Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

У древних греков не было слова для обозначения религии.

Еще   [X]

 0 

Переносчик смерти (Бастард Нил)

Смертоносный вирус стремительно распространяется среди населения африканской страны. Эпидемиолог Артем вместе со своими коллегами из миссии ООН работает в самом эпицентре охваченного бедствием района. Вакцина на исходе. Пандемия прогрессирует. Среди населения – паника и отчаянье. Усложняют ситуацию и восставшие мятежники. Банды живодеров по-своему борются с пандемией – они просто сжигают все поселки и деревни, в которых были замечены инфицированные. Смертельная опасность нависла над медиками из миссии, они обречены быть сожженными вместе с местным населением. В довершение сбивают на подлете гуманитарный самолет с огромным запасом вакцины. А затем и Артур замечает у себя первые признаки заражения инфекцией. Кажется, на этой несчастной земле уже наступил конец света и трупный смрад останется здесь навсегда…

Год издания: 2015

Цена: 109 руб.



С книгой «Переносчик смерти» также читают:

Предпросмотр книги «Переносчик смерти»

Переносчик смерти

   Смертоносный вирус стремительно распространяется среди населения африканской страны. Эпидемиолог Артем вместе со своими коллегами из миссии ООН работает в самом эпицентре охваченного бедствием района. Вакцина на исходе. Пандемия прогрессирует. Среди населения – паника и отчаянье. Усложняют ситуацию и восставшие мятежники. Банды живодеров по-своему борются с пандемией – они просто сжигают все поселки и деревни, в которых были замечены инфицированные. Смертельная опасность нависла над медиками из миссии, они обречены быть сожженными вместе с местным населением. В довершение сбивают на подлете гуманитарный самолет с огромным запасом вакцины. А затем и Артур замечает у себя первые признаки заражения инфекцией. Кажется, на этой несчастной земле уже наступил конец света и трупный смрад останется здесь навсегда…


Нил Бастард Переносчик смерти

   © Оформление. ООО «Издательство» Э», 2015

1

   Поздняя ночь. Убогая глинобитная хижина на окраине арабского поселка. В маленьком окошке под потолком желтеет полная луна. У стены лежит грязный матрас, на котором умирает Саша Вишневский, один из немногих людей в этой стране, кого я могу назвать своим другом. Саша негромко хрипит, то и дело захлебывается кашлем. Лицо его со вчерашнего дня изменилось до неузнаваемости: заостренные скулы, сухие губы, рельефные морщины на лбу. Белков глаз не видно, они сплошь покрыты кровавой пеленой.
   Семнадцать дней подряд мы с Вишневским мотались на стареньком джипе по всей Каменистой Сахаре, делали вакцинации местным берберам. Все это время он выглядел жизнерадостным и здоровым и лишь несколько дней назад впервые пожаловался на легкий озноб и температуру. Когда на его руках появились первые кровавые язвы, наш водитель сразу обо всем догадался и сбежал, бросил нас в этом поселке. Сегодня утром у Саши затекли кровью глаза, начался жар. Он слег и полностью отказался от еды. Я едва ли не силой заставил его съесть половинку банана.
   – Сашка, послушай. Сейчас ты постараешься заснуть, а утром я отвезу тебя в нашу миссию, в Хардуз. Там тебе наверняка сумеют помочь. Экспериментальная вакцина дает положительный результат в девяти случаях из десяти. Ты будешь жить, вот увидишь!..
   Я стараюсь говорить как можно спокойней и убедительней, однако Саша, похоже, мне не верит. Уж он-то наверняка понимает, какую инфекцию подхватил. Девять лет стажа работы в миссии Красного Креста, четырнадцать опубликованных научных работ по вирусологии и иммунологии, из которых три – по модификациям патогенных вирусов.
   – Артем, ты не довезешь меня до Хардуза. Если и получится, то даже там мне ничем не помогут, – хрипит Вишневский. – Спасайся, пока не заболел сам. Ты ведь не хуже меня знаешь, как распространяется эта зараза. А я постараюсь прожить хотя бы еще сутки.
   Я достаю из кармана фонарик и заявляю:
   – Не неси глупостей, я тебя не брошу. И вообще, как говорится, не умирай до расстрела. Дай-ка я лучше посмотрю твои руки.
   Я щелкаю кнопкой, и на глинобитной стене как раз над головой Сашки расплывается овальное желтое пятно.
   Тут он пронзительно кричит:
   – Нет! Выключи свет! Выруби немедленно!..
   Вишневский буквально бьется в истерике. Мне кажется, что тусклый луч света причиняет ему нестерпимую боль. Я никогда прежде не видел его таким.
   Я выключаю фонарик и растерянно пячусь к выходу. Почему он не хочет, чтобы я осматривал его язвы? Боится, что и я заражусь? Но у меня для такого случая припасена пара гигиенических перчаток. Может, у Саши теперь появилось расстройство психики и светобоязнь – одно из его проявлений?
   Вишневский затихает. Наверное, всплеск эмоций лишил его последних сил. Спустя несколько минут хрип прекращается. Я на цыпочках выхожу из дома, усаживаюсь на крыльцо.
   Ночная Сахара дышит холодком. Круглая луна обливает мертвенным светом пологие холмы, желто-красные днем и светло-серые теперь. Редкая гирлянда электрических огоньков очерчивает центр поселка, расположенного в километре отсюда. Под пальмой темнеет наш потрепанный джип с эмблемой Красного Креста и Полумесяца.
   За семнадцать дней нам с Вишневским довелось намотать на нем почти три тысячи километров. Мы, врачи миссии, сделали все, что могли, чтобы хоть как-то помочь местным жителям. В джипе не осталось даже обычной аптечки. Нам пришлось отдать ее больному и одинокому старику, живущему в одном из берберских поселков.
   Спать совершенно не хочется. Я поднимаюсь и несколько раз обхожу вокруг хижины. Под ногами сухо похрустывают камушки, шелестит песок. По пути я заглядываю в окно, чтобы убедиться, что Саша заснул. В доме темно, и я не могу рассмотреть даже контура его тела под простыней.
   Только теперь до меня наконец-то доходит, что я тоже, возможно, уже инфицирован этой заразой. Но мне не хочется пока думать об этом.
   А утром я нахожу Сашку мертвым. Я – профессиональный вирусолог, поэтому не могу все бросить и оплакивать друга. Надо выяснить причину его смерти. Я достаю из джипа защитный противовирусный костюм с бахилами, облачаюсь в него и осторожно осматриваю тело.
   На руках и груди покойного – бесформенные кровавые язвы, напоминающие ожоги. Простыня вся в сукровице, присохла к ранам. Мне приходится размачивать ткань водой, весьма дефицитной в Сахаре.
   Представляю, как мучаются люди с такими язвами. Они мечутся на кроватях, сперва истошно кричат, а потом просто скулят от боли. Тело Вишневского окоченело. Значит, он умер ночью, во сне. В его ситуации это, наверное, лучшая смерть.
   Мне тяжело в подробностях вспоминать, как я вез покойного в наш офис. Сперва искал в дрянном арабском поселке подходящий ящик вместо гроба, покупал в лавке колотый лед, обкладывал им тело. Потом я трясся в разношенном джипе четыреста пятьдесят километров до Хардуза.
   Там я долго излагал все симптомы болезни покойного Йордану Христову, руководителю миссии в этой стране. Все наши врачи испуганно смотрели на меня. Ведь статистика не просто так утверждает, что восемьдесят процентов людей, пообщавшись с больным, тоже инфицируются. Потом умирают минимум девяносто из сотни человек, подхвативших заразу.
   Я был слишком потрясен смертью Саши, чтобы вообще адекватно воспринимать происходящее. Словно сквозь толщу воды различал обрывки слов и фраз: «немедленное вскрытие», «гистологическое исследование тканей», «опасность четвертого уровня».
   Уже на следующее утро подтвердились все самые худшие опасения. Смерть Вишневского Александра Яковлевича, 1979 года рождения, уроженца Санкт-Петербурга, наступила в результате заражения вирусом Эбола неизвестной модификации.
   Об этом мне и объявляет Йордан, с которым мы случайно сталкиваемся во дворе миссии после завтрака.
   Йордан Христов – пожилой и уверенный в себе флегматик. В Красном Кресте более двадцати пяти лет. Для меня непонятно, почему он до сих пор не вернулся к себе в Болгарию. Этот человек, обладающий невероятным опытом, наверняка смог бы профессорствовать, жить спокойно.
   – Но ведь всего месяц назад Сашу вакцинировали от Эболы, – напоминаю я с убитым видом. – Как, впрочем, и всех нас. Вакцина, конечно, экспериментальная, однако показала неплохие результаты в Экваториальной Африке.
   – Мы явно имеем дело с неизвестной науке модификацией вируса, – говорит Йордан и вздыхает. – По крайней мере, таковы предварительные результаты исследования. Эбола тем и опасна, что склонна к мутациям, против которых прежние вакцины совершенно бессильны. В анализах тканей покойного – нейтрофильный лейкоцитоз. Одно только это уже говорит о многом. Предварительные результаты исследования и образцы тканей покойного мы направили в наш центр, ответ ожидается через две недели…
   – Да, по-моему, и так все понятно, – понуро прерываю я Христова. – И что теперь делать?
   – Нам – работать в обычном режиме. На то мы и миссия Красного Креста и Полумесяца. А вот тебе, Артем, придется немного посидеть в карантине. Ты ведь тесно общался с покойным и теперь потенциально инфицирован, значит, опасен для всех нас. Впрочем, что я тебе рассказываю – ты ведь наверняка и сам все понимаешь.

2

   – Уберите свет! Выключите его немедленно!
   Я дергаюсь на кровати так, словно меня ударил электрический разряд, инстинктивно накрываю голову подушкой, пытаясь слепить из разрозненных остатков сна нечто цельное. Однако крик, летящий из соседней комнаты, настолько пронзителен, что мне кажется, будто он вот-вот перейдет в ультразвук и пробьет мои барабанные перепонки.
   После такого животного вопля уже не заснуть. Я поднимаюсь с кровати, сую ноги в шлепанцы, вставляю в уши маленькие наушники и врубаю в мобильнике первую попавшуюся FM-станцию. Однако жуткие крики перебивают даже самую громкую музыку.
   Так начинается почти каждое мое утро в карантине. Вопли могут нестись откуда угодно: слева, справа, от коридора, кажется, даже сверху и снизу. Люди кричат по-арабски, по-французски, по-берберски и по-английски. Но всегда с интонациями первобытного ужаса, словно под чудовищной пыткой.
   Так кричал в ночь перед смертью Саша Вишневский. Только вот он орал, когда я включил карманный фонарик. Здесь же такое происходит с каждым восходом солнца.
   Спустя минут десять крики обычно смолкают. Видимо, несчастные все-таки засыпают. Может, они завешивают окна одеялами или прячутся под кроватями.
   Сюда меня определили сразу после беседы с Йорданом Христовым. «Карантин» – это бывшие армейские казармы, разгороженные тонкими фанерными перегородками на тесные комнатки-пеналы. В каждой по одному человеку.
   Конечно, дешевле и проще было бы собрать нас всех вместе. Однако среди затворников могут оказаться и неинфицированные люди. Вот тогда-то они наверняка заразятся. Так, по крайней мере, объяснил мне комендант карантинного отделения араб Али, довольно продвинутый по местным меркам врач.
   По моему же убеждению, никакие фанерные перегородки от заразы уже не спасут. Ведь Эбола – респираторный вирус, передающийся воздушно-капельным путем. А между перегородками и стенами зияют сантиметровые щели, сквозь которые лазят тараканы.
   Еду и питье трижды в день развозят по коридору на тележках посыльные с кухни. У меня нет никакой уверенности в том, что эти «транспортные средства» потом кто-нибудь тщательно дезинфицирует, не говоря уже о самой посуде. К тому же два раза в день нас, словно в тюрьме, выводят на оправку во двор, в чудовищно грязный туалет, один на всех.
   Народу тут скопилось более полутора сотен, притом публика самая разная: бедные деревенские торговцы, прибывшие на выходные в Хардуз, щеголеватые менеджеры транснациональных фирм, миссионеры протестантских церквей, моряки торговых флотов доброй дюжины стран, доставленные из единственного здешнего порта.
   Люди за фанерными перегородками постоянно меняются. Три дня назад слева от меня появился какой-то подросток-араб, постоянно читавший вслух суры. До него я соседствовал с моряком из Голландии, жутко кричавшим по утрам. Ночью его тело увезли. Позавчера на рассвете подросток впервые заорал по-арабски, чтобы убрали свет, но сегодня его уже не было слышно.
   К обеду по коридору прошли санитары. По шелесту пластиковой пленки, доносящемуся из-за стены, я понял, что они укладывают тело моего соседа в огромный пакет.
   Я так и не успеваю выяснить, кто будет моим следующим соседом, потому что комендант Али вызывает меня, единственного врача в карантине, на конфиденциальную беседу в морг.
   Меня трудно впечатлить картинами смерти. Потрошить покойников я начал еще на первом курсе медицинского. Но ничего подобного никогда прежде не видел!..
   Весь морг беспорядочно завален мертвыми телами. Они повсюду – на прозекторских столах, в холодильниках, на полу, на огромных подоконниках и даже в коридорах. Приметы алиментарной дистрофии налицо. У всех заостренные скулы, выпирающие ключицы, рельефные ребра. Оно и неудивительно: полный отказ от еды и тяжелая диарея в последние дни жизни.
   Здесь есть мужчины и женщины, старики и дети. Практически все трупы выглядят как кровавое месиво. На них нет ни единого живого места. Впечатление такое, что с людей заживо сдирали кожу. Однако на самом-то деле она на месте, просто кровь и сукровица неким странным образом проступили через поры. Белки глаз багровые от крови, вместо губ у большинства – бурые волдыри.
   Али ослабляет защитную маску противовирусного костюма и отрешенно комментирует то, что мы видим:
   – Сто двадцать четыре покойника только за последние шесть дней. Летальность более девяноста пяти процентов. Эпидемия развивается в геометрической прогрессии. Кошмар!
   – Клиническая картина прежняя? – осведомляюсь я.
   – Без всяких изменений. Мы пытались на первом этапе давать мощные антибиотики – бесполезно. Кислород, стимуляторы, вентиляция легких – то же самое.
   – А экспериментальная вакцина? – хватаюсь я за спасительную соломинку, хотя уже от Йордана Христова знаю, что и она здесь не помогает. – Ведь в тех же Сьерра-Леоне и Нигерии уже излечиваются до восьмидесяти процентов инфицированных.
   – Не действует. Перепробовали все. Никаких положительных результатов. – Али жестом приглашает меня выйти на улицу, осторожно снимает маску. – Мистер Артем, хочу тебе кое-что сказать. Мне тут из нашего Министерства внутренних дел позвонили…
   – А им-то мы для чего понадобились? – искренне недоумеваю я.
   – Эпидемия уже охватывает город. «Скорая помощь» не работает четвертый день – врачи и водители массово увольняются. Никакие превентивные меры не помогают. Информацию тщательно скрывают, но шила в мешке не утаишь.
   – Чего уж таить, – говорю я и угрюмо вздыхаю. – У всех умерших есть родственники, друзья и соседи…
   – Многие из которых даже отказываются забирать из морга тела, чтобы не подцепить инфекцию, – подхватывает мой собеседник. – Ты знаешь, что на окраинах уже встречаются трупы, которые никто не подбирает? Сотня тел на улице, и начнется повальный мор. С учетом нашего североафриканского климата это неизбежно. Люди очень напуганы, по окраинам распространяются самые нелепые и чудовищные слухи. Полицейские информаторы даже зафиксировали призывы сжечь карантин со всеми нами, чтобы зараза не распространялась дальше. – Огромные оливковые глаза Али неожиданно увлажняются. – Ты ведь в Хардузе не первый год, наверняка знаешь, что у нас есть и религиозные фанатики, и просто маргинальные личности, которые в случае чего на карантине не остановятся. Будешь звонить своим, попроси мистера Йордана быть готовым к самому худшему! Я ему уже и сам говорил, но думаю, если ты расскажешь, что видел в морге, то это будет поубедительней.
   Я возвращаюсь в свою комнатку в полной депрессии. Самое худшее, кажется, уже произошло. «Испанка» начала прошлого века с ее семьюдесятью миллионами жертв – всего лишь невинное ОРЗ в сравнении с тем, что нас тут ждет.
   Неделя жизни в таких вот условиях – достаточный срок, чтобы даже самый здоровый человек начал сомневаться в своем ближайшем будущем. Особенно если ты профессиональный вирусолог с восьмилетним практическим стажем и успел поработать с миссией Красного Креста и Полумесяца в четырех африканских странах.
   Каждое утро я начинаю с внимательного осмотра рук, ног и груди. Малейший прыщик, которого еще не было прошлым вечером, заставляет мое сердце пронзительно екать. Я по несколько раз в день рассматриваю в зеркальце белки глаз, раскрываю рот, тщательно изучаю язык и нёбо, мерзко гримасничая и кривляясь.
   Клиническую картину я уже представляю достаточно неплохо. Инкубационный период – от недели до двух, в зависимости от иммунитета организма. Затем едва заметные воспаления кожи, легкий озноб, небольшая температура. После этого резкое ухудшение. Жар под сорок, заплывшие кровью глаза, мгновенный упадок сил, диарея и сыпь по всему телу, включая ротовую полость. Уже на следующий день эта самая сыпь превращается в огромные кровоточащие раны, напоминающие ожоги. Максимум двое суток – и мучительная смерть. А начинается все с мелочи.
   На восьмой день пребывания в карантине я понимаю, что моя болезнь и летальный исход максимум в недельный срок практически предопределены. Если уж смертность составляет девяносто пять процентов, то где гарантии, что именно мне повезет попасть в число немногих счастливчиков?
   Я перестаю следить за календарем и бриться, чтобы не нанести себе микротравмы лица, через которые в организм может проникнуть инфекция. Так есть шанс прожить на несколько дней дольше.
   Я не читаю газеты и книги, которые с оказией передают мне коллеги из миссии, тщательно прислушиваюсь к своим ощущениям и невольно готовлюсь к самому худшему. Так, наверное, ощущают себя в одиночной камере люди, приговоренные к казни. Смерть может постучать в дверь в любую минуту дня и ночи, и спасенья ждать неоткуда.
   Вскоре, однако, здравый смысл берет верх, и я осознаю, что этот путь ведет в никуда. Биться за себя надо до последнего дыхания, даже в самых безнадежных ситуациях. А вот излишняя мнительность способна повредить рассудок даже совершенно здорового человека. А я ведь еще здоров. Проснулся с утра, и если не боишься дневного света, не кричишь как резаный, значит, пока все в порядке.
   И тут я дохожу до очевидного вывода. Светобоязнь, судя по всему, и является основным признаком новой мутации Эболы. Но почему об этом не догадался никто до меня?

3

   Удивительно, но у меня до сих пор нет никаких симптомов Эболы, хотя, по всем показателям, я давно уже должен был бы угодить в пластиковый чехол. Каждый день внимательно осматриваю в зеркальце полость рта – все чистенько! Нет ни сыпи, ни жара, ни слабости, ни тошноты, словом, ничего, что может указывать на инфекцию. А главное в том, что я по-прежнему люблю жизнь, щедрые африканские рассветы, солнечный свет, каждое утро подхожу к окну и подставляю лицо под его лучи.
   До конца моего карантина остается всего два дня. Я уже потихоньку строю планы, чем займусь в нашей миссии после выхода из заточения. А дел, судя по всему, у меня будет очень много.
   Поздней ночью, буквально за несколько часов до выписки, я просыпаюсь от беспорядочных выстрелов и криков, доносящихся со стороны улицы. Я поднимаюсь и осторожно подхожу к окну.
   На ярко освещенной площадке перед нашим зданием стоят несколько машин и длиннющий автобус, из которого торопливо выскакивают какие-то вооруженные люди. В руках некоторых – зажженные факелы. Люди эти невероятно агрессивны. Они кричат, жестикулируют и пытаются прорваться за металлические ворота. Несколько факелов летят через забор. Эти неизвестные личности явно хотят поджечь здание карантина. Однако гореть тут, к счастью, нечему. На площадке появляются все новые машины, толпа быстро густеет, с каждой минутой становится все злей и напористей.
   Я названиваю в офис миссии, но Йордан Христов почему-то не отзывается. Не отвечают на вызов и другие наши сотрудники, даже те, которые работают в приемном отделении, хотя телефон там обычно включен круглосуточно.
   Тем временем в толпе перед воротами происходит бурление. Несколько человек пытаются перелезть через ограду, но тщетно. Верхушки металлических прутьев заострены, словно копья, и густо переплетены колючей проволокой. Сквозь утрамбованную людскую массу медленно проплывает микроавтобус, на крыше которого стоят двое вооруженных людей. Они галдят, угрожающе машут кулаками в сторону наших окон, но стреляют пока только в воздух. А машины с людьми все подъезжают.
   Вскоре появляется комендант карантинного отделения Али. Я сразу узнаю его по фигуре даже со спины. Али ожесточенно жестикулирует, пытается отогнать буйствующих туземцев от ворот.
   Трещит короткая автоматная очередь. Комендант взмахивает рукой и падает наземь. Ворота карантина тут же с разгона таранит джип. Они с мерзким грохотом рушатся. Неуправляемая толпа вооруженных людей, беспорядочно стреляя в воздух, врывается в карантинный дворик.
   И тут до моего слуха доносится пронзительный вопль по-арабски:
   – Уничтожить заразу! Сжечь их всех заживо!
   Я лихорадочно осматриваю комнатку, прикидывая варианты. Самое рискованное в такой ситуации – открыть окно и попытаться спуститься с третьего этажа. Здание карантина сложено из светло-серых бетонных блоков и подсвечивается снаружи прожекторами. Так что любой человеческий силуэт на этом фоне будет прекрасно виден с улицы. Но дверь в мою комнатку наглухо закрыта снаружи, со стороны коридора. А в соседях, обитающих за фанерными перегородками, я и вовсе не уверен. Вряд ли они мне хоть чем-то помогут.
   Так что выбора у меня теперь, кажется, уже нет. Я с треском рву простыни на длинные полосы, скручиваю их в жгуты, связываю и распахиваю окно. В комнату врывается кислородная свежесть ночной улицы.
   Один конец самодельной веревки я привязываю к оконной раме, другой бросаю вниз. До земли, конечно, связанные простыни не достают, но это лучше, чем вообще ничего. Я проверяю связку на прочность, хватаюсь за жгут, осторожно перемещаюсь наружу, за окно.
   Со стороны карантинного дворика тут же звучит резкий, рвущий уши треск автомата. Оконные стекла водопадом обрушиваются вовнутрь моей комнатки. Я спускаюсь как можно быстрей, все это время ощущая себя живой мишенью. Ноги проваливаются в пустоту, тщетно ищут опоры. Простыня обжигает ладони. Секунды словно растягиваются, делаются неимоверно длинными и емкими. Следующая очередь выбивает бетонную крошку в каком-то сантиметре от моего плеча.
   Когда до земли остается метра три, я группируюсь и отпускаю импровизированный трос. Приземляюсь вполне удачно – на ноги – и тут же боковым зрением замечаю, как в мою сторону бросаются сразу двое автоматчиков, беспорядочно стреляя на ходу.
   Я тут же шмыгаю за угол, в хозяйственный дворик. Там сейчас наверняка темно. Если скрыться во дворике, до того как погромщики достигнут угла здания, есть шансы перемахнуть через забор.
   Кусты, мусорные баки, бетонные блоки, вновь кусты, пищеблок и невысокое кирпичное ограждение с ажурной металлической решеткой по верху. Я запрыгиваю на капот чьей-то машины, припаркованной у забора, оттуда на крышу, быстро перебираюсь через решетку. Неужели получилось?!
   Автоматная очередь гремит спустя секунду после того, как я спрыгиваю наземь с внешней стороны забора. На мои плечи валятся пальмовые листья, сбитые пулями.
   И тут мне несказанно везет. У самого забора отдыхает старенькая малолитражка. Водительская дверка приоткрыта, и в замке зажигания – о чудо! – торчит ключ. Видимо, владелец этого чуда техники услышал стрельбу, бросил свое богатство и в панике убежал в один из ближайших домов.
   Мне надо удирать как можно дальше от карантина – к черту, к дьяволу, к шайтану, только бы не видеть этих жутких людей, решивших сжечь все здание вместе с ни в чем не повинными больными!
   Я плюхаюсь за руль, проворачиваю ключ. Двигатель тут же отзывается мягким металлическим рокотом. Не включая фар, осторожно выруливаю из переулка, то и дело бросая тревожные взгляды в обзорное зеркальце. Никого не видно. Наверное, преследователи решили, что срезали меня из автоматов, и поленились проверять. Тем лучше.
   Я не слишком хорошо знаю этот район и потому не сразу нахожу выезд из этих трущоб. Однако минут через двадцать наконец-то выезжаю на проспект, носящий имя президента Мухаммеда и тут же вжимаю в пол педаль тормоза.
   Проспект, всегда очень даже нарядный, теперь затянут плотным дымом. В ядовито-желтом смоге мелькают призрачные силуэты, где-то впереди зловеще мерцает багровое зарево пожара. Кажется, горит гипермаркет.
   Из клубов дыма перед самым капотом машины материализуются двое громил с огромным плазменным телевизором в картонной коробке. На шее одного болтается «Узи», из-за спины другого торчит ружейный ствол. К счастью, эти милые ребята так заняты своей поклажей, что не обращают на меня никакого внимания.
   Чувство все возрастающей опасности накрывает меня с головой. Почему никто не тушит пожар? Как полиция позволила толпам бандитов напасть на карантин, тем более что она обо всем знала? Почему стражи порядка не пресекают мародерство? Откуда у всех этих людей оружие?
   Я приоткрываю дверку и тут же захлопываю ее. Салон наполняется удушливым смрадом, выбивающим из глаз жгучие слезы. Я задерживаю дыхание, даю задний ход, осторожно разворачиваюсь.
   Добраться до нашей миссии можно и через набережную. Достаточно сделать крюк по одному из переулков, которые нарезают центр города на ровные квадраты. Дым пожарищ, кажется, охватил весь город. Я веду машину едва ли не вслепую, готовый затормозить в любой момент.
   Поворот, еще один, парк Независимости, ровные ряды фонарей, слабо подкрашенный электричеством старый город, за которым празднично белеет громада президентского дворца. Кажется, оттуда тоже доносятся автоматные очереди. Но дыма тут значительно меньше. Его, наверное, разогнал ночной бриз.
   Неожиданно метрах в двадцати передо мной вырастает какой-то развязный юнец, напоминающий кинематографического палестинского боевика: серый камуфляж, грязная арафатка, автомат Калашникова. Этот субъект, широко расставив ноги, торчит на дороге прямо под фонарем. Я вижу, что он неторопливо, с явным удовольствием от собственной вседозволенности, наводит на меня оружие, целится прямо в лобовое стекло.
   В таких ситуациях люди скорее действуют на инстинктах, чем осознанно. Да и времени на размышление не остается. Я пригибаюсь к рулю и резко даю по газам. Малолитражка взвизгивает протекторами и с ревом летит на автоматчика. Последнее, что я фиксирую сквозь клочковатые клубы дыма, – лицо юнца, изуродованное ужасом, широко раскрытые глаза и рот, разорванный криком. Машина с тяжелым вязким звуком ударяет негодяя бампером и тут же подпрыгивает. Этот поганец еще и угодил под заднее колесо.
   Я кое-как осознаю, что произошло, но вины за собой не чувствую, твердо знаю, что в этой ситуации мог выжить лишь один из нас. Тот, у кого сильнее нервы и острее реакция.
   Я на всех парах рву по переулку к морю и едва не врезаюсь в танк, перегораживающий проезд. Торможу, даю задний ход, выруливаю на узкую улочку, заставленную мусорными контейнерами, с трудом маневрирую и наконец-то вывожу машину на набережную, абсолютно пустынную. Надсадно ревет двигатель, пронзительно визжат шины на виражах, рваные клочья пара клубятся перед капотом, горячий пот градом катится с моего лба.
   А вот и наша миссия – военный госпиталь, построенный во времена французского колониального владычества. Она выглядит на удивление темной и зловещей. Электричество не горит даже в приемном покое. Во всем здании царит глубокая тишина. А ведь миссия Красного Креста и Полумесяца работает круглосуточно!
   Вокруг, кажется, ни души. Улица выглядит как странный сюрреалистический коллаж, слепленный на скорую руку из далекого зарева пожаров, лунного блеска и непроницаемых бездонных теней. Все окна окрестных домов затемнены. Не светятся даже вывеска отеля напротив и неоновая реклама небольшого магазинчика на углу, обычно работающего круглосуточно.
   Я глушу двигатель, выхожу из машины и без всякой надежды дергаю входную дверь миссии. Как и следовало ожидать, она наглухо закрыта. Видимо, в здании не осталось даже сторожа, все разбежались.
   Я усаживаюсь в машину, упираюсь лбом в пластик руля. Только теперь ощущаю, что у меня нестерпимо горят руки, стертые простыней, а левая нога, ушибленная при прыжке, сильно ноет. Мне не хочется даже задаваться вопросом, совершенно естественным в моей ситуации: что делать и куда ехать. Накатывает странная апатия, когда на все наплевать. Будь что будет, ведь ничего уже не изменишь!
   Да и менять-то, честно говоря, нечего. Вакцины против мутированной Эболы нет и не предвидится. Так что все мы теперь смертники. Вопрос лишь в том, сколько времени нам осталось жить.
   Неожиданно в кармане оживает телефон. Странно, но мобильная связь в Хардузе все еще работает!
   – Алло.
   Телефон отзывается взволнованным голосом Йордана Христова:
   – Артем, с тобой все в порядке? Ты еще в карантине?
   – Уже нет. Мне пришлось уйти оттуда раньше времени. А что тут, черт возьми, происходит?
   – В столице военный переворот. Причиной всему – вирус Эболы. Все подробности потом, сейчас нет времени. Если у тебя есть возможность, то срочно приезжай в международный аэропорт. В восемь утра миссия эвакуируется, для нас уже готовят самолет. У тебя мало времени.
   – Как эвакуируется? Куда?.. Где теперь все наши?
   – Пока мы переезжаем в глубь страны. Сейчас решаем, куда именно. А наши уже в аэропорту. Все, кроме тебя, Артем. Так ты сможешь приехать или нет?

4

   Потом я стал студентом и видел иную смерть. Теперь она материализовалась в трупах, хранившихся в холодильниках прозекторской бюро судебно-медицинской экспертизы, где мы обычно проходили практику. Если привыкнуть к трупному запаху – а настоящие медики делают это очень быстро, – то начинаешь относиться к покойникам как к обычному расходному материалу, необходимому для работы.
   Лишь сегодня утром я осознаю, что смерть всегда ходит где-то рядом. Она в любой момент может настичь кого угодно.
   До международного аэропорта я не доезжаю. Километрах в трех от него заканчивается бензин. Я бросаю на обочине чужую машину, спасшую мне жизнь, иду по непривычно пустынному шоссе и минут через десять натыкаюсь на два трупа.
   Молодая женщина в хиджабе, скорее всего, из мусульман-ортодоксов, прижимает к себе мертвого младенца. Живот женщины разворочен, судя по всему, очередью из крупнокалиберного пулемета. В желтой пыли мерцают ее перламутровые внутренности.
   Вскоре трупы попадаются уже буквально на каждом шагу. В основном это старики, женщины и дети, притом все, судя по одежде, – ортодоксальные мусульмане. Большинство обезображено огнестрельными ранениями. Пули перебили конечности, раскололи черепа. Люди лежат в лужах крови, еще липкой, не засохшей.
   Метров через пятьдесят огромный туристический автобус косо застыл на обочине, словно океанский лайнер, потерпевший крушение. Его борта буквально изрешечены пулями. Серые комья мозга на заднем бампере, густые потеки крови на асфальте. Водительская дверка приоткрыта. Из-за руля свешивается тело мужчины с огромной алой раной в боку.
   Несомненно, автобус с пассажирами расстрелян совсем недавно. Но кто и ради чего совершил это дикое зверство?
   Солнце постепенно лезет вверх. По спине катится пот, рубашка взмокает. Нагретый асфальт липнет к подошвам. Международный аэропорт уже совсем близко. В перспективе утреннего марева различимы радарные вышки и башенка командно-диспетчерского пункта.
   Тут позади меня раздается истошное завывание, которое с каждым мгновением становится пронзительней и гуще. Асфальт, как мне кажется, буквально вибрирует и прогибается от этого звука. В кровь мгновенно выбрасывается адреналин. Я отбегаю в сторону, на пригорок, прячусь за скальным выступом и осторожно выглядываю наружу.
   По пустынной трассе мчится кортеж. Впереди, хищно принюхиваясь к разгоряченному шоссе пулеметным стволом, идет бронемашина. Она покрыта желто-красными разводами под цвет пустыни. За ней следуют два джипа с проблесковыми маячками на крышах. Они-то и распространяют этот нечеловеческий рев. За джипами тянется огромный черный лимузин с затемненными окнами и государственным флажком на переднем крыле. Замыкают процессию две огромные фуры с эмблемами госбанка этой страны и еще один броневик. Башенка то и дело вращается вправо-влево. Пулеметчик явно готов расстрелять все живое, замеченное в пределах видимости.
   Визжит сирена, ревут двигатели. Президентский кортеж в знойном мареве движется в направлении международного аэропорта и вскоре исчезает.
   Я осторожно покидаю свое укрытие, и только тут до меня доходит очевидный факт. Не догадайся я вовремя скрыться, меня наверняка расстреляли бы точно так же, как тех несчастных в автобусе!
   К условленному времени я, конечно же, не успеваю. Впрочем, меня не пускают даже на площадку перед терминалом. У турникета стоит камуфлированный боец с короткоствольным автоматом. Этот тип буквально пробивает меня своим настороженным взглядом. Он даже отказывается посмотреть мои служебные документы, а на все просьбы отвечает одной только фразой: «Не положено!»
   Мой мобильный давно разрядился. Поэтому я не могу связаться ни с Йорданом, ни с кем-нибудь из наших.
   Наконец президентский самолет вместе с холуями и материальными ценностями взмывает со взлетно-посадочной полосы. Следом поднимается в воздух еще один.
   Парень в камуфляже коротко кивает. Мол, вот теперь можно, проходи.
   Я мчусь в пассажирский терминал и тут же натыкаюсь на Йордана Христова. Лицо его, обычно спокойное и доброжелательное, теперь напряжено, как у человека, всходящего на эшафот.
   – Артем, рад тебя видеть. – Христов берет меня под руку и увлекает в закуток за билетными кассами. – Самолета не будет. Его отобрала команда президента. Ты, наверное, видел, как он бежал в аэропорт. Не во что было посадить его челядь. Сбежали из страны как крысы с тонущего корабля, кажется, в Саудовскую Аравию.
   Новость о конфискованном самолете меня даже не удивляет. Как говорится, не бывает так плохо, чтобы не было еще хуже. Главное, что я теперь опять вместе с коллегами.
   – Но мы договорились с местными, которые вывезут нас в Эль-Башар. Этот оазис расположен в трехстах пятидесяти километрах отсюда, – обнадеживает меня собеседник. – Я узнавал, там пока все спокойно. Правда, по дороге может случиться всякое. В стране начинается гражданская война, где все против всех.
   Я рассказываю Христову об автобусе, расстрелянном на шоссе.
   – Война кланов, где пощады не будет никому, – резюмирует он, горестно поджав губы. – Боюсь, что это только начало.

5

   Наверное, в прошлой жизни Йордан был коммивояжером, а не врачом-офтальмологом. Он буквально за десять минут умудрился договориться с местными арабами не только об аренде туристического автобуса для нас и минивэна для медицинского оборудования, но и о вооруженной охране.
   В миссии нас всех – четырнадцать человек, прибывших из такого же числа стран. Кроме нас с Христовым, все остальные – женщины. Так что охрана не повредит. Особенно после всего, что я насмотрелся тут за последние сутки.
   Правда, мне не очень-то симпатичны наши охранники. Водитель, длинный как жердь мужчина с физиономией, иссушенной пустынными ветрами, с пулеметной лентой, картинно перекинутой через плечо, выглядит настоящим фундаменталистом и бандитом.
   В переднем кресле, лицом к нам, восседает Лаид, тот самый араб, с которым и договорился Йордан. Он вроде бы за старшего среди соплеменников. Этот тип смотрится чуточку интеллигентней. На нем европейский костюм, белая рубашка, лаковые туфли. Если бы не автоматическая винтовка «М-16», небрежно лежащая у него на коленях, то Лаид вполне мог бы сойти за мелкого клерка из Хардуза.
   Однако эти ребята вроде бы настроены вполне доброжелательно. Каждые два часа водитель останавливает автобус, чтобы мы немного размялись и проветрились, словно везет он не беженцев, а туристов. Лаид периодически предлагает всем питьевую воду. В автобусе ее много, несколько ящиков. Как знать, может, я после всего произошедшего просто стал хуже думать о людях?
   А за пыльными окнами разворачивается унылый пейзаж: желто-серые пригорки, поросшие чахлыми кустиками, и красноватые горы в далекой перспективе. По обочинам шоссе изредка желтеют убогие поселки, состоящие из глинобитных домиков, совершенно безлюдные. За все время, проведенное в дороге, мы не видели ни единой машины, ни попутной, ни встречной.
   – Если ничего не случится, то через два с половиной часа будем на месте, – говорит Йордан, сидящий рядом со мной, и поглаживает кейс со стационарным спутниковым телефоном.
   Это теперь наш единственный способ сообщить о себе и позвать на помощь. Ведь с сегодняшнего утра мобильная связь в стране не работает.
   – Артем, у меня есть очень хорошая новость, – неожиданно объявляет глава миссии. – Создана вакцина от нашей модификации Эболы.
   – Да?.. Но как успели? А главное кто?
   – Не хочу нагружать тебя подробностями. Буквально вчера я связался с нашим руководством. Оказывается, вирусологи давно предвидели, что Эбола будет мутировать именно таким образом, как у нас. Они не только смоделировали этот подтип вируса, но и нашли от него противоядие, вроде бы стопроцентное. Кстати, анализы покойного Саши Вишневского тоже очень пригодились.
   Я нетерпеливо ерзаю на сиденье и спрашиваю:
   – И что теперь будет?
   – В срочном порядке создается международная экспедиция. В течение недели она будет тут. Дальше – тотальная вакцинация всего населения страны, от мала до велика. Это займет месяца полтора от силы. Предварительный прогноз выздоровления – до девяноста пяти процентов.
   Я лихорадочно прикидываю, сколько врачей потребуется для такой вот тотальной вакцинации. Население этой страны составляет около десяти миллионов, из которых лишь два с половиной живет в городах, остальные же ютятся в нищих поселках, разбросанных по оазисам всей Каменистой Сахары.
   – Но ведь для этого потребуется как минимум несколько сотен вакцинологов, которым придется работать по десять-двенадцать часов в сутки!
   – Нам обещают серьезную международную помощь людьми, финансами, техникой. Главное – победить Эболу тут, чтобы она не распространялась дальше. На кону вопрос выживания не только населения Северной Африки. Но сперва надо будет встретить транспортный самолет. Слушай, Артем, а вот фамилия Карский тебе о чем-нибудь говорит? Академик Аркадий Федорович Карский…
   Еще бы! Ученый европейского уровня, автор нескольких десятков вакцин, которые используются по всему миру. А главное – мой любимый учитель, человек, по большому счету, и сделавший из меня вирусолога!
   – Аркадий Федорович считал и, надеюсь, до сих считает меня одним из своих лучших учеников, – отвечаю я не без скрытого удовольствия. – Он даже написал на мои научные разработки две рецензии, вполне положительные.
   – Вот и прекрасно, – говорит Христов и продолжает безо всяких эмоций, откусывая предложения, словно клещи проволоку: – Академик Карский вместе с небольшим штатом сотрудников будет у нас уже через несколько дней. Экспедиция утверждена и сформирована, тем более что экспериментальное производство вакцины вроде бы налажено. Для начала решено отправить сюда пробную партию и работать с населением по конкретным районам. То есть создавать зоны, свободные от Эболы, которые дальше будут расширяться. Вот как раз с оазиса Эль-Башар и прилегающих территорий и начнем, тем более что там находится военный аэродром, пусть и заброшенный, но с вполне пригодной взлетно-посадочной полосой. Новую вакцину можно вводить даже больным на последней стадии. Многие из них выздоравливают.
   – Неужели уже есть результаты клинических исследований?
   – Не знаю. – Йордан Христов поджимает губы. – Мне так сообщили из нашего центра, и у меня нет оснований не верить этому.
   Неожиданно ловлю себя на том, что моя физиономия расплывается в идиотской улыбке. Оно и понятно. За последние недели я уже отвык от того, что новости бывают не только плохими.
   Я осторожно высказываю план дальнейших действий:
   – Значит, в Эль-Башаре нам надо будет разворачивать палатки, организовывать пункты приема пациентов. Потребуется питание, полевые кухни и все, что положено иметь в таких случаях.
   – Главное пока – встретить самолет.
   – Но ведь в этой стране сейчас творится черт знает что. Я вообще не могу понять, как Эбола спровоцировала военный переворот.
   Йордан морщится. У нас в миссии вообще не принято распространяться о политике. Беспристрастность, нейтральность – один из наших главных принципов. Однако в этой ситуации без развернутого объяснения не обойтись.
   – Все очень просто, – говорит Христов. – Президент Мухаммед, свидетелями бегства которого мы были, делал ставку на средний класс из продвинутых городских арабов. Воровал, конечно, но не мешал делать это и другим. Кроме военных, которых терпеть не мог. Они, естественно, отвечали ему тем же. Мухаммеда не любили берберы, фундаменталисты и многие другие. Так что для переворота нужен был только повод. Эбола и стала им. Мол, президент не принимал никаких мер, а инфекцию якобы принес в страну специально, чтобы уничтожить неугодных.
   Солнце незаметно опускается за красно-коричневый пик. На шоссе быстро ложится широкая фиолетовая тень. Трасса постепенно поднимается в горы.
   Странно, но эта дорога до Эль-Башара мне совершенно не знакома. Когда мы с Вишневским ездили в оазис, там не было никаких гор.
   Мы минуем перевал, наступают сумерки. Автобус останавливается посередине какого-то городка.
   Лицо Лаида неожиданно становится совершенно непроницаемым. Всю недавнюю доброжелательность с него будто ветром сдувает. Он становится в проходе между сиденьями, недобро щурится и демонстративно направляет на нас оружие.
   – Всем слушать предельно внимательно, дважды не повторяю, – на безукоризненном английском произносит Лаид. – Все вы теперь заложники и будете обменяны на негодяев, которые расстреляли автобус с нашими братьями и сестрами по дороге в аэропорт. Мы точно знаем, что это дело рук военных. Мы уже связались с Хардузом – пусть поторапливаются. Иначе нам придется вас расстрелять.

6

   Чертов Лаид, казавшийся сначала таким интеллигентным и доброжелательным, сбросил с себя маску, во всей красе показал свое истинное лицо. Это фундаменталист, ради достижения своей цели готовый идти на самые крайние меры.
   Ни я, ни Йордан, ни тем более женщины из нашей миссии ничем не виноваты перед Лаидом и его дружками. Просто мы неудачно для себя оказались не в то время не в том месте. Если бы не мы, то Лаиду пришлось бы искать других «счастливчиков». Тех, кто должен был стать разменной монетой в игре фундаменталистов, войне всех против всех.
   Ведь наш недавний охранник, как и его товарищи по оружию, не признает никого из участников конфликта, разразившегося здесь. Для них одинаково неприемлем и президент Мухаммед, торопливо унесший свою драгоценную задницу из страны, и кучка военных, совершивших переворот. Сбежавшего правителя Лаид в разговорах чаще всего называет куском верблюжьего дерьма и почти каждый раз презрительно сплевывает, будто видит того перед собой. Временное военное правительство он именует не иначе как прислужниками шайтана.
   Впрочем, нам от всего этого ничуть не легче. Можно смело утверждать, что мы попали из огня да в полымя. Люди, окружающие нас, являются третьей стороной конфликта.
   Они вооружены и очень даже неплохо оснащены военной техникой. Когда нас везли сюда, я своими глазами видел не просто отдельных боевиков на постах, а целые скопления бронетехники. Боевые машины здесь повсюду. Не только на блокпосту при въезде в этот городок, но и на улицах. Вряд ли это показуха, устроенная специально для нас.
   Городок наверняка полностью удерживается фундаменталистами. Он превращен ими в свою базу. Но какими бы благими целями они ни прикрывались, верить в их справедливость и, главное, гуманность не приходится.
   Каждая минута, проведенная здесь, иногда кажется мне целым часом. Тревога обволакивает сознание. Ожидание самого худшего никуда не исчезает. Острой занозой сидит в голове мысль о том, что боевики нас пустят в расход.
   Да, и Лаид и его подельники стараются вести себя корректно, во всяком случае пока. Некоторые даже позволяют себе улыбаться нам, пытаются проявить известную долю вежливости. Однако меня не проведешь. Я-то прекрасно вижу, что все это лишь спектакль, за кулисами которого места для вежливых улыбок нет. Я догадываюсь, что там, за сценой, лишь звериный оскал бескрайнего зла.
   Я не знаю, что с нами будет, но уверен в том, что игра, затеянная боевиками, не сулит нам ровным счетом ничего хорошего. Не эти ребята, так другие, в руки которых мы попадем от Лаида, превратят нас в трупы без всякого вмешательства вируса Эбола. Даже не важно, что это будет – расстрел либо какой-нибудь изуверский дедовский способ казни, коих с древних времен хватало на Востоке.
   Мне не хочется умирать. Я не желаю, чтобы погиб мой коллега и женщины из нашей миссии, пытаюсь преодолеть оцепенение, в котором то и дело оказывается мое сознание. Мне обязательно надо придумать, как избежать той злой участи, которую нам готовят фундаменталисты.
   По прибытии в этот городок боевики упрятали нас за решетку. Я сразу для себя отметил, что здание, куда нас поместили, изначально не являлось тюрьмой. В этом большом глинобитном доме еще несколько дней назад кто-то жил своей обычной жизнью. Скорее всего, боевики их попросту изгнали отсюда и превратили здание в темницу. Судя по всему, окна зарешечены совсем недавно. Отдельные детали в комнате намекают на то, что мои предположения верны.
   Нас с Йорданом держат в маленьком помещении. Женщин же упрятали в относительно просторную комнату по соседству.
   В еще одной комнатушке фундаменталисты заперли нескольких иностранцев. Их так же, как и нас, захватили в качестве заложников. Это то ли шведы, то ли швейцарцы. Точно узнать мы не смогли. Едва мы попытались переговариваться через стену, как охранники дали нам понять, что делать этого не стоит.
   Охрана, кстати, дежурит снаружи круглосуточно. В каком количестве они несут свою вахту, точно неизвестно. По обрывкам фраз, доносящимся оттуда, я могу предположить, что обычно нашу темницу сторожат двое боевиков. Правда, в момент, когда нас выводят на прогулку, число охранников возрастает минимум до десяти человек.
   Прогулка, довольно сносная еда и питье – это то, что должно демонстрировать гуманность боевиков, удерживающих нас в плену. Кроме того, они даже разрешили Йордану взять с собой медицинский саквояж с лекарствами, так, на всякий случай.
   Однако во время прогулки нам запрещают общаться между собой. Лишь по выражению лиц наших сотрудниц мы видим, что они в ужасе от происходящего. Лица многих из них успели опухнуть от слез. Но мы никак не можем утешить и уж тем более обнадежить женщин. Разве что взглядами.
   Часть охранников в это время расхаживает между нами. Задавать им вопросы или обращаться с просьбами запрещено. Они заговаривают первыми, явно озвучивая слова, которым их научили командиры. Спрашивают, все ли нас устраивает, нет ли каких вопросов и пожеланий.
   Мне постоянно хочется сорваться и заорать, что нас ничего здесь не устраивает. Мы находимся тут вопреки всем международным нормам, не по своей воле, хотим связаться с начальством. Однако нет никакого смысла устраивать такой выпад. Реакция охраны непредсказуема. Подвергать коллег дополнительной опасности мне не хочется. Поэтому я молчу, как и Христов. Мы понимающе переглядываемся и говорим, что нас все устраивает и вопросов нет.
   Одна из женщин жалуется на насекомых в их комнате. Охранники обещают передать ее слова своему командиру. Затем нас уводят обратно в дом.
   По пути мы в течение нескольких секунд видим наших товарищей по несчастью, которых охранники выводят из соседней комнаты. Но заговорить с ними нельзя. Массивный боевик громко напоминает об этом всем нам.
   Я задумываюсь над тем, почему фундаменталисты вывели этих людей из комнаты именно сейчас, когда мы еще не вернулись к себе? Это наверняка один из способов психологического давления на нас. Скорее всего, никто из боевиков, включая Лаида, ничего не смыслит в психологии как науке. Однако на обыденном уровне они еще те ученые!
   Один из иностранцев, несмотря на громогласное предупреждение охранника, не выдерживает и спрашивает у нас по-английски:
   – Откуда вы, парни?
   Реакция охраны следует сразу же. Близстоящий боевик в ту же секунду бьет заложника прикладом автомата под дых и заталкивает обратно в комнату. При этом он говорит, что нарушитель дисциплины лишается прогулки.
   Нас спешно разводят по местам и запирают двери. По звукам, доносящимся из соседней комнатушки, я делаю неутешительный вывод. Иностранца, заговорившего с нами, долго и методично избивают, не давая при этом кричать. Вот они, хваленые гуманность и справедливость фундаменталистов.
   В эти самые минуты мое желание совершить побег начинает обретать все более и более выразительные черты. При этом я прекрасно помню предупреждение Лаида. Да, за попытку бегства нас ждет смерть.
   Мысль об этом не дает мне покоя. Она подкрепляется не только желанием оказаться на свободе и остаться в живых, но и необходимостью продолжить свою работу в этой стране. Ну да, той самой, где все только и твердят о Всевышнем, хотя Он, по всей видимости, решил до поры да времени покинуть этот край. Вспышка эпидемии лихорадки Эбола, переворот, гражданская война на три фронта!..
   Невзирая на все ужасы последних дней, я уверен в правильности своих устремлений. Я стараюсь не потерять счет дней, помню, что через неделю в оазисе Эль-Башар должен приземлиться самолет с вакциной, персоналом и академиком Аркадием Карским.
   Я говорю об этом своему коллеге. Йордан не меньше, чем я, впечатлен избиением заложника в соседней комнате. О побеге он даже не заикается, но на мои слова о заветном самолете реагирует с проблеском надежды в глазах.
   – Да, Артем, – говорит болгарин, мечтательно глядя куда-то мимо меня. – Я не забыл о прибытии самолета в Эль-Башар. Не могу себе представить, как там все пройдет без предварительной подготовки. А ведь готовиться к встрече группы Карского следовало бы если не прямо сейчас, то в ближайшие дни. Нужно договориться с тамошней местной администрацией. Еще неизвестно, какая там обстановка и чью сторону в гражданской войне заняли местные власти.
   – Полагаю, что в победе над эпидемией заинтересованы все стороны конфликта, – высказываюсь я и вижу, что коллега не вполне согласен со мной.
   – Если бы это было так, то нас бы здесь сейчас не держали, – печально шепчет он и продолжает: – А в оазисе Эль-Башар, кроме всего прочего, нужно позаботиться о подготовке лагеря для проведения вакцинации. Да и взлетно-посадочную полосу осмотреть не мешало бы. Ты представляешь, сколько работы пришлось бы нам проделать, будь мы сейчас там?
   – Представляю, – спокойно говорю я в ответ и тут же замечаю: – Но ведь нам не впервой сталкиваться с таким объемом работы. Так что…
   Христов не дает мне договорить.
   – Ты забываешь, что мы сейчас за решеткой и без ведома этих бородатых уродов не можем даже в уборную сходить, – с горечью произносит он, садясь на подобие топчана, устроенное возле стены.
   Я подхожу к нему и пытаюсь повести наш разговор к вопросу о бегстве. Однако коллега даже и слышать меня не хочет. Хотя до этого мне казалось, что дух его не сломлен и Йордан все же согласится с моей мыслью о необходимости побега.
   – Выбрось это из головы, – коротко бросает он.
   Я вижу, что спорить с ним сейчас бессмысленно, но саму идею не оставляю, предполагаю, что в ближайшее время коллега может изменить свое мнение.
   Мы не забываем о том, что фундаменталисты планируют обменять нас на тех военных из Хардуза, которые убили их «братьев и сестер» по дороге в аэропорт. Правда, нам неизвестно, насколько успешно проходят переговоры по этому поводу. То, что они действительно ведутся, косвенно подтверждают реплики наших охранников, случайно долетающие до нас.
   Этих слов крайне мало, чтобы представить целостную картину. Однако их вполне достаточно для того, чтобы понять главное – переговоры идут ни шатко ни валко, как это обычно и бывает на Востоке.
   Для нас это означает лишь одно. Мы будем находиться здесь, сидеть взаперти до тех пор, пока в переговорах не наметится серьезный сдвиг. Любой, как положительный, так и отрицательный для наших похитителей.
   Ожидание утомляет и изнуряет. Мне хочется верить, что нас не убьют при любом повороте переговоров.
   – Мы слишком ценный товар, чтобы вот так запросто его уничтожить, – заявляет Христов по этому поводу.
   На словах я соглашаюсь с ним, хотя подобной уверенности у меня нет.
   Наши женщины выглядят совершенно деморализованными. Мы не можем им сказать ни одного обнадеживающего слова.
   Другие наши соседи по темнице ведут себя тихо. Мы больше их не видим. На прогулку теперь они выходят только после нас, когда мы вновь оказываемся под замком. Если бы не факт их вывода на улицу и не кормежка, то можно было бы предположить, что заложников в соседней комнатушке больше нет. Настолько там тихо.
   Йордан считает эту тишину последствием того инцидента, когда пленник попытался задать нам вопрос. Я же сильно сомневаюсь в этом, иногда прикладываю ухо к стене, разделяющей комнаты, и понимаю, что тишина относительна. Какие-то звуки оттуда все-таки доносятся. Весьма приглушенные, но все же.
   Они усиливаются, пусть и незначительно, лишь тогда, когда наши охранники отходят к молитве. Сначала мне подумалось, что это просто случайное совпадение. Но я решил проверить, так ли это. Оказалось, что всякий раз, когда наши соглядатаи предавались молитве, звуки, доносящиеся из соседнего помещения, непременно усиливались.
   Йордан скептически наблюдал за моими действиями, но не мешал мне. Он полагал, что я так вот компенсирую вынужденное безделье.
   Где-то после полуночи мы просыпаемся от шума. Снаружи кто-то громко кричит по-арабски. До нас доносятся рев автомобильного двигателя и треск автоматных очередей. Спустя некоторое время охранники врываются в соседнюю комнату и на повышенных тонах что-то выспрашивают у заложников.
   Двери нашей камеры тоже распахиваются. Боевики светят нам в лицо фонариками, затем обшаривают все помещение. Они не обнаруживают ничего подозрительного, уходят и захлопывают за собой дверь. Затем подобный досмотр происходит в комнате, где находятся наши коллеги-женщины. Вскоре шум прекращается. Боевики покидают дом и дают нам возможность досмотреть наши тревожные сны.
   Они поднимают нас с первыми лучами солнца и под дулами автоматов выгоняют на улицу. Туда, куда обычно выводили на прогулку. Но для моциона сейчас рановато. Не может быть сомнения в том, что все это как-то связано с недавними ночными событиями. Я уже догадываюсь, что именно произошло, но не могу ни с кем поделиться своими соображениями.
   Нас выстраивают на площадке между тюрьмой и домом, где, вероятно, размещается нечто вроде караульного помещения. Боевиков вокруг больше, чем обычно. Пятнадцать, а то и все двадцать человек.
   По центру площадки расхаживает высокий мужчина арабской внешности. Он явно чем-то недоволен и готов вот-вот выплеснуть свое отвратительное настроение на пленников.
   Женщины замерли в тревожном ожидании. Йордан одновременно со мной заметил, что среди заложников из злосчастной соседней комнаты не хватает одного человека. Коллега едва заметно пожимает плечами. Я же лишний раз утверждаюсь в истинности своей догадки.
   Проходит еще минута, и у караулки появляется пара боевиков. Они гонят перед собой избитого мужчину в разорванной и окровавленной одежде, тычут дулами автоматов ему в спину.
   Долговязый тип тычет пальцем в приведенного мужчину и начинает громко объяснять ситуацию. Переводчик из числа боевиков едва справляется с тем, чтобы передать смысл сказанного на английском.
   Я не понимаю, зачем он вообще здесь нужен, если все мы неплохо понимаем арабский язык. Видимо, командир боевиков хочет лишний раз подчеркнуть свою значимость. Впрочем, это мало касается сути происходящего.
   Долговязый субъект говорит о том, что ночью один из пленников попытался совершить побег, но был остановлен охранниками. Каким способом заложник пробовал уйти, боевик не уточняет. Но при этом набрасывается на других пленников с претензией. Дескать, почему вы не рассказали охранникам о намерениях своего соотечественника? Пленники прячут головы в плечи и молчат, словно воды в рот набрали.
   Начальник отдает команду своим подчиненным, и те отвешивают заложникам по несколько ударов плетью за недонесение. Нас не трогают, но настоятельно требуют обратить внимание на то, что будет с нами, учини мы что-либо подобное.
   Когда экзекуция подходит к концу, командир кивает на неудавшегося беглеца и произносит лишь одно слово:
   – Расстрелять!
   Боевики тотчас же передергивают затворы автоматов. Мы замираем в ожидании худшего. Женщины стараются не смотреть. Звучит приказ увести ослушавшегося пленника за угол и прикончить его там.
   «Какая гуманность», – горько иронизирую я, провожая взглядом несчастного человека.
   Ощущается всеобщая оторопь с долей недоверия. А вдруг все это блеф и никто не собирается расстреливать заложника? Но несколько коротких очередей отрезвляют пленников.
   – Так будет с каждым! – заверяет нас долговязый тип и отдает команду вернуть всех в тюрьму.
   Он уверен, что может так запугать нас. Но во мне еще больше усиливается желание бежать. Если раньше оно заканчивалось там же, где и начиналось, то сейчас я приступаю к детальной проработке плана побега. На это уходит остаток дня.
   Йордан удивлен моему молчанию. Коллега думает, что я нахожусь под впечатлением от показательного наказания наших соседей. Мне стоит немалых усилий поведать ему то, к чему я пришел после долгих часов молчаливых размышлений.
   Сначала он мне не верит, потом выражает сомнение в осуществимости того, что я задумал. Мне приходится приводить все новые и новые аргументы в пользу моего плана.
   Христов внимательно выслушивает меня. Его лицо меняется, светлеет впервые за время пленения. Он понимает, что мой замысел не такой уж и безрассудный, каким показался ему сначала.

7

   Охранники находятся во дворе, рядом с входной дверью. Раз в час один из них обходит вокруг дома, а другой забредает внутрь. При малейшем подозрении он готов открыть любую комнату, где содержатся заложники.
   За время пребывания здесь, особенно при выходах на прогулки, я сумел хоть как-то изучить планировку здания и узнать кое-что об окрестностях. Одна сторона нашей с Йорданом камеры выходит во двор, сразу за которым начинается Каменистая Сахара. В глинобитной стене масса трещин. Это и неудивительно, ведь дом, который боевики превратили в тюрьму, довольно старый. Трещины долго мозолили мне глаза. Но я наконец-то сообразил, что их можно использовать при подготовке побега.
   Пару часов мы тратим на то, чтобы лишний раз убедиться в том, что интервалы между обходами, совершаемыми охранниками, составляют примерно час. Это мое наблюдение подтверждается, и мы сразу же беремся за дело.
   За время дневной прогулки мы сумели незаметно насобирать в карманы и пронести с собой несколько кусочков дерева. Сейчас же я и Йордан занялись делом, на первый взгляд кажущимся весьма странным.
   Мы берем эти щепки и заталкиваем их в трещины, хорошо заметные в глинобитной стене. Делаем так, чтобы деревяшки плотно прилегали друг к другу. Как только трещины оказываются забитыми древесиной, мы приступаем к следующему этапу работы. Йордан достает из саквояжа два шприца, один передает мне. Мы заполняем их водой и буквально вдавливаем ее в куски дерева, заложенные в трещины.
   Для чего все это? Дело в том, что нам доступен только один способ тихого воздействия на стену, преграждающую нам путь к свободе. Он очень древний, но едва ли не самый совершенный. Ведь вода – это великая сила!
   Речь идет не только о бурных речных потоках океанических цунами, способных в буквальном смысле смыть с лица земли целые поселения и даже города. Я говорю о воде как таковой. О ее силе знали еще древние люди и пользовались ею для своих нужд.
   Ученые долго спорили, каким образом древние египтяне откалывали огромные блоки песчаника для строительства пирамид. По данным современной науки, эти мастера Древнего Египта с помощью бронзовых долот вырубали в песчанике щели, вставляли в них дерево и поливали его водой. Оно разбухало и расширялось, что способствовало появлению трещин в каменной породе.
   Вот и мы с Йорданом пытаемся сейчас проделать то же, чтобы вода и дерево постепенно разрушили ненавистную нам тюремную стену. Уверенности в положительном результате у нас хоть отбавляй. Даже мой коллега позабыл про свой недавний скепсис.
   До рассвета еще очень далеко, а мы уже успели обработать все трещины, которые определили заранее. Через десять минут охранники начнут свой обход.
   Мы завешиваем обработанный участок стены одеждой, тушим очередную лучину, в свете которой заканчивали работу, и укладываемся каждый на свою лежанку. Христов удовлетворен нашей работой, однако считает, что на этом останавливаться нельзя.
   – Артем, мы должны сегодня же продолжить начатое дело, – спокойно заявляет он, наверняка понимая, что я перечить не стану.
   – Да, только обождем, пока закончится обход, – быстро соглашаюсь я.
   В эти секунды слышится, как открывается входная дверь, и один из боевиков, караулящих нас, входит в дом. Одновременно мы слышим шаги его напарника, доносящиеся снаружи, и невольно замираем.
   Я лежу на боку, повернувшись к стенке, и слышу, как наших соседей в третий раз за ночь шмонают по полной программе. Вскоре раскрывается и дверь в нашу комнату. Охранник шарит лучом фонарика по нашим лежанкам. Особое внимание он обращает на пол, выясняет, нет ли следов подкопа. При этом боевик подходит почти вплотную к той самой части стены, которую мы не так давно обработали водой.
   Я невольно сжимаю кулаки, готовясь к разоблачению. Сердце бешено колотится и рвется из груди. Мне кажется, что охранник вот-вот услышит этот стук. Однако все обходится. Не обнаружив ничего особенного, тот что-то бурчит себе под нос и переходит в комнату, где содержатся женщины.
   Минут через двадцать обход завершается, и у нас появляется возможность вновь приступить к нашему занятию. Мы с Христовым делимся впечатлениями от появления охранника. Оказывается, что оба волновались одинаково сильно. Однако, как говорится, кто не рискует, тот не пьет шампанского. Я-то его совсем не пью, но эта фраза мне нравится.
   Я произношу ее вслух и приступаю к делу. Необработанных трещин на участке стены, выбранном нами, уже не осталось. Поэтому нашей теперешней задачей становится проделывание новых отверстий в глине. Для этого мы используем то, что имеем под рукой.
   Мой коллега извлекает из своей обуви супинаторы. Я давно присмотрел шуруп, торчащий в одной из досок моей лежанки. Предполагал, что применю его в самом крайнем случае как холодное оружие. Многих я, конечно, не убил бы, но одному боевику в сонную артерию вогнал бы точно. Сейчас же я понимаю, что он пригодится мне в другом деле.
   Старательно, не мешая друг другу, мы проделываем в стене новые отверстия, при этом не забываем прислушиваться к любым звукам. Ведь обход может произойти и внепланово. Но ничего подозрительного не происходит.
   Мы продолжаем ковырять стены. Супинаторами и шурупом делать это не так-то и просто. Однако желание оказаться на свободе сильнее всего. Мы молча выполняем намеченную работу и понимаем друг друга без слов. Такая слаженность дает очень хороший результат. Я не могу сдержаться от улыбки.
   За дверью слышится шум. Время для нового обхода еще не наступило. Однако охранник появляется раньше времени!
   Мы тут же останавливаемся, вешаем одежду на обработанную стену, прячем наши импровизированные орудия труда, гасим лучину, разбегаемся по лежанкам и притворяемся спящими. Дверь отворяется. Охранник повторяет уже знакомую нам процедуру, однако не уходит, принюхивается. Я слышу, как он глубоко дышит.
   «Черт побери! – думаю я. – Он же уловил запах дыма от лучины!»
   Мои нервы напряжены. Шуруп спрятан под обшивку моей лежанки. Если что, я не успею его достать. Мне кажется, что охранник вот-вот закричит, приказывая нам подняться со своих мест. Но вместо этого он громко чихает, потом произносит то ли ругательство, то ли молитвенную формулу во здравие себе самому и тут же уходит.
   Я облегченно вздыхаю. То же самое делает и мой коллега. Еще некоторое время мы остаемся на своих лежанках, не рискуем даже сдвинуться с места. Мы не слышим шума ни в одной, ни в другой соседних комнатах. Я предполагаю, что охранники все же почуяли неладное и попытаются взять нас с поличным.
   – Ждем еще час, – шепчет мне Йордан, и мы делаем вынужденный перерыв до нового обхода.
   Во время очередного появления охранник ведет себя вполне обычно. Он досматривает комнату без какого-то особого пристрастия и довольно быстро покидает нас.
   Вскоре мы решаемся возобновить нашу работу. В отверстия, проделанные в глине, забиваются последние куски древесины. В нее щедро вводится вода. Пытаемся все сделать быстро, чтобы до рассвета успеть замаскировать следы нашей работы. Для этого мы используем крошево штукатурки, замазываем трещины и отверстия смесью зубной пасты и мыла. На обработанный участок стены опять развешиваем одежду.
   Утром появляется охранник новой смены. Он осматривает комнаты тщательнее, чем его товарищ, дежуривший ночью. Этот служака обращает пристальное внимание на решетки, проверяет, нет ли в них пропилов и крепко ли они держаться. Он вглядывается в пол, пытаясь обнаружить следы подкопа, требует, чтобы мы показали руки. Его интересует грязь под ногтями, свежие царапины и ссадины.
   Ничего такого ни у меня, ни у Христова не обнаруживается. Мы пытаемся сохранить максимальное спокойствие, когда охранник нечаянно задевает плечом одежду, висящую на деревянном крючке. Если сейчас что-то сорвется и упадет, то наша карта будет бита. Боевик наверняка заметит, насколько ненатурально выглядит часть стены нашей камеры.
   Он поворачивается к стене. Его рука тянется к халату моего коллеги, висящему на ней. Я лихорадочно раздумываю, что бы такое мне схватить и обрушить на голову охранника. Мы ведь на грани разоблачения! Однако боевик лишь проводит ладонью по халату, машинально поправляет его. После этого он разворачивается, дает понять, что претензий к нам нет, и напоминает о скорой кормежке.
   Мы с Йорданом молча переглядываемся. Нам неизвестно, сколько придется ждать результата и находиться под постоянной угрозой разоблачения.
   Так проходит пять суток. Мы уже и не понимаем, много это или мало. По ночам продолжаем насыщать древесину водой, а затем снова маскируем стену. Всякий раз мы рискуем быть пойманными охранниками за этим занятием.
   Каждое утро мы переживаем очередной тщательный досмотр, жутко нервничаем и пытаемся любой ценой отвлечь внимание охранника от участка стены, обработанного нами. Иногда это выглядит весьма неуклюже. Однако тот факт, что нас до сих пор не вывели на чистую воду, сам по себе является немалым достижением.
   Мы ждем, когда же эта чертова стена наконец-то рухнет. Однако, к нашему удивлению, никаких видимых признаков скорого разрушения все еще не наблюдается. Это нас удручает. Ведь бесконечно долго скрывать нашу затею невозможно. Когда-нибудь боевики обязательно все заметят. Да и до появления в оазисе Эль-Башар транспортного самолета с вакциной остается все меньше и меньше времени.

8

   Я несколько разочарован. Мой план оказался не таким действенным, как мне виделось изначально. Йордан пытается меня успокоить. Говорит, что загвоздка может крыться в породе дерева, не очень подходящей для нашего дела, либо же в самом характере постройки.
   Меня одолевает уныние. Я теряю бдительность. Вслед за мной забывается и мой коллега. На пол упало немного крошева со стены. Мы не замечаем этого, хоть и должны были сто раз осмотреться до прихода охранника, разносящего ужин.
   Поздно вечером он появляется с пайкой, положенной нам, всучивает в руки тарелки с неким подобием каши и кружки с чаем, дает одну большую пшеничную лепешку на двоих. Мы все это покорно принимаем. Из того, что нам здесь дают, самой вкусной едой оказывается именно лепешка. Однако выбирать не приходится. Чтобы не обессилеть от голода, мы не привередничаем и едим все, что получаем.
   Вот и сейчас мы готовы приняться за ужин. Охранник даже пытается изобразить улыбку и чуть ли не пожелать нам приятного аппетита. Он собирается выйти из комнаты, чтобы раздать ужин женщинам из миссии. Ничто не предвещает беды.
   Я ломаю лепешку пополам и передаю один кусок Йордану. Тот с благодарностью берет его у меня. Я начинаю есть кашу и в этот самый момент замечаю, что охранник почему-то не уходит. Он стоит как вкопанный на одном месте и смотрит куда-то вниз.
   Я перевожу свой взгляд в ту же самую точку и тут же вздрагиваю. На полу возле стены, на которой висят наши вещи, лежит глиняное крошево. Я еле сдерживаю себя, чтобы не схватиться за голову. Надо же было так долго и упорно готовиться к побегу, успешно пережить столько обходов и досмотров, чтобы теперь вот так глупо попасться! У меня не укладывается в голове, как мы ухитрились так вот опростоволоситься. Я готов плеснуть чаем в лицо охраннику, огреть его кружкой и тарелкой.
   Однако он упреждает мои мысли, вскидывает автомат и кричит:
   – Не двигаться, а то начну стрелять!
   Только сейчас весь драматизм ситуации доходит до Христова. Он, как и я, вынужден подчиниться вооруженному головорезу. Под дулом автомата мы оставляем посуду и становимся, держа руки за головами, возле моей лежанки.
   Глазастый охранник тем временем срывает со стены наши вещи. Его взору моментально предстает странная картина. Большой участок стены покрыт трещинами и дырками, из которых торчат куски разбухшего, влажного дерева. Он реально не понимает, что это такое и для чего предназначено, но твердо знает одно – такого здесь быть не должно. А коли так, то сделать это могли только пленники, то есть мы.
   Охранник передергивает затвор и с яростью выталкивает нас из комнаты. Он даже не спрашивает у нас, что это такое, что-то возбужденно и зло кричит. Я улавливаю лишь общий смысл его фраз. Боевик обещает нас шлепнуть после разговора с Лаидом. Именно к нему он нас и ведет.
   Я пытаюсь найти способ нейтрализовать его, но не нахожу. В слишком невыгодном положении мы оказались. Любое неверное движение, и этот гамадрил нажмет на курок. Остается надеяться на удачное стечение обстоятельств при встрече с Лаидом. Под таковым я понимаю какой-нибудь тяжелый или острый предмет, который мог бы попасться мне под руку в караульном помещении.
   Умирать, так с музыкой. В то, что нам сохранят жизнь, я не верю. Поставят к стене, как того бедолагу. Но я очень постараюсь перед смертью хорошенько потрепать нервы этим сволочам. Если повезет, заберу кого-нибудь с собой на тот свет. Возможно, даже самого Лаида.
   – Вперед! К караулке! И не оглядываться! – Голос охранника, разоблачившего нас, вновь стал внятным. – Бежать вздумали?! Ничего у вас не получится! Подохнете, как шакалы! Лаид вас не простит!
   Стандартный набор фраз, который мы наверняка услышали бы от любого другого боевика, не будь он уполномочен уложить нас на месте без уведомления командира. На выходе я начинаю медлить, за что моментально получаю ощутимый толчок в спину стволом автомата.
   – Не мешкать! Вперед, я сказал! – кричит охранник.
   Мы с Йорданом делаем несколько шагов вперед. У караулки уже слышны голоса. Кто-то из подельников нашего провожатого пытается узнать, что здесь стряслось. Конвоир набирает в легкие воздуха и что-то кричит в ответ.
   Но тут вдруг ситуация меняется самым кардинальным образом. Голос конвоира заглушается несколькими мощными взрывами, которые прогремели с тыльной стороны тюрьмы. Обломки кирпича, куски штукатурки и прочий строительный мусор разлетаются в разные стороны.
   Не сговариваясь, Христов и я приседаем на месте и прикрываем головы руками. Град обрушивается на нас. Нам везет, мы находимся в стороне от эпицентров взрывов и не внутри темницы.
   Я бросаю взгляд в сторону охранника, который только что находился позади нас. Теперь он лежит под грудой обвалившихся кирпичей, молчит и вообще не подает признаков жизни.
   Мы все еще не понимаем, что происходит. Не меньше нашего озадачены и боевики. Со стороны двора доносится беспорядочная стрельба.
   Мы осознаем, что оставаться на месте нельзя, решаем рискнуть и возвращаемся внутрь тюремного здания. Тем более что там раздаются панические крики женщин. Я надеюсь, что мы сумеем помочь выбраться из заточения.
   По пути я прихватываю автомат придавленного боевика. Надеюсь, что оружие от завала не пострадало. Впрочем, сейчас автомат мне нужен в первую очередь для того, чтобы сбить замки с дверей комнат, где находятся наши коллеги и другие пленники. Я незамедлительно так и делаю.
   Наши женщины и другие освобожденные пленники в растерянности. Мы ничего не можем им объяснить, так как сами толком не знаем, что происходит.
   Христов заглядывает в нашу камеру. От вибрации и близкого взрыва глинобитная стена наконец-то рассыпалась. Через образовавшийся проем видны небо, пологие горы и небольшая площадь.
   В ночном небе барражируют несколько боевых вертолетов. Их нельзя не заметить. Я вижу, как винтокрылые машины делают круг, чтобы зайти в очередную атаку.
   – Это наверняка военные, совершившие переворот, – говорит Христов.
   – Теперь понятно, почему так затянулись переговоры по нам, – добавляю я. – Путчисты выясняли местоположение вражеской базы и вот теперь занимаются ее ликвидацией.
   – Как бы они и нас заодно не ликвидировали.
   – На самом деле лучшего момента для бегства придумать невозможно, – заявляю я и первым скатываюсь на площадку.
   Моему примеру следует Йордан. Он хочет позвать за собой других, однако не успевает этого сделать. Вертолеты производят еще несколько ракетных ударов по базе. Тюрьма складывается, словно карточный домик. Ее стены обрушиваются и погребают под собой всех тех людей, которые только что были освобождены нами.
   Мы едва успеваем отбежать по площадке вдоль склона. Вверху пылает огонь. Слышны крики на арабском языке. Фундаменталисты мечутся, пытаясь спастись от ударов, наносимых вертолетами временного военного правительства. Никому из них нет дела до нас и нашей судьбы. Возможно, боевики даже посчитали, что мы погибли в результате одной из воздушных атак. В любом случае никто не пытается нас найти.
   Мы с горечью осознаем тот факт, что сотрудницам нашей миссии так и не удалось бежать.
   – Они все погибли? – спрашивает Христов.
   – Скорее всего, – отвечаю я.
   – Черт! Мы должны были их спасти.
   – Мы их спасали, но не могли предугадать, что новый ракетный удар будет произведен так быстро.
   – Слабое утешение, Артем.
   – Послушай, Йордан, сейчас не время и не место для того, чтобы посыпать голову пеплом. Думаешь, у меня сердце кровью не обливается? Еще как! Но при этом я понимаю, что нахожусь сейчас на войне, где жертвы неизбежны. Мы не должны раскисать. Нам нужно сделать то, ради чего мы, собственно, и затевали побег. Несмотря на войну, на потери, у нас с тобой остается очень важная задача.
   Коллега соглашается со мной.
   Боевики все еще пытаются оказать сопротивление, стреляют по вертолетам из автоматов, но желаемых результатов не достигают. При очередном заходе винтокрылых машин все они прячутся, куда только могут.
   Мы в которой раз решаем рискнуть. Я успеваю приметить микроавтобус, стоящий чуть в стороне от караулки. Странно, что военные еще не уничтожили его с воздуха.
   Пока среди фундаменталистов царит паника, мы с Йорданом стороной подбегаем к транспортному средству, оставленному без присмотра, и возле него обнаруживаем пару трупов. Оказывается, боевики все-таки пытались воспользоваться им и удрать отсюда, однако не успели. Их расстреляли то ли свои, то ли пулеметчики с вертолетов. Главное, что у одного из них в руке осталась связка ключей. То, что надо!
   Мы усаживаемся в микроавтобус. Опасности со стороны вертолетов пока нет. Но ситуация может поменяться в считаные секунды. Я оглядываюсь по сторонам и открываю для себя тот факт, что рядом с караулкой находится еще одно здание.
   «Так вот где пребывает Лаид и вся его чертова братия!» – осеняет меня.
   Я вижу открытую дверь и широкое окно с сорванной москитной сеткой. В комнате горит тусклый желтый свет. Остроты моего зрения хватает на то, чтобы увидеть стол, на котором лежит что-то очень знакомое.
   Да это ведь тот самый кейс со спутниковым телефоном! Я едва не вскрикиваю, хватаю трофейный автомат, оставляю в машине обескураженного коллегу и бегу к зданию. При этом прекрасно слышу, что вертолеты возвращаются, а боевики встречают их автоматным огнем. Я ускоряюсь, выпускаю несколько очередей в дверной проем – все равно в общем шуме на это никто не обратит внимания – и лишь после этого влетаю в помещение и быстро осматриваюсь.
   Лаида в комнате нет. На полу и на столе пятна крови. Кто-то был ранен. Может, сам Лаид или его помощник. Впрочем, мне сейчас до этого нет никакого дела.
   Я хватаю кейс, выбегаю из здания и изо всех сил мчусь к микроавтобусу. Мое движение засекает кто-то из боевиков. Я слышу ругательства, явно адресованные мне, отвечаю на них вскидыванием автомата и нажатием на курок.
   Слава богу, Йордан все это время не зевал, успел завести машину. Мне остается только вскочить в приоткрытую дверь, и микроавтобус тут же резко трогается с места.
   Позади нас слышатся крики. По нам стреляют. Мы невольно втягиваем головы в плечи и нагибаемся, будто это действительно может спасти нас от пули.
   Шум позади усиливается. С вернувшихся вертолетов открыт плотный пулеметный огонь. Это лишний раз подтверждает, что военные решили провести здесь не акцию устрашения, а уничтожить гнездо боевиков подчистую.
   Христов гонит машину в направлении Сахары. Я смотрю в зеркало заднего вида. В нем отражается пламя большого пожара, полностью охватившего базу боевиков. Мне хочется думать, что никому из них не удалось покинуть ее пределы. Но я понимаю, что чудес на свете не бывает.
   Фундаменталистов в городке много. Не все во время налета находились на базе, например, патрули пребывали на блокпостах. Мы не можем знать, что стало с этими людьми, были ли нанесены удары и по ним. В общем, вероятность того, что многие из фундаменталистов уцелели, весьма велика. И пусть это всего лишь наши предположения, но забывать о вполне реальной опасности все-таки не стоит.

9

   Это днем здесь будет невыносимо горячо. Ночью же и ранним утром в Сахаре довольно холодно. За время нашей поездки мы успеваем изрядно продрогнуть. Зуб на зуб не попадает. А обогреватель в микроавтобусе, как назло, не работает. Мы согреваем себя только мыслями о том, что сумеем выполнить свою задачу до конца.
   Пейзажи снаружи совершенно однотипные – равнины, пригорки, камни. Ожидать чего-то сверх того почти не приходится.
   Мы уже знаем, что ничего особенного, за исключением пещерного города, нас по дороге не ждет. Впрочем, для Каменистой Сахары это не в диковинку. Многие такие города возникли здесь еще во времена берберского царя Югурты, воевавшего с Римом.
   Ночью, когда стало ясно, что погони за нами нет, мы решили осмотреть микроавтобус. Эта идея оказалась очень удачной. Нам удалось обнаружить в нем несколько канистр с топливом и, что немаловажно, исправный навигатор. Так одним разом отпали сразу две важные проблемы. Теперь нам не нужно было искать, где бы заправиться. Дорога переставала быть сплошным темным пятном.
   Около часа ночи мы, ориентируясь по навигатору, выскочили на нужное нам шоссе и покатили в направлении Эль-Башара. По всем прикидкам выходило, что оказаться там мы должны были утром. Мы сменяли друг друга за рулем, боясь даже подумать, что по дороге с нами может что-то случиться.
   И вот наступает раннее утро. Мы, как уж можем, боремся с ознобом.
   За окнами древний пещерный город. Скала с множеством отверстий – окон, дверей, ходов, отдаленно напоминающих пчелиные соты. Это зрелище невольно приковывает наше внимание.
   – Интересно, а в этом пещерном городе кто-нибудь живет? – спрашивает у меня коллега.
   – Не знаю, – признаюсь я. – Жалко, что боевики не оставили в машине никакой оптики. А то можно было бы рассмотреть эти соты повнимательнее.
   Я еще раз бросаю взгляд на этот памятник древних времен в надежде заметить хоть какие-то признаки жизни. Но все тщетно. Ничего такого, что могло бы свидетельствовать об обитаемости пещерного города, не замечается. Мы едем дальше.
   Я сверяюсь по навигатору и говорю коллеге:
   – Добро пожаловать в Эль-Башар! До оазиса осталось всего пять километров.
   – Если поднажать, то в считаные минуты будем там. Надеюсь, мы все-таки успеем встретить самолет с группой Карского и вакциной.
   – Хочется надеяться… – начинаю говорить я, но тут же замираю, так как замечаю в ясном утреннем небе самолет, заходящий на посадку.
   – Это наверняка они, – говорит Христов, прибавляя скорости. – Все сходится. Как раз там, судя по навигатору, расположен небольшой аэродром. Да и по времени совпадает. Эх, встретить уже не получится. Но быть там одними из первых мы все-таки сумеем.
   Йордан старается не отвлекаться и смотрит на дорогу. Я же провожаю самолет взглядом. Он идет на высоте нескольких сотен метров над грядой пологих гор и вскоре скрывается за нею.
   – Погоди, – говорю я, внезапно осознав одно существенное обстоятельство.
   – Что-то не так? – Напарник моментально улавливает перемену моего настроения.
   – Кажется, самолет пролетел мимо аэродрома, – объясняю я.
   – То есть как это мимо? – недоумевает Христов.
   – Я смотрел на него, пока он был виден, и понял, что курс не тот.
   – Но он же снижался. Значит, заходил на посадку. Логично?
   – Логично. Однако реально у него было другое направление. Мне трудно сказать точно, но на глазок выходит, что самолет отклонился от курса градусов на шестьдесят-семьдесят. А это значит, что он продолжил лететь над шоссе, идущим там. Карта подтверждает такое предположение, – говорю я и тычу в план местности.
   – Черт. Видимо, что-то не так там, – соглашается коллега и спрашивает в растерянности: – Что мы будем делать?
   – Нам нужно в любом случае ехать к самолету, – твердо заявляю я. – Что бы там ни случилось, мы должны быть рядом с ним.
   Йордан полностью со мной согласен. Он давит на газ. Машина увеличивает скорость. Расстояние до Эль-Башара быстро сокращается. Я посматриваю на данные навигатора. Хочу заранее определить, где нам нужно будет свернуть, чтобы попасть к аэродрому.
   В километре от нас над пустыней появляется вертолет. Я не уверен на все сто, но мне кажется, что это одна из тех боевых машин, которые ночью проутюжили базу фундаменталистов Лаида. Спрашиваю мнение коллеги. Он даже и не сомневается в том, кому принадлежит вертолет. Его заботит другое – куда эта винтокрылая машина направляется?
   Несколько секунд наблюдения позволяют нам сделать вывод, что вертушка держит курс в сторону места вероятного падения самолета. Мы не спорим, понимаем друг друга без слов, как это было в плену у боевиков. Я еще раз сверяюсь с навигатором и киваю Христову. Тот сворачивает на смежную дорогу, то самое шоссе, над которым недавно пролетел самолет. Наш микроавтобус мчится вдоль оазиса в сторону летного поля. Христов старается выдавить из двигателя максимальную скорость.
   Это не остается без внимания пилотов вертолета, несмотря на изрядную дистанцию, разделяющую нас. Они довольно резко меняют направление полета, разворачивается и берут курс на нас. Мы особо не удивляемся, так как риск изначально был очевидным. Микроавтобус продолжает нестись по той же дороге.
   По нам ударяют пулеметы. Я хватаюсь за автомат. Йордан говорит, что это вряд ли поможет, просит меня держаться покрепче и вдавливает педаль газа до предела. Резервов для увеличения скорости почти не остается.
   «Птичка», продолжая плеваться свинцом, пролетает над дорогой. Нам удается проскочить, избежать попадания пуль. Теперь преследователям необходимо развернуться. У нас есть небольшой запас времени на то, чтобы попытаться оторваться от них.
   В том, что они снова вернутся и продолжат охоту, у нас не возникает никаких сомнений. Нам приходится радоваться тому факту, что на борту вертолета нет ракет. В противном случае наша машина, скорее всего, была бы уже подбита.
   Йордан продолжает творить чудеса, но нам становится очевидно, что в противоборстве с боевым вертолетом у нас очень мало шансов. По крайней мере до тех самых пор, пока мы будем находиться на открытой местности.
   Однако наше положение не представляется мне совершенно безысходным. Если бы вертолет стал преследовать нас час назад, то вариантов спасения практически не нашлось бы. В пустыне мы вряд ли сумели бы оторваться от него и скрыться. Но сейчас мы находимся на краю оазиса.
   Я уже успел с помощью навигатора выяснить, что впереди, в нескольких километрах от аэродрома, находится пальмовая роща. Главная интрига ближайшего времени состоит в том, успеем ли мы добраться до нее прежде, чем военные превратят наш микроавтобус в дуршлаг, а нас самих нашпигуют пулями.
   – Возвращается, – говорю я, видя приближающийся вертолет. – Какого черта они вообще к нам привязались? Разве здесь запрещено ездить на машинах?
   – Я не удивлюсь, если путчисты издали подобный закон, – отзывается Христов, поглядывая в зеркало заднего вида. – Но, скорее всего, дело обстоит куда проще. Видимо, нас с тобою приняли за недобитых фундаменталистов, бежавших с базы Лаида. Вот и вся загадка.
   Не предупреждая, он резко берет вправо. Я едва успеваю схватиться за сиденье.
   В это самое время с приближающегося вертолета возобновляется пулеметный обстрел. Он идет предельно низко. Мы отчетливо слышим не только рев его моторов и шум стреляющего пулемета, но и скрежет нескольких пуль об обшивку микроавтобуса.
   Мой коллега продолжает маневрировать. Он постоянно петляет из стороны в сторону, чтобы не позволить пулеметчику хорошо прицелиться. Мне снова неймется, рука сама тянется к автомату. Но Христов убеждает меня отказаться от этих намерений.
   – Тебе стоило бы избавиться от него еще ночью, – говорит он. – Так мы с тобой врачи, представители нейтральной гуманитарной организации. А с оружием любая сторона конфликта посчитает нас чьими-то наемниками и уничтожит.
   – Можно подумать, были бы мы без оружия, они бы нас по голове гладить стали, – скептически реагирую я на это, но автомат убираю.
   Вертолет тем временем проносится над микроавтобусом и оказывается впереди нас. Йордан не спешит сбрасывать скорость и мчится следом за «птичкой». Я догадываюсь, почему он поступает именно так. Коллега хочет подгадать, чтобы при очередном развороте вертолета мы находились максимально близко к нему. Так нам удастся разминуться с ним в считаные секунды, а ему придется пойти на еще один круг. Мы выгадаем время. До рощи ведь рукой подать.
   – Ты гений, – кричу я коллеге.
   Он хладнокровно ведет машину, стараясь нагнать вертолет, летящий над дорогой.
   Когда мне начинает казаться, что затея Христова вот-вот сработает, внезапно происходит непредвиденное. Вопреки всем нашим ожиданиям вертушка разворачивается буквально в одной точке. Получается, что микроавтобус мчится прямо под пулеметные стволы.
   – Сворачивай на обочину! – кричу я в ожидании новой порции пулеметного огня.
   Христов успевает увести микроавтобус в сторону. Пули разбивают боковое стекло. Одна из них проходит в нескольких сантиметрах от меня, но не задевает. Это не может не радовать. Уж сколько раз за последнее время смерть ходила за мной буквально по пятам. А я все еще живой и умирать не собираюсь!
   Христов резко давит на тормоза и вписывается головой в лобовое стекло. Вид у него такой, что мне сразу становится ясным весьма неприятный факт – он не может находиться за рулем. Я ухитряюсь быстро занять его место и беру управление машиной на себя.
   «Птичка» пролетает над дорогой, оставляя нас позади. Я выруливаю с обочины. Мне приходится маневрировать. Проходит с десяток секунд. За это недолгое время я успеваю вернуть микроавтобус на трассу и тут же набрать скорость.
   Пальмовая роща уже как на ладони. Если поднажать, то мы окажемся там раньше, чем вертолет успеет нагнать микроавтобус. Пилоты наверняка это понимают. Они не мешкают и быстро разворачиваются.
   Я прибавляю скорость, знаю, что сейчас возобновится стрельба, начинаю петлять, но стараюсь при этом не копировать маневров моего коллеги. С вертолета ударяет лишь один пулемет. Я предполагаю, что у второго могли закончиться патроны, однако слишком серьезно свое соображение не воспринимаю. Ведь стрельба из одного пулемета может быть всего лишь хитростью со стороны противника.
   Я пытаюсь проверить это, имитирую резкий уход к правой стороне дороги, как раз под ствол молчащего пулемета. Когда микроавтобус оказывается на середине трассы, стрельба возобновляется из двух пулеметов одновременно. Пули разбивают задние стекла, добавляют несколько новых отверстий в дверях и обшивке.
   Я тут же довожу скорость до максимума, резко вырываюсь вперед и опять начинаю маневрировать. Иного способа избежать расстрела в упор у нас попросту нет. Я уверен, что преследователи просто так не оставят нас в покое, нарочно петляю, делаю это как можно быстрее.
   Вверх вздымается целое облако дорожной пыли. Это не самая надежная преграда, которая могла бы возникнуть на пути боевого вертолета. Однако я пытаюсь воспользоваться ею по полной программе, понимая, что видимость из кабины пилота изрядно ухудшилась.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →