то мезонин еще сверху.
   – Дурак, – обиделась Глафира Семеновна. – Не понимаешь женских мод. Слушайте, извозчик, свезите нас теперь посмотреть Дунай. Понимаете: река Дунай. Так повашему она зовется, что ли? – обратилась она к вознице.
   – Есте, есте. Найприе[16] треба твердыня пазити[17], – отвечал тот.
   – Ну, твердыню так твердыню, – согласился Николай Иванович, поняв, что твердыня крепость, и прибавил: – Слова-то у них… Только вдуматься надо – и сейчас поймешь…
   Возница погнал лошадей в гору и опять стал спускаться. Стали попадаться совсем развалившиеся домишки, иногда просто мазанки. У некоторых домишек прямо не хватало сбоку одной стены, то там, то сям попадались заколоченные досками окна. В более сносных домишках были кофейни с вывесками, гласящими «Кафана». Над дверями висели колбасы, попадались цирюльни, в отворенные двери которых были видны цирюльники, бреющие подбородки черноусых субъектов. Народу стало попадаться по пути больше, но все это был простой народ в опанках и бараньих шапках, бабы в ситцевых платках. То там, то сям мелькали лавчонки ремесленников, тут же на порогах своих лавчонок занимающихся своим ремеслом. Вот на ржавой вывеске изображены ножницы и надпись «Терзия»[18], а на пороге сидит портной и ковыряет иглой какую-то материю. Далее слесарь подпиливает какой-то крюк.
   – Стари туркски град, – отрекомендовал возница местность.
   – Старый турецкий город, – пояснил Николай Иванович жене.
   – Понимаю, понимаю. Неужто уж ты думаешь, что я меньше твоего понимаю по-сербски, – отвечала та, сморщила нос и прибавила: – А только и вонища же здесь!
   Действительно, на улице была грязь непролазная и благоухала, как помойная яма.

У менялы из одессы

   – Мало, господине. Свагдзе[19] србски народ. Стари туркски град.
   – Теперь мало турок. Это старый турецкий город, – опять пояснил жене Николай Иванович.
   – Пожалуйста, не объясняй. Все понимаю, – отвечала та. – Вот еще какой профессор сербского языка выискался!
   Начали снова подниматься в гору. Поперек стояла крепостная стена, начинающая уже сильно разрушаться. Проехали ворота с турецкой надписью над ними, оставшейся еще от прежнего, турецкого владычества. Стали появляться солдаты, мелкие, плохо выправленные. Они с любопытством смотрели на экипаж, очевидно бывающий здесь редким гостем. Опять полуразрушенные стены, небольшой домик с гауптвахтой. На крепостных стенах виднелось еще кое-где забытое изображение луны. Опять проехали крепостные ворота. Около стен везде валяется щебень. А вот овраг и свалка мусора. Виднеются черепки битой посуды, куски жести, изломанные коробки из-под чего-то, тряпки, стоптанный башмак. Дорога шла в гору террасами. Наконец открылся великолепный вид на две реки.
   – Сава… Дунай… – указал возница на впадающую в Дунай Саву.
   – «На Саву, на Драву, на Синий Дунай», – сказал Николай Иванович и прибавил: – Это в какой-то песне поется.
   – Кажется, ты сам сочинил эту песню, – усомнилась Глафира Семеновна.
   – Ну вот… Почему же мне река Драва-то вспомнилась? – В географии учил.
   На Дунае и на Саве виднелись мачтовые суда и пароходы, стоявшие на якорях, но движения на них и около них, по случаю ранней еще весны, заметно не было.
   Стали подниматься еще выше. Показались казармы, затем еще здание.
   – Госпиталь, – пояснил возница. – Ключ, кладенац[20], – указал он на третье облупившееся и обсыпавшееся зданьице.
   Проехали еще. Стояла часовня.
   – Русьица црква… – сказал опять возница.
   – Как русская? – воскликнул Николай Иванович. – Глаша! Русская церковь. Зайдем посмотреть?
   Но Глафира Семеновна ничего не ответила. Ей не нравилось, что муж по-прежнему продолжает переводить сербские слова.
   На пути была башня «Не бойся». Возница и на нее указал, назвав ее.
   – Так она и называется «Не бойся»? – спросил Николай Иванович.
   – Есте, господине.
   – Отчего так называется? Почему? Зачем?
   Возница понял вопросы и стал объяснять по-сербски, но супруги ничего не поняли. Глафира Семеновна тотчас же уязвила мужа и спросила:
   – Профессор сербского языка, все понял?
   – Нет. Но вольно ж ему так тараторить, словно орехи на тарелку сыплет. Все-таки, я тебе скажу, он хороший чичероне.
   Достигнув верхней крепости, начали спускаться вниз к Дунаю.
   – Ну, теперь пусть свезет в меняльную лавку, – сказала Глафира Семеновна мужу. – Ведь у тебя сербских денег нет. Надо разменять да пообедать где-нибудь в ресторане.
   – Братушка! В меняльную лавку! – крикнул Николай Иванович вознице. – Понял?
   Тот молчал.
   – К меняле, где деньги меняют. Деньги… Неужели не понимаешь? Русски деньги – сербские деньги.
   В пояснение своих слов Николай Иванович вытащил трехрублевую бумажку и показал вознице.
   – Вексельбуде… – пояснила Глафира Семеновна понемецки.
   – А пара… Новце…[21] Сараф…[22] Добре, добре, господине, – догадался возница и погнал лошадей.
   Возвращались уж через базар. Около лавчонок и ларьков висели ободранные туши баранов, бродили куры, гуси, утки. По мере надобности их ловили и тут же резали для покупателя. На базаре все-таки был народ, но простой народ, а интеллигентной, чистой публики, за исключением двух священников, и здесь супруги никого не видали. К экипажу их подскочила усатая фигура в опанках и в бараньей шапке и стала предлагать купить у нее пестрый сербский ковер. Подскочила и вторая шапка с ковром, за ней третья.
   – Не надо, не надо! – отмахивался от них Николай Иванович.
   Глафира Семеновна смотрела на народ на базаре и дивилась:
   – Но где же чистая-то публика! Ведь сидит же она где-нибудь! Я только двух дам и видела на улице.
   Наконец возница остановился около лавки с вывеской: «Сараф». Тут же была и вторая вывеска, гласившая: «Дуван»[23] (то есть «Табак»). На окне лавки лежали австрийские кредитные билеты и между ними русская десятирублевка, а также коробки с табаком, папиросами, мундштуки, несколько карманных часов, две-три часовые цепочки и блюдечко с сербскими серебряными динариями.
   – Сафар, сафар! – твердил Николай Иванович, выходя из экипажа. – Сафар. Вот как меняла-то по-сербски. Надо запомнить.
   Вышла и Глафира Семеновна. Они вошли в лавочку. Запахло чесноком. За прилавком сидел средних лет черный как жук бородатый человек в сером пиджаке и неимоверно грязных рукавчиках сорочки и, держа в глазу лупу, ковырял инструментом в открытых часах.
   – Молим вас менять русски деньги, – начал Николай Иванович ломать русский язык, обращаясь к ковырявшему часы человеку.
   – Разменять русские деньги? Сколько угодно. Люблю русские деньги, – отвечал с заметным еврейским акцентом чернобородый человек, вынимая из глаза лупу и поднимаясь со стула. – У вас что, сторублевова бумажка?
   – Вы говорите по-русски? Ах, как это приятно! – воскликнула Глафира Семеновна. – А то здесь так трудно, так трудно с русским языком.
   – Я говорю, мадам, по-русски, по-сербски, по-немецки, по-болгарски, по-итальянски, по-турецки, по-французски, по-венгерски… – поклонился меняла. – Даже и по-армянски…
   – Ну, нам и одного русского довольно, – перебил его Николай Иванович.
   – Нет, в самом деле, я на какова угодно языка могу… Я жил в Одесса, жил в Константинополь… Ривка! – крикнул меняла в комнату за лавкой, откуда слышался стук швейной машины. – Ривке! Давай сюда два стул! Хорошие русские господа приехали! Так вам разменять сторублевова бумажку на сербская бумажки? Сегодня курс плох. Сегодня мы мало даем. Не в счастливый день вы приехали. А вот позвольте вам представить моя жена. По-русскому Софья Абрамовна, – указал он на вышедшую из другой комнаты молодую, красивую, но с грязной шеей женщину в ситцевом помятом платье и с искусственной розой в роскошных черных волосах. – Вот, Ривке, наши русскова соотечественники из Одесса.
   – Нет, мы из Петербурга, – сказала Глафира Семеновна.
   – Из Петербурга? О, еще того лучше!
   Ривка поклонилась как институтка, сделав книксен, и стала просить присесть посетителей на стулья.
   – Стало быть, вы русский подданный, что называете нас своими соотечественниками? – спросил Николай Иванович, садясь и доставая из кармана бумажник.
   – О, я был русскова подданный, но я уехал в Стамбул, потом уехал в Каир, потом уехал в Вена… Я и сам теперь не знаю, какой я подданный, – отвечал меняла улыбаясь. – В самом деле, не знаю, какой я подданный. Жена моя из Румыния, из Бухарест, но говорит по-русски. Ривке! Говори, душе моя, по-русскому.
   – Теперь в Петербурге очень холодно? – задала вопрос Ривка.
   – Да, когда мы недели полторы тому назад уехали из Петербурга, было десять градусов мороза, – отвечал Николай Иванович и вынул из бумажника сотенную новенькую бумажку.

Еле вырвались

   Николай Иванович замялся.
   – Да куда же все серебром-то? Это уж очень много будет. У меня и в кошелек не влезет, – отвечал он. – Дайте золотом, серебром и билетами.
   – А по скольку? Здесь в Белграде курс разный! На золото один, на серебро другой, на кредитнова билеты третий. Золотом дают сегодня за сто рублей 263 с половиной динара, серебром 266, а билетами 270.
   – Бери билетами и серебром. Ведь это же выгоднее, – сказала мужу Глафира Семеновна и спросила менялу: – А билеты везде берут?
   – Везде, везде, мадам. Как в России ваши кредитные билеты везде ходят отлично, так точно здесь билеты сербского банка. Разумеется, вам и билетами выгоднее платить. Я вам дам так: на десять рублей серебром, а на девяносто билетами, – обратился меняла к Николаю Ивановичу. – И так как вы мой соотечественник, то и серебро и билеты буду считать по 270 динаров за сто. Это я делаю для того, что люблю русских.
   – Ну, давайте.
   – Едан, два, три… – начал отсчитывать меняла, звеня серебряными динарами. – Седам, осам, девет… еданаест, дванаест, тринаест… двадесять, двадесять и едан, двадесять и два… Тут вот есть с маленькова дырочки, но в Сербии и с дырочки серебряные динары ходят, – сказал он и, отсчитав серебро, полез в ящик прилавка за билетами.
   Вскоре сербские деньги были отсчитаны. Меняла дал на два динара и цинковых разменных монет по двадцати, десяти и пяти пара, объяснив, что в динаре содержится сто пара.
   – Как во Франции во франке сто сантимов, – сказала Глафира Семеновна. – Понимаем.
   – Да ведь динар тот же франк, но только сербский. Здесь французскова система, – кивнул меняла. – А теперь, если вы любитель старинных монет, не желаете ли вы купить у меня самаво редкова монет от Бизанц?.. – обратился он к Николаю Ивановичу. – Есть от император Теодосий, есть от Константин.
   – Нет-нет. На кой они мне шут!
   – Для своего русского соотечественник я дешево бы продал.
   – Бог с ними. Прощайте. Поедем, Глафира Семеновна, – стал звать жену Николай Иванович.
   – Постойте трошечки, ваше превосходительство, – удержал его еврей. – Тогда часы английскова с музыкой не хотите ли купить?
   – Не надо. Ничего не надо, – махнул рукой Николай Иванович.
   – А то самый древний кадильница есть от Бизанцский царства?
   – Нет-нет. Не затем приехали.
   – Да вы посмотрите прежде. Такова кадильница в парижском музеум нет!
   И еврей-меняла вытащил из-под прилавка какую-то решетчатую серебряную чашку с крышкой и с изображением на ней креста.
   – Спасибо, спасибо. Мы приехали не покупать, а погулять. Пойдем, Глаша!
   Николай Иванович направился к двери.
   – Но вы посмотрите хоть, каково у меня перстень есть с большого аметист от царь Палеолог, – загородил ему дорогу еврей-меняла.
   – Спасибо, спасибо. Мы путешественники, а не собиратели редкостей.
   – Тогда, может быть, для мадам сшить чего не надо ли? Моево жена портниха и по последнево парижскаво мода шьет. Ривке! Да что же ты стоишь! Покажи благороднова даме своя работа, – крикнул еврей-меняла на свою жену.
   Та бросилась было в комнату за лавкой, но Глафира Семеновна крикнула ей:
   – Не трудитесь показывать! Я все наряды в Вене для себя закупила.
   Супруги вышли на улицу к экипажу. Еврей-меняла выскочил за ними, усадил их в экипаж и стал расспрашивать о чем-то возницу по-сербски.
   – Трогай! – крикнул Николай Иванович вознице. – Айда!
   Лошади помчались. Еврей-меняла покачал головой и крикнул:
   – Ай, какова вы экономный генерал!
   При слове «генерал» Николай Иванович самодовольно улыбнулся.
   – Вот неотвязный-то жидюга! – сказал он жене. – А удивительное дело, Глаша, что за границей меня многие за генерала принимают. Должно быть, моя физиономия…
   – Брось… – махнула ему рукой Глафира Семеновна. – Ты видишь, что еврей тебе льстит, в душу влезает, а ты уж сейчас и за настоящую монету принимаешь. Ну, однако, я есть хочу. Надо отыскать какой-нибудь ресторан, – переменила она разговор.
   – Да и у меня в животе словно кто на контрабасе играет, – согласился супруг и приказал вознице: – Братушка! Теперь вези нас в ресторан. Но чтобы добре ресторан, самый добре… Понимаешь?
   – Есте, есте, господине. Добре гостионица треба, – отвечал возница, погоняя лошадей.
   Проехав две улицы, Глафира Семеновна увидала еще двух нарядно одетых дам и девочку и раскритиковала их накидки, будто бы уж старомодные. Наконец возница завернул за угол и остановил лошадей около белого каменного дома.
   – Эво гостионица… – сказал он.
   В окнах нижнего этажа виднелись сидевшие за столами усатые и бородатые мужчины.
   – Смотри, братушка, добре ли этот ресторан? – проговорил Николай Иванович вознице.
   – Наиболий[24] ресторан, господине. Излазти[25].
   Супруги вышли из экипажа и вошли в ресторан.
   Ресторан представлял собой большую комнату со стойкой, за которой стоял совсем белокурый человек с реденькой бородкой, резко контрастируя с сидящими за столиками смуглыми и черноволосыми, как вороново крыло, мужчинами. На стойке стояли две запыленные искусственные пальмы в горшках, а среди них помещалась группа бутылок, лежали на тарелках оливки и копченая рыба, а также стоял пивной бочонок на подставках, окруженный пивными стаканами. Накурено было до невозможности. В стороне помещался французский бильярд без луз и два человека: один коротенький в гороховом пиджаке, а другой длинный в сером пиджаке – играли на нем карамбольную партию. Мужчины за столиками больше пили пиво или сидели за маленькими чашками кофе, чем ели.
   За двумя столами играли в карты.
   – Да это портерная какая-то, – сказала Глафира Семеновна и остановилась, не зная, идти ли дальше, но к супругам подскочил белокурый человек, выскочивший из-за стойки, и заговорил по-немецки:
   – Битте, мадам, битте, мейн герр…[26]
   – Дас ист ресторан? – спросила Глафира Семеновна.
   – О, я, мадам, о, я… Битте…
   – Ессен-то гут здесь? – в свою очередь задал вопрос Николай Иванович, мешая русские и немецкие слова.
   – Аллес вас нур инен гефелиг…[27]
   И белокурый человек стал усаживать супругов за столик.
   – Митаг-то есть у вас? Хабензи? – сказал белокурому человеку Николай Иванович.
   – Нет, нет. Не стану я есть митаг[28], – перебила его Глафира Семеновна и отдала приказ: – Бульон и бифштекс…
   – О, я, мадам, – поклонился блондин.
   – Ну а я съем чего-нибудь эдакаго сербского, посербистее, – проговорил Николай Иванович. – Надо же сербскую кухню попробовати. Гебензи карте.
   Блондин придвинул ему карту и отошел к себе за стойку, приставив к супругам черномазого слугу в светлом запятнанном пиджаке и в зеленом коленкоровом переднике.
   Николай Иванович стал рассматривать карточку, как вдруг над его ухом раздался возглас:
   – Сретьян дан![29] Велику радость има видеть вас, господине и мадам.
   Перед супругами стоял брюнет в очках, сосед их по вагону, и улыбался, скаля белые зубы.

Обед по-сербски

   – Ничего, – отвечал Николай Иванович. – На наш Ярославль ваш Белград смахивает, только там все-таки оживленнее на улицах.
   – На Ярославль? Гм, гм… – как бы обиделся брюнет и поправил золотые очки на глазах.
   – Да, да, – подхватила Глафира Семеновна. – А вы нам сказали, что Белград – маленькая Вена. Вот уж на Вену-то нисколько не похож. Скажите, и отчего так мало публики на улицах? Чистой публики… В особенности дам, – спросила она брюнета.
   – Мало публикум? О, это простой день. Данаске петок[30], а молим вас посмотреть, сколько публикум в праздник, в неджеля![31]
   – Но дам, дам отчего на улицах совсем не видать – вот что нас удивляет, – сказал Николай Иванович.
   – О, наши дамы… Как это по-русски? Наши дамы – добри хозяйки. Наши дамы с свои дети… – рассказывал брюнет, мешая русские и сербские слова и ломая последние умышленно, будто бы для удобопонятности.
   То же делал и Николай Иванович.
   – Однако что же я обедать-то себе не закажу! – спохватился он. – Вот что, господин, брат-славянин, – обратился он к брюнету в очках. – Молим вас, скажите, какое бы мне сербское кушанье себе заказать? Только такое, чтобы оно было самое сербское.
   – Србски? Есте, есте. Это листья от грозде с фарш от овечье мясо и соус от лук.
   – Это значит виноградные листья с бараньим фаршем.
   Грозде – виноград.
   – Есте, есте. Ее… – указал брюнет на кушанье, значащееся в карте.
   – Добре, добре… Так вот мы и закажем. Кельнер! Два бульон, два бифштекс и одну порцию вот этого сербского добра. Тащи! – отдал Николай Иванович приказ стоявшему около него слуге в зеленом переднике и тотчас же ринувшемуся исполнять требуемое. – А вино? Есте какое-нибудь сербское вино? – спросил он брюнета в очках.
   – Есте, есте. Неготинско чермно[32] вино.
   – Неготинско? Ладно. Это самый лучший сербско вино? – Есте, есте. Наиболий вино, добро вино.
   – Кельнер! Бутылку неготинского! – приказал Николай Иванович другому слуге.
   Появилось вино, появился бульон. Николай Иванович налил вина в три стакана, чокнулся со стаканом брюнета, отпил из своего стакана и поморщился.
   – Отчего это такой чернильный вкус? Словно чернила, – спросил он брюнета и стал смотреть вино на свет. – И такое же темное, как чернила.
   Брюнет не понял вопроса и отвечал, смакуя вино:
   – Добро чермно вино! Добро… Наиболий вино.
   – Ну, не скажу. По-нашему это скуловорот, а не вино.
   – Како?
   – Скуловорот. А как это по-вашему, по-сербски – не умею перевести.
   Морщилась и Глафира Семеновна, скушавши две ложки бульона.
   – Ну и бульон тоже стоит вина! – сказала она. – Сальный какой-то… Будто тоже из овечьего мяса сварен.
   – Есте, есте. С овечье месо, – кивнул брюнет.
   – Да что вы! Кто же из баранины бульон варит! То-то я чувствую, что свечным салом пахнет, – сказала Глафира Семеновна и отодвинула от себя бульон. – Скажите, неужели это самый лучший ресторан? Мы просили извозчика привезти нас в самый лучший, – спросила она брюнета. – Добре этот ресторан?
   – Наиболий немский ресторан, – кивнул брюнет.
   – Немецкий, а такой плохой, – пожала плечами Глафира Семеновна. – Так какая же это маленькая Вена! Разве в Вене так кормят!
   – Ну, на безрыбье и рак рыба, – ободрял жену Николай Иванович, съевший всю свою порцию бульона. – И из овечьего мяса бульон для разнообразия поесть не дурно. Приедем в Петербург, так будем рассказывать, что ели в Сербии бульон из овечьего мяса.
   И он придвинул к себе порцию бифштекса. Придвинула и Глафира Семеновна, отрезала кусочек и понюхала.
   – Деревянным маслом что-то припахивает, – сказала она и, положив в рот кусочек, стала жевать. – Положительно деревянное масло.
   – И я слышу, – отозвался Николай Иванович, уничтоживший уже половину бифштекса. – Но это ничего. В Неаполе ведь мы заведомо ели же бифштексы на прованском масле.
   – Так то на прованском, а это на деревянном.
   Глафира Семеновна отодвинула от себя бифштекс.
   – Брат-славянин! Оливковое это масло? Елей? Из оливок елей? – спросил Николай Иванович брюнета.
   – Олива, олива… Есте… – отвечал тот.
   – Ну вот видишь… Кушай… Ведь и деревянное масло из оливок, только похуже сорт. Кушай… Это не вредно.
   – Сам жри, а я не могу… – отчеканила жена и стала кушать белый хлеб, запивая его глоточками неготинского вина. – Завезли в такое государство, где можно с голоду помереть, – прибавила она и приказала подать себе кофе со сливками.
   Николай Иванович между тем ел поданный ему бараний фарш в виноградных листьях, жевал, морщился и силился проглотить.
   – И охота тебе всякую дрянь есть! – сказала ему Глафира Семеновна.
   – Нет, оно не совсем дрянь, а только уж очень перчено. Весь рот спалило. Очень уж что-то туда ядовитое намешано.
   Он проглотил наконец кусок и вытаращил глаза, открыв рот.
   – Добре? – спрашивал его брюнет улыбаясь.
   – Добре-то добре, только уж очень пронзительно. Что здесь имо, брат-славянин? – спросил Николай Иванович, указывая на колобок, завернутый в виноградный лист, оставшийся на тарелке.
   – Бибер[33], паприка… Добры бибер…
   Второго колобка Николай Иванович уже не стал есть и тоже спросил себе чашку кофе.
   – Ну, все-таки настоящего сербского блюда попробовал, хотя и опалил себе рот, – сказал он себе в утешение. – Зато уж самая что ни на есть славянская еда!
   За питьем кофе супруга стала расспрашивать брюнета в очках, есть ли в Белграде какие-нибудь увеселения, но оказалось, что никаких. Театр имеется, но труппа в нем играет только зимой наездом. Есть концертный зал, но концертов ни сегодня, ни завтра в нем нет. Есть какой-то кафешантан, но брюнет, назвав его, тотчас же предупредил, что дамы туда не ходят.
   – Так что же мы здесь делать-то будем? – сказала Глафира Семеновна. – Знаешь что, Николай? Расплачивайся за прекрасную еду, поедем сейчас посмотреть дветри здешние церкви, и если можно сегодня вечером, то сегодня же и покатим дальше.
   – Да, пожалуй… – согласился муж. – Меня и самого этот Белград что-то не особенно интересует. Пустынный город. Теперь в Софию. К другим братушкам.
   – Поедем, поедем… Здесь с голоду помрешь. Нельзя же только одним кофеем с булками питаться. Авось у болгар в Софии лучше и сытнее. А здесь только одно овечье мясо. Помешались на овечьем мясе.
   Супруги начали расспрашивать брюнета, когда отходит поезд в Софию. Оказалось, что поезд, направляющийся в Софию и в Константинополь, проходит только один раз в день через Белград, именно в те вечерние часы, когда супруги вчера сюда приехали.
   – Тогда сегодня вечером и уедем! – еще раз подтвердила Глафира Семеновна и до того обрадовалась, что она сегодня уедет из Белграда, что даже просияла. – А теперь возьми мне, Николай, пяток апельсинов, – указала она на апельсины на буфете. – Будем ездить по городу, так я съем парочку в экипаже. Не перед кем тут церемониться на улице.
   Дайте сюда апельсинов! – крикнула она слуге по-русски. – Портогало! – перевел слуге брюнет.
   – Портогало апельсины-то по-сербски. Надо запомнить. Ты запиши, Глаша, – сказал Николай Иванович и стал рассчитываться со слугой, подавшим тарелку с апельсинами, за все съеденное и выпитое.

Ну, прощай Белград!

   Было под вечер. Осмотрев немногочисленные храмы Белграда и не найдя в них ни особенных древностей, ни великолепия, присущего даже некоторым русским богатым сельским церквам, супруги Ивановы возвратились к себе в гостиницу, но лишь только стали подниматься по лестнице домой, как на площадке столкнулись с евреемменялой. На двух имеющихся на площадке стульях меняла расположился с каким-то линючим тряпьем и, вытащив из кучи что-то рыжевато-красное, потряс им перед Николаем Ивановичем и воскликнул:
   – Самова древнего желетка от самого древнего сербский царь! От девятой столетий! Купите, ваше превосходительство!
   – Ничего нам не надо! Ничего. Пропустите, пожалуйста! – оттолкнул его тот, проходя в коридор гостиницы, но еврей бежал за ним сзади, совал Глафире Семеновне в руки кинжал в бархатных ножнах и предлагал:
   – Купите, мадам, супругу для кабинет! Дамаскова сталь ятаган от янычар. Янычарскова кинжал – и всего только сорок динаров бумажками.
   – Зачем нам такая дрянь? Этой дряни у нас и в Петербурге на толкучке много, – сказала Глафира Семеновна, сторонясь от еврея, и вошла в отворенную мужем дверь своего номера. – Вот неотвязный-то! Сюда прилез, – прибавила она.
   А еврей кричал из-за двери:
   – Таково янычарсково кинжал в Петербурге на толкучке? Пхе… Приедут господа англичане – мне сто динаров дадут, но я хотел услужить для хорошего русского соотечественник. Мадам! Хотите самова лучшего турчанский головной убор?
   Супруги ничего не отвечали, и еврей умолк.
   – Как он мог узнать, где мы остановились? – удивился Николай Иванович. – Ведь мы не говорили ему своего адреса.
   – А у извозчика. Помнишь, он вышел нас провожать на улицу и стал что-то по-сербски расспрашивать извозчика, – догадалась Глафира Семеновна. – Ну, надо укладываться, – сказала она, снимая с себя пальто и шляпку. – И для кого я наряжалась сегодня, спрашивается? Кто меня видел? Нет, я от братьев-славян уезжаю с радостью. Совсем я разочарована в них. Ни сами они не интересны, и ничего интересного у них нет.
   – А вот болгары, может быть, будут интереснее сербов. Ведь в сущности настоящие-то нам братья те, а не эти. Эти больше как-то к немцам льнут. Почти все они знают немецкий язык, мебель и постели у них на венский немецкий манер, – указал Николай Иванович на обстановку в комнате. – И даже давешний самый лучший их ресторан немецкий. Ведь белобрысый-то давешний буфетчик, что за стойкой стоял, немец. Нет, я уверен, что болгары будут совсем на другой покрой.
   – Ну, прощай Белград!
   Глафира Семеновна сняла с себя шелковое платье и принялась его укладывать в дорожный сундук. Николай Иванович, помня наставление звонить три раза, чтобы вызвать кельнера и потребовать от него счет, позвонил три раза, но явилась косматая «собарица».
   – А где же кельнер ваш? Я три раза звонил, – спросил он. – Ну, да все равно. Счет нам, умница, мы уезжаем часа через два.
   «Собарица» таращила глаза и не понимала.
   – А! Мастило и перо! Добре, господине, – кивнула она, убегая за дверь, и через минуту явилась с чернильницей и пером.
   – Да разве я у тебя это спрашивал? Ступай вон! – крикнул Николай Иванович на «собарицу» и отправился вниз к швейцару за счетом.
   Через несколько времени он явился, потрясая листиком бумажки.
   – Рачун – вот как счет называется по-сербски, – проговорил он, показывая жене. – Вот тут напечатано.
   – Ну что, сильно ограбили? – спросила жена.
   – Нет, ничего. За свечи и лампу два динара поставили, за вчерашнюю еду и чай восемь динаров, а за прислугу и постели ничего не поставили.
   – Еще бы за эдакую прислугу да что-нибудь ставить!
   – Но зато за отопление целый динар поставлен.
   – Как за отопление? Мы даже и не топили.
   – А давеча утром-то малец в опанках связку дров притащил – вот за это и поставлено. «Ложенье» по-ихнему. Тут в счете по-сербски и по-немецки. «Хицунг – ложенье». Ну да черт с ними! Только бы поскорее выбраться отсюда. Я через час заказал карету, поедем на железную дорогу пораньше и поужинаем там в буфете. Авось хоть в железнодорожном-то буфете нас получше покормят!
   Поезд, отправляющийся в Софию и Константинополь, приходил в Белград в девять часов с половиной, а супруги в семь часов уезжали уж на железную дорогу. Вытаскивать в карету их багаж явился весь штат гостиничной прислуги, и, что удивительно, даже тот «кельнер», которого Николай Иванович не мог к себе дозвониться, суетился на этот раз больше всех. Он оттолкнул «собарицу» от Глафиры Семеновны, стал ей надевать калоши, вырвал из рук у Николая Ивановича трость и зонтик и потащил их с лестницы. Карета была что вчера и сегодня днем, на козлах сидел тот же длинноусый возница в бараньей шапке. Прислуга от усердия буквально впихивала супругов в карету. Наконец, все протянули руки пригоршнями и стали просить бакшиш. Виднелись с протянутыми руками лица, совершенно незнакомые супругам. Николай Иванович, наменявший уже в дорогу никелевых монеток по десяти пара, стал раздавать по три, четыре монетки в руку, а швейцару сунул динар, за что тот наградил его превосходительством, сказав:
   – Захвалюем, екселенц!
   – Гайда! – крикнул вознице кельнер, когда раздача кончилась, и лошади помчались.
   Карета ехала по знакомым со вчерашнего дня улицам. Было всего только семь часов, а уж магазины и лавки были все заперты. В окнах обывательских домов была почти повсюду темнота, и только открытые кафаны[35] светились огнями.
   Вот и станция железной дороги. Карета остановилась. Дверцу ее отворили, и перед супругами предстал носатый полицейский войник, сопровождавший их вчера на козлах от станции до гостиницы.
   – Помози Бог! – приветствовал он их улыбаясь и протянул в карету руки за багажом.

Поехали

   Полицейский войник перетащил весь ручной багаж супругов Ивановых из кареты, и супруги в ожидании поезда расположились в станционном буфете за одним из столиков. Помещение буфета было очень приличное, на европейский манер, отделанное по стенам резным дубом. На стойке были выставлены закуски, состоявшие из консервов в жестянках, сыр, ветчина; но в горячих блюдах, когда супруги захотели поужинать, оказался тот же недостаток, что и вчера в гостинице престолонаследника. Кельнер в горохового цвета пиджаке и в гарусном шарфе на шее представил карту с длиннейшим перечнем кушаний, но из горячего можно было получить только овечье мясо с рисом да сосиски, чем и пришлось воспользоваться. Овечье мясо, впрочем, было свежеизжаренное и в меру приправлено чесноком.
   Железнодорожный буфет был почти пуст, пока супруги ужинали. Только за одним еще столиком сидели два бородача и усач и пили пиво. Усач был хозяин буфета. Он оказался сносно говорящим по-русски и, когда супруги Ивановы поужинали, подошел к ним и справился, куда они едут.
   – Ах, вы говорите по-русски? – обрадовался Николай Иванович. – В Софию, в Софию мы едем. Посмотрели сербов, а вот теперь едем болгар посмотреть.
   – Если вы едете до Софья, – сказал буфетчик, – то на статион вы никакой кушанья не получите, а потому молимо взять с собой что-нибудь из моего буфет.
   – А когда мы приедем в Софию?
   В пояснение своих слов буфетчик показал один указательный палец.
   – А если так рано приедем, то зачем нам еда? Мы уж поужинали, – отвечала Глафира Семеновна. – Да у меня сыр и хлеб есть.
   Но Николай Иванович запротестовал.
   – Нет-нет, без еды нельзя отправляться, тем более что нас предупреждают, что на станциях ничего не найдешь, – сказал он. – Утром проснемся рано, и есть захочется. Ну, что вы имате? Говорите. Курица жареная есть? Кокош… по-сербски. Есть холодная жареная кокош?
   – Есте, есте, господине.
   – Не на деревянном масле жареная? Не на оливковом?
   – Нет, нет, господине.
   – Ну, так вот тащи сюда жареную курицу да заварите нам в нашем чайнике нашего чаю. Глаша! Давай чайник.
   И опять извлечен завязанный в подушках металлический дорожный чайник.
   Принесена жареная курица, приготовлен для дороги чай, и Николай Иванович начал рассчитываться с хозяином за ужин и за взятую в дорогу провизию сербскими кредитными билетами, как вдруг подошел к нему словно из земли выросший полицейский войник и стал его звать с собой, повторяя слова «касса» и «билеты».
   – А! Отворили уж кассу! Ну, пойдем брать билеты. А ты, Глаша, тут посиди, – сказал Николай Иванович и направился за войником.
   – Николай! Николай! Только ты, бога ради, не ходи с ним никуда дальше кассы, а то он тебя куда-нибудь завести может, – испуганно сказала Глафира Семеновна. – Я все еще за вчерашнюю таможенную историю боюсь.
   – Ну вот, выдумай еще что-нибудь!
   Николай Иванович ушел из буфета и довольно долго не возвращался. Глафира Семеновна начала уже не на шутку тревожиться о муже, как вдруг он появился в буфете и, потрясая рукой с билетами и квитанцией от сданного багажа, восклицал:
   – Нет, каковы подлецы!
   – О господи! В полицию тебя таскали? Ну, так я и знала! – в свою очередь воскликнула Глафира Семеновна. – Да прогони ты от себя этого мерзавца! Чего он по пятам за тобой шляется!
   – Войник тут ни при чем. Нет, каковы подлецы! – продолжал Николай Иванович, подойдя уже к столу. – Ни за билеты, ни за багаж не берут сербскими деньгами, которые я давеча выменял у жида.
   – Это сербскими-то бумажками? – спросила Глафира Семеновна.
   – Да, да… Золотом им непременно подай. И правила показывают. «Билеты проездные мы, говорит, только за золото продаем». Принужден был им заплатить в кассе французским золотом. Еще хорошо, что нашлось. А не найдись золота – ну и сиди на бобах или поезжай обратно в гостиницу.
   – А много у тебя этих сербских бумажек еще осталось?
   – Рублей на пятьдесят будет. Где их теперь разменяешь!
   – Ну, в Софии разменяешь. Или не разменяет ли тебе буфетчик?
   Бумажки были предложены буфетчику, но тот отказался разменять, говоря, что у него такого количества золота нет.
   – Ты говоришь, в Софии разменяют, – сказал Николай Иванович жене. – Уж ежели их здесь не везде берут, так как же их в Софии возьмут! София совсем другое государство.
   – Ну вот… Те же братья-славяне. Меняла какой-нибудь наверное разменяет.
   Войник между тем суетился около ручного багажа и забирал его.
   – Чего вы тут вертитесь! – крикнула на него раздраженно Глафира Семеновна. – Подите прочь!
   Войник заговорил что-то по-сербски и упоминал слово «ваген». В это время раздались свисток паровоза, глухой стук поезда и зазвонил станционный звонок. Пришел из Вены поезд, направляющийся в Софию и Константинополь.
   – В вагон он нас сажать хочет, – сказал Николай Иванович про войника. – Ну, сажай, сажай, что с тобой делать. За вытаскивание из кареты багажа получил, а теперь еще столько же получить хочешь? Получай… Только, братушка, чтоб места нам были хорошие. Слышишь? Добры места. Пойдем, Глафира Семеновна.
   И супруги направились вслед за войником садиться в вагон.
   Когда они вышли на платформу, движение на ней было еще меньше вчерашнего. Приезжих в Белград было только трое, и их можно было видеть стоящими перед полицейским приставом, рассматривающим около входа в таможню их паспорта. Отправляющихся же из Белграда, кроме супругов Ивановых, никого не было. Супруги сели в вагон прямого сообщения до Константинополя, и, на их счастье, нашлось для них никем не занятое отдельное купе, где они и разместились.
   – Добре вечер, захвалюем… – сказал войник, поблагодарив за подачку нескольких никелевых монет, и удалился.
   Глафира Семеновна стала хозяйничать в вагоне.
   – Прежде всего, надо разостлаться и улечься, – сказала она, развязывая ремни и доставая оттуда подушку и плед. – Увидят лежащую даму, так поцеремонятся войти. А ты не кури здесь, – обратилась она к мужу. – Пусть это будет купе для некурящих.
   – Да не беспокойся. Никто не войдет. Отсюда пассажиры-то, должно быть, не каждый день наклевываются. Посмотри, вся платформа пуста.
   И действительно, на платформе не было ни души: ни публики, ни железнодорожных служащих.
   Прошло с четверть часа, а поезд и не думал трогаться. От нечего делать Николай Иванович прошелся по вагону, чтобы посмотреть, кто в нем сидит. Двери купе были отворены. В одном из купе лежал на скамейке врастяжку и храпел всласть какой-то турок в европейском платье, а o том, что это был турок, можно было догадаться по стоявшей на столике у окна феске. Против него на другой скамейке сидел сербский или болгарский православный священник в черной рясе и черной камилавке и чистил апельсин, собираясь его съесть. В другом купе было пусто, но на сетчатых полках лежали два франтовских чемодана с никелевыми замками, висело рыжее клетчатое пальто с пелериной и на столе стоял цилиндр. Еще одно купе было заперто, но из-за запертых дверей слышалась польская речь. Раздавались два голоса. Николай Иванович вернулся к себе в купе и сообщил о своих наблюдениях жене.
   Прошло еще полчаса, а поезд и не думал отправляться.
   – Когда же, однако, мы поедем? – забеспокоилась Глафира Семеновна, поднялась и вышла на площадку, чтобы спросить у кого-нибудь, когда отойдет поезд.
   Две бараньи шапки везли ее сундук на тележке.
   – Боже мой! Еще только наш багаж в вагон везут! – сказала она и крикнула шапкам: – Скоро поедем?
   – Еданаест и половина… – послышался ответ.
   – Боже мой! Еще полчаса ждать, – проговорила она и, войдя в вагон, сообщила об этом мужу.
   – Ну так что ж, посидим подождем. Вот я чайку из нашего чайника напьюсь. Признаюсь, я даже люблю так, не торопясь. Это напоминает наши маленькие русские дороги. Там иногда на станции просто какого-нибудь Ивана Ивановича ждут, который непременно обещался сегодня ехать с поездом, – отвечал Николай Иванович.
   – Ну нет, уж этого я не люблю. Ехать так ехать.
   – И поедем в свое время. А то лучше, что ли, если такая спешка железнодорожной станции в Берлине? Там еле успеваешь сесть в вагон, да и то рискуешь попасть не в тот, в какой надо, и очутиться вместо Кельна в Гамбурге! Да ведь ты помнишь, какая с нами была история, когда мы на Парижскую выставку ехали! Думали, едем в Париж, а попали черт знает куда.
   Но вот раздался второй звонок, и из буфета стали показываться на платформы железнодорожные служащие. Затем началось постукивание молотком колес у вагонов. В вагон влез худой и длинный англичанин с рыжей клинистой бородой, в желтых ботинках, в сером клетчатом пиджаке и триковой шапочке с двумя триковыми козырьками. На нем висели на ремнях баул с сигарами, бинокль в чехле и моментальный фотографический аппарат. Англичанин направился в купе, где висело клетчатое пальто.
   Но вот и третий звонок. Раздались звуки рожка, свисток локомотива, и поезд тронулся, уходя со станции.
   Супруги Ивановы стояли у открытого окна и смотрели на платформу. Вдруг Глафира Семеновна увидала вчерашнего таможенного чиновника, стоявшего на платформе и смотревшего прямо в окна вагона.
   – Вчерашний мой мучитель, – быстро сказала она мужу и показала чиновнику язык, прибавив: – Вот тебе за вчерашнее!

Ночной переполох

   Стучит, гремит поезд, увозя супругов Ивановых из Белграда по направлению к Константинополю. Глафира Семеновна сняла корсет и сапоги и, надев туфли, стала укладываться на скамейку спать уже «набело», как она выражалась, то есть до утра. Николай Иванович вынул книгу «Переводчик с русского языка на турецкий» и хотел изучать турецкие слова, но вагон был плохо освещен и читать было невозможно. В купе вошел сербский кондуктор с фонарем, без форменного платья, но в форменной фуражке, приветствовал словами: «Добри вечер, помози Бог» – и спросил билеты.
   Билеты поданы, простригнуты, но кондуктор не уходит, смотрит на лежащую на скамье Глафиру Семеновну и, улыбнувшись, говорит что-то по-сербски…
   – Представь себе, я хоть и не понимаю слов его, но знаю, о чем он говорит, – сказал Николай Иванович жене. – Да, да… – обратился он к кондуктору, тоже улыбаясь. – Молим вас никого к нам в купе не пускать – и вот вам за это динар. Динар здесь и динар потом, когда приедем в Софию, получите.
   Кондуктор тоже понял, и когда Николай Иванович дал ему динар, поклонился, поблагодарил, сказав уже не сербское «захвалюен», а «мерси», и затворил дверь.
   – Удивительно, как я насобачился по-сербски – все понимаю, – похвастался Николай Иванович перед женой.
   – Ну, еще бы этого-то не понять! У него глаза были просящие, – отвечала супруга.
   Глафира Семеновна скоро уснула и начала выводить носом легкие трели, но Николаю Ивановичу долго не спалось. Он несколько раз выходил из купе в коридор вагона и смотрел в окно. Светила с неба луна. Расстилалась Топчидерова равнина. Изредка при лунном свете белели купой сербские поселки, темными пятнами казались вдали стоявшие кусты леса. С особенным грохотом перелетал поезд по мостам через разыгравшиеся вешними водами ручьи, серебрящиеся при лунном свете.
   У соседей купе были отворены. Англичанин, переодевшись в какой-то белый колпак и такую же куртку, читал при свечке, вставленной в дорожный подсвечник, пришпиленный к обивке дивана, какие-то бумаги. Сосед турка поп тоже спал, не тараторили больше и польки в своем купе.
   Три раза ложился Николай Иванович на своем диване, силился заснуть, но не мог, вставал и закуривал папиросу. Поезд останавливался уже на нескольких станциях. Кондукторы выкрикивали: Паланка, Батицина, Ягодина, Чуприя, Сталац, Алексинац. На всех станциях пусто. Нет ни выходящих из вагонов пассажиров, ни входящих, да и станционной прислуги не видать. Стоит у колокольчика какая-то одинокая баранья шапка с фонарем – вот и все. Николай Иванович посмотрел на часы. Был третий час в начале. От скуки, а не с голоду Николай Иванович принялся есть жареную курицу, захваченную из буфета в Белграде, хотел съесть только ножку да крылышко, но, к немалому своему удивлению, съел ее всю и запил холодным чаем. Полный желудок заставил его наконец задремать, и он заснул сидя, выронив из руки потухшую папиросу. Спал он с добрый час и проснулся от холода. В вагоне действительно было холодно. Он вскочил с дивана, бросился в коридор к окну и увидал, что поезд идет уже в горах, покрытых снегом. Запасный путь, который он мог видеть, был в снегу. Николай Иванович вздрогнул.
   «Вот так штука! Уж туда ли мы едем? – мелькнуло у него в голове. – В Белграде была весна, поехали к югу, и вдруг зима! Не перепутал ли нам этот носатый войник в Белграде поезд? Взял да и посадил не туда. Какой же это юг? Ведь это север, если такой снег».
   И он начал будить жену.
   – Глаша! Глаша! Кажется, мы не туда едем! – теребил он ее за рукав. – Проснись, голубушка! Кажется, мы не туда едем. Не в тот вагон попали.
   – Да что ты! – воскликнула Глафира Семеновна, горохом скатываясь с дивана.
   – Не туда. Взгляни в окошко – зима. Мы на север приехали.
   Глафира Семеновна бросилась к окну.
   – Действительно, снег. Боже мой! Да как же это так случилось, что мы перепутались? – дивилась она. – А все ты… – накинулась она на мужа.
   – Здравствуйте! Да я-то чем виноват?
   – Должен был основательно расспросить. А ты вверился этому носатому войнику!
   Начался довольно громкий спор в коридоре, так что англичанин, все еще читавший, запер дверь купе, а из другого купе выглянул священник и стал прислушиваться к разговору. У Николая Ивановича мелькнула вдруг мысль обратиться за разъяснением к священнику, и он, поклонившись ему, спросил, ломая язык:
   – Молим вас, отче, реките нам, куда мы едем по сей железнице? Нам нужно на юг, в Софию, а вокруг снег…
   – В Софию и едете, – чисто и внятно проговорил по-русски священник.
   – Батюшка! Да вы хорошо говорите по-русски! – воскликнули в один голос супруги.
   – Еще бы… Я учился в Петербурге в духовной академии.
   – Как приятно! Боже мой, как приятно! Так мы не ошиблись? Мы в Болгарию едем? В Софию? – спрашивал у священника Николай Иванович.
   – В Софию, в Софию.
   – Но отчего же севернее в Белграде была весна, а здесь зима.
   – Мы в горах, въехали на горы. Находимся в гористой местности, а здесь всегда весна задерживается. В Болгарии, и именно в Софии, вас, быть может, встретит настоящая зима.
   – Слышишь, Глаша? Вот хорошо, что ты захватила с собой теплое пальто на куницах, – обратился Николай Иванович к жене.
   – Я всегда хорошо делаю. А вот нехорошо, что ты зря меня будишь. Я так отлично спала, а ты вдруг: «Глаша, Глаша! Не туда попали! Беда! Не в том поезде едем»! – передразнила мужа Глафира Семеновна и отправилась укладываться спать.
   – Простите, батюшка, что и вас мы обеспокоили своим спором, – сказал Николай Иванович священнику. – Мы и вас разбудили.
   – Ничего, ничего, заснуть успею. Времени много.
   – Ну, так покойной ночи. А меня, кстати, благословите.
   И Николай Иванович протянул перед священником пригоршни.
   – Сыне, сыне… Здесь, кажется, не место… – смешался несколько священник, однако все-таки благословил Николая Ивановича, и они расстались.
   Николай Иванович пришел в свое купе. Глафира Семеновна уже лежала.
   – Дурак! Только понапрасну будишь, – проговорила она.
   Он промолчал и лег на скамейку. Вскоре он услыхал, как Глафира Семеновна начала посвистывать носом, а потом и сам заснул.
   Проснулся он от стука в дверь. Глафира Семеновна полулежала, приподнявшись сфинксом, и спрашивала:
   – Кто там?
   Огонь в вагоне уже погас. На дворе светало.
   – Кто там?! – закричал в свою очередь Николай Иванович, открывая дверь купе. – Чего нужно?
   – Станция Пирот! Сербская граница! Паспорта позвольте! – произнес довольно правильно по-русски полицейский чиновник в австрийского образца кепи и со шнурами на плечах пальто.
   – Вы сербский?
   – Сербский.
   – В Белграде уж у нас смотрели паспорты.
   – А здесь, на границе, еще надо посмотреть. Ведь у вас в России на границе смотрят же.
   Николай Иванович полез в карман за паспортом.

Хороша страна Болгария

   – Ну, слава богу, поехали. Можно еще поспать, – сказала Глафира Семеновна, легла и только заснула, как явился кондуктор.
   Оказалось, что он явился, чтобы откланяться супругам и получить обещанный динар.
   – Добре почилы ове ночае? – спросил он супругов и сообщил, что он едет только до следующей станции. – В Цариброд блгарски кондуктор буде, – прибавил он и протянул руку.
   Николай Иванович дал ему второй динар и спросил:
   – На Цариброд митница?
   – Блгарска митница, – кивнул кондуктор и удалился.
   – Глаша! Не спи! Сейчас новое испытание будет. Въезжаем в болгарскую землю. Таможня, – сказал Николай Иванович лежавшей жене.
   – Слышу, слышу. Какой тут сон! Давно уж проснулась. Наказание эти таможни!
   А поезд останавливал уже ход и подкатил к деревянному домику с надписью: «Цариброд». На платформе стоял болгарский офицер и два солдата в форме, напоминающей совсем русскую форму. Солдаты были даже в фуражках без козырьков, в серых шинелях русского покроя и с револьверами у пояса. Кроме них, на платформе были начальник станции в статском платье и, как у нас в России, в красной фуражке, бакенбардист в пальто и шляпе котелком и несколько бараньих шапок в бараньих куртках шерстью вверх.
   Все это тотчас же полезло в вагоны. Чиновник в шляпе котелком оказался таможенным чиновником, бараньи шапки – его подчиненными. Войдя в купе супругов, он тотчас же бросил взгляд на две громадные подушки, улыбнулся и спросил по-русски:
   – Русские?
   – Да, да… Самые что ни на есть русские… Едем из Петербурга, – отвечал Николай Иванович.
   – Не везете ли сигар, табаку, чаю? – задал вопрос человек в шляпе котелком. – Это все ваши вещи?
   И прежде чем супруги успели ответить что-нибудь, он уже начал лепить на саквояжи и картонки таможенные ярлычки, гласящие «прегледано». Глафира Семеновна начала было открывать свои баульчики, чтобы показать, что в них, но он сказал:
   – Не трудитесь, не трудитесь. Ничего не надо. Есть у вас что-нибудь в багажном вагоне?
   – Ах, как же. Сундук с бельем и платьем.
   – Тогда пожалуйте в таможню. Надо и на него налепить пропуск.
   Чиновник поклонился и удалился.
   – Вот учтивый-то таможенник! – воскликнула Глафира Семеновна после его ухода. – Даже и не верится что-то, что это таможенный. Боже мой! Да если бы они все-то такие были! И как прекрасно говорит по-русски!
   Ну, я пойду в таможню.
   – Пусти, лучше я схожу, – предложил Николай Иванович.
   – Нет, нет. Это такой элегантный человек, что с ним даже приятно. А уж если хочешь, то пойдем вместе.
   И супруги стали выходить из вагона.
   – Позвольте ваши паспорта, – на чистейшем русском языке обратился к ним на платформе офицер.
   – Боже мой! Как здесь в Болгарии хорошо говорят по-русски! Я не ожидала этого, – проговорила Глафира Семеновна, улыбаясь офицеру.
   – Не везде, мадам. Это только здесь, на границе, – отвечал офицер, принимая из рук Николая Ивановича паспорт, и прибавил: – Обратно получите в ва гоне.
   При досмотре сундука Глафира Семеновна еще больше очаровалась таможенным чиновником. Оказалось, что он не допустил ее даже открыть свой сундук и сейчас же налепил таможенный ярлык. Уходя из таможни, она расхваливала мужу даже бакенбарды чиновника, его глаза и называла даже аристократом.
   – Ну какой же, милая, он аристократ… – возразил было Николай Иванович.
   – Аристократ, аристократ! – стояла на своем Глафира Семеновна. – Только аристократы и могут быть так утонченно вежливы. А какая неизмеримая разница с носатым сербским таможенным, который у меня даже ветчину нюхал! В сыре что-то искал! В апельсинах под кожей контрабанду найти думал.
   Супруги опять вошли в вагон.
   – А как приятно въезжать-то в такое государство, где такие прекрасные чиновники! – не унималась Глафира Семеновна.
   – Ну да уж довольно, довольно. Совсем захвалила, – останавливал ее муж.
   Вошел офицер и возвратил паспорты.
   – Надо что-нибудь заплатить за прописку? – спросил его Николай Иванович.
   – В Болгарии ничего не берется, – был ответ.
   – Ну, вот как отлично! А на сербской границе с нас взяли что-то четыре с половиной динара.
   – Да разве можно сравнивать Сербию с Болгарией! Ведь это день и ночь… – вставила свое слово Глафира Семеновна, но офицер уже исчез.
   – Погоди, матушка, хвалить-то, погоди… Ведь еще только нос показала в Болгарию, а что дальше будет – неизвестно, – говорил муж.
   – Нет, это уж сейчас видно, что болгары симпатичный народ. Ты посмотри, какие добродушные лица.
   – А по-моему, такие же усатые, такие же носатые!
   – Оставь, пожалуйста. Тебе только бы прекословить мне.
   В коридоре вагона показался мальчик с подносом, на котором стояли чашки, и предлагал кофе. Заглянул он и в купе супругов.
   – Давай, давай сюда! – поманила мальчика Глафира Семеновна. – От таких учтивых людей и кофей-то приятнее выпить, – прибавила она, взяв чашку кофе.
   Взял себе чашку и Николай Иванович и воспользовался случаем, чтобы поручить мальчику заварить чаю в металлическом чайнике.
   – Кипятку сюда, кипятку. Горячей воды, – толковал он мальчику. – Понял? Ну, айда! На чай получишь.
   Мальчишка помчался к себе в буфет под вывеску «Гостильница» и сейчас же вернулся обратно с чайником, сказав:
   – Ну, вот спасибо тебе, спасибо, милый, – благодарила его Глафира Семеновна. – И какой симпатичный мальчишка! Николай Иваныч, его надо хорошенько наградить.
   – Ну, вот тебе за это полдинара на чай.
   Николай Иванович дал ему несколько никелевых монет, но мальчик, посмотрев на них, сказал: «Србски пара» – и возвратил обратно.
   – Да разве сербские деньги вы не берете? – удивился Николай Иванович. – Ведь от тех же братьев-славян.
   – Леви треба, блгрски леви…
   – Ну а болгарских денег у меня, брат, нет. Вот разве маленький французский золотой?
   И Николай Иванович показал десятифранковик.
   – Добре, добре… – закивал мальчишка, схватил золотой, чашки из-под кофе и исчез, побежав за сдачей.
   – Не надул бы как, постреленок, – сказал Николай Иванович.
   – Ну вот. Эдакие деликатные люди! – ответила Глафира Семеновна.
   А между тем раздался звонок.
   – Надует… – бормочет Николай Иванович. – Разве пойти самому за ним?
   И еще звонок.
   – Бежит, бежит мальчишка! – кричит Глафира Семеновна, смотря в окно.
   Мальчишка вскакивает в вагон, бросает серебряные деньги на скамейку и выпрыгивает вон из вагона. Поезд трогается.
   – Ну что? Не говорила ли я тебе, что не надует? – проговорила Глафира Семеновна мужу.
   – Погоди, надо прежде сосчитать деньги, – отвечал Николай Иванович и, сосчитав, сказал: – Сдачу принес, это точно, но за две чашки кофею с двумя булками четыре франка взял, а вряд ли это на самом деле четыре франка стоит.
   – Ну что тут! Брось! Я очень рада, что перепала болгарскому мальчишке малая толика, – отвечала Глафира Семеновна.
   Поезд катил на всех парах.

Прибытие в Софию

   Поезд мчался в покрытых снегом горах. Всходило солнце и освещало всеми цветами радуги снежные вершины. Панорама видов была великолепная. Поднялись и проходили по Драгоманову перевалу. Супруги сидели у окна и любовались роскошными горными видами. Под влиянием хорошей солнечной погоды с легким морозцем, роскошных видов, меняющихся перед глазами, а главное, любезности болгарского таможенного чиновника Глафира Семеновна сидела в восторженном состоянии и расхваливала болгар. Восторг ее не расхолодил и болгарский кондуктор, сменивший сербского кондуктора, пришедший простригать билеты и также заявивший, что «если супруги желают остаться одни в купе, то…».
   – Получите, получите… – воскликнула Глафира Семеновна, не дав ему кончить фразу. – Николай Иванович, дай ему динар, – обратилась она к мужу.
   – Лёв уж, а не динар. Лёвы здесь, – отвечал муж. – Но я не понимаю, зачем здесь-то давать? Теперь день, спать мы не станем и часа через четыре приедем в Софию.
   – Дай, дай… Раньше кондукторам давали, так надо и этому дать. Дай ему даже два лёва.
   Два лева даны. Кондуктор поблагодарил и стал удаляться. Глафира Семеновна посмотрела на него вослед в свое золотое пенсне и снова обратилась к мужу:
   – Ты не находишь, что он очень похож на итальянского певца Котони?
   – Кто? Кондуктор-то? Вот уж нисколько!
   Подъехали к станции Сливница. На платформе стояли черномазые мужики и бабы в пестрых платках. Бабы продавали молоко в пузатых глиняных кувшинах. Глафира Семеновна и на них начала умиляться.
   – Ты посмотри, какие у них добродушные лица, – указывала она мужу.
   – Не нахожу. По-моему, такие же, как у сербов, которые тебе не нравились.
   – Да что ты, что ты! У сербов лица носатые, насупившиеся брови дугой, и смотрят они исподлобья, а тут веселый, открытый взгляд. Нет, ты это говоришь для того, чтобы только противоречить мне.
   Глафира Семеновна купила даже у одной из баб кувшинчик с молоком, заткнутый сеном, но пить молоко не смогла. Оно было или козье, или от буйволицы, тянулось и, кроме того, припахивало навозом.
   – Вот тебя добродушная баба и поднадула на молоке, – подсмеивался Николай Иванович.
   – Нисколько не поднадула. А я сама была виновата, что не спросила у нее, какое это молоко. Ну да все равно, кувшин останется в воспоминание.
   За Сливницей начали спускаться из горных ущелий в равнину Софии. Вот и Костинброд – последняя станция перед Софией, о чем супругам сообщил болгарский священник, вышедший из своего купе и остановившийся у окна в коридоре. Глафира Семеновна стала быстро собирать свои вещи и увязывать их в ремни. Николай Иванович подошел к священнику, поздоровался и начал рассматривать его. Кроме черной камилавки, священник этот ни по манерам, ни по одежде ничем не отличался от наших священников. Та же ряса с широкими рукавами, та же манера держать руки на желудке при разговоре.
   – Какие дивные места-то мы проезжали давеча, – сказал священник. – Какие неприступные горы! Когда-то эти горы кишели разбойниками.
   – Да на кого тут было нападать-то разбойникам? – усомнился Николай Иванович. – И при железной-то дороге очень мало движения.
   – На проезжих они не особенно много и нападали, но они целые села, целые города держали в страхе и брали с них дань.
   Когда в коридор к ним вышла Глафира Семеновна, священник указал в даль, видневшуюся из окна, и сказал:
   – А вон уж купола и минареты Софии виднеются. До освобождения Болгарии это все были турецкие мечети.
   – Ну а теперь превращены в болгарские храмы?
   – Нет, болгарский народ не особенно религиозен и не заботится об увеличении церквей. В Софии одна мечеть превращена в тюрьму, другая в интендантский склад, третья еще во что-то. Одна мечеть оставлена туркам для богослужения.
   Глафира Семеновна начала его расспрашивать, что в Софии есть достопримечательного для осмотра, на что он отвечал:
   – Да ничего. София город, только еще начинающий возрождаться. А по-моему, даже и не возрождаться, а зарождаться, хотя и помнит он императора Траяна. В старину он назывался по-болгарски Средец, но обширностью и богатством никогда не отличался. Брали его несколько раз турки, брали несколько раз венгры – вот и все. От римского владычества, впрочем, там остались остатки стен. Вот по Витошкой улице поедете, так остатки этих римских стен там, но интересного они из себя ничего не представляют. Улиц хороших в Софии только две: Витошка улица, про которую я сказал, да Дондуковский бульвар.
   – Стало быть, по-вашему, в Софии и смотреть нечего? – спросил Николай Иванович.
   – Как вам сказать?.. – развел руками священник. – Смотреть все можно.
   – Нет, я спрашиваю только про интересное.
   – И интерес зависит от точки зрения. Вот с нами в поезде едет один англичанин, так он едет в Софию специально для того, чтобы посмотреть то место на улице, где был убит Стамбулов, – вот и все.
   София совсем уже была близко. Минареты мечетей ясно выделялись вдали. Поезд убавлял ход.
   – А где бы нам, батюшка, получше остановиться в Софии? – спросила Глафира Семеновна священника.
   – В Софии теперь все гостиницы хороши, все заново отделаны. Остановитесь в гостинице «Болгария», в гостинице «Одесса», «Империал», «Метрополь», у братьев Ивановых в номерах. Везде хорошо и недорого, если вы будете сравнивать с русскими или заграничными ценами. Ресторанная еда тоже недорога. Понаехали венские немцы и всяких ресторанов настроили и на венский манер кормят.
   – Если уж по-венски, то это совсем хорошо. Мне венская еда больше парижской нравится, – сказала Глафира Семеновна. – В Париже можно по ошибке что-нибудь такое съесть, от чего потом три дня не отплюешься, а в Вене этого случиться не может.
   – Гм… – улыбнулся священник. – А разве приходилось скушать что-нибудь неподобающее?
   – Просто она боится, что ей вместо цыпленка под белым соусом лягушку подсунут, а вместо грибов – жареных улиток, – отвечал Николай Иванович.
   Минут через пять поезд подъехал к платформе станции София. В вагон еще на ходу вскочили два молодца в бараньих шапках, бежали по коридору и выкрикивали:
   – Дрехи! Чемодани! Багажи!
   За ними вбежал тоже молодец в фуражечке с надписью на околышке: «Hôtel Metropol» и тоже выкрикивал:
   – От гостильница «Метрополь»! Добри одаи! Добри комнаты! Билиге циммерн! Шамбр мебле!
   – Готель «Метрополь»! Сюда, сюда! – поманили его супруги.
   Баранья шапка и фуражка с надписью ухватились за их ручной багаж и потащили его из вагона.

Движение

   Через пять минут супруги Ивановы ехали уже в приличном фаэтоне, направляясь от железнодорожной станции по Витошкой улице в гостиницу. На козлах фаэтона сидел кучер в бараньей шапке, стоял багажный сундук, а на сундуке торчал молодец в фуражке с надписью «Метрополь». Фаэтон был загроможден подушками, баулами, картонками и саквояжами супругов. Лошади неслись быстро. Направо и налево мелькали старые убогие домишки вперемешку с новыми домиками венской архитектуры. Движения на улице было куда больше, чем на улицах Белграда. Спешили куда-то военные в форме почти тождественной с нашей офицерской формой, попадались бараньи шапки, шляпы котелком, цилиндры, проехали три-четыре фаэтона с дамами попарно и в одиночку.
   – Посмотри, здесь совсем другая жизнь, чем в Белграде, – обратилась Глафира Семеновна к мужу.
   – Маленький Париж? – улыбнулся Николай Иванович.
   – А что ты думаешь? Если уж тот белградец назвал свой Белград маленькой Веной, то, по-моему, София куда больше похожа на маленький Париж. Вон и раскрашенные афиши, как в Париже, налеплены на заборе.
   И в самом деле, чем дальше, тем движения было больше, а когда подъехали к гостинице, находившейся в торговом квартале, против мечети и турецкой бани, то на улице уж стояли и бродили группы из трех-четырех человек. Здесь разносчики продавали мелкую рыбу в плетеных ивовых корзинках, на дверях лавок были вывешены бараньи туши, в окнах пивной виднелись усатые и бородатые лица, и в нее и из нее то и дело выходили и входили посетители, хлопая дверным блоком.
   Фаэтон остановился у подъезда, находящегося на углу двух улиц. Молодец, в фуражке с надписью, соскочил с козел. Выбежал швейцар в фуражке с позументом, и вдвоем они начали разгружать фаэтон.
   – Говорите по-русски? – обратился Николай Иванович к швейцару.
   – Мало, господине. Вам номер? Има, господине.
   – Да, пожалуйста, самый лучший номер.
   – Има, има.
   Супругов повели по лестнице, уставленной запыленными искусственными растениями в горшках и устланной недорогим, но свежим ковром, и в коридоре первого этажа распахнули дверь. Число сопровождавшей их прислуги увеличилось. Появилась черноглазая горничная, повязанная по-русски расписным ситцевым платком русского же производства, стоял коридорный – рослый бородатый человек в рыжем клетчатом пиджаке и зеленом коленкоровом переднике. Комната, которую показывали, была большая, в четыре окна, с балконом, с венской мебелью, с кроватями на венский манер и застланная посредине ковром.
   – Пять левы… – объявил коридорный.
   – Фу, дешевизна! – вырвалось у Глафиры Семеновны.
   – Берем, берем, – сказал Николай Иванович и вошел в комнату, но прежде него туда уж ворвалась горничная и быстро начала сдергивать с постелей покрывала и надевать на подушки чистые наволочки, лежавшие под покрывалом.
   Разные усатые и бородатые смуглые физиономии в потертых пиджаках втаскивали уже в номер вещи супругов. Затем один из молодцов притащил ведро воды и начал наливать в умывальный кувшин, другой втащил вязку дров и стал топить печь, представляющую собой терракотовое сооружение с колоннами, которые состояли из труб.
   Супруги снимали с себя пальто и калоши и приготовлялись переодеться и умыться.
   – Прежде всего, поесть, – обратился Николай Иванович к коридорному.
   – Седнете, моля ви…[38] – пригласил тот, указывая на стул, и, вынув из кармана изрядно замасленную тетрадку, положил ее на стол и сказал: – Вот карта.
   – Да что тут читать! Есть винершницель?
   – О, я, мейн гер! – И коридорный заговорил по-немецки.
   – Немец?
   – Немски, немски, – кивнул коридорный и стал рассказывать по-немецки, что он бывал даже в Петербурге и знает князя такого-то, графа такого-то, генерала такого-то.
   – Так вот, – перебил его Николай Иванович. – Два бульона, две порции винершницель и чаю, чаю. Только, бога ради, по-русски чаю, настоящим манером. – Име, господине. Що отте?[39]
   – Вино болгарское есть? Вен де пеи?
   – Има, господине. Монастырское вино. Червено или бяло?
   – Червено, червено. Бутылку вина. Только хорошего.
   Добро вино.
   – Разбирам[40], – поклонился коридорный и хотел уходить, но тотчас же вернулся и спросил у Николая Ивановича его визитную карточку, чтобы записать в книгу постояльцев и выставить на доску в гостинице.
   Николай Иванович подал. Коридорный спросил:
   – Экселенц?
   – Ну, пусть буду экселенц. Экселенц, экселенц, – кивнул ему Николай Иванович.
   – Зачем ты врешь, Николай! – упрекнула мужа Глафира Семеновна, когда коридорный удалился.
   – Эва важность! Ну, пусть буду в Софии превосходительством. Должно быть, у меня уж фигура такая превосходительная, что везде спрашивают, не превосходительство ли я.
   Супруги начали умываться. Горничная, все еще возившаяся с постелями, начала подавать им воды из кувшина.
   – Собарица? – улыбнулась ей Глафира Семеновна, помня сербское слово.
   – Слугиня, мадам, – отвечала та.
   – Слугиня? Так, так… Стало быть, по-болгарски горничная – слугиня! Но разве есть какое-нибудь сравнение между Сербией и Болгарией! И народ здесь образованнее. Вот уж она меня сейчас «мадам» называет! – продолжала восторгаться Глафира Семеновна.
   – Ты погоди хвалить-то. Вот как нам еще есть подадут, – остановил муж. – Поп в вагоне хвалил нам здешние рестораны, но ведь для попа все хорошо.
   Умывшись и переодевшись, супруги подошли к окну и стали смотреть на улицу. Перед окном виднелись большая мечеть с высоким минаретом и турецкая баня с куполом и с окнами, расположенными по-турецки, не симметрично, а как попало. У стены мечети сидели, поджав под себя ноги, нищие турки с чашечками для сбора денег, в окнах бани виднелись красные голые тела, которые вытирались полотенцами. По улице носили белые хлеба на лотках, ковры, перекинутые через плечо, стояла арба с глиняными горшками и кувшинами, запряженная парой волов, и болгарин в овечьей куртке, в серой бараньей шапке и синих суконных штанах, очень смахивающий на нашего хохла из Полтавской губернии, такой же усатый, с плохо выбритым подбородком, продавал болгарским бабам в ситцевых платках, тоже очень смахивающих на наших баб, свой товар из арбы. Бабы пробовали горшки, стукая один о другой. Где-то кончились занятия в школе, и бежали ребятишки со связками книг и с грифельными досками.
   – Жизнь здесь… Все-таки жизнь есть! Ты посмотри, здесь все-таки движение! – воскликнула Глафира Семеновна, указывая мужу на улицу. – А в Белграде-то!..
   – Но ты не должна забывать, что мы здесь в торговой части, – заметил супруг.
   – В Белграде мы и на базаре были, когда деньги у жида меняли, а там и десятой доли этого движения не было.
   Послышался стук в дверь.
   – Антре! – крикнула Глафира Семеновна по-французски.
   Дверь отворилась, и показался коридорный. На большом подносе он нес завтрак супругам.

Антирусские интриги Стамбулова

   Коридорный, прислуживавший около стола, рассказывал по-немецки, примешивая русские и болгарские слова, о генералах, графах и князьях, которых он знавал в бытность свою в Петербурге.
   – Вы мне вот прежде всего скажите, отчего у вас на завтрак все подано остывшее? – перебил его Николай Иванович, на что коридорный, пожав плечами, очень наивно ответил:
   – Ресторан немного далеко от нас, а на улице теперь очень холодно.
   – Как далеко? Разве гостиница не имеет своего ресторана? Нет кухни при гостинице?! – воскликнула Глафира Семеновна.
   – Не има, мадам.
   – Не в моде, что ли, ясти в номере? – спросил Николай Иванович.
   – Не има мода, господине, – отвечал коридорный и стал убирать со стола.
   – Ну, скорей чаю, чаю! Да мы поедем осматривать город, – торопила его Глафира Семеновна.
   – Тос час, мадам, – засуетился коридорный, побежал в коридор и принес чайный прибор с двумя чайниками, в одном из коих был заварен чай.
   – А самовар? Нам русский самовар? – спросил Николай Иванович.
   Коридорный вздернул плечами и развел руками.
   – Не самовар, – отвечал он.
   – Как? Совсем не имеете самовара? В болгарской лучшей гостинице нет самовара?
   – Не има, господине.
   – Простого русского самовара не има! – удивленно воскликнул Николай Иванович. – Как же у вас здесь наши русские-то?.. Ведь сюда приезжают и русские корреспонденты, и сановники. Вы, может быть, не понимаете, что такое самовар?
   – Разбирам, господине, разбирам, но не има русски самовар.
   – Ну, уж это из рук вон… Это прямо, я думаю, вследствие каких-нибудь антирусских интриг Стамбулова, – развел руками Николай Иванович. – Но ведь теперь Стамбулова уж нет, и началось русское течение. Странно, по меньшей мере странно! – повторял он.
   – Пей чай-то… – подвинула к нему Глафира Семеновна стакан чаю – чай подан хоть и без самовара, но не скипячен и очень вкусно заварен.
   – Слушайте, кельнер! Как вас звать-то? Как ваше имя? – спросил коридорного Николай Иванович.
   – Франц, господине.
   – Тьфу ты! Немец. В славянской земле, в исконной славянской земле и немец-слуга. Слушайте, Франц! Нам этого кипятку мало. Принесите еще. Поняли? Кипятку.
   Оште кипятку.
   И Николай Иванович стукнул по чайнику с кипятком.
   – Оште горешта вода? Тос час, господине.
   Коридорный выбежал из номера и через минуту явился опять с большим медным чайником, полным кипятку.
   – Глупые люди, – заметила Глафира Семеновна. – Согревают кипяток в чайнике, а выписать из России самовар так куда было бы лучше и дешевле.
   Через полчаса супруги кончали уже свое чаепитие, как вдруг раздался стук в дверь. Вошел коридорный и подал визитную карточку. На карточке стояло: «Стефан Кралев, сотрудник газеты «Блгрское право».
   – Сотрудник? Корреспондент? Что ему такое? – удивился Николай Иванович.
   Коридорный отвечал, что человек этот просит позволения войти.
   – Просите, просите, – заговорила Глафира Семеновна, встала из-за стола, подошла к зеркалу и начала поправлять свою прическу.
   Вошел еврейского типа невзрачный господин с клинистой бородкой, в черной визитке, серых брюках, синем галстуке шарфом, зашпиленном булавкой с крупной фальшивой жемчужиной, с портфелем под мышкой и в золотых очках. Он еще у дверей расшаркался перед Николаем Ивановичем и произнес по-русски:
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →