Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Будущего 42-го Президента США Билла Клинтона (р. 1946) в 8 лет лягнула овца, а на велосипеде он научился кататься в 22 года.

Еще   [X]

 0 

Очерки агентурной борьбы: Кёнигсберг, Данциг, Берлин, Варшава, Париж. 1920–1930-е годы (Черенин Олег)

На основании профессиональных биографий малоизвестных сотрудников польской и германской разведок в книге делается попытка связного изложения отдельных эпизодов их агентурного противоборства в 1920–1930-е годы. Впервые русскоязычный читатель ознакомится с ходом и последствиями крупнейших операций германских, польских и советских спецслужб в К?нигсберге, Данциге, Берлине, Гааге, станет свидетелем драматических судеб таких «асов разведки», как майор Ян Жихонь, капитан 2-го ранга Рихард Протце, капитан Незбжицкий, погрузится в таинственную и жестокую атмосферу международного шпионажа довоенной Европы. Особый интерес для российского читателя будет представлять история противоборства польской и советской разведок, связанная с такими именами, как генерал Жимерский (Роль), подполковник Лепяж, майор Демковский, Тадеуш Кобылянский и многих других.

Год издания: 2014

Цена: 249 руб.



С книгой «Очерки агентурной борьбы: Кёнигсберг, Данциг, Берлин, Варшава, Париж. 1920–1930-е годы» также читают:

Предпросмотр книги «Очерки агентурной борьбы: Кёнигсберг, Данциг, Берлин, Варшава, Париж. 1920–1930-е годы»

Очерки агентурной борьбы: Кёнигсберг, Данциг, Берлин, Варшава, Париж. 1920–1930-е годы

   На основании профессиональных биографий малоизвестных сотрудников польской и германской разведок в книге делается попытка связного изложения отдельных эпизодов их агентурного противоборства в 1920–1930-е годы. Впервые русскоязычный читатель ознакомится с ходом и последствиями крупнейших операций германских, польских и советских спецслужб в Кëнигсберге, Данциге, Берлине, Гааге, станет свидетелем драматических судеб таких «асов разведки», как майор Ян Жихонь, капитан 2-го ранга Рихард Протце, капитан Незбжицкий, погрузится в таинственную и жестокую атмосферу международного шпионажа довоенной Европы. Особый интерес для российского читателя будет представлять история противоборства польской и советской разведок, связанная с такими именами, как генерал Жимерский (Роль), подполковник Лепяж, майор Демковский, Тадеуш Кобылянский и многих других.


Олег Черенин Очерки агентурной борьбы: Кёнигсберг, Данциг, Берлин, Варшава, Париж. 1920–1930-е годы

   © Черенин О. В., 2014
   © ООО «Живем», 2014
* * *
   Посвящается другу Александру Наговицыну, павшему при выполнении воинского долга

Предисловие

   В военной разведке ситуация была примерно аналогична.
   Их противники в Германии могли противопоставить несколько десятков профессиональных разведчиков, основные усилия которых были равным образом распределены на Западе (Франция, Великобритания) и Востоке (Польша, страны Прибалтики и СССР). Но качественные характеристики спецслужбы никогда не определялись численностью ее штатов. Они определялись профессионализмом сотрудников и, соответственно, агентурного аппарата, состоящего у них на связи.
   Так, военная разведка Веймарской республики, а позже нацистской Германии, за счет использования своей зарубежной агентуры, надо признать, добилась впечатляющих успехов в освещении военного и экономического потенциала своих противников. Ее достоянием стали внешнеполитические и военные планы ведущих европейских держав и США в критические периоды истории: ремилитаризации Эльзаса, аншлюса Австрии, Мюнхенских соглашений и т. д. Вклад Абвера в осуществление внешнеполитических и военных планов Гитлера был значительным, тем более что его кадровый состав вплоть до 1936–1937 годов всегда отличался малочисленностью.
   Активная контрразведывательная деятельность ведущих мировых спецслужб способствовала тому, что кадровый состав и частично агентура противника были во многом известны. Например, для профессионалов разведки СССР и Германии никогда не было тайной, что так называемые легальные резидентуры английской разведки традиционно скрывались под прикрытием консульских отделов дипломатических представительств Великобритании за рубежом. Хрестоматийной является творчески спланированная и несколько авантюрно реализованная операция контрразведки Абвера по разгрому английских агентурных сетей, замыкавшихся в своей работе на консульство Великобритании в Гааге.
   На практике перечисленные обстоятельства приводили к тому, что сотрудники многих спецслужб знали своих противников, что называется, «в лицо». В этом нам не раз придется убедиться по мере обращения к истории конкретных агентурных операций и их участникам – героям нашей книжки. Это нужно учитывать при обращении к событиям, имеющим отношение к описываемым эпизодам агентурной борьбы.
   Обращаясь к заявленной теме, мы ставили перед собой прозаические задачи. Во-первых, ознакомить русскоязычного читателя с деятельностью некоторых неизвестных или малоизвестных сотрудников зарубежных спецслужб, имена которых вошли в историю международного шпионажа как исключительно эффективных профессионалов. Во-вторых, продемонстрировать читателю на конкретных примерах, что на основе имеющейся источниковой базы на сегодняшний день однозначные толкования исследуемых в области специальной деятельности сюжетов просто невозможны.
   При выборе героев повествования автор руководствовался личными пристрастиями, обусловленными интересом к персонам незаурядных профессионалов разведки: майора Жихоня, капитана Незбжицкого, капитана 2-го ранга Протце. Их жизнь и практическая деятельность позволит нам «окунуться» в мир довоенного шпионажа как явления, оказавшего большое влияние на развитие межгосударственных отношений Польши, Германии и СССР. Находясь в эпицентре политических событий того времени, они прямо или косвенно воздействовали на характер решений, принимаемых руководством спецслужб и правительствами своих стран.
   Кроме того, их примеры позволяют расширить наши знания и представления об основных направлениях специальной деятельности разведок Польши, Германии и Советского Союза накануне Второй мировой войны, описать, насколько это возможно, ход и последствия важнейших разведывательных операций, инициаторами и участниками которых, в силу занимаемого служебного положения, были наши герои. Этим объясняется также желание автора не ограничиваться написанием простых биографических очерков, а на их основе представить связную картину агентурного противоборства в довоенной Европе.
   Немаловажным мотивом обращения к биографиям Жихоня и Незбжицкого было также наличие и доступность источников. Так получилось, что, в силу определенных обстоятельств, вызванных сохранностью архивных фондов довоенных польских спецслужб, польская историография внесла значительный вклад в изучение их истории и их отдельных представителей.
   Как правило, работы польских историков хорошо фундированы, содержат значительные по объему сведения по конкретным операциям и отдельным эпизодам агентурного противоборства. Значительная их часть, имея прямое отношение к работе польской разведки против Советского Союза, расширяет наши представления о характере противостояния разведок и контрразведок Польши и СССР.
   Обращение к биографии Незбжицкого как одного из организаторов работы 2-го отдела Главного штаба Войска Польского на советском направлении вызвано тем, что в российской историографии относительно мало внимания уделено истории противоборства польских и советских спецслужб. И это несмотря на то, что в межвоенное двадцатилетие два соседних государства постоянно находились в состоянии «холодной войны», а противоборство их разведок и контрразведок по степени накала и понесенным потерям не имело аналогов во всей предвоенной Европе.
   Советская внешняя (ИНО ОГПУ, ГУГБ НКВД) и военная (Разведывательное управление) разведки все межвоенное двадцатилетие рассматривали Польшу как одного из потенциальных противников, вооруженный конфликт с которым мог вспыхнуть в любой момент. Соответственно, на разведывательное изучение будущего противника были брошены серьезные силы и средства. Поэтому нам кажется несправедливым, что такому важному направлению специальной деятельности исследователями не уделено должного внимания[2].
   Разведка по причине своей специфики и последствиям крайне персонифицирована. Каждый успех или поражение имеет, по большому счету, свое имя. Иногда они становятся достоянием общественности, но чаще всего надолго, если не навсегда, сведения об этих успехах и поражениях будут «похоронены» за крепкими дверями ведомственных архивов. Этим также вызвано обращение автора к названным персонам, так как, в силу сложившихся обстоятельств, источники, отражающие их профессиональную деятельность, за рубежом уже прочно вошли в научный оборот, но, к сожалению, малоизвестны или вовсе не известны русскоязычному читателю.
   Так получилось, что зарубежная историография довоенных разведок, включая советскую, обогащенная поистине огромным массивом документальных свидетельств и авторских работ, по их вводу в научный оборот оставила далеко позади себя российскую историографию предмета. Складывается парадоксальная ситуация, когда за рубежом, в рамках национальных историографий, история советской разведки подчас изучена лучше и качественнее, чем в самой России.
   В этой связи трудно не согласиться с выводами участников научной конференции по истории отечественных органов безопасности о необходимости количественного и качественного пополнения источниковой базы предмета[3].
   А пока же при описании отдельных сюжетов агентурного противоборства в довоенной Европе без версий и гипотез никак не обойтись.
   Любую гипотезу, относящуюся к тематике деятельности и истории спецслужб, можно и нужно рассматривать, какой бы невероятной она ни казалась на первый взгляд. Но только непременным условием такого анализа должно быть наличие хоть каких-нибудь документальных свидетельств, доказывающих или опровергающих исследуемую версию. Пусть они напрямую не относятся к предмету исследования, пусть фрагментарны, но они должны как минимум дать возможность исследователю точно сформулировать вопросы, касающиеся существа проблемы. Ведь, как известно, правильно поставленный вопрос – половина ответа.
   При описании эпизодов тайной войны в предвоенной Европе мы не ставили перед собой задачу дать ответы на такие вопросы, относящиеся к исследуемым сюжетам. При существующей источниковой базе, несмотря на большой объем свидетельств, сегодня это вряд ли возможно.
   Поэтому сразу хочется предупредить читателя, что при описании некоторых разведывательных операций мы будем вынуждены ступать на «зыбкую» почву догадок и предположений, обусловленных самим характером специальной деятельности в целом и недостатком достоверных источников, которые могли бы пролить свет на некоторые тайные страницы истории.
   В ней будут участвовать многие знаковые фигуры международного шпионажа тех лет, судьбы которых причудливым образом переплелись на поприще тайной войны и которые прямо или косвенно повлияли на исход многих эпизодов агентурного противоборства между спецслужбами европейских стран, включая СССР.
   Автор благодарит профессора Российского государственного университета им. И. Канта Ю. В. Костяшова за содержательные рекомендации и информационную помощь.

Вводная часть

   В научно-популярной литературе и публицистике, посвященной истории специальных служб, давно уже прижились такие понятия и образные выражения, как «крот» и «троянские кони», отражающие использование в разведывательной и контрразведывательной деятельности спецслужб института агентов-двойников как одного из самых эффективных средств борьбы со своими противниками. На образном русском языке, понятном всем кинолюбителям, аналогом этих понятий является уже плотно вошедшее в обиход выражение – «засланный казачок». Когда оно произносится, всем вспоминаются незабываемые образы героев советского кинематографа, запечатленные в трилогии о неуловимых мстителях, и образ самого «засланного казачка» – Даньки.
   Официальный же язык практиков от спецслужб, то есть язык, на котором в документальном виде отражаются ход и результаты проводимой ими работы, далек от такой образности и оперирует более конкретными понятиями, такими как «агент-наводчик», «агент-вербовщик», «агент внедрения», «разработка» и т. д.
   В многочисленных публикациях на тему деятельности спецслужб бросается в глаза не всегда оправданное употребление авторами отдельных понятий и специфических терминов, обусловленное подчас уже сформированными в общественном сознании стереотипами и уводящее читателя в сторону от существа исследуемых вопросов. Как риторический прием (автор этих строк сам им пользуется, не стараясь, впрочем, «злоупотреблять») такое употребление вполне уместно, но не совсем уместно, если вкладываемый в такие понятия смысл имеет мало общего с реальной практикой специальной деятельности.
   Для пояснения сказанного приведем самый простой пример. Понятие «разведка» во многих публикациях имеет в большинстве случаев расширительное толкование, особенно в уже ставших «притчей во языцех» формулировках типа «разведка доложила точно» или, возьмем «смягченное» выражение, – «разведка установила» и т. д.
   Так и представляется огромное здание где-нибудь на Тирпицуфер или Лубянской площади, где в тиши кабинетов трудятся многочисленные аналитики и направленцы, во всех подробностях и деталях осведомленные о проводимых по всему миру важных разведывательных операциях, результаты которых их коллективными усилиями через некоторое время будут доложены первому лицу государства. На самом деле число участников и самих операций и лиц, имеющих отношение к полученной информации в штаб-квартире разведки, всегда было небольшим.
   Попробуем приблизительно подсчитать их число на примере стандартной агентурной операции так называемой «легальной» резидентуры, действующей, например, под дипломатическим прикрытием в описываемый нами период. Отдельно оговорим, что содержание агентурной информации, равно как и данные на ее источник, будет доступно еще меньшему кругу лиц. Также укажем, что в данном примере речь идет о конечном ее «продукте», своеобразной квинтэссенции всех проводимых агентурных и аналитических мероприятий – итоговом документе за подписью начальника разведслужбы, направляемом в высшие государственные инстанции. При этом в расчет не берем копии такого документа, передаваемые в другие заинтересованные службы и взаимодействующие органы.
   Итак, агент – источник информации, кадровый сотрудник разведки, у которого этот агент находится на связи, заместитель (помощник) резидента по направлению работы (если резидентура многочисленна), сам резидент и шифровальщик, производящий первичную обработку (зашифровывание) информации. Без первоисточника всего получается максимум четыре человека, осведомленных во всех деталях о существе операции в самой зарубежной резидентуре. Курьеры, связисты в данном случае в расчет не берутся, так как в их руки попадает уже обработанная для направления в Центр (запечатанная в дипломатические вализы или зашифрованная) информация.
   Получателем дипломатической почты либо радио– (телеграфного) сообщения в центральном аппарате разведки является так называемый «направленец», то есть сотрудник центрального аппарата, отвечающий либо за конкретную страну и расположенные в ней резидентуры, либо за линию работы. В его обязанности входит вся техническая организационная работа Центра по руководству зарубежными разведывательными аппаратами в стране их пребывания. Для направления в руководящие инстанции он готовит итоговые документы в виде различного рода сопроводительных записок к оригиналам агентурных материалов, сводки, делает «редакторскую правку» агентурных сообщений и т. д. В обратном направлении он направляет санкционированные его руководством директивные указания по работе с агентом, высылает оценки ранее полученным информационным сообщениям, дает советы и, если необходимо, вносит коррективы в ход операции и т. д.
   Первой такой руководящей инстанцией является начальник отдела (сектора), отвечающий за организацию деятельности в разведываемой стране (группе стран), который и докладывает итоговые документы либо заместителю начальника разведки, либо ему самому. Вот и получается, что число лиц, причастных к конкретной разведывательной операции, конечным итогом определенного этапа которой является доложенный в инстанции документ, не превышает десяти человек. Поэтому, когда мы пользуемся выражением типа «разведка доложила», мы должны отдавать себе отчет, что речь идет не о всем ее аппарате, а об относительно небольшой группе ее сотрудников.
   Разумеется, когда начальник разведывательной службы докладывает или направляет руководству страны обобщенные документы по важным военным, военно-политическим, политическим и другим проблемам, число участников, задействованных в перечисленных мероприятиях, заметно возрастает, как возрастает и степень противоречивости содержащихся в таких материалах сведений.
   Это вполне объяснимая ситуация, обусловленная множеством субъективных и объективных факторов, в обиходе выраженная поговоркой «сколько людей, столько мнений». В нашем случае мнения людей – это «мнения» добывающих сотрудников и аналитических служб разведки, основанные на той части информации, которая им стала доступна в ходе выполнения служебных обязанностей.
   В этой связи второй пример демонстрирует, насколько высока степень ответственности любого должностного лица, имеющего отношение к подготовке столь важной информации.
   Всем исследователям истории советских спецслужб известен доклад начальника советской военной разведки генерал-лейтенанта Голикова «Высказывания (оргмероприятия) и варианты боевых действий германской армии против СССР» от 20 марта 1941 года. Нам не известно, в какой степени сам Голиков приложил руку к составлению этого доклада, но автором, скорее всего, он не является.
   Напомним вкратце содержание этого важного документа, который до сих пор еще неоднозначно оценивается исследователями. Мы тоже возьмем на себя смелость прокомментировать некоторые положения доклада, имея целью не критический анализ всего столь важного для понимания мотивации действий Сталина накануне войны документа, с точки зрения объективности содержащихся в нем сведений, а всего лишь попытку с формальной точки зрения оценить его структуру и методику составления. Этот небольшой пример также даст нам возможность еще раз обратить внимание на необходимость критического осмысления документов советской разведки, введенных в научный оборот в последнее двадцатилетие.
   В преамбуле доклада Голиков пишет, что «большинство агентурных данных, касающихся возможностей войны с СССР весной 1941 года, исходит от англо-американских источников, задачей которых на сегодняшний день, несомненно, является стремление ухудшить отношения между СССР и Германией. Вместе с тем, исходя из природы возникновения и развития фашизма, а также его задач – осуществление заветных планов Гитлера, так полно и “красочно” изложенных в его книге “Моя борьба”, краткое изложение всех имеющихся агентурных данных за период июль 1940 – март 1941 года заслуживают в некоторой своей части серьезного внимания»[4].
   В сфере функционирования государственных институтов, где средством управленческой деятельности является документ, призванный письменно зафиксировать решение компетентной инстанции, существуют определенные универсальные «правила» подготовки такого рода информационных материалов. По содержанию в упрощенном виде эти правила сводятся к ясности и объективности излагаемых в нем данных. По форме же эти правила выглядят следующим образом. Во вступлении (преамбуле) излагается положение (тезис), требующее доказывания. Далее перечисляются все данные по существу излагаемой проблемы, имея целью «доказывание» или подтверждение исходного тезиса. И последней, завершающей частью документа является его выводная часть, подводящая своеобразный итог всему вышеизложенному. С точки зрения следования этим «правилам», более противоречивого документа советской разведки, доложенного Сталину, трудно отыскать.
   В изложенной Голиковым преамбуле доклада ключевыми словами и выражениями (требующими доказывания) являются:
   – «большинство агентурных данных»;
   – «исходит из англо-американских источников»;
   – «стремление ухудшить отношения между СССР и Германией»;
   – «заслуживают в некоторой своей части серьезного внимания».
   Если следовать перечисленным выше правилам, то во второй части документа в идеале должны содержаться данные на эти самые «англо-американские источники» с изложением сведений, подтверждающих их стремление «ухудшить отношения между СССР и Германией». Но мы видим обратное. Из шестнадцати нижеследующих пунктов, содержащих конкретные данные на источники и характер информации, только два из них (п. 5, 10), и то с большой натяжкой, можно отнести к «англо-американским источникам».
   В пятом пункте речь идет о том, что посол США в Румынии в своем докладе в Вашингтон ссылается на разговор между Джигуржу и Герингом, в котором последний говорит, что, в случае неуспеха Германии в войне с Англией, она будет вынуждена напасть на СССР.
   В десятом же пункте, со ссылкой на неназванных английских и французских журналистов, говорится о переговорах между Германией и Великобританией, якобы состоявшихся в Стокгольме, где английскую сторону представлял Ллойд Джордж.
   Все остальные четырнадцать пунктов фиксируют информацию, исходящую из каких угодно германских, турецких, румынских, югославских, но только не «англо-американских» источников.
   Еще большую оправданность утверждению о расхождении между «тезисом» и «доказательством» вызывают слова Голикова о том, что «американские, английские и другие источники говорят о готовящемся якобы нападении Германии на Советский Союз». Еще раз обратим внимание на то, что о «других источниках» в основной части доклада, собственно, и идет речь.
   В советском и российском чиновничьем обиходе всегда была хитрая формулировка в виде устоявшегося словосочетания – «вместе с тем». Ее употребление зависит от многих обстоятельств, вызываемых формой, содержанием самого документа, а также целью, задачами, стоящими перед его автором.
   Эта формулировка является своеобразной границей между, условно говоря, «позитивной» и «негативной» частями документа, причем их содержание и соотношение могут меняться. Например, в стандартной комсомольской характеристике, выдаваемой комсомольцу для поступления в ВУЗ, после перечисления всех его заслуг и других объективных данных обязательно следовало указать и некие «негативные» моменты в его поведении или характере. Без этого пресловутого «вместе с тем» считалось, что характеристика отличается необъективностью и своеобразной ангажированностью.
   Одним из самых показательных примеров на этот счет являются воспоминания одного советского разведчика, когда при составлении характеристики перед окончанием разведывательной школы куратор учебной группы, не найдя никакого «негатива» в характере и поведении выпускника, вспомнил, что один раз он опоздал на утреннюю физзарядку. Вот в характеристике после слов «вместе с тем» и появилось выражение, что имярек следует больше внимания уделять занятиям спортом. При составлении очередных служебных характеристик эта фраза и «кочевала» из года в год, вплоть до увольнения награжденного многими государственными наградами за успешную работу за рубежом ветерана разведки.
   Или другой пример. Представим, что составляется документ по результатам какой-либо проверки вышестоящими инстанциями и нужно «утопить» проверяемого начальника. При таком раскладе «основная» (объективная) часть документа в «куцем», усеченном виде фиксирует его, условно говоря, достижения, а разделенная формулой «вместе с тем» другая часть с многочисленными подробностями описывает все его «грехи».
   В нашем же случае Голиков, используя формулу «вместе с тем», решал лично для себя сложнейшую задачу соблюдения равновесия между объективностью излагаемых разведывательных данных и стремлением не вызвать неудовольствие или – хуже всего – гнев Сталина на содержание доклада. В русском языке на этот счет есть немало поговорок, применительно к Голикову гласящих, что он хотел, чтобы «и волки были сыты, и овцы целы», или другое, более жесткое выражение – «влезть на елку, и … не поцарапать».
   Особый интерес представляют исходные, первичные, информационные материалы, на основании которых и составлялся доклад Голикова. Здесь мы и встречаем серьезные противоречия, вызванные неизвестно какими обстоятельствами. На этот счет мы можем только строить догадки.
   Например, в 15-м пункте доклада читаем: «Руководитель восточного отдела министерства иностранных дел Шлиппе сказал, что посещение Молотовым Берлина можно сравнить с посещением Бека. Единомыслия достигнуто не было ни в вопросе о Финляндии, ни о Болгарии. Подготовка наступления против СССР началась значительно ранее визита Молотова, но одно время оно было приостановлено, так как немцы просчитались в своих сроках победы над Англией. Весной немцы рассчитывают поставить Англию на колени, развязав тем самым себе руки на Востоке».
   Эта часть пункта основана на агентурном сообщении «Альты» (Ильзы Штебе), направленном в Москву резидентом Разведывательного управления «Метеором» (Н. Д. Скорняковым) 4 января 1941 года[5].
   При сравнении этого агентурного сообщения «Альты» с 15-м пунктом доклада сразу бросается в глаза, что важнейшая часть сообщения в доклад попросту не попала. А там сказано, что «“Альта” запросила у “Арийца” подтверждения правильности сведений о подготовке наступления весной 1941 г. “Ариец” подтвердил, что эти сведения он получил от знакомого ему военного лица, причем это основано не на слухах, а на специальном приказе Гитлера, который является сугубо секретным и о котором известно очень немногим лицам».
   А ниже приводятся дополнительные доводы в подтверждение первичной информации «Арийца» и процитированные в пункте 15-м доклада.
   Таким образом, получается, что проблема заключается в правильной расстановке акцентов. Немного пофантазируем на этот счет. Представим себе, что автор доклада, формулируя пункт 15-й, написал бы примерно следующее: «От немецкого источника поступило подтверждение ранее полученной им информации, исходящей из информированных военных кругов, о подготовке на основании секретного приказа Гитлера наступления Германии на СССР весной 1941 года». А дальше – оставшаяся часть 15-го пункта. Читатель, наверное, согласится, что в таком виде акценты были бы правильно расставлены и по форме документа, и по существу информации.
   То же самое можно сказать о самой преамбуле доклада Голикова. Если поменять местами положения преамбулы, разграниченные формулой «вместе с тем», а к утверждению об «англо-американских» источниках добавить всего одно слово «возможно», то акценты в докладе можно было бы признать более правомерными, если не по существу, то по форме уж точно.
   Само структурное построение этого документа, как и отбор для него конкретных фактов, также не может не вызывать многочисленных вопросов. Почему, например, самая важная информация о возможных планах нападения Германии на СССР, как написано в докладе «вероятных вариантов действий», оказалась в его середине, без каких-либо попыток текстуально или по смыслу выделить ее среди остального «информационного мусора», и без того затуманивающего содержание доклада. Причем, в свою очередь, из трех возможных вариантов реальный план «Барбаросса», представленный в вольном изложении на основании сообщения «Альты» от 28 февраля 1941 года, также не выделен как наиболее вероятный[6].
   Часто в работах по истории советской разведки усилиями их авторов она выглядит как цельный, эффективно действующий организм, а ее деятельность описывается только в «мажорной тональности» как путь от успеха к успеху. Информация, добываемая по разведывательным каналам, отличалась точностью, своевременностью, актуальностью. Агентура приобреталась не иначе, как в высших эшелонах военного командования, спецслужб, руководстве государств. Сотрудники разведки представлены как высокие профессионалы, а их начальники исключительно как прозорливцы, просчитывающие развитие ситуации на много ходов вперед, и т. д.
   Особенно такая «мажорная тональность», на наш взгляд, неуместна, когда исследуется такая важная и болезненная тема, как деятельность советской разведки накануне Великой Отечественной войны. Кроме исследования частных проблем, работы по этой тематике призваны ответить на главный вопрос: выполнила ли она, а если выполнила, то в каком объеме, свой долг и профессиональную обязанность перед государством в освещении хода подготовки Германии к нападению на Советский Союз в июне 1941 года.
   Исследователи этой проблематики давно уже разделились на два противостоящих в своих выводах лагеря, назовем их условно «апологетами» и «критиками». Первые считают, что советская разведка свой долг перед страной выполнила, вторые же, признавая ее несомненные успехи, склонны более критично относиться к исходному тезису о том, что «разведка доложила точно». Причем обращает на себя внимание то обстоятельство, что лагерь «апологетов» представлен в основном бывшими руководителями и сотрудниками советских спецслужб и их органов (Павлов, Кирпиченко, Соцков, Корабельников, Голиков), что, кстати, невольно вызывает вопрос: не обусловлены ли их выводы простым и понятным желанием защитить «честь мундира», а не стремлением найти истину, тем более что поводов для такого суждения они сами дают множество.
   Так, большинство исследователей истории предвоенной советской разведки ориентированы лишь на изучение информационной составляющей критериев ее эффективности. Другими словами, какого качества и насколько получаемая по каналам разведки информация удовлетворила потребности ее конечных получателей на всех уровнях властной вертикали? Никто не спорит, что это – важнейшая и главная обязанность всех субъектов разведывательной деятельности. Но, изучая эту проблематику, нельзя упускать из виду другую, не менее важную, проблему мобилизационной готовности разведки к войне, напрямую связанную с результатами ее деятельности уже непосредственно в годы войны, особенно на ее начальном этапе.
   После обрушившихся на разведку репрессий, когда большая часть кадровых разведчиков двух основных ее ветвей была либо уничтожена, либо подверглась аресту или увольнению, ее аппарат, по существу, пришлось создавать заново. Руководство военной и внешней разведок и соответствующие их подразделения предприняли максимум возможного в тех условиях, чтобы восполнить кадровые потери. Но совершенно ясно, что полностью решить эту проблему не удалось. Особенно это касается зарубежных разведывательных аппаратов.
   Много фактических данных указывает на то, что не только в самой Германии, но и в ряде других европейских стран к началу войны мобилизационные мероприятия завершены не были. Это привело к тому, что после нападения Германии на Советский Союз наиболее ценные и проверенные на практической работе агенты остались без связи. Какой ущерб делу разведки на начальном этапе войны это принесло, можно проиллюстрировать одним примером.
   Одной из наиболее результативных предвоенных резидентур внешней разведки была берлинская. К февралю 1941 года на связи у ее сотрудников находилось восемнадцать агентов («Старшина», «Корсиканец», «Брайтенбах», «Август», «Цопот», «Юн», «Экстерн», «Чернов», «Старик», «Лесовод», «Эразмус», «Фильтр», «Франкфуртер», «425», «Хайдерсбах», «Винтерфельд», «Лицеист», «Венера»)[7]. Как минимум на двоих из них («Старшину», «Корсиканца»), в свою очередь, замыкалось не менее двадцати субисточников, также являвшихся поставщиками ценной разведывательной информации.
   В опубликованных источниках нет ни одного упоминания о том, что работа с этими агентами была продолжена после начала войны. При этом разовый контакт резидента военной разведки Гуревича (Кента) с Шульце-Бойзеном можно рассматривать только как одну из судорожных попыток восстановления связи с агентурой, оставшейся без связи. Да и сам факт обращения руководства внешней разведки к своим военным коллегам за помощью твердо указывает на его неспособность своими силами решить проблему связи.
   Эта проблема вплоть до 22 июня 1941 года была самой больной и так до конца и нерешенной. Сегодня нам известно, что, несмотря на активную работу В. Короткова, плановые мероприятия по созданию нелегальных резидентур во главе с Харро Шульце-Бойзеном («Старшина») и Арвидом Харнаком («Корсиканец») завершены не были. Подготовка к переходу на радиосвязь велась усиленными темпами, но обеспечивать группы Шульце-Бойзена и Харнака действующими радиопередатчиками Короткову пришлось уже в экстремальных и драматических условиях кануна войны. Не зная всех обстоятельств дела, мы не вправе осуждать советского разведчика и его руководителей. Но сформулировать вопрос о несвоевременности их действий, повлекших за собой фактическое прекращение агентурной деятельности нескольких десятков человек в самый ответственный период вооруженной борьбы с Германией, наше право. То же самое относится к парижской и венской резидентурам внешней разведки.
   Незавершенность мероприятий по переводу разведки на работу в условиях военного времени привела к тому, что после начала войны предпринимались судорожные попытки восстановления связи с фактически «брошенной» агентурой в Германии, приведшие в конце концов к ее почти полной ликвидации. Это прежде всего относится к внешней разведке.
   Лагерь «апологетов», доказывая тезис об исчерпывающем информировании разведкой руководства страны о ходе подготовки нападения Германии и, соответственно, о выполнении возложенных на нее задач, почти полностью игнорирует вышеприведенный пример и другие многочисленные известные факты, свидетельствующие о неготовности самой разведки к войне.
   Таким образом, общая оценка эффективности советской разведки накануне войны может быть дана только при условии комплексного исследования трех основных проблем в их единстве: собственно, информационной (соответствие полученных разведкой сведений реальному положению дел), мобилизационной готовности (исчерпанность мер по переводу разведки на условия военного времени), способности противостоять инфрормационному влиянию противника (распознание дезинформации).
   Доказательства, подтверждающие «аксиому», что «разведка доложила точно», основываются на большом объеме опубликованных архивных документов, в которых действительно содержится огромное количество фактов, свидетельствующих о ходе подготовки Германии к войне против СССР. Но, помимо противоречивого характера значительной части таких сообщений, есть некоторые сомнения относительно «научной добросовестности» некоторых составителей сборников архивных документов.
   Поясним наш «скепсис» на следующем примере. Подавляющее большинство опубликованных документов по разбираемой теме относится к зарубежным резидентурам военной и внешней разведок в Берлине, Бухаресте, Софии, Будапеште, Париже, Токио. Сопоставимый по количеству объем разведывательных материалов поступал также из центральных и территориальных органов НКГБ-НКВД, органов оперативно-тактической (разведотделы штабов военных округов) и пограничной разведок. О качестве получаемой Центром по этим каналам информации – отдельный разговор.
   Исследователям истории отечественных спецслужб стали известны многие интереснейшие подробности работы берлинских резидентур внешней и военной разведок. Имена таких агентов, как Ильза Штебе, Рудольф фон Шелия, Арвид Харнак, Вилли Леман, Харро Шульце-Бойзен, а также других агентов, замыкавшихся на берлинские точки, навсегда вписаны в действительно самые славные страницы истории советской разведки.
   Но почему, например, никогда не публиковались документы о предвоенной деятельности и оперативных возможностях данцигской и кёнигсбергской резидентур внешней и военной разведок? Из разрозненных и не всегда поддающихся обоснованным оценкам высказываний сотрудников германских спецслужб известно, что агентурные аппараты этих точек были буквально «пронизаны» агентами-двойниками Абвера и гестапо.
   Например, какую роль сыграл внедренный в агентурную сеть советской разведки агент данцигского гестапо Формелл в информировании советских политических и военных инстанций о планах германского руководства? Внес ли он свою лепту в грандиозный провал данцигской резидентуры, когда в самом начале войны гестапо арестовало около пятидесяти человек, в разной степени задействованных в операциях советской разведки?
   Или как начальником контрразведывательного реферата (3F) Абверштелле «Кёнигсберг» майором Вильгельмом Крибицем были перевербованы источники резидента советской разведки Киселева?
   Почему бывший начальник указанного аппарата Абвера подполковник Ноцны-Гаджински, а в 1941 году начальник реферата 3F тильзитского «Абвернебенштелле», однозначно считал своим крупным успехом операцию по продвижению через агента-двойника в разведотдел штаба Прибалтийского военного округа документальных материалов о передислокации германских частей из Восточной Пруссии обратно во Францию?
   Какого рода дезинформация уходила по этим каналам на Лубянку и в Знаменский переулок и дальше в Кремль? Могла ли она влиять на решения Сталина и советского военного командования? В каком виде, документальном или в форме агентурных сообщений, ретранслировались эти сведения в Москву? Об этом нам из отечественных источников ничего не известно.
   Если предположить, что указанные выше факты действительно имели место, а тем более если будут опубликованы советские материалы, проливающие свет на эти события, то многие устоявшиеся представления и мифы о деятельности советской разведки придется пересматривать.
   В данном случае мы говорим не о тех «мифах», которые на наших глазах складываются на основе многочисленных изданий, привносящих в историю советской разведки сенсационный и несколько скандальный оттенок. Мы имеем в виду серьезные исторические работы, которые, основываясь на солидной источниковой базе, оценивают прошедшие события без должного критического осмысления опубликованных документов советской разведки.
   Несколько слов о мифах «первой категории». Некоторые авторы, например, в своих работах стараются убедить читателя в том, что известный всем генерал-лейтенант А. А. Власов, оказывается, был не изменником, а выполнял функции «двойного агента» в целях «дезинформирования военно-политического руководства Германии». При этом не объясняют то обстоятельство, что если принять эту гипотезу к рассмотрению, то, кроме множества второстепенных, они должны будут ответить на несколько главных вопросов, от убедительности ответа на которые зависит вся конструкция исследуемой версии.
   Например, можно ли считать поражение 2-й ударной армии в 1942 году, с его катастрофическими последствиями для всего фронта, частью плана по «внедрению» Власова в агентурную сеть противника в качестве «стратегического» агента-двойника? Готов ли был Сталин в ходе Волховской операции пожертвовать одной из своих самых боеспособных армий, чтобы решить столь иллюзорную задачу? Можно ли расценивать яростное сопротивление дивизий РОА на Восточном и Западном фронтах как условие, позволявшее ему решать задачи «агента-двойника»? Как относиться к опубликованным материалам советской разведки о планах по физическому уничтожению Власова (операция «Ворон», вербовочные разработки М. В. Богданова, Г. К. Жиленкова) и т. д.[8]?
   Нам объясняют, что-де само назначение Власова на должность командующего 2-й ударной армией состоялось после того, как исход операции был уже предрешен, а поражение было неминуемо. Но самый главный аргумент, опровергающий версию «агента-двойника», заключается даже не в вышеперечисленных вопросах и в полном отсутствии документальных свидетельств в ее пользу, а в законе самой вооруженной борьбы, гласящем, что сражающаяся армия по принципу не может быть средством для реализации самых идеальных и изощренных планов спецслужб. Ее задача и задача ее командующего заключаются в приложении максимальных усилий для достижения победы на любом этапе операции. Если же победы достичь не удается, то сражающиеся войска должны нанести максимальный урон противнику и погибнуть.
   Конечно, без выработки версий, касающихся конкретных эпизодов деятельности спецслужб, исследователю никак не обойтись. Но они должны быть убедительны и основаны как минимум на достоверных и документально закрепленных фактах, а не на «высосанных из пальца» домыслах и фантазиях, которые приводят в своих работах некоторые авторы подобных «сенсаций».
   Если следовать такой логике допущений, нам придется столкнуться с гипотезами, например, об участии представителей внеземных цивилизаций в разведывательном освещении подготовки нападения Германии на Советский Союз, или что-то в этом роде (версия об участии «экстрасенсов» уже озвучена).
   Каждый исследователь истории предвоенных спецслужб сталкивается с двумя связанными между собой проблемами: противоречивым по своей природе характером деятельности спецслужб и недостатком документальных источников.
   Применительно к первой проблеме поясним сказанное примерами, оговорив, что развернутое изложение «парижских интриг», равно как и «дело Севрюка», будет представлено ниже.
   В 1934–1937 годах советская внешняя разведка имела несколько ценных источников информации, освещавших многие важные аспекты внешней политики санационной Польши. В частности, в окружении близких связей польских генералов Сикорского и Галлера действовал агент советской разведки, о котором речь пойдет ниже, представлявший много информационных сообщений о польско-германских отношениях, включая сведения о «секретном военном соглашении» между Польшей и Германией[9].
   Итак, можно ли однозначно расценивать как успех советской разведки получение из «важных польских источников» информации о существовании особого секретного договора между Польшей и Германией, авторитетно подтвержденное мнением известных оппозиционных санационному режиму деятелей – генералов Сикорского и Галлера? С точки зрения оперативной практики и оценочных критериев результативности разведывательной работы этот факт можно однозначно оценивать как несомненный успех советской внешней разведки. Агентурное внедрение в близкое окружение весьма информированных генералов само по себе ценно, как ценно и содержание получаемой по этому каналу информации.
   А вот по политическим последствиям такую информацию однозначно оценить как успех уже проблематично, так как имеются важные указания на то, что и сами генералы, и, соответственно, агент советской разведки в этой области своей информированности могли стать жертвами как минимум непроверенных слухов, а как максимум – инспирированной неизвестной разведкой широкомасштабной дезинформационной операции. Также нельзя исключать вероятность того, что сами польские генералы, преследуя свои политические цели, сформулировали тезис о договоре Пилсудского с Гитлером.
   Если принять такую версию к рассмотрению, получается, что руководство СССР в выстраивании политических отношений со своими европейскими партнерами, и прежде всего с Польшей и Германией, исходило из неверной посылки о существовании между ними «секретного военного соглашения», направленного против Советского Союза, информация о котором была получена по разведывательным каналам. Насколько было ущербной для интересов Советского государства восприятие советским руководством этой посылки – тема отдельного разговора.
   Сохранившиеся польские источники позволяют значительно дополнить и более «выпукло» отобразить картину международных интриг, ареной которых выступили Париж и Варшава 1930-х годов. Для того чтобы понять смысл и потаенные пружины происходивших тогда событий, нам придется обратиться к фактам политической истории и фону, на котором главные персонажи играли отведенные им роли.
   Или другой пример. В некоторых источниках известный украинский политик, а позже ответственный сотрудник германского министерства авиации Александр Севрюк называется ценным агентом советской внешней разведки. Информация о его сотрудничестве основана на воспоминаниях жены бывшего резидента ИНО ОГПУ И. Порецкого (Рейса) Элизабет Порецки, которая прямо указала и на факт сотрудничества, и на некоторые детали его разведывательной работы в пользу советской разведки. Можно ли вслед за ней считать А. Севрюка «ценным агентом» советской разведки в Германии? При почти полном отсутствии документов о его деятельности, основываясь только на информации Э. Порецки, наверное, можно.
   Но как в таком случае интерпретировать следующий абзац в одном из документов римской резидентуры польской разведки, датированном ноябрем 1936 года: «Инсабато показывал письмо Севрука (Севрюка. – Авт.), который как агент 2-го отдела немецкого (Генштаба) постоянно ездит по Европе (Вена – Прага – Берлин – Мюнхен и т. д.) и скоро снова будет в Вене. В показанном письме Севрук приглашает Инсабато в Берлин»[10]?
   Основано ли утверждение польского резидента о работе Севрюка на германскую военную разведку на каких-либо фактических данных или является всего лишь бездоказательным предположением? Нам об этом ничего не известно. Кроме того, участие Севрюка как представителя Абвера в зондаже по вопросу восстановления связи между германской и советской разведками ставит под большое сомнение версию о его «честном» сотрудничестве с последней. Но в любом случае такие документальные свидетельства необходимо учитывать при построении самостоятельных версий.
   Представим себе, что в 1945 году советская контрразведка не получила в качестве трофея материалы гестапо о деятельности агента-двойника «Лицеиста» (О. Берлингса), а его кураторы от гестапо и МИД Германии Мюллер и Ликус ускользнули из рук СМЕРШа. Возможно, агентурные сообщения «Лицеиста», направляемые в Москву, попали бы в сборники документов советской разведки в их «позитивный» раздел, отражавший ход подготовки Германией нападения на СССР. В этом случае откровенная дезинформация, подготовленная германскими спецслужбами, почти наверняка трактовалась бы исследователями как сведения, отражавшие возможные сомнения и колебания в руководстве Германии о направлениях дальнейших действий на Востоке или Западе Европы.
   Подобных примеров можно привести множество. А это значит, что исследователь, обращаясь к проблематике деятельности спецслужб, при анализе документов и других свидетельств должен очень критично относиться к их содержанию.
   За последние годы исследователям стали доступны многие важные и исключительно интересные архивные материалы советской разведки. Они не только пролили свет на многие ранее неизвестные факты ее истории, но и ознакомили общественность с именами ранее неизвестных советских разведчиков, которые и составили советской разведке славу как одной из самых эффективных спецслужб того периода. Еще относительно недавно список известных на этом поприще лиц исчерпывался парой десятков фамилий, включая Рихарда Зорге, Леопольда Треппера, Шандора Радо, Льва Маневича и др. Причем информация об их работе и свершениях содержалась, как правило, в художественных произведениях, написанных, правда, на основе рассекреченных архивных материалов.
   В наши дни такой список состоит уже из нескольких сотен имен, представленных и в серьезных энциклопедических справочниках, и в многочисленных публикациях по истории советской разведки.
   Но за официальными биографиями действительно заслуженных сотрудников разведки, построенными по определенным шаблонам (родился, учился, служил там-то и там-то), подчас не видно реальных человеческих лиц, с их достоинствами и недостатками, мнимыми и реальными успехами и поражениями.
   Тем ценнее свидетельства участников тех далеких по времени событий. Иной раз отдельное высказывание одного из таких свидетелей для характеристики героев «тайной войны» дает больше, чем сухие и многостраничные биографии. Например, жизнь и деятельность венского резидента внешней разведки Василия Петровича Рощина достаточно подробно описана в соответствующей литературе. Но только одно высказывание завербованного им агента позволяет нам представить в совокупности личные и профессиональные качества советского разведчика.
   Так, после состоявшейся вербовки бывший депутат Рейхстага от Германской национальной народной партии Рейнхольд Вулле дал такую характеристику своему вербовщику – Рощину, озвученную другим участником комбинации – советским агентом Хомутовым (А/1): «Это – “настоящий боец, видавший виды парень”, производит, судя по ответам и осведомленности, довольно хорошее впечатление. По-видимому, искусен в ведении переговоров»[11].
   Такие слова Вулле – опытного и проницательного политика – дорогого стоят. К сожалению, таких характеристик в опубликованных источниках содержится немного.

Тайны майора Жихоня

Что такое «двуйка»

   Приступая к изложению событий, связанных с деятельностью некоторых героев нашего повествования, проявивших себя умелыми и результативными разведчиками, следует сказать несколько слов о том, что собой представляла система польских военных спецслужб, вошедшая в историю под названием «двуйки». В коротком очерке невозможно описать весь ход двадцатилетнего существования 2-го отдела Главного штаба Войска Польского, но конспективное изложение истории создания и функционирования этого важного государственного института Второй Речи Посполитой все же необходимо. Для того чтобы читатель имел общее представление о том, в каких условиях действовали Жихонь, Сосновский, Незбжицкий, что собой представляли отдельные подразделения польской разведки, какова была система взаимодействия между ними, ограничимся короткой исторической справкой.
   После обретения Польшей независимости, одновременно с созданием ее государственных институтов, начался процесс формирования высших военных властей и органов военного управления. 17 октября 1918 года, в рамках Военной комиссии Временного военного департамента, полковник Влодзимеж Загорский приступил к созданию Генерального штаба Войска Польского, который по замыслу Юзефа Пилсудского и в соответствии со сложившейся военной традицией должен был стать «мозгом армии». В первые месяцы своего формирования Генеральный штаб состоял из шести самостоятельных отделов, реализующих разноплановые функции военного управления (расквартирования, информирования, боевой подготовки и т. д.). К 10 марта 1919 года их число возросло до десяти. В условиях подготовки к военным действиям против Советской России Генеральный штаб приказами от 18 февраля и 10 марта 1919 года был преобразован в Верховное командование Войска Польского[12].
   Выполнение разведывательно-информационных функций, то есть решение совокупности всех задач сбора, аналитической обработки, реализации разведывательных материалов, приказом начальника Генштаба от 13 ноября 1918 года вначале было возложено на 6-й (информационный) отдел Генштаба, который на следующий год стал называться 2-м отделом. В состав 6-го отдела под руководством майора Мечислава Мацкевича входило семь секций – подразделений, решавших информационные и специальные задачи по географическому и функциональному принципам.
   Так, 1-я секция под руководством ротмистра Кароля Андерса занималась обобщением и анализом информационных сообщений, затрагивающих проблематику строительства и развития зарубежных армий.
   2-я секция, разделенная на две подсекции («Восток», «Запад»), занималась организацией и проведением так называемой «позитивной» разведки по географическому принципу. В этой же секции концентрировались материалы контрразведывательного характера (поручик Бронислав Витецкий).
   В задачи сотрудников 4-й секции входила подготовка разведывательных материалов о положении в сопредельных государствах, а после начала советско-польской войны – сводок о положении на фронте (поручик Феликс Врублевский). Получателем разведывательного «продукта» 5-й секции выступали органы власти и управления Второй Речи Посполитой, в соответствии с характером информационных материалов. В задачи 6-й секции входило руководство деятельностью польских военных атташе за рубежом. Секция 7-я проводила работы по созданию собственных шифровальных систем и занималась дешифровкой иностранной корреспонденции[13].
   Указанные подразделения непосредственно не занимались разведывательной работой, а проводили аналитическую обработку получаемых из 2-й секции разведывательных материалов с последующим докладом в заинтересованных инстанциях.
   В нестабильных условиях внутриполитической и военной обстановки продолжавшихся военных столкновений между польскими вооруженными силами и частями советского Западного фронта строительство польских военных органов управления было связано с многочисленными кадровыми и организационными изменениями. Этот процесс затронул также и вновь создаваемые польские специальные службы, включая органы военной разведки.
   Руководство польской военной разведки придавало большое значение формированию дееспособных и эффективных периферийных специальных структур – подразделений войсковой, агентурной, радиотехнической разведки, их кадровому и финансовому обеспечению.
   После завершения советско-польской войны и подписания Рижского мирного договора начинается этап реформирования Войска Польского и его организационных структур в направлении перехода на условия мирного времени. Декретом Пилсудского от 3 апреля 1921 года Верховное командование Войска Польского было ликвидировано, а входившие в его состав отделы передавались в ведение воссозданного Генерального штаба и Военного министерства[14]. По новому положению Генеральный штаб включался в Военное министерство с подчинением его начальника военному министру на правах заместителя и постоянного члена Военного совета.
   Приказом военного министра генерала Казимежа Соснковского от 22 июня 1921 года в сферу компетенции 2-го отдела Генерального штаба были отнесены все вопросы специальной, разведывательной, информационной деятельности польских вооруженных сил. На следующий день начальником Генерального штаба генерал-поручиком Владиславом Сикорским был подписан приказ, определяющий новую структуру 2-го отдела Генштаба и его задачи в условиях мирного времени. В их число входили: организация разведывательной, информационной деятельности, формирование и обучение кадрового состава отдела, информирование органов власти и военного управления, совершенствование форм и методов специальной деятельности, подготовка собственных мобилизационных планов на случай войны, контрразведывательное обеспечение Войска Польского и других государственных полувоенных формирований.
   Согласно штатному расписанию, в 1921 году число сотрудников центрального аппарата 2-го отдела Генерального штаба Войска Польского насчытывало: 64 штаб– и обер-офицера, 13 младших офицеров, 20 гражданских служащих. Обязанности начальника польской военной разведки исполнял подполковник Игнацы Матушевский, имевший одного заместителя – полковника Люциана Сикорского[15].
   В 1921 году в состав 2-го отдела входило три номерных отделения, поделенных, в свою очередь, на функциональные и географические рефераты (секции, отделения). 1-е (организационное) отделение занималось вопросами функционирования польской военной разведки в сфере обучения, кадрового, материально-технического, финансового обеспечения. Начальник отдела – майор Болеслав Сикорский. 2-е (информационное) отделение занималось разработкой информационных заданий для 3-го (разведывательного) отделения и аналитической обработкой всех разведывательных материалов, получаемых по каналам военной разведки, с последующей их реализацией в военных и государственных инстанциях Второй Речи Посполитой. Начальник – майор Тадеуш Шатцель.
   3-е (разведывательное) отделение осуществляло непосредственно (через соответствующие рефераты центрального аппарата) и через подчиненные территориальные органы разведывательную и контрразведывательную деятельность. Начальник – майор Казимеж Кешчиньский.
   Кроме рефератов 3-го отделения, руководивших деятельностью зарубежных плацувок (резидентур), в подчинении его начальника находились номерные территориальные органы польской военной разведки – экспозитуры, дислоцированные в городах Вильно (№ 1), Варшаве (№ 2), Познани (№ 3), Кракове (№ 4), Львове (№ 5), Бресте (№ 6). После реорганизации 1933 года территориальные экспозитуры стали напрямую подчиняться начальнику 2-го отдела.
   Приказами начальника польской военной разведки определялись места дислокации, характер повседневной деятельности, объекты разведывательного изучения экспозитур. Их общие задачи впервые после окончания боевых действий были определены приказом военного министра генерала Казимежа Соснковского от 1 августа 1921 года. К ним относились:
   – проведение разведывательных мероприятий в четко определенных зонах прикордона (глубина до 250 километров);
   – разведывательное изучение воинских частей и соединений противника, объектов его военной инфраструктуры;
   – учет и первичное изучение всех поступающих разведматериалов;
   – проведение контрразведывательных мероприятий в отношении спецслужб противника, дислоцированных в прикордоне.
   В конце 1921 года Генеральный штаб начал принимать под свое командование расформированные органы разведки ликвидированного 2-го отдела штаба Верховного командования Войска Польского.
   Юзеф Пилсудский как опытный революционер-практик, прошедший школу борьбы с политическим сыском царской России на практике, прекрасно понимал, какие возможности представляли эффективно действующие спецслужбы. Поэтому неслучайно то внимание, какое он уделял процессу формирования и функционирования польской военной разведки, подбору ее руководящих кадров, сохранению и поддержанию традиций подпольной ПОВ (польской организации войсковой). Ни одно назначение на руководящие посты во 2-м отделе Генерального штаба не проходило без личной санкции руководителя государства. Подавляющее большинство из них были лично известны Юзефу Пилсудскому по их прошлой совместной деятельности в качестве «повяков», «Союза стрелков» и т. д.
   В условиях установившегося с 1926 года авторитарного режима, предполагавшего концентрацию власти в одних руках с опорой на вооруженные силы и другие силовые структуры, система назначения на руководящие должности в государстве строилась в значительной степени на «личностном факторе», когда к кандидату, кроме его личных и деловых качеств, предъявлялись повышенные требования преданности Пилсудскому и их совместная прошлая деятельность. Пришедшие к руководству 2-м отделом выходцы из польских легионов полностью им отвечали.
   Проведенная к январю следующего года реорганизация не затронула структуру трех основных отделений (организационного, учетного и разведывательного) аппарата польской разведки. К ним добавились вновь сформированные три отдельных реферата, которые вобрали в себя ряд функций указанных подразделений.
   Так, отдельный общий реферат был ответственен за поддержание официальных контактов всей польской разведки с другими государственными органами Второй Речи Посполитой, руководство деятельностью польских военных атташе, аккредитованных в иностранных государствах, и за поддержание связей с военными атташатами этих стран в Польше.
   Договорно-транзитный реферат проводил юридическую и военную экспертизу готовящихся к подписанию двусторонних договоров с другими иностранными государствами. Небольшой по численности (2 офицера) реферат Лиги Наций занимался проблематикой этой и других международных организаций.
   Возрастающая потребность в подготовке качественного аналитического «продукта» привела к тому, что исследовательские функции перешли из рефератов «Восток» и «Запад» разведывательного отделения во вновь сформированные рефераты «Россия» и «Германия» учетного отделения, а рефераты «Юг» и «Север» были вовсе ликвидированы[16].
   В 1920–1930-е годы аппарат 2-го отдела неоднократно подвергался структурным реформам, вызванным требованиями изменяющейся оперативной обстановки, но его деление на добывающие, информационно-аналитические и организационно-кадровые подразделения продолжало сохраняться вплоть до начала Второй мировой войны.
   Приказами начальника Главного штаба в 1933 году была утверждена измененная структура и штатное расписание 2-го отдела, в соответствии с которым в центральном аппарате проходили службу 47 офицеров, 64 подофицера, 9 гражданских служащих. Кроме того, за отделом числилось 30 офицерских должностей в территориальных экспозитурах и 80 офицеров «внешней службы», работавших в зарубежных плацувках[17].
   Разведывательная, контрразведывательная, диверсионно-повстанческая работа 2-го отдела Главного штаба была сосредоточена в разведывательном отделении, поделенном на региональные и функциональные рефераты (сектора, отделения). Крупнейшими и, соответственно, наиболее значимыми в системе польской разведки были рефераты «Восток» и «Запад», призванные руководить и координировать специальную деятельность зарубежных плацувок (резидентур).
   Практика деятельности 2-го отдела Главного штаба применительно к его структурному построению и в части использования специальной терминологии предусматривала проведение так называемой «глубокой» и «ближней» разведки. Первая проводилась через зарубежные разведывательные плацувки, как правило, действовавшие с позиций польских дипломатических учреждений и других официальных представительств. «Ближняя» же разведка, проводимая на глубину от 100 до 160 километров, осуществлялась силами и средствами территориальных аппаратов польской разведки – экспозитур, замыкавшихся на одного из заместителей начальника 2-го отдела[18].
   После ликвидации в 1926 году экспозитуры в г. Бресте крупнейшими территориальными органами 2-го отдела, проводившими разведку против соседних стран (СССР, Литвы, Чехословакии), стали Экспозитуры № 1 в г. Вильно и № 5 в г. Львове.
   В 1929 году варшавская Экспозитура № 2 как территориальный разведывательный орган также была ликвидирована. Вместо нее под тем же номером в Варшаве была сформирована экспозитура, призванная решать широкий спектр разведывательных, разведывательно-диверсионных и информационно-подрывных задач, включая проблематику «Прометеизма». Исходя из их характера, начальник вновь созданного органа напрямую подчинялся заместителю начальника 2-го отдела Главного штаба. Данная структура кроме информационно-аналитического обобщения поступавших материалов и выработки перспективных планов по инспирированию повстанческих движений на национальных окраинах СССР также руководила повседневной деятельностью замыкавшихся на нее плацувок, расположенных в ряде европейских и восточных стран.
   Центральный аппарат Экспозитуры № 2 по функционально-географическому принципу был поделен на семь рефератов:
   – реферат «Запад» (работа по Германии, Данцигу, Чехословакии) занимался созданием и руководством разведывательных, диверсионных и информационно-подрывных звеньев в указанных странах;
   – реферат «Восток» проводил аналогичную деятельность в СССР и Литве. Основным же направлением работы реферата стало проведение мероприятий по инспирации повстанческо-сепаратистских движений в национальных республиках СССР;
   – объединенный реферат «Юг» и «Юго-Восток» руководил работой специализированных плацувок, расположенных на польской территории;
   – реферат диверсионной техники;
   – реферат технической безопасности;
   – реферат пропаганды;
   – административный реферат.
   С расформированием в 1930 году старых экспозитур в Познани (№ 3) и Кракове (№ 4) и формированием новых в Быдгоще и Познани в целом была завершена реформа территориальных органов польской разведки.
   Большие организационные и организационно-штатные изменения во 2-м отделе Главного штаба произошли в 1931–1932 годах и были связаны с общей реформой системы управления польскими вооруженными силами. Дополнительной причиной также явился крупный шпионский скандал, связанный с разоблачением в Главном штабе советского агента майора Петра Демковского[19].
   Период с конца 1920-х – начала 1930-х годов пришелся на поиск наиболее оптимальных вариантов подчиненности и эффективных механизмов взаимодействия между экспозитурами и разведывательными подразделениями Пограничной стражи (Запад) и Корпуса пограничной охраны (Восток). Объективные условия, практика и относительно низкие результаты работы пограничных разведывательных аппаратов показали их недостаточную эффективность. Было принято решение о более тесном взаимодействии с экспозитурами, одним из элементов которого стало включение аппаратов «разведывательных офицеров» Пограничной стражи и КПО в состав территориальных органов военной разведки. Но такое включение не предполагало механического объединения аппаратов экспозитур и разведывательных офицеров. Оставаясь в составе Пограничной стражи и Корпуса пограничной охраны, последние в строевом отношении продолжали подчиняться соответствующим окружным инспекторатам. Таким образом, отличительной особенностью функционирования аппаратов приграничной разведки стала ее двойная подчиненность, которая, несмотря на организационные сложности, в целом способствовала решению чисто разведывательных и контрразведывательных задач.
   После завершения советско-польской войны и начала строительства новых органов власти и управления было принято решение о разделении функции военной и «гражданской» контрразведки, соответственно, во 2-м отделе Генерального штаба и Государственной полиции МВД. В первом органе задачи по контрразведывательному обеспечению Войска Польского и других военизированных формирований были возложены на соответствующие подразделения 2-го отдела. После очередного изменения всей структуры 2-го отдела вопросы организации и руководства контрразведывательной деятельностью и обеспечением безопасности в 1929 году были возложены на отделение IIb.
   В его состав входили следующие рефераты: общий, контрразведывательный, охраны тайны (секретности), национальный, центральной агентуры. Вспомогательные функции были возложены на внутреннюю картотеку и канцелярию.
   Практической работой по борьбе с иностранными спецслужбами занимались территориальные органы военной контрразведки, так называемые Отдельные информационные рефераты Корпусных окружных командований (Samodzielne Referaty Informacyjne Dowódstw Okręgów Korpusów, сокр. SRI DOK). Они также имели двойную подчиненность, обусловленную спецификой их функционирования. По линии контрразведывательной деятельности они подчинялись отделению IIb центрального аппарата, а по вопросам строевой службы – начальникам (командирам) окружных командований.
   Подводя предварительный итог, можно сказать о том, что в межвоенное двадцатилетие 2-й отдел Главного штаба Войска Польского представлял собой внушительную силу, способную профессионально решать широкий спектр задач в области разведки, контрразведки и информационно-аналитической деятельности. Насколько этот потенциал был использован, попробуем оценить на известных примерах деятельности его незаурядных сотрудников: Яна Жихоня, Ежи Сосновского, Антония Незбжицкого.

Начало

   В истории польской разведки было немало персонажей, которые по совокупности результатов своей деятельности составили ей славу как одной из наиболее эффективных европейских спецслужб в межвоенное двадцатилетие. Но даже среди большого числа таких профессионалов от разведки имя майора Яна Хенрика Жихоня стоит особняком. И дело не только в его неоспоримых заслугах в тайной войне разведок, но и в том, что он был по-настоящему неординарной и одновременно исключительно противоречивой личностью. До сих пор в среде польских специалистов по истории спецслужб ведутся споры о его месте и роли в событиях, предшествовавших Второй мировой войне.
   Наш герой родился 1 января 1902 года в небольшом польском городе Скавине, располагавшемся на территории Австро-Венгерской империи. Свое двусоставное имя он получил в честь героя войны за независимость Польши генерала Домбровского, что свидетельствует о соответствующей обстановке и воспитании в семье, проникнутой ностальгическими воспоминаниями о «незалежной» Польше.
   С началом Первой мировой войны будущий ас польской разведки Ян Хенрик Жихонь двенадцатилетним мальчиком (!) записывается добровольцем в 1-й польский легион. Все годы войны он провел на фронте и за боевые заслуги в 1919 году был произведен в подхорунжии. С мая этого года Жихонь в составе 12-го пехотного полка принимает участие в боевых действиях против вооруженных сил Украинской Центральной Рады, а после их завершения – в боях против отрядов «германской самообороны» в Верхней Силезии[20].
   В этих событиях молодой польский офицер настолько хорошо себя зарекомендовал в глазах командования, что в октябре 1919 года он в звании поручика откомандировывается в распоряжение начальника 2-го отдела Верховного командования Войска Польского. Соответствующий приказ был подписан вице-министром Военного министерства Казимежем Соснковским. С этого времени и началась двадцатилетняя беспокойная служба Жихоня в польской военной разведке.
   После обучения основам «шпионского» ремесла и непродолжительной стажировки в центральном аппарате разведки в должности референта он направляется в распоряжение начальника 2-го отдела Восточного фронта, где до октября 1920 года занимается вопросами организации разведки против советских войск.
   После завершения советско-польской войны Жихонь в составе так называемой группы «Вавельбург», созданной 2-м отделом Верховного командования, ведет работу по обучению и комплектованию разведывательных и разведывательно-диверсионных групп, направлявшихся в Верхнюю Силезию для борьбы с военизированными формированиями немцев.
   Для получения необходимого для присвоения очередного воинского звания командного стажа в феврале 1921 года Жихонь назначается на должность командира роты 45-го пехотного полка. Уже со следующего года он – сотрудник 2-го отделения 13-й пехотной дивизии в г. Ровно.
   В 1924–1926 годах он вновь проходит службу в центральном аппарате в Варшаве офицером для особых поручений при начальнике 2-го отдела Генерального штаба полковнике Михале Байере[21].
   1926 год стал особо значимым для дальнейшей карьеры Жихоня. Впервые он был назначен на самостоятельный участок работы в должности начальника «офицерского поста» (постерунок офицерски) № 2 в Катовицах, входившего в состав территориального разведывательного органа 2-го отдела Главного штаба – Экспозитуры № 4 (г. Краков).
   На этом посту и проявились в полной мере профессиональные и организаторские способности капитана (с 1927 г.) Жихоня. Обстановка в зоне деятельности указанной экспозитуры отличалась высокой напряженностью в польско-германских отношениях, проявлениями которой были многочисленные акции противоборства между польскими и германскими спецслужбами. Как профессионал разведки, Жихонь сразу же проявил себя способным вербовщиком. Одной из его удачных вербовок стало привлечение к сотрудничеству некоего Шнайдера, младшего офицера в одном из штабов Рейхсвера. Часть материалов, поступавших по этому каналу, подтверждала сведения плацувки «In.3» – нелегальной резидентуры польской разведки в Берлине под руководством Ежи Сосновского – и получала хорошие оценки польского Центра[22].
   Другим значимым результатом деятельности Жихоня стало изобличение в разведывательной деятельности руководителя местного отделения «Фольксбунда» – националистической немецкой организации в Польше Отто Улитца, при помощи которого было организовано массовое переселение этнических немцев в Германию. В марте 1928 года Жихонь был назначен начальником экспозитуры в Данциге[23].
   Несомненные успехи Жихоня на профессиональном поприще сильно подпортили два эпизода с криминальным «душком», непосредственным участником которых он стал. До сих пор неясны обстоятельства происшествия, но относительно благополучный выход Жихоня из сложной ситуации косвенно указывает на его невиновность в инкриминируемых ему деяниях.
   Вначале последовало обвинение в его адрес в присвоении части денежных средств, предназначавшихся на оплату услуг агентуры, выдвинутое бывшим начальником Жихоня полковником Я. Драпелло.
   В суде обвиняемому удалось доказать свою невиновность, и полковник был вынужден отказаться от своих обвинений и принести капитану свои извинения.
   В 1929 году случилась другая неприятность. На квартире Жихоня в Данциге был обнаружен труп его коллеги поручика Грюнвальда с огнестрельным ранением. Специальная комиссия, занимавшаяся расследованием, установила невиновность Жихоня, признав, что причиной смерти поручика стало неосторожное обращение с огнестрельным оружием. После того как неприятности Жихоня закончились, он всецело отдался своей профессиональной деятельности[24].

«Дело Нейхёфен» как прелюдия к «инциденту в Венло»

   В мае 1930 года разразился очередной кризис в германо-польских отношениях, вызванный широко освещавшимся в прессе инцидентом на пограничном посту «Нейхëфен» (Новый Двор). Для описания майских событий и представления главных участников инцидента будет целесообразно сделать экскурс в прошлое, который позволит продемонстрировать специфику германо-польского противоборства, а также формы и методы деятельности польских и германских спецслужб в межвоенное десятилетие.
   Главным участником описываемых ниже событий с польской стороны являлся кадровый сотрудник польской разведки Адам Биеджиньский. Известно, что в годы Первой мировой войны он проходил службу в германской армии, принимал участие в боях на Западном фронте, где был ранен и за проявленную на поле боя храбрость награжден Железным крестом. После провозглашения независимости польского государства он вступил в Войско Польское и, принимая участие в советско-польской войне в должности командира роты, был награжден Крестом Виртути Милитари 5-го класса. После кратковременного обучения на юридическом факультете Познаньского университета он продолжил службу в польских вооруженных силах.
   С мая 1924 года Биеджиньский становится кадровым сотрудником 2-го отдела Главного штаба под прикрытием должности в Генеральном комиссариате Польши в Данциге. Действовавшая там разведывательная плацувка под условным наименованием «BIG» входила в состав 2-й экспозитуры польской военной разведки[25]. Около двух лет Биеджиньский исполнял функции офицера связи между аппаратом экспозитуры и ее периферийными заграничными точками в Кёнигсберге, Алленштайне, Берлине.
   Приобретенный опыт разведывательной деятельности и знание французского и немецкого языков позволили Биеджиньскому в 1927 году занять самостоятельную должность руководителя отдельной разведывательной точки под прикрытием вице-консульства Польши в Штеттине. Объектом изучения этого разведаппарата являлись военные и военизированные структуры Рейхсвера, расположенные в провинции Померания. Кроме «позитивной» разведки германских военных объектов, в задачи Биеджиньского входила работа по выявлению деятельности штеттинского аппарата Абвера, который со второй половины 20-х годов начал проявлять активность в Польском Поморье. В число первоочередных задач, поставленных начальником данцигской экспозитуры капитаном Альфредом Бинкенмайером перед штеттинской плацувкой, входили: изучение объектов обороны канала «Оберланд» (Эльблонгский), добывание документации о системе радиотелеграфной связи, применяемой в Рейхсвере, и изучение гарнизона г. Штеттина[26].
   На решение этих задач была выделена сумма в 80 долларов США (около 700 польских злотых). За относительно короткий промежуток времени Биеджиньский завербовал нескольких агентов и наладил получение текущей разведывательной информации. Так, в начале 1928 года к сотрудничеству был привлечен капитан ВМФ в отставке Мюллер, исполнявший обязанности руководителя Института морских сообщений, который начал поставлять картографические материалы, схемы портовых сооружений Штеттина и Свинемюнде и т. д. Руководством данцигской плацувки в лице Альфреда Бинкенмайера деятельность Биеджиньского всегда оценивалась положительно[27].
   О характере получаемой от него информации свидетельствует, например, отчет за февраль 1928 года, в котором положительно были оценены материалы о деятельности морской и военной школ в г. Штеттине и коллекция фотографий базирующихся в городе миноносцев ВМФ Германии (№ 56, 57, 58).
   Биеджиньский, пользуясь своим должностным положением и при благожелательном отношении консула Ежи Леховского, за короткий срок смог установить множество полезных контактов во всех слоях германского общества. Например, к числу его знакомых, используемых в качестве доверенных лиц (не агентов), относились: капитан ВМФ в отставке Цалисс, командир взвода саперного батальона Зуппер, сотрудник полиции Олейник, главный редактор местной газеты и депутат прусского парламента Густав Шуман, функционер регионального отделения «Союза ветеранов» Шорлау и другие[28].
   Не ограничиваясь вербовочной работой, Биеджиньский активно занимался визуальной разведкой военных объектов Рейхсвера, расположенных в Штеттине и его окрестностях. Этому способствовало его «увлечение» велосипедными прогулками, причем их маршруты составлялись таким образом, чтобы по пути следования располагались интересующие Биеджиньского объекты (мосты, радиовышки, стрельбища и т. д.).
   Его активность не прошла незамеченной для германской контрразведки. Весной 1928 года немцами планировались мероприятия по его задержанию, но, благодаря своевременному предупреждению знакомого офицера германской полиции, Биеджиньскому удалось избежать ловушки[29].
   После замены в рамках ротации кадров поручик Биеджиньский был направлен в распоряжение Окружного Поморского инспектората пограничной охраны на должность «информационного офицера». В его обязанности входила организация закордонной разведывательной деятельности в интересах 2-го отдела Главного штаба и Корпуса пограничной охраны. Специфической особенностью функционирования института «информационных офицеров» являлась их двойная подчиненность. По вопросам разведывательной и контрразведывательной деятельности они подчинялись 2-му отделу Главного штаба через региональные экспозитуры отдела. По остальным вопросам службы – начальникам инспекторатов. В нашем случае Биеджиньский, находясь в кадрах Корпуса пограничной охраны, в практических вопросах специальной деятельности в качестве агента под криптонимом «406» входил в состав данцигской экспозитуры под командованием капитана Бинкенмайера.
   После ликвидации плацувки в г. Черске, вызванной неудовлетворенностью командования результатами ее работы, в конце 1929 года был создан новый офицерский пост под условным названием «Zabore», руководителем которого и был назначен комиссар Биеджиньский. В своем новом качестве он сразу же попал в поле зрения германской разведки после того, как бывший подкомиссар пограничной охраны Францишек Кулиг нелегально перешел границу и стал в качестве агента-вербовщика работать на сотрудника германской разведки Куршнига. В свою очередь, об этом Биеджиньскому стало известно от его агента в Германии.
   Руководимый Биеджиньским пост добился неплохих результатов в освещении процессов, происходящих на территории Восточной Пруссии. К зиме 1930 года он руководил работой шести агентов, поставлявших информацию о различных германских организациях и учреждениях. Так, агент под криптонимом «560» работал по «Союзу молодых немцев» (Jungdeutsche Orden) – всегерманской молодежной националистической организации реваншистского толка. Агент «561» освещал деятельность пограничного поста в г. Мариенвердере (ныне г. Квидзын). Агент «557» – германской полиции порядка в том же городе, «2571» – «Союза ветеранов» и т. д. Кроме них в состав агентурного аппарата плацувки входило еще пять «конфидентов» (осведомителей). Всего за 1930 год в вышестоящую экспозитуру было направлено 16 положительно оцененных информационных сообщений и четыре немецких оригинальных секретных документа[30].
   Активность польской разведки в Восточной Пруссии заставила Абвер обеспокоиться сложившейся ситуацией и выработать соответствующие контрмеры. В Кёнигсберге было принято согласованное с Берлином решение: путем проведения активных мероприятий надолго парализовать деятельность поляков. Сейчас уже трудно реконструировать последовательность дальнейших событий, приведших к крупному «шпионскому скандалу», омрачившему и без того сложные польско-германские отношения, но остается несомненным сам факт захвата польских разведчиков на германской территории.
   Известно, что поляки обратили внимание на бывшего вахмистра немецкой полиции в г. Мариенвердере Бруно Фуде как на возможного кандидата на вербовку. В ходе состоявшегося с польскими пограничниками знакомства Фуде сообщил, что один из его знакомых имеет доступ к важным секретным сведениям и не прочь подзаработать на их продаже, но ставит непременным условием передачу материалов на немецкой территории. Польские источники считают, что «инцидент» на посту Нойхёфен явился следствием провокации, учиненной германской разведкой для осложнения германо-польских отношений, не исключая возможно имевшего место силового захвата с последующей переправкой польских пограничников на германскую территорию[31].
   Однако сомнительно, что Биеджиньский, опытный и результативный разведчик, услышав о таком предложении, без соответствующей подготовки бросился бы в авантюру. Скорее всего, выход Фуде на польскую разведку изначально осуществлялся под контролем Абвера в рамках долговременной операции, причем операции, проведенной немцами исключительно профессионально. В пользу такой версии говорит предположение, что ни один сотрудник разведки, а тем более его руководство, не будут планировать столь острую акцию, как захват на своей территории представителей спецслужб противника, не заручившись санкцией на ее осуществление высших государственных инстанций. Учитывая, что на такое согласование требуется много времени, а интерес польской стороны к персоне Фуде нужно было постоянно «подогревать», Абвер «скармливал» ей сведения, представлявшие интерес для польской разведки в рамках оперативной игры, финальным аккордом которой было предложение продать за большую сумму образец противогаза, только что введенного в обращение в Рейхсвере. По воспоминаниям Оскара Райле, поляки были очень заинтересованы в такой покупке[32].
   В ночь на 25 мая 1930 года комиссар Биеджиньский вместе со своим помощником Станиславом Лижкевичем скрытно пересекли германо-польскую границу для встречи с Фуде и его знакомым, предложившим к покупке образец противогаза. В считанные секунды участники захвата ворвались в помещение поста, где находились поляки. Началась стрельба. Раненный в живот Лижкевич через несколько дней умер в немецком госпитале. Биеджиньский был захвачен в плен. Один из участников захвата с немецкой стороны Зендер также был тяжело ранен, но выжил.
   На следующий день немецкое, как сейчас бы сказали, медийное пространство было «взорвано» новостью номер один. «Ситуация на польской границе невыносима», «Провокация польской разведки», «Убийство на границе» – с такими заголовками на первых страницах вышли номера крупнейших немецких газет.
   Польская сторона, в силу понятных причин, не была заинтересована в освещении данного инцидента. Поэтому первые сообщения польских газет отличались крайней лаконичностью. Так, например, «Република» в короткой заметке отметила: «В ночь с 24 на 25 мая около 23.00 на участке границы в Опалене, на правой стороне Вислы, в ходе патрулирования были захвачены два офицера пограничной стражи: подкомиссар Комиссариата повята Гнев Лижкевич и комиссар Биеджиньский.
   Захват произошел на польской пограничной территории в то время, когда офицеры отдалились от сопровождавшего их патруля. Похитители открыли огонь, в результате которого, как стало известно, был ранен подкомиссар Лижкевич»[33].
   Крупнейшие европейские газеты на него отреагировали в целом спокойно, только упомянув о происшедшем. Другое дело в Германии. На почве информационной шумихи в прессе в обществе развился настоящий психоз. На границе постоянно возникали мелкие инциденты. Командование германской пограничной охраны отдало приказ об усилении охраны границы и немедленном открытии огня в случае обнаружения нарушителей. Например, ловивший рыбу на пограничном озере Ванжинь рыбак Антонин Ольшевский в июне того же года был обстрелян с немецкой стороны.
   30 мая 1930 года на пограничном посту в Чойницах трое немцев на глазах польских пограничников перешли границу. Двое вернулись обратно, а один был задержан поляками. На немецкой стороне пограничного поста собралась толпа немцев, которая скандировала обидные для поляков лозунги.
   10 июня польские пограничники задержали некоего Францишека Кубацкого, при обыске которого были обнаружены материалы шпионского характера, указывавшие на его участие в операции Абвера по заманиванию Биеджиньского на германскую территорию. Таких случаев в то неспокойное лето было зафиксировано множество[34].
   По официальной линии между внешнеполитическими ведомствами двух стран последовала полоса взаимных обвинений, сопровождавшихся политическими демаршами. Уже 26 мая польский посол в Берлине Роман Кноль направил в МИД Германии протест по этому эпизоду. По его результатам было принято решение о проведении совместного расследования. Комиссии из представителей польских и германских властей приступили к работе, соответственно, в Гниве и Мариенвердере. Предложенное польской стороной коммюнике состояло из пяти пунктов:
   Агент немецкой разведки, сотрудник полиции Бруно Фуде по заданию своих руководителей заманил комиссара Биеджиньского и Лижкевича на германскую территорию.
   Подкомиссар Лижкевич в результате завязавшейся схватки был убит, а Биеджиньский арестован. Переход границы был осуществлен при помощи и в сопровождении сотрудника немецкой полиции Штуллиха, использовавшего свое служебное положение для указанных целей.
   Провокация немецкой пограничной охраны не была вызвана ни потребностями обороны, ни потребностями охраны государственной тайны.
   Польские пограничники не вступали на территорию Германии.
   Они были обстреляны на территории Германии.
   Видно, что подготовленное польской стороной в спешке и представленное на рассмотрение межгосударственной комиссии коммюнике было исключительно противоречивым.
   Из немецкой версии инцидента следовало, что с осени 1929 года польская разведка начала предпринимать меры по получению секретной документации германской пограничной охраны. Чтобы воспрепятствовать таким попыткам, германская сторона согласилась на «мнимое» сотрудничество. 24 мая Биеджиньский и Лижкевич, вооруженные револьверами и ручными гранатами, нелегально перешли границу и на законное требование властей предъявить документы внезапно открыли огонь. В ходе перестрелки один был убит, а другой ранен.
   Биеджиньского после кратковременного лечения в Эльбинге переправили морским путем в тюрьму полицайпрезидиума в Кёнигсберге, откуда в январе 1931 года он был направлен в Берлин, где предстал перед судом военного трибунала. Для оказания помощи польские власти наняли известного адвоката Ашкенази, принимавшего ранее участие в подобных делах. Для освещения перед польским МИД хода судебного процесса и наблюдения за поведением Биеджиньского в Кёнигсберг был направлен сотрудник польского консульства. Это имело большое значение для возможной организации обмена комиссара на арестованных польской контрразведкой немецких агентов[35].
   Прокурор обвинил Биеджиньского в шпионаже, нелегальном переходе границы, вооруженном сопротивлении и покушении на убийство. Адвокат Ашкенази не смог опровергнуть обвинение в шпионаже, так как при убитом Лижкевиче была обнаружена инструкция по организации разведывательной деятельности в Германии, подписанная псевдонимом «Линдау». В ходе заслушивания Биеджиньский признал, что инструкция написана им, а «Линдау» – его рабочий псевдоним. Выступивший в качестве свидетеля обвинения «эксперт» из Рейхсвера указал, что Биеджиньский давно находился в поле зрения германского Абвера как сотрудник польской разведки.
   Польский представитель отмечал, что в целом судебный процесс проходил ровно, несмотря на попытки прокуратуры придать делу «политический оттенок». Поведение Биеджиньского также было оценено положительно, как «рыцарское», не нанесшее ущерб интересам Речи Посполитой. Суд приговорил Биеджиньского к десяти годам тюремного заключения по всем обвинениям, доказанным в ходе процесса. Приговор не подлежал апелляции. Отбывать наказание поляк должен был в тюрьме Лукау (земля Бранденбург).
   После завершения судебного процесса практически сразу же начались зондажи по вопросу обмена Биеджиньского на ранее осужденных и задержанных германских агентов. Первым в списке значился арестованный польской контрразведкой Бруно Фуде. Позже к списку были добавлены еще три немецких полицейских, арестованных в Польше по обвинению в шпионаже. Размах арестов был таков, что дело Биеджиньского стало своеобразной школой по выработке механизмов взаимного обмена арестованными шпионами.
   На межгосударственном уровне начались переговоры об обмене между начальником Западного отдела политико-экономического департамента МИД Польши Юзефом Липским и германским послом в Варшаве Ульрихом Раушером. Целью переговоров являлось снижение напряженности в германо-польских отношениях, вызванных инцидентом на посту Нойхёфен. 30 июля 1930 года было достигнуто «джентльменское соглашение» о возможном обмене Биеджиньского на Фуде.
   Примечательно, что поляки относительно быстро провели следствие по делу Фуде и приговорили его к 11 годам заключения. Аналогия с делом Биеджиньского была явная. В соответствии с «джентльменским соглашением», обмен осужденными должен был состояться уже осенью 1931 года. Однако германская сторона пересмотрела свое первоначальное решение, признав, что обмен кадрового сотрудника польской разведки на второстепенного агента не выглядит равноценным, несмотря на то обстоятельство, что, как считал начальник польского реферата германского МИД Вилли Нобель, немецкая сторона «испытывает моральную ответственность за судьбу Фуде»[36].
   Поляки испытывали значительные затруднения, вызванные пониманием того факта, что в их распоряжении к тому времени не было персон такого уровня, как Биеджиньский, которых можно было обменять на него. Они также отдавали себе отчет в том, что, в случае успешного проведения подобной акции по захвату германских агентов, это приведет к равнозначным мерам с германской стороны и вызовет очередной взлет напряженности в межгосударственных отношениях. Но тем не менее они сознательно пошли по этому пути.
   Первым был арестован сотрудник германской криминальной полиции из г. Намслау Антон Прейсс, неосторожно перешедший границу в Верхней Силезии. Польский суд незамедлительно приговорил его к шести годам заключения за шпионаж. Несколько позже были арестованы немецкие полицейские Ян Август Коппенат, сопровождавший транзитные поезда, и капитан охранной полиции Эдинхард Ноцны[37].
   Во время задержания и последующего следствия Коппенат был морально сломлен и не смог отрицать, что изъятые у него записки можно расценивать как шпионские. О его работе на Абвер с 1926 года польской стороне было известно ранее, но добывание доказательств процессуальным путем было затруднено.
   В Германии тем временем продолжалась кампания в прессе под лозунгом «Польского судебного террора». Повсеместно раздавались требования о принятии адекватных мер в отношении поляков.
   Камнем преткновения в переговорах между внешнеполитическими ведомствами двух стран стало пресловутое «джентльменское соглашение» об обмене Биеджиньского на Фуде. Дело в том, что к тому времени германский посол в Варшаве Раушер уже умер, что придало дальнейшим переговорам некоторый скандальный оттенок, когда германская сторона под предлогом отсутствия некоторых деталей о ходе тогдашних бесед между Липским и Раушером «притормаживала» дальнейшие переговоры.
   В конце концов решение об обмене было принято окончательно, и комиссар Биеджиньский 18 мая 1932 года пересек польско-германскую границу по мосту в Збанчжине – традиционном месте обмена политическими заключенными. В обратном направлении границу перешли Прейсс и Фуде. Прецедент этой трансакцией был создан. И сразу же активно продолжились переговоры по вопросу обмена Ноцны и Коппената, которые быстро были завершены. 12 июля 1933 года в том же месте состоялся их обмен на агентов польской разведки Руфина Зерника, Адольфа Бахнера и Чеслава Дзеха.
   Примечательно, что последний, сотрудничавший с экспозитурой 2-го отдела в Млаве еще с 1919 года, в двадцатые годы, до своего ареста, руководил группой из пяти агентов в Данциге.
   «Инцидент на посту Нойхëфен» был одним из самых громких дел подобного рода в межвоенное двадцатилетие[38]. Германские спецслужбы, «набив на нем руку», использовали приобретенный опыт в будущих акциях по захвату кадровых сотрудников и агентов иностранных разведок, крупнейшей из которых стал так называемый «инцидент в Венло», когда в результате крупномасштабной операции СД и Абвера были захвачены руководители двух независимых друг от друга резидентур английской разведки.

Успехи и поражения майора Жихоня

   В 1930 году капитан Жихонь получил новое назначение во вновь созданную Экспозитуру № 3 в г. Быдгоще. Этот территориальный аппарат польской разведки возник не на пустом месте. Указанная структура по решаемым задачам и территории разведывательного изучения в целом стала преемницей познаньской экспозитуры, существовавшей с 1921 года, когда, в свою очередь, она стала преемницей разведывательных, контрразведывательных и информационных служб Великопольского фронта, расформированного после окончания боевых действий[39].
   Перевод аппарата в г. Быдгощ был вызван необходимостью совершенствования разведывательной деятельности в пределах Восточной Пруссии и Вольного города Данцига. Но такое решение было неоднозначно воспринято практиками польской разведки. Одни считали передислокацию благотворной мерой, сказавшейся на повышении эффективности работы, другие – что перевод территориального органа, а особенно подчиненных ему постерунков, ближе к границе привел к тому, что экспозитура сама оказалась под прицелом Абвера.
   В соответствии с новым распределением зон разведывательного изучения за Экспозитурой № 3 были закреплены: территория Восточной Пруссии, город Данциг, Западное Поморье (Западная Померания), район, ограниченный с севера рекой Вартой и железнодорожной веткой Познань – Берлин.
   В качестве региональных приграничных отделений экспозитуры в городах Познань, Грудзендз, Староград, Млава, Лешне (с 1939 года), Белосток, Пиль и Квидзын были сформированы номерные офицерские посты (постерунки офицерски).
   Главную роль в организации процесса добывания разведывательной информации и противодействия германским спецслужбам играл неутомимый капитан Жихонь. Официальная должность прикрытия сотрудника комиссариата Второй Речи Посполитой в Данциге позволяла ему длительное время проживать в городе.
   Сразу же по приезде в Данциг Жихонь подвергся целенаправленной информационной травле, развязанной германской прессой. В националистической газете «Грейсвальдер Цайтунг» (Greiswalder Zeitung) была опубликована статья, в которой достаточно обстоятельно и правдиво было освещено участие Жихоня в деле Отто Улитца и сделан вывод о том, что назначение в Данциг явилось следствием признания его разведывательных заслуг. Там же содержались сведения о предшественниках Жихоня – Кароле Дубич-Пентере и капитане Биркенмайере, которые якобы скомпрометировали себя кражей документов данцигской полиции и германского консульства[40].
   Первая из известных характеристик Жихоня была дана ему одним из руководителей Генерального комиссариата Польши в Данциге Романом Водзицким: «Новый шеф сухопутного отделения капитан Ян Жихонь, достигнувший тогда только 26 лет, выглядел как человек значительно старше своего возраста, имевший большой жизненный опыт. Несмотря на в целом правильные черты лица и крепкое телосложение, ничто в его облике не поражало. Хотя он и любил изображать из себя этакого грубоватого рубаху-парня, будто бы находящегося в приподнятом настроении от выпитого алкоголя и сыпавшего остротами в духе хулигана из краковского предместья, в Жихоне всегда чувствовался какой-то тяжелый, готовый к взрыву заряд энергии.
   Так сложилось, что я с детства знал семью доктора Жихоня из Закопан – дядю капитана. К моему удивлению, он не поддерживал никаких контактов не только со своим дядей, но и отцом – скромным железнодорожным служащим в… Гданьске»[41].
   Другая характеристика нашего героя выглядит не столь привлекательной. Польский публицист Станислав Струмп-Войткевич, лично знавший Жихоня, отмечал, что в общении с людьми он демонстрировал манеры «подхалянского» крестьянина, а его натуре были чужды какие-либо этические ограничители. Он писал: «Среди элегантных и воспитанных штабных офицеров Жихонь выделялся нетерпимым и провокационным поведением и неряшливостью в одежде. Он был известен экстравагантными поступками, совершаемыми в процессе выполнения служебных обязанностей и остроумным высмеиванием своих начальников»[42].
   Капитан Жихонь не был кабинетным руководителем, только отдающим приказы и контролирующим ход их выполнения. Он лично проводил самые ответственные и рискованные вербовки и «вел» завербованных им агентов дальше, неизменно демонстрируя оперативную изобретательность и везение. Его профессиональный почерк был в своем роде неповторим и заключался в холодном расчете, просчитывании возможных ходов противника, сочетании агрессивной и напористой манеры поведения и общения. Он не был чужд обыкновенным офицерским «радостям». С удовольствием посещал рестораны, кафешантаны, «нахт-локали».
   Познакомившись в одном из таких заведений с некоей Лотой, он встречался с ней, втайне от жены, на одной из своих конспиративных квартир в Данциге, где в другое время принимал своих же агентов. Понятно, что эта квартира была окружена плотным наблюдательным кольцом со стороны германской контрразведки.
   Жихонь мог явиться на встречу с важным агентом или своим противником из Абвернебенштелле «Данциг» Оскаром Райле пьяным, мог в польском военном мундире перед стенами данцигского полицайпрезидиума распевать «Jeszscze Polska nie zginela», но под личиной этакого бесшабашного «рубахи-парня» скрывался целеустремленный и хладнокровный офицер разведки[43].
   Как минимум о странном отношении Жихоня к соблюдению требований конспирации говорят эпизоды, описанные в воспоминаниях его противника – Оскара Райле[44].
   После назначения на новый пост в 1930 году Жихонь с санкции Центра провел ряд организационных мероприятий, направленных на совершенствование разведывательной и контрразведывательной деятельности. Структура Экспозитуры № 3 за 1930-е годы не претерпела серьезных изменений. В ее состав входило 5 функциональных рефератов (отделений), в которых было задействовано от 30 до 35 сотрудников. В непосредственном подчинении у Жихоня находилось два его заместителя – майор Чеслав Яницкий и майор Витольд Лангенфельд, руководивших одновременно основными рефератами органа.
   Ведущую роль в деятельности экспозитуры играл организационно-разведывательный реферат (майор Лангенфельд), сотрудники которого в количестве до семи человек и сами занимались агентурной деятельностью, и руководили работой подчиненных ей офицерских постов[45].
   Первичной оценкой и анализом поступающих материалов занимался исследовательский реферат, готовивший итоговые сводки для направления в Центр.
   Контрразведывательный реферат занимался организацией и проведением закордонных контрразведывательных мероприятий, направленных на агентурное проникновение в спецслужбы Германии. Через перевербованных немецких и «подставленных» на вербовку немцам своих агентов реферат проводил многочисленные оперативные «игры». С 1936 года этим рефератом в количестве пяти сотрудников руководил ротмистр Ян Каминьский, позже – ротмистр Витольд Сынорадский.
   Характер деятельности этого подразделения предопределил высокий уровень взаимодействия с территориальным контрразведывательным органом 2-го отдела Главного штаба – отдельным информационным рефератом (SRI) штаба VIII округа, дислоцированного в г. Торуне. Кроме оперативной деятельности, на контрразведывательный реферат возлагались информационно-справочные задачи. В нем были сосредоточены оперативные учеты, включая данные на всех фигурантов шпионских дел и их связи.
   Специфической особенностью функционирования экспозитуры являлось своеобразное сочетание «позитивной» (офензивной) разведки с внешней контрразведкой. Это было вызвано множеством факторов, обусловленных относительно небольшим районом противоборства с германской разведкой, ограниченного территорией Данцига. Последний, в силу своего географического положения и международного статуса Вольного города, являлся местом, где начиналось и проводилось большинство оперативных мероприятий противоборствующих сторон.
   Чтобы избегать ненужного параллелизма в работе, нецелесообразного расходования денежных средств, а также совершенствовать механизмы взаимодействия с военными и гражданскими властями, Жихонь большое внимание уделял разграничению сфер компетенции и ответственности подчиненных ему подразделений.
   Одним из наиболее результативных приграничных постов быдгощской экспозитуры был постерунок офицерский в Млаве. До вхождения в 1930 году в ее состав этот аппарат подчинялся самостоятельной экспозитуре «BIG», действовавшей под прикрытием польского комиссариата в Вольном городе. В 1931 году офицерами постерунка к сотрудничеству было привлечено 20 человек, в числе которых было несколько ценных и особо ценных агентов[46].
   Так, под криптонимом «673» с этого времени активно начал действовать сотрудник германской пограничной охраны Эрнст Тормелен. По роду своей деятельности он имел доступ к сведениям разведывательного характера и за соответствующее денежное вознаграждение делился ими с капитаном Жихонем. Другой ценный агент постерунка Фриц Кювнинг («675»), будучи по профессии архитектором, поставлял важные материалы по вопросам фортификационного строительства Хайльсбергско-Бартенштайнского оборонительного узла, очень интересовавшего в то время польскую разведку[47].
   Но не все завербованные в Германии агенты отвечали предъявляемым к ним требованиям. Например, материалы, поставляемые Адольфом Янушкевичем («672») и Эрихом Галлом («674»), в полном объеме не устраивали Жихоня по причине их «корреспондентского» характера. По разным причинам от вербовок целого ряда кандидатов (Францишек Рафиньский, Бернхард Зелиньский, Густав Буковский и др.) вообще пришлось отказаться.
   С 1932 года в г. Цехануве при окружном инспекторате пограничной стражи под командованием поручика Станислава Делингера был сформирован постерунок офицерский № 7.
   Но не только успехи сопровождали деятельность Жихоня и его подчиненных. Германская контрразведка за 1933 год сумела выявить и арестовать восемь агентов экспозитуры, включая трех ценных («501», «516», «1130»). Кроме них было расшифровано еще восемь агентов и пять кандидатов на вербовку, часть из которых Жихонь был вынужден либо уволить, либо направить в другие районы. Такие неудовлетворительные результаты работы стали предметом всестороннего анализа. Начало «оздоровлению» было положено с ревизии агентурного аппарата экспозитуры. Так, из 120 агентов и конфидентов, замыкавшихся на нее ранее, только с 70 была продолжена работа[48].
   Всестороннему анализу были подвергнуты результаты деятельности экспозитуры за 1933 год. Жихонь в отчетной документации признавал, что за указанный период не удалось добиться положительных сдвигов по освещению противостоящих ему разведывательных структур Абверштелле «Штеттин» и «Остпройссен». Полученная информация о кадрах, местах дислокации, о формах и методах их работы была отрывочна и противоречива. По словам Жихоня, только по счастливой случайности удалось избежать ареста агента ПО № 6, деятельность которого была вскрыта германской контрразведкой.
   Также была оценена работа по проникновению в органы германской пограничной и криминальной полиции. Первичная информация о формировании в Шнейдемюлле новой немецкой разведывательной школы подтверждена не была. Такие оценки были даны Жихонем каждому из подчиненных ему постерунков и высказаны рекомендации по устранению недостатков в их работе. Положительно оценены были результаты операции «Тетка», вербовка аппаратом ПО № 7/1 агента и получение от него ценных сведений о деятельности германских пограничных и таможенных органов и ряду других[49].
   Из отчетной документации Экспозитуры № 3 за 1933 год следовало, что ее агентурный аппарат состоял из 59 агентов, распределенных по разным направлениям деятельности и объектам агентурного проникновения. Из них в частях Рейхсвера действовало 5 агентов, в военизированных организациях (СА, СС, таможне, полиции и т. д.) – 16, на объектах промышленности, транспорта, связи – 3, в политических организациях – 5 и т. д.[50].
   В связи с расширением спектра решаемых задач и для повышения эффективности работы подчиненных экспозитуре постов 30 ноября 1935 года Жихонь подписал «Инструкцию по организации и работе постерунков офицерских Экспозитуры № 3, 2-го отдела Главного штаба», в которой подробно излагались все требования к организационной и практической работе Быдгощского разведывательного аппарата. Все старые и вновь созданные плацувки получили новые номерные обозначения по местам их дислокации: постерунки офицерские № 1 (г. Млава); № 2 (г. Гдыня); № 3 (г. Грудзендз); № 4 (г. Данциг); № 5 (?); № 6 (г. Познань); № 7 (г. Белосток).
   В служебной переписке с экспозитурой вплоть до начала войны и использовались такие условные обозначения. Например, ПО № 3 Экспозитуры № 3, 2-го отдела Главного штаба Войска Польского. Исключение было сделано для ПО № 4, обусловленное отличиями в характере разведывательной и контрразведывательной работы этого поста от других «внутренних» плацувок. В официальном делопроизводстве он назывался «Сухопутный реферат военного отдела Генерального комиссариата Речи Посполитой в Вольном городе Данциге».
   Инструкцией было предусмотрено расширение прав и компетенции заместителя начальника этого разведывательного аппарата путем закрепления за ним должности заместителя начальника «Сухопутного реферата». Формально же обязанности начальника реферата и, соответственно, постерунка исполнял сам майор Жихонь. Тем самым перед властями города ему и подчиненным офицерам был обеспечен иммунитет от уголовного и административного преследования.

Поле боя – Данциг

   Для того чтобы обрисовать характер работы польской разведки в Данциге, необходимо сказать несколько слов о самом городе и тех возможностях, которые его статус и месторасположение предоставляли для разведывательной деятельности 2-го отдела в 1920–1930-е годы. Далеко не полное перечисление государственных, специальных и партийных институций в Данциге, их развитие в динамике позволит нам понять, насколько сложной была работа польской разведки по отслеживанию происходящих в них процессах и агентурному внедрению в их среду.
   В то же время большой европейский город был буквально создан для того, чтобы стать «полем битвы» германской и польской разведок. Безвизовый режим пересечения границы гражданами Польши позволял кадровым сотрудникам и агентуре 2-го отдела Главного штаба относительно свободно чувствовать себя в Данциге. Развитая транспортная инфраструктура способствовала их перемещению через границу и внутри зоны Вольного города без особых проблем, снимая большинство ограничений, налагаемых на операции по поддержанию связи между разведчиками.
   Но такая благоприятная ситуация порой играла злую шутку с участниками различных оперативных мероприятий. Так, 22 января 1934 года произошел трагикомичный случай, вызвавший множество хлопот у поляков и заставивший их серьезно озаботиться безопасностью проводимых в Данциге операций. В тот день при конвоировании заключенного Леона Виллера польский полицейский Бернард Коповский, решив сэкономить время и вопреки приказу своего руководства, проследовал через территорию Данцига. Нужно сказать, что Виллер был не простой уголовник, а лицо, обвиняемое в шпионаже в пользу Германии. Его-то полицейский и должен был доставить на заседание суда в г. Гдыню.
   На границе зоны Вольного города Виллер, воспользовавшись замешательством Коповского, предпринял попытку побега. Во время завязавшейся потасовки он выпал на перрон и поднял крик, на который сбежалось множество зевак. Как и полагается, на шумное сборище через короткое время появились немецкие полицейские, которые, выяснив в чем дело, под предлогом оказания медицинской помощи забрали Виллера с собой. Ясно, что последний был очень доволен таким завершением истории. Вместо положенных ему по приговору суда семи лет заключения за шпионаж в Данциге он приобрел долгожданную свободу[51].
   Наличие значительного числа этнических поляков и смешанных браков благоприятствовало тому, что вербовочная база для польской разведки была поистине неисчерпаемой, и только мастерство вербовщиков и лимит денежных фондов, отпускаемых на разведывательную работу, служили естественными ограничителями при создании агентурного аппарата.
   Так, в своих послевоенных воспоминаниях бывший руководитель Абвернебенштелле «Данциг» Оскар Райле описывает историю некоего унтер-офицера Коха, который, проходя службу в строевой части, был в 1924 году откомандирован для исполнения секретарских функций в распоряжение Абверштелле «Остпройссен» в Кёнигсберге. Он инициативно через посредника установил контакт с представителем польской разведки и предложил свои услуги в качестве ее информатора о деятельности Абвера. В этих же целях он завербовал двух своих сослуживцев – радистов Абверштелле. Многообещающая для 2-го отдела Главного штаба Войска Польского операция была сорвана путем ареста немцами посредника Коха, у которого при личном досмотре были обнаружены материалы разведывательного характера с реквизитами кёнигсбергского аппарата Абвера. Кох же, по недосмотру сотрудников последнего, сумел бежать в Польшу и был арестован только в 1937 году. В процессе «разбора полетов» выяснилось, что он был по своему происхождению наполовину немцем, наполовину поляком. Райле так комментирует ситуацию: «И все же в случае с Кохом нельзя ограничиться моралью, что “любой предатель не уйдет от расплаты”. Отец его – немец, мать – полька. Где же находилось его Отечество?.. Таких примеров, как Кох, было множество»[52].
   Две родные сестры – участницы крупнейшей операции Жихоня, о которой речь пойдет ниже, Паулина Тышевская и Францишка Бруцкая, по личным документам значились одна – немкой, другая – полькой. И таких примеров можно привести множество.
   Аналогично складывалась ситуация с вербовочной базой германской разведки. Тот же Райле описывает свои впечатления от первой встречи с польским инициативником поручиком Павлом Пионтеком: «Так, в марте 1926 года я познакомился с Пионтеком – высоким, стройным блондином ослепительной внешности. Любой принял бы его за прусского офицера, носи он немецкую форму. Пионтек к тому же хорошо говорил по-немецки. Среди его предков были не только поляки, но и немцы… Он тоже не обрел своей Родины ни в Польше, ни в Германии»[53].
   Сам город с его многочисленными гостиницами, пансионатами, ресторанами, локалями позволял проводить встречи участникам операций, не опасаясь попасть «под колпак» германской контрразведки, естественно, при соблюдении жестких требований конспирации. Конфигурация кварталов и улиц старого города позволяла им легко уходить от слежки, а потом и вовсе «затеряться» среди нагромождения домов.
   Эти и другие факторы предопределили сам характер специальной деятельности, проводимой Жихонем и его подчиненными, особенностью которой стало нестандартное сочетание «позитивной» и «негативной» разведки.
   По результатам Версальских договоренностей в 1920 году Данциг был объявлен Вольным городом, находившимся под общей юрисдикцией Лиги Наций. При этом странами-победительницами Польше было предоставлено много важных «бонусов», таких как право представлять интересы граждан Данцига за пределами Польши и Германии, право иметь на территории города свои представительства, включая военные. Так называемые «неотъемлемые права» Польши также включали в себя право взимания таможенных пошлин (город входил в зону польской таможенной юрисдикции), право иметь транспортные, почтовые, телеграфные учреждения и т. д.
   Данциг был традиционным немецким городом. Несмотря на космополитический характер, обусловленный его ганзейским прошлым, подавляющее большинство жителей были немцами, а число этнических поляков никогда не превышало 10 %. Понятно, что Германия не могла смириться с таким положением, когда ее интересы, прежде всего экономические, постоянно нарушались.
   В октябре 1930 года на должность главного руководителя НСДАП (позже – гауляйтера) был назначен молодой и перспективный нацист Альберт Форстер. В Вольный город его направил лично Гитлер с неограниченными полномочиями в области партийного строительства. Организаторские способности Форстера и складывающаяся в пользу нацистов политическая обстановка позволили ему за один год довести численность членов НСДАП с 1310 до 5620 человек. К его приезду партия, имевшая в местном парламенте всего лишь одно место, к маю 1933 года имела уже 28 мандатов[54].
   Нацистское руководство всегда заявляло о необходимости решения проблемы Данцига путем включения его в состав Третьего Рейха. Наряду с государственной принадлежностью Верхней Силезии, это было, по существу, камнем преткновения в польско-германских отношениях за все межвоенное двадцатилетие. Практические действия в этом направлении стали осуществляться начиная с 1935 года. На апрельских выборах в Фолькстаг НСДАП получила 42 мандата (58,7 % голосов), что, однако, не позволило нацистам внести изменения в Конституцию города, предусматривающие такую меру, как формальное провозглашение вхождения Данцига в состав Германии[55].
   Параллельно шло наращивание «силовой составляющей» в виде различного рода нацистских военизированных формирований. Если ко времени прибытия в город нового руководителя НСДАП число членов штурмовых и охранных отрядов едва достигало ста человек, то к весне 1933 года их уже было более четырех тысяч. Тогда же они были включены во вновь сформированные 36-й полк (штандарт) СС и 6-ю бригаду СА. Полком командовал в будущем оберфюрер СС Александер Райнер, а командиром последней был назначен бригадефюрер СА Макс Линсмайер, уволенный несколько позже в связи с громким шпионским скандалом.
   Зимой 1933 года в Данциге был создан XXVI округ СС (Абшнитт), объединивший все структуры СС и замыкавшийся на региональный Оберабшнитт «Норд-Ост» в Кёнигсберге.
   Увеличение численности членов СС к следующему году привело к формированию еще одного – 71-го – полка (СС-Штандарт), в который были включены все специализированные службы: моторизованные, кавалеристские, связи и т. д. Его командиром был назначен оберштурмфюрер СС Франц Банах[56].
   Процесс «фашизации» действующего административного аппарата Вольного города также шел по нарастающей. После майских выборов 1933 года президентом Сената был избран Герман Раушнинг. По своим политическим воззрениям он не принадлежал к нацистам, но был вынужден приспосабливаться к быстро меняющейся обстановке. Используя свой пост, Раушнинг как мог противился принятию Сенатом города нацистского антиеврейского законодательства, и нужно сказать, что до 1937 года это ему вполне удавалось.
   Но к 1935 году должность президента Сената уже потеряла свое значение, так как фактическая власть уже полностью перешла к гауляйтеру Форстеру и его заместителю Артуру Грейзеру, в иерархии СС носивших чины, соответственно, группенфюрера и бригадефюрера СС. К 1934 году они оба входили в высшую «номенклатуру» СС на правах членов штаба рейхсфюрера СС Генриха Гиммлера.
   Местная полиция, целиком состоявшая из этнических немцев, подчинялась полицайпрезиденту Данцига Гельмуту Фробессу, который, наряду с Форстером и Грейзером, являлся одним из ключевых деятелей по насаждению нацистами «нового порядка». Под его руководством в 1933 году находилось 1206 чинов охранной полиции (шутцполицай) и около 200 чиновников, работавших в подразделениях криминальной полиции (криминальполицай). В случае необходимости численность охранной полиции могла быть увеличена за счет так называемой «Хильфсполицай» – добровольной внештатной службы полицейского резерва. Начальником шупо Данцига в описываемый период был полковник полиции Вилли Бетке[57].
   В состав криминального отдела полицайпрезидиума входило отделение политической полиции (1А), решавшее задачи борьбы с оппозиционными партиями и другими общественными образованиями антинацистской направленности, включая польские. Неофициально, но весьма активно этот отдел занимался разведывательной и контрразведывательной деятельностью. В 1934 году из Берлина «на усиление» данцигской криминальной полиции было направлено десять чинов гестапо во главе с Куртом Гретцнером, который под руководством Фробесса и взял на себя выполнение самой «грязной работы».
   Кроме полицейских служб, в Данциге с 1923 года действовало отделение Абверштелле «Остпройссен» (позже «Кёнигсберг»), а с 1937 года местное представительство «внешней» (разведка) Службы безопасности (СД) нацистской партии[58].
   Механизмы насаждения «нового порядка» в Данциге принципиально ничем не отличались от других городов Германии. Его единственной отличительной особенностью являлось то, что борьба с внутренней германской оппозицией проходила параллельно с нейтрализацией польского влияния, обеспеченного «исключительными» правами Польши в Вольном городе, предусмотренными Версальским мирным договором.
   К зиме 1937 года в кадровом составе данцигского округа СС произошли изменения, заключавшиеся в ротации сотрудников и назначении на руководящие должности новых лиц. Начальником Абшнитта был назначен бригадефюрер СС Бертольд Маак, а его заместителем – штандартенфюрер СС Вильгельм Хут, одновременно исполнявший обязанности вице-президента Сената.
   Кроме двух полков СС и бригады СА, начальнику штаба подчинялись отдельные роты (штурмы) СС (именная «Пауль Фрессонке», телефонно-телеграфная, саперная), два кавалерийских эскадрона. Командиром 36-го полка СС был назначен оберштурмбанфюрер СС Манфред Кëрних, а 71-го – штурмбанфюрер СС Макс Паули.
   Во второй половине следующего, 1938 года вместо Маака начальником Абшнитта был назначен бригадефюрер СС Йоханнес Шеффер, до этого служивший командиром 18-го полка СС в Кёнигсберге. А командиром 36-го полка СС был назначен прибывший из Германии оберштурмфюрер СС Курт Эйман[59].
   В силу политических соображений до 1939 года нацисты не афишировали подготовительную работу по формированию регулярных частей Вермахта. «Отмашка» была дана лишь весной 1939 года, когда прибывший из Германии генерал Фридрих Эберхард на территории Данцига приступил к формированию пехотной бригады в составе двух полков (243-й, 244-й пехотные), закамуфлированной под условным наименованием «Ландесполицай». По мобилизационным планам Вермахта эта бригада должна была действовать в составе 3-й армии под командованием генерала фон Кюхлера[60].
   Но главные объекты разведывательного «мониторинга» Жихоня располагались все же не в Данциге. Основное внимание польской разведки было обращено на части и соединения Вермахта, дислоцированные на территории Восточной Пруссии и Северной Померании как будущих театров военных действий.
   В соответствии с Версальскими договоренностями, Восточная Пруссия была отделена от основной части Германии Польским Поморьем, имеющим выход к Балтийскому морю на участке в 172 километра. С востока она граничила с Литвой на протяжении 245 километров сухопутной и водной границы. А с запада и юго-запада протяженность польско-германского участка границы достигала 607 километров, из 1912 километров общей польско-германской границы.
   В пределах Восточной Пруссии проживало более двух с половиной миллионов человек, из которых более 80 % были немцами, а остальные принадлежали к этническим полякам и литовцам, причем подавляющее их большинство было в значительной мере германизировано.
   Кроме быдгощской экспозитуры и плацувок, замыкавшихся в своей работе на реферат «Запад», активную специальную деятельность на территории Данцига и Восточной Пруссии проводила специализированная Экспозитура № 2, расположенная в Варшаве. Отличие этого формирования от других подобных ей по названию структур заключалось в том, что она, строго говоря, не относилась к территориальным аппаратам разведки, а являлась головным органом, планировавшим и осуществлявшим диверсионно-повстанческую деятельность в масштабах всего 2-го отдела Главного штаба Войска Польского.
   Эта экспозитура, кроме проведения широкомасштабной работы по инспирированию национально-сепаратистского движения в СССР в рамках операции «Прометей», в Германии занималась организацией конспиративных ячеек, призванных, в случае начала войны, развернуть активную диверсионную деятельность в тылу противника.
   Сложная история взаимоотношений поляков и немцев на протяжении нескольких столетий привела к тому, что население приграничных областей отличалось крайне неоднородным этническим составом. Из примерно 2,5 миллиона человек, проживавших в Восточной Пруссии, около полумиллиона владели польским языком, около десяти тысяч идентифицировали себя как поляки. В силу различий, обусловленных конфессиональной принадлежностью, укладом жизни, диалектами польского языка и т. д., поляки – жители Восточной Пруссии – делились на две неоднородные по численности группы: «вармяков» и «мазуров». Первые, будучи католиками, не так сильно подверглись германизации, как мазуры, являвшиеся в большей части протестантами.
   Практики польской разведки для решения своих задач делали ставку на вармяков, справедливо полагая, что принадлежность к католицизму будет служить одним из прочных мотивов возможного сотрудничества. Сотрудники Экспозитуры № 2, работавшие по Восточной Пруссии, в начале своей деятельности ориентировались на остатки польских общественных организаций, таких как «Союз поляков Вармии», «Объединение поляков в Штуме», «Союз молодежи Вармии» и др[61].
   Несколько позже при непосредственной финансовой и организационной помощи Экспозитуры № 2 было создано «Объединение уроженцев Вармии, Мазур, Земли Мальборкской», призванное быть своеобразным мостом между поляками, проживавшими по обе стороны границы. Польская разведка использовала активистов этих организаций, из которых и подбирались кадры будущих руководителей разведывательно-диверсионных ячеек. Работа с этой категорией поляков – граждан Германии – на первом этапе заключалась в вовлечении их в общественную работу путем организации различного рода кружков и обществ «по интересам». Но по причине организационной слабости этого объединения польская разведка сделала ставку на другие, более дееспособные организации, такие как «Союз обороны восточных границ» и «Союз поляков», в состав которых входило множество бывших польских подпольщиков. Из этой категории граждан подбирались будущие руководители подпольных диверсионных ячеек, призванных в случае начала войны организовать зафронтовую специальную деятельность.
   Если посмотреть на довоенную карту Восточной Пруссии и Польского Поморья, даже человеку, далекому от военной теории, станет ясно, что конфигурация этого участка польско-германской границы крайне невыгодна для польской стороны. Она «нависает» над северной и северо-восточной частью Польши, заставляя ее командование в случае войны создать группировку, способную устранить угрозу флангового удара главным силам Войска Польского на западе.
   Планы ведения войны с Германией польским командованием в межвоенное двадцатилетие неоднократно подвергались изменениям в зависимости от изменений военно-политической обстановки и роста военного потенциала Германии.
   В 1920-е годы польское командование считало возможным вести наступательные действия и на западе страны, и в Восточной Пруссии, несмотря на связанные с этим планом сложности. Оно считало, что для успешного ведения наступательных действий в направлении Восточной Пруссии было необходимо от 138 до 277 дивизий, что многократно превышало мобилизационные и технические возможности тогдашнего Войска Польского. В ходе состоявшихся франко-польских штабных переговоров польская сторона констатировала, что в случае начала войны к активным наступательным действиям она может приступить на 12-й день с начала всеобщей мобилизации главными силами в направлении Восточной Пруссии, при условии, что основные военные действия будут вестись во Франции. В таком случае надежды на успех заметно бы возросли[62].
   К числу неблагоприятных для такого наступления факторов польский штаб относил:
   – развитую транспортную инфраструктуру Восточной Пруссии, позволявшую германскому командованию быстро осуществлять переброску войск втайне от противника, что в условиях маневренной войны было решающим фактором успешного ведения боевых действий;
   – наличие имевшихся и возможно планируемых к возведению многочисленных фортификационных сооружений;
   – наличие крайне неудобного для наступательных действий рельефа местности, включая большое число водных преград, особенно в районе Мазурских озер, позволявших противнику обороняться незначительными силами, и т. д.
   По мере роста военного потенциала Германии польский Главный штаб при планировании боевых операций был вынужден отказаться от наступательных действий как средства ведения войны[63].
   До провозглашенного Гитлером в 1936 году отказа от ограничений Версальского договора на территории Восточной Пруссии было дислоцировано относительно немного кадровых воинских частей. Соединения Рейхсвера – Вермахта, расположенные в провинции к 1937 году, состояли из 1-й (Кёнигсберг), 21-й (Эльбинг), 61-й (Инстербург) пехотных дивизий и 1-й кавалерийской бригады. Дополнительную вооруженную силу составляли также различного рода военизированные формирования милицейского типа.
   В этой связи основные усилия Экспозитуры № 3 в Западном Поморье и Восточной Пруссии были направлены на изучение процесса военного строительства на этих территориях и будущего театра военных действий.

Противники майора Жихоня

   Основным игроком на поле битвы разведок и, соответственно, главным противником Жихоня и возглавляемой им экспозитуры являлись аппараты Абвера в Кёнигсберге и Штеттине и их территориальные представительства, расположенные в других городах Восточной Пруссии и Западной Померании. Абверштелле «Остпройссен» был создан еще в 1921 году как контрразведывательный орган, призванный обеспечивать безопасность сначала двух, а потом и трех пехотных дивизий и одной кавалерийской бригады Рейхсвера, дислоцированных в провинции. Расширяя пределы своей компетенции, он уже во второй половине 1920-х годов стал головным территориальным органом германской военной разведки на Востоке. Несмотря на крайне малочисленный штат кадровых сотрудников, насчитывавший вплоть до 1936 года не более семи человек, он добился больших успехов в разведывательном изучении восточных регионов Польши и ее вооруженных сил[64].
   Залогом успешной работы Абверштелле, кроме чисто объективных факторов (смешанное население, относительно свободное перемещение жителей через границу, наличие Данцига как базы для ведения разведки и т. д.), являлся качественный подбор кадровых сотрудников, со временем ставших в своей области большими профессионалами. Многие выходцы из восточнопрусского аппарата Абвера со временем заняли руководящие должности не только в разведке, но и командные в частях Вермахта.
   Незначительность кадрового состава АСТ была компенсирована массовым использованием бывших сотрудников германской разведки и контрразведки времен Вальтера Николаи в качестве внештатных резидентов, вербовщиков и т. д. Когда после 1936 года начался процесс увеличения численности Абвера, многие из них были зачислены в различные подразделения германской военной разведки как лица, имеющие большой практический опыт работы.
   Так, долгие годы резидентом Абверштелле «Остпройссен» (Кёнигсберг) в Литве был капитан (позже майор) резерва Кляйн, начавший свою разведывательную карьеру в 1922 году начальником мельдекопфа АСТ в г. Гумбиннене[65]. Не ограничиваясь выполнением своих прямых обязанностей по разведывательному изучению Литвы, он также принимал активное участие в разведывательных операциях против Польши. В сохранившихся документах польской контрразведки имеются указания на проведенные при непосредственном участии Кляйна вербовки трех молодых женщин, направленных им в Данциг. Их задание заключалось в завязывании перспективных контактов в интересующих германскую разведку польских кругах. Некие Маргарита Зедерлинг, сестры Велентина и Марта Дашко в начале 1920-х годов были направлены в Вольный город, где все трое сняли квартиру по адресу Эйзенбаннштрассе, 13. Обратив на себя внимание польской контрразведки своим достаточно «вольным» поведением и активностью в завязывании знакомств среди польских военнослужащих и предпринимателей, они попали в ее разработку. Как она проводилась и чем была завершена, источники сведений не сохранили[66].
   Первые сведения об операциях германской разведки против Польши с позиций Вольного города относятся еще к 1921 году и связаны они с деятельностью некоего Фридерика Совы. Известно, что, после завершения своей службы в германской армии в 1920 году, он предпринял попытку зачисления на службу в ряды вновь создаваемого Войска Польского, провалившуюся после возникших у поляков подозрений о его работе на германскую разведку.
   Объявившись через некоторое время в Кёнигсберге, Сова, вместе с двумя другими германскими студентами Альбертины, вошел в контакт с местным польским консулом и, очевидно, начал сотрудничать с ним в интересах польской разведки[67]. Как развивалось это «сотрудничество», остается неизвестным, но после ареста германской полицией десяти жителей Восточной Пруссии, обвиненных в шпионаже в пользу Польши, стало ясно, что первичные подозрения поляков о работе Совы на германскую разведку имеют под собой серьезные основания.
   Уже с 27 ноября 1922 года указом данцигского Сената Фридерик Сова в чине криминаль-ассистента был зачислен в штат местного полицайпрезидиума, где, работая в интересах германской разведки, проявил себя как весьма активный разведчик и умелый вербовщик[68].
   Польские контрразведчики тоже не сидели сложа руки. В 1923 году к Сове был подведен агент Поморской политической полиции Томашевский, который «согласился» работать на германскую разведку в качестве агента. Тогда же поляками была спланирована операция по изъятию документов полицайпрезидиума Данцига, находившихся в распоряжении Совы.
   Полякам стало известно, что в служебном «бюро» последнего имелся сейф, в котором он хранил секретные материалы, получаемые от своей польской агентуры. Через Томашевского в контакт с ним вошел начальник отдела политической полиции г. Торуня Мечислав Лисовский. Компания, состоявшая из Совы, Лисовского и Томашевского, расположившись в ресторане данцигской гостиницы «Континенталь», приступила к переговорам об условиях сотрудничества с германской разведкой. Как проходила эта «вербовка», история умалчивает, но, очнувшись на другой день в состоянии сильнейшего алкогольного опьянения, Сова ни в своем портфеле, ни в служебном сейфе своего «бюро» секретных документов не обнаружил.
   Зато эти документы в количестве 130 штук попали в руки начальника отдельного информационного реферата Штаба командования корпуса (ДОК-VII) в Торуне Михала Куличковского. Воспользовавшись невменяемым состоянием Совы, Лисовский и Томашевский изъяли у него ключи от «бюро» и сейфа, передав их страховавшему операцию комиссару полиции Альфонсу Новаковскому, который и освободил сейф от документов[69].
   Тот же 1923 год для польской контрразведки ознаменовался еще одним успехом, когда ей удалось внедрить своего агента, действовавшего под криптонимом «11», в агентурную сеть Абверштелле «Остпройссен». Вновь «завербованному» немцами агенту было предложено собирать информацию по стандартной военной проблематике: местам дислокации, численности, вооружению частей Войска Польского. Через «11-го» поляки начали поставлять в Абвер тщательно подготовленную дезинформацию, что способствовало укреплению его положения в агентурной сети немцев. За время своего «сотрудничества» с АСТ «Остпройссен» «11-й» смог передать полякам множество ценных сведений о структуре, кадровом составе, объектах заинтересованности германской разведки, оперировавших в регионе Польского Поморья.
   В частности, по его сведениям была вскрыта активная разведывательная деятельность немцев под прикрытием кёнигсбергской фирмы «Max Bengs. Import-export», которая, имея в Польше и других европейских странах свои филиалы, использовала их для сбора интересующей Абвер информации[70].
   Региональный представитель фирмы Ганс Лау, постоянное представительство которого располагалось в Сопоте на Мольткештрассе, 5, беспрепятственно передвигался во всех направлениях из зоны Вольного города и обратно для встреч со своей польской агентурой. Он выполнял функции резидента Абверштелле «Остпройссен». На него также работали как вербовщики и групповоды некие Мюллер, Бремер и Шеве.
   При помощи «11-го» и других польских агентов-двойников удалось установить состав регионального аппарата Абвера в Кёнигсберге, который состоял из начальника – капитана Вальтера Вайсса, двух офицеров и нескольких подофицеров. Вспомогательную работу проводили чертежник и одна секретарь-машинистка.
   На Абверштелле «Остпройссен» в Данциге работал также бывший польский полицейский из г. Липне Эдвин Зеляновский, который после своего бегства стал использоваться немцами как наводчик и вербовщик своих бывших коллег по польской полиции.
   Один из руководителей германской пограничной полиции Освальд Фогель смог создать эффективно действующий агентурный аппарат в приграничных районах Польши и в зоне Вольного города. В частности, на него работали польские подкомиссары полиции Покживницкий и Хартман[71].
   Ценным агентом Абверштелле «Остпройссен-Кёнигсберг» в Польше был начальник жандармерии в г. Тшеве Леон Адамчик.
   В 1926 году он был завербован начальником мельдекопфа Абвера в Мариенвердере Генрихом Раухом. Профессиональные навыки и знание системы охраны польского участка границы позволяли участникам операции регулярно проводить встречи в приграничной полосе, на так называемой «зеленке». На начальном этапе сотрудничества с Абвером Адамчик выполнял чисто информационные функции, поставляя сведения о местах дислокации, состоянии польских воинских частей, их командном составе, вооружении.
   Приобретенный опыт позволил ему через некоторое время проводить и вербовочную деятельность в интересах германской разведки. Так, он провел успешные вербовки сотрудника штаба корпуса в г. Торуне подпоручика Выборского и неизвестного сержанта из штаба корпуса в Варшаве, представивших в Абвер много ценных информационных сообщений и документов, доступных им лично. Ценность передаваемых в Абвер материалов значительно возросла, когда сержанту удалось сделать копию ключа от сейфа своего начальника.
   С изымаемых документов делались фотокопии, которые Адамчик и передавал Рауху в ходе личных встреч либо через тайники.
   Все это время сам Адамчик оставался для германской разведки самостоятельным ценным источником информации, особенно после его перехода в Корпус пограничной охраны, где он по роду своей деятельности получил доступ к материалам польской приграничной разведки: данные на польскую агентуру, действовавшую на территории Восточной Пруссии и в Данциге, ход проводимых поляками разведывательных операций, характеристики их участников и т. д.[72].
   Значение для Абвера агентурной группы Адамчика еще больше возросло в 1933–1934 годах, когда через руки сержанта начали проходить мобилизационные документы штаба корпуса, позволявшие германским специалистам изучить планы польского командования в случае начала боевых действий.
   Работа Адамчика и его группы на Абвер не была вскрыта польской контрразведкой, что может свидетельствовать о высоком профессионализме участников и адекватных мерах по обеспечению безопасности операции. Только в годы войны предательство Адамчика было установлено польскими подпольщиками, и он был ликвидирован.
   В мае 1932 года прямо на улице к служащему немецкой полиции в Данциге обратился неизвестный и попросил проводить его к руководителю местного разведаппарата Абвера Оскару Райле, исполнявшему в то время обязанности заместителя начальника данцигской полиции. В ходе состоявшейся встречи неизвестный представился как офицер Войска Польского по фамилии Герасимович и объяснил свою инициативу желанием предложить себя в качестве германского агента, располагающего большими возможностями по добыванию интересующей Абвер информации. Он заявил, что за постоянное жалованье в 2400 злотых в месяц и отдельно выплачиваемые премиальные за наиболее ценные материалы он готов выполнять задания Абвера по предоставлению сведений о польских вооруженных силах. Райле, к которому майор Жихонь регулярно направлял ложных «инициативников», решил не искушать судьбу в очередной раз и под благовидным предлогом отказался от услуг польского офицера. Обстоятельный доклад о встрече с поляком Райле направил своему руководству в Абверштелле «Остпройссен». Полученные сведения там решено было использовать для изучения Герасимовича как возможного кандидата на вербовку.
   Через агентурные возможности кёнигсбергского аппарата Абвера было установлено, что Герасимович действительно в прошлом был офицером уланского полка, дислоцированного в Познани. За проступки, несовместимые с честью польского дворянина, выразившиеся в присвоении крупных денежных сумм из кассы взаимопомощи, он был уволен из Войска Польского и, переселившись в Варшаву, влачил жалкое существование. Польская агентура Абвера смогла раздобыть адрес Герасимовича, куда и было направлено несколько писем с предложением продолжить встречи с представителями германской разведки в Данциге. На очередных встречах поляк сообщил много полезных для Абвера сведений о состоянии польских вооруженных сил, что и предопределило решение ответственного за операцию Ганса Горачека продолжить постоянное сотрудничество с Герасимовичем как агентом. Ему был присвоен агентурный псевдоним «Гапке»[73].
   Представляемые поляком сведения быстро теряли для германской разведки свою значимость по причине «оторванности» агента от первоисточников и, соответственно, процессов, происходивших в войсках. Руководство Абверштелле, убедившееся к тому времени в искренности своего агента «Гапке», решило использовать его в качестве «наводчика» и «разработчика» потенциальных кандидатов на вербовку из числа польских военнослужащих.
   Первая крупная вербовочная разработка Герасимовича была успешно завершена в 1935 году, когда к сотрудничеству с Абвером был привлечен его бывший сослуживец по 7-му уланскому полку подполковник Юзеф К., также находившийся в трудной финансовой ситуации. Сложность разработки заключалась в том, что мотивы, которыми руководствовались ее участники с двух сторон, были диаметрально противоположными. Если Юзеф К. стремился к разовому решению своих материальных проблем путем продажи нескольких ценных для Абвера документов, то сотрудники последнего были заинтересованы в долговременном, постоянном сотрудничестве, исключавшем своеобразный «диктат» со стороны своего агента в выборочном характере передаваемых материалов. Все мастерство вербовщика и было направлено на то, чтобы убедить кандидата в целесообразности его постоянной связи с германской разведкой. Видно, совокупность факторов была благоприятна для последней, и Абвер сумел заполучить нового ценного источника информации под псевдонимом «Ковалевский», который через некоторое время был напрямую выведен на Ганса Горачека.
   Наиболее крупного успеха в качестве агента-вербовщика Герасимович достиг, когда им был завербован офицер Главного штаба Войска Польского, до сих пор скрытый под псевдонимом «Марковский». На первых же встречах с Гансом Горачеком польский офицер представил такие сведения, что вопрос о его информационных возможностях и «честных мотивах» в работе на германскую разведку был автоматически снят. Путем этой вербовки Абверу стала доступна документация оперативного характера, исходившая из штаба польской армии под командованием генерала Владислава Бортновского. В частности, наиболее высокую оценку специалистов-аналитиков в Берлине получили документы о структуре, местах дислокации, оперативных планах использования армии в случае начала военных действий. Всего за время сотрудничества с германской разведкой Герасимович получил 145 000 злотых – огромную по тем временам сумму[74].
   Учитывая высокие возможности агентурной группы Герасимовича и желая обезопасить ее от происков польской контрразведки, в Абверштелле «Кёнигсберг», по согласованию с Центром, было принято решение вызвать Герасимовича в Кёнигсберг для обучения работе на приемо-передающей радиостанции. Однако польской контрразведке в 1938 году удалось выйти на след Герасимовича, и он предстал перед судом военного трибунала. После окончания польской кампании в сентябре 1939 года Герасимович вновь подвизался в германской военной разведке уже в качестве кадрового сотрудника, работавшего по СССР.
   В польских источниках деятельность Герасимовича как немецкого агента оценивается неоднозначно. По одной из версий, высказанной польским профессором Лешеком Гондэком, майор Жихонь с самого начала был осведомлен о характере связи Герасимовича с Абвером и, используя эту связь, «подставил» «Марковского» и «Ковалевского» германской разведке для продвижения туда сфабрикованных польским Главным штабом сведений дезинформационного характера[75].
   Такая версия не выглядит несостоятельной. В практике польских спецслужб имелись многие положительные примеры таких операций. Однако обращают на себя внимание некоторые противоречия в высказанной версии.
   Во-первых, материалы, передаваемые через Герасимовича в Абвер, постоянно получали там высокую оценку со стороны специалистов-аналитиков. Такая оценка была возможна потому, что в распоряжении Абвера находились аналогичные материалы, полученные по другим, не выявленным польской контрразведкой каналам.
   Во-вторых, осведомленный в характере проведенной операции Оскар Райле в своих послевоенных мемуарах однозначно называет «Гапке», «Марковского» и Адамчика «ценнейшими» германскими агентами. Трудно предположить, что он мог прийти к противоположному выводу после того, как в распоряжении германской разведки оказались архивные документы 2-го отдела Главного штаба Войска Польского, захваченные в Варшаве в сентябре 1939 года. Известно, что материалы по всем польским разработкам в Германии после их обнаружения подверглись самому тщательному изучению со стороны компетентных сотрудников Абвера и гестапо, и если бы в них содержались сведения, изобличавшие «Марковского», «Ковалевского», Герасимовича в «двойной игре», то Абвер не стал бы представлять операции, проводимые с их участием, как свой успех. Кроме того, гестапо, как «конкурирующий» с военной разведкой орган, в случае обнаружения в польских архивах сведений о проведенной поляками «контригре», попытался бы обвинить Абвер в некомпетентности, и тем более последний не стал бы представлять эти операции как образцовые.
   В 1931 году, с разоблачением польской контрразведкой агента Абверштелле «Остпройссен», была завершена одна из успешных операций германской разведки в Польском Поморье. Сотрудник германской таможни Ян Коппенат был завербован Генрихом Раухом, в то время исполнявшим обязанности начальника мельдекопфа в г. Мариенбурге[76]. Его служебное положение позволяло проводить вербовочную работу в отношении польских граждан, пересекавших границу с Рейхом. Одним из привлеченных к сотрудничеству с Абвером лицом стал некий Францишек Кубацкий, который через свои связи среди военнослужащих Войска Польского сумел наладить получение разведывательных материалов, включая мобилизационную документацию, исходящую из штабов 16-й пехотной дивизии и 18-го кавалерийского полка в г. Грудзендзе. Кроме того, достоянием германской разведки стали материалы Кубацкого, освещавшие подробности судебных заседаний в отношении разоблаченной поляками агентуры, так как они позволяли немцам устанавливать причины их неудач. В сентябре 1931 года Коппенат предстал перед окружных судом в Грудзендзе, приговорившим его к восьми годам заключения за шпионаж. Годом позже на четыре года был осужден и его агент Кубацкий[77].
   Крупным провалом Абвера в Польше стал также арест и последующая казнь некоего Витольда Тулоджецкого, гражданского сотрудника отдельного информационного реферата (контрразведка) штаба 7-го военного округа в Познани. Он инициативно предложил свои услуги сотруднику данцигского пункта Абвера Оскару Райле, в качестве аванса представив ряд исключительно важных секретных документов. В ходе первых бесед выяснилось, что В. Тулоджецкий является офицером (поручиком) резерва польских вооруженных сил и, выполняя обязанности помощника референта контрразведки штаба округа Тадеуша Клоцка, имеет доступ к секретным документам разведывательного характера. Всего он передал Оскару Райле около пятнадцати документов ОИР, среди которых значились: описание польской разведывательной резидентуры «Laboury»; схемы построения Великопольского инспектората пограничной стражи; документация о строительстве германских фортификационных сооружений в Восточной Пруссии, полученная агентурным путем; сборник документов германской пограничной охраны, также полученных агентурным путем; обобщенный доклад «Иностранная разведка», содержащий сведения о польских гражданах, подозреваемых в работе на Абвер, и др.
   Планомерная реализация переданных В. Тулоджецким материалов позволила бы немецкой контрразведке продвинуться далеко вперед во вскрытии польских агентурных сетей, так как давала возможность путем их анализа устанавливать источники утечки секретных сведений.
   Но «острый» характер полученных материалов и поведение В. Тулоджецкого на первых встречах заставили О. Райле усомниться в его искренности. По этим причинам он от дальнейшего контакта самоустранился. Когда В. Тулоджецкому стало известно, что он находится под подозрением у поляков как германский агент, и в желании смягчить свою участь, он сознался капитану Жихоню в своем предательстве. По результатам расследования В. Тулоджецкий предстал перед военным окружным судом в Торуни, приговорившим его к казни.
   10 ноября 1931 года приговор был приведен в исполнение.
   Широкое освещение хода процесса в польской прессе заставило немцев признать, что, предлагая сотрудничество Абверу, В. Тулоджецкий был вполне искренен в своих намерениях. Переданные им ранее материалы, которые до казни считались дезинформацией, были вновь пересмотрены и приняты к изучению и реализации. Но время было уже упущено. Поляки сумели воспользоваться создавшейся паузой и своевременно принять необходимые меры безопасности[78].
   В ходе противоборства польских и германских спецслужб часто использовалась практика внедрения своей агентуры в соответствующие структуры противника. Использовавшиеся агенты-двойники чаще всего проявляли свою лояльность практической работой на одну из сторон. Но, с точки зрения «канонов» работы «двойных агентов», встречались также нестандартные случаи.
   Иллюстрацией служит дело некоего Бронислава Пилацкого, обычного землевладельца, проживавшего в приграничном районе на польской территории. Осенью 1935 года, как лицо, имевшее многочисленные связи по обе стороны границы, он был завербован в качестве конфидента аппаратом Пограничной охраны в г. Цехануве. Весной следующего года он был уже передан на связь в быдгощскую экспозитуру, в которой использовался в качестве связника как минимум с двумя ценными ее источниками в Восточной Пруссии. Первым был старый агент польской разведки Эмиль Вах, поставлявший в экспозитуру информацию военного характера. Вторым был сын другого польского крестьянина Отто Шиманьского, от которого поступали сведения о деятельности местных структур СА в Восточной Пруссии.
   За все время сотрудничества с польской разведкой Пилацкий получил незначительную сумму в 612 злотых, очевидно, компенсировав ее работой на германскую разведку. В год его вербовки поляками он был также привлечен к сотрудничеству офицером Абверштелле «Кёнигсберг». Выполняя задания своих руководителей от обеих разведок, Пилацкий ничего им не сообщал о характере своей деятельности в пользу другой стороны. Польские агенты, с которыми он поддерживал связь, были немцами арестованы только после сентября 1939 года, причем непонятно, либо на основании захваченных архивов 2-го отдела, либо когда необходимость их использования немцами «втемную» уже отпала.
   Незначительный по тем временам срок наказания за шпионаж в виде пяти лет заключения, назначенный Пилацкому военным судом Рейха, свидетельствует о его относительно «честной» работе на Абвер[79].
   Происходящие в Данциге процессы, особенно в части расширения и активизации деятельности нацистской партии, поставили польскую разведку перед необходимостью совершенствования механизмов своей работы по внедрению в чувствительные, с точки зрения безопасности нацистов, объекты.
   В самом начале 30-х годов капитан Жихонь на основе материальной заинтересованности завербовал рядового штурмовика по фамилии Кофер. Умелое руководство последним, получившем в польской разведке псевдоним «Бруно», личные и деловые качества агента позволили ему в короткий срок стать помощником по «политическим вопросам» командира 6-й бригады СА в Данциге Линсмайера. Характер его деятельности в самом центре нацистского аппарата и доступ ко многим секретным сведениям ряда германских партийных, государственных и специальных институтов превратил его в глазах руководства польской разведки в ценного источника. Особую значимость для поляков он приобрел, когда в передаваемых им материалах стали содержаться сведения о деятельности Абвернебенштелле «Данциг» и его руководителе Оскаре Райле.
   Благодаря полученной от «Бруно» за три года сотрудничества информации, майор Жихонь смог выйти на нескольких ценных агентов Абвера и других нацистских спецслужб в Польше, часть из которых была арестована, другая – перевербована или стала участвовать в проводимых поляками операциях «втемную».
   Участившиеся провалы заставили сотрудников Абвера и гестапо искать источник утечки сведений в своих данцигских аппаратах.
   К тому времени в городе на основе политического отдела (А1) полицайпрезидиума уже был сформирован местный аппарат гестапо, который под руководством Курта Гретцнера активно включился в поиск польского «крота».
   К расследованию о фактах утечки были даже привлечены прибывшие из Берлина специалисты гестапо. Через какое-то время «Бруно» почувствовал интерес к своей персоне со стороны германской контрразведки. Особенно тревожные признаки стали проявляться, когда он обнаружил за собой постоянную слежку. Несмотря на серьезные подозрения в отношении Кофера, разработчики операции из гестапо не могли бездоказательно арестовать видного, по данцигским меркам, функционера СА, поэтому они вынуждены были ограничиться скрытным наблюдением, чтобы установить его связь с представителями польской разведки.
   «Бруно» решил не искушать судьбу и, после уничтожения всех компрометирующих его материалов, перебежал в Польшу, где продолжил свою деятельность агента польской контрразведки. До сих пор остается загадкой причина, по которой Кофер, после всех своих злоключений, рискнул по фальшивым немецким документам приехать в Германию, где он был несколько позже арестован гестапо. После следствия, сопровождавшегося пытками, он был приговорен к смертной казни за измену[80].
   Разоблачение польского агента в аппарате НСДАП в Данциге вызвало серьезные потрясения в нацистских структурах, связанных со штабом СА, включая местный аппарат Абверштелле «Остпройссен». Сам Оскар Райле, который не смог разоблачить действовавшего около трех лет польского шпиона, был отозван с занимаемой должности и направлен в 1934 году в Центральную Германию. Вместо него исполнять обязанности руководителя Абвера в городе был назначен Вальтер Вебе, которому в «наследство» от Райле достался вполне дееспособный агентурный аппарат, включавший несколько ценных агентов из числа польских военнослужащих. Его помощником был назначен Рейнхолд Котц.
   Одна из вербовочных разработок, начатых Райле и оконченных Вебе, завершилась привлечением к сотрудничеству поручика польского военно-морского флота Вацлава Щнеховского. Он проходил службу на транспортном корабле «Вилия», доставлявшем на полуостров Вестерплятте вооружение и другие военные грузы. Германскую разведку всегда интересовал небольшой гарнизон полуострова, являвшегося своего рода морскими воротами Данцига и важным военным объектом польских вооруженных сил. Благодаря Щнеховскому в распоряжении германской разведки оказался большой объем сведений военного характера. Кроме текущей информации о характере грузов, переправляемых на полуостров, данных о составе гарнизона и решаемых им задачах, Щнеховский раскрыл немцам систему шифрования польского ВМФ, секретные сведения о применявшихся способах поддержания связи между кораблями и штабом польского флота. В конце концов Щнеховский попал под подозрение у польской контрразведки как немецкий агент и был арестован в конце 1934 года. Военный трибунал за нанесенный польским вооруженным силам ущерб приговорил его к смертной казни[81].
   Летом 1935 года подозрения у Жихоня вызвала деятельность некоей Эдит Вичорек, которая обратила на себя внимание своим родством с переводчиком одной из германских информационных структур, подозреваемого поляками в шпионаже в пользу Германии. Проживая на территории Польши у своего дяди, Вичорек поддерживала подозрительную почтовую связь со своими родителями в Восточной Пруссии. Когда Жихонь убедился в своих первоначальных подозрениях, он распорядился поставить ее переписку под контроль. Действуя в контакте с отдельным информационным рефератом ДОК-V, Жихонь установил наблюдение за передвижениями Эдит Вичорек и контроль за ее связями. Выяснилось, что наиболее тесную, предположительно, любовную связь последняя поддерживала с поручиком Кружиньским, через которого она знакомилась с другими польскими офицерами. От них-то она и получала «втемную» устную информацию, которую после обработки направляла своим шефам в Германию[82].
   Письма отцу она направляла в конвертах на адрес матери, в которых просила передавать приветы господам «Фреду» и «Рейнхолду», которые позже поляками были идентифицированы как сотрудники данцигского аппарата Абвера Фред Екк и Вальтер Вебе. Было установлено, что Эдит Вичорек была завербована ими и направлена в Польшу для проведения разведки в польских офицерских кругах. После состоявшегося суда она была приговорена к пятнадцати годам заключения за шпионаж[83].
   Исключительно ценным источником Абверштелле «Остпройссен», замыкавшимся на его данцигскую точку, был скромный фотограф в военном отделе польского Генерального комиссариата в Данциге Владислав Мамель. Опасность, исходившая от него как от немецкого агента, заключалась в том, что он по роду своей деятельности имел доступ к материалам разведывательного характера, которые в виде фотокопий передавал своим кураторам из Абвера. Один из таких документов, касавшихся деятельности неизвестного немцам агента, привел к аресту ценного польского источника Эрики Беланг, работавшей секретаршей в штабе окружного командования Люфтваффе (Luftkreiskommando № 1) в Кёнигсберге, которая успешно сотрудничала с польской разведкой, предоставляя большой объем информации о германских военно-воздушных силах в Восточной Пруссии.
   Мамель, в свою очередь, был разоблачен польской контрразведкой, когда с поляками начала сотрудничать гражданская жена Рейнхолда Котца Паулина Тышевская. Ее вербовку провел майор Жихонь, когда узнал о характере связи последней с Котцем. Он сумел через родственников Тышевской в Польше выйти на нее и убедил за солидное вознаграждение оказывать помощь польской разведке. Комплексное использование мотивов сотрудничества, продемонстрированное Жихонем в очередной раз, привело в итоге к крупному провалу Абвера на польском направлении. Разоблаченными оказались несколько десятков действующих агентов Абверштелле «Кёнигсберг» и даны наводки на многие другие агентурные разработки немцев в Польше. Ущерб от деятельности Тышевской был для Абвера невосполним[84].
   На этой операции польской разведки и участии в ней нашего героя следует остановиться поподробнее, поскольку она относится к тем операциям разведслужб, которые с полным основанием можно отнести к классическим и с точки зрения оперативного эффекта, и с точки зрения профессионализма разработчиков и исполнителей.

Агент Жихоня в Абверштелле «Кёнигсберг»

   Начало операции по агентурному проникновению в германскую военную разведку было положено, когда подчиненному Жихоню офицеру удалось привлечь к сотрудничеству некоего Бруно Бруцкого. Судьба нового польского агента была вполне типична для многих его сверстников – участников Первой мировой войны. В составе германской армии он воевал и на Восточном и на Западном фронтах. Был ранен. За боевые отличия награжден Железным крестом 2-го класса. После окончания войны он женился и осел на постоянное жительство в польском городе Гдыня. Когда польские разведчики узнали, что жена Бруцкого Францишка приходится сестрой гражданской жены сотрудника Абвера, план дальнейших действий созрел сам собой. Первым шагом стала вербовка в ноябре 1936 года Францишки Бруцкой и «натаскивание» ее и ее мужа в тонкостях шпионского ремесла. Через другие агентурные возможности параллельно проводилось изучение Паулины Тышевской, как звали сестру пани Францишки, в качестве возможного кандидата на вербовку[85].
   Было установлено, что Тышевская родилась 13 апреля 1899 года в семье садовода. После окончания специализированной торговой школы работала бухгалтером в нескольких германских торговых фирмах. Вместе с первым мужем Ежи Мюленом перебралась в Данциг, где в районе Нового порта открыла магазин. В 1928 году Тышевская в одном из сопотских казино познакомилась с бывшим германским флотским офицером Рейнхолдом Котцем и стала его гражданской женой, что привело к разрыву с первым мужем. Несколько позже у них родился ребенок. Сменив несколько адресов, к 1935 году Паулина Тышевская являлась хозяйкой овощного магазина на Адольф-Гитлерштрассе.
   Собранные данные и готовность супругов Бруцких принять участие в операции дали Жихоню возможность приступить к дальнейшим действиям. В ходе последующих личных встреч Бруцких с Тышевской стали известны многие подробности ее жизни и, самое главное – сведения о ее гражданском муже Рейнхолде Котце. В частности, стало известно, что последний действительно является сотрудником Абвера, но, по причине смешанного германо-еврейского происхождения, кадровым офицером не является, а работает на разведку по контракту.
   Он родился 21 августа 1889 года в Данциге в семье советника медицины. После окончания местной гимназии поступил кадетом на службу в военно-морской флот. В звании лейтенанта в составе экипажа крейсера «Кёнигсберг» принимал участие в боевых действиях в Индийском океане, был ранен, содержался в бельгийском плену. За заслуги на поле боя был награжден Железными крестами 1-го и 2-го класса. После войны занимался коммерцией в Баварии.
   К 1927 году Котц переселился в Данциг, где работал в магазине запасных частей, который использовался Абвером в качестве прикрытия. В начале 1930-х годов, сотрудничая с одним из данцигских изданий, Котц был назначен в Абвернебенштелле «Данциг» в качестве служащего по контракту. Этим территориальным аппаратом германской военной разведки, после скандального отъезда Оскара Райле, руководили последовательно Вальтер Вебе, майор Зигфрид Картельери и Вольф Дитрих. В 1931 году Котц вступил в НСДАП, но через год из-за своего происхождения был вынужден ее покинуть[86].
   Весной 1935 года Жихонь вплотную приступил к осуществлению своего замысла по внедрению в аппарат германской разведки. В ходе одной из встреч Тышевской со своей сестрой и ее мужем ей от имени польской разведки было сделано вербовочное предложение. Несмотря на посулы, включавшие обещание погасить большие долги Тышевской, открыть на ее имя счет в данцигско-шведском банке, на который предполагалось перечисление денежного вознаграждения, она предложение о сотрудничестве отвергла. Более того, о вербовочном подходе сообщила Котцу, который предостерег ее от дальнейших конспиративных контактов с сестрой. Жихонь, планируя ход вербовочной разработки, здраво рассудил, что, в случае отказа Тышевской, она не выдаст свою сестру, а если и расскажет Котцу о сделанном предложении, то тот по тем же соображениям своему руководству о случившемся не доложит. Так и произошло.
   Тем временем материальное положение Тышевской продолжало ухудшаться. К старым долгам добавлялись новые, средств на их погашение хронически не хватало. Неизвестно, были ли ее финансовые трудности следствием неудачного ведения бизнеса или вызваны другими причинами, но факт остается фактом, что с начала самостоятельной коммерческой деятельности Тышевская имела многочисленные проблемы с таможенными и финансовыми органами Данцига. Например, к 20 июня 1935 года фискальные органы города только штрафов начислили ей на общую сумму в 770 данцигских гульденов и 1500 злотых, что по тем временам было весьма значительной суммой. За этот год она смогла выплатить лишь 25 гульденов. Над Тышевской постоянно довлела перспектива оказаться в долговой тюрьме по причине своей неплатежеспособности. Котц из своего заработка периодически оплачивал ее долги, но было очевидно, что его помощи было явно недостаточно[87].
   Когда после встречи с Тышевской Бруцкие докладывали Жихоню о ее неудачном завершении, Францишка порекомендовала временно оставить сестру в покое, мотивируя такое предложение ее плохим эмоционально-психическим состоянием, в котором она может повести себя неадекватно. Жихонь не внял предостережениям своих агентов и усилил на них нажим. Когда материальное положение Тышевской ухудшилось настолько, что она была готова продать свой магазин и остаться без средств к существованию, ей через Бруцких было сделано очередное предложение о сотрудничестве с польской разведкой. На этот раз она ответила согласием, оговорив условия своей безопасности.
   Переговоры по условиям сотрудничества и способам поддержания связи заняли еще некоторое время, пока в начале осени 1936 года Тышевская не передала свою первую информацию. С этого времени она в картотеках 2-го отдела Главного штаба Войска Польского проходила как ценный агент под криптонимом «1216». Обещание по оплате долгов Тышевской Жихонь выполнил и назначил ежемесячное денежное вознаграждение в 300 данцигских гульденов, что соответствовало примерно 600 польских злотых.
   Когда 16 сентября 1936 года Тышевская через свою сестру направила Жихоню список личных и служебных связей Котца, включая его коллег по Абверу, для нее началась опасная и непредсказуемая игра с неясным финалом. Кроме этих сведений, в ее агентурном сообщении содержался примерный график командировок некоторых офицеров германской разведки в Данциг и другие города Восточной Пруссии. Следующее сообщение, датированное 7 октября, касалось германского агента в Грудзендзе, идентифицирующим признаком которого было занятие выращиванием шампиньонов[88].
   По мере втягивания Тышевской в агентурную работу росла и ценность передаваемой ею информации. Ниже следует далеко не полный график ее агентурных сообщений, с перечнем освещаемых в них вопросов. По этим сообщениям можно проследить, насколько глубоко польская разведка проникла в замыслы своего основного противника и насколько высока была эффективность от ее дальнейших акций. Для получения интересующей Жихоня информации, кроме устных сведений Котца и его коллег, Тышевская регулярно знакомилась с содержимым его портфеля и письменного стола, где хранились секретные документы Абверштелле.
   – 4 ноября 1936 года поступили сведения о переводе Картельери в Кёнигсберг и назначении на его место Дитриха (информация была не совсем точной, так как Картельери после поездки в Кёнигсберг был назначен начальником контрразведывательной группы при данцигском полицайпрезидиуме). В этом же сообщении указывалось на наличие в Гдыне германского агента, который из окна своей квартиры через подзорную трубу наблюдал за акваторией местного порта и работой судостроительной верфи.
   – 28 ноября 1936 года получена информация о реакции офицеров Абвера на арест в Польше двух германских агентов Гиршфельда и Эккерта. Информацию о последнем Жихоню направила Тышевская несколько раньше.
   – 9 декабря 1936 года – сведения о том, что с 30 ноября по 1 декабря 1936 года в Данциге находился руководящий сотрудник Абвера из Кёнигсберга. Его командировка была связана с установлением причин неудач германской разведки на польском направлении и выработкой мер по устранению недостатков. Там же содержались сведения о месте проживания в Данциге нового начальника точки Дитриха.
   – 2 января 1937 года поступило очередное сообщение Тышевской, которая сетовала на возникшие сложности в получении информации, обусловленные тем фактом, что Котц в последнее время с агентом свои служебные дела не обсуждает. Ей лишь стало известно, что Дитрих высказывал претензии по поводу низкой эффективности агентуры, находившейся на связи у Котца[89].
   Жихонь, получив последнее сообщение, предложил Тышевской активизировать свою работу по выяснению данных на германских агентов в Польше, находившихся на личной связи у Дитриха. Это позволило бы польской контрразведке путем ликвидации этой части агентуры отвести от Котца упреки в низкой эффективности, сделав начальника точки «козлом отпущения» в глазах его руководства.
   – 8 января 1937 года Жихонь в очередном донесении Тышевской получил информацию о германском агенте Эдит Вичорек, которая в своем послании просила Дитриха увеличить ей денежное содержание.
   – 25 января 1937 года получены сведения о предполагаемом переводе Котца в Баварию, для чего он вылетел на три дня на самолете в Кёнигсберг.
   – 12 февраля 1937 года – информация о состоявшемся в Данциге несколькими днями раньше рабочем совещании руководства Абверштелле «Кёнигсберг», в котором также принял участие неизвестный высокопоставленный офицер разведки из Берлина.
   – 23 февраля 1937 года – сведения о командировке Котца в Кёнигсберг. А также информация об увольнении по собственному желанию секретарши АНСТ «Данциг» Пинской.
   – 17 марта 1937 года поступило сообщение от Тышевской о выезде руководства данцигского аппарата Абвера в Берлин на подведение итогов работы за прошлый год. Дитрих и Котц считали, что им будут высказаны претензии в недостаточной результативности их работы. Вместо уволенной Пинской в АНСТ секретарем будет работать женщина по фамилии Нахтигаль[90].
   В сообщениях, датированных 10, 11, 18 апреля 1937 года, Тышевская сообщила множество известных ей данных о структуре, кадровом составе аппаратов Абвера в Данциге, Эльбинге, Штеттине и Кёнигсберге, характеристики некоторых сотрудников, телефонные номера, которыми пользовался в служебных целях Котц. Особую ценность для Жихоня представляла информация о конспиративной квартире в Данциге сотрудника Абверштелле «Кёнигсберг» Ганса Горачека, имевшего на связи самых результативных польских агентов. В последнем сообщении также содержались данные об удачной вербовке немцами в Гдыне польского инженера по фамилии Рейнманн, контакт с которым был установлен раньше. Тышевская направила Жихоню адрес конспиративной квартиры Котца в районе Нового порта.
   25 июня 1937 года по каналу Бруцких было получено очередное донесение Тышевской, в котором сообщалось, что несколько дней подряд Котц не приходил домой на обед, а на службе задерживался до позднего вечера. Когда приходил домой ночью, был в очень возбужденном состоянии. Из его пояснений Тышевской следовало, что нервозность Котца была связана с тем, что германская контрразведка 14 июня арестовала весьма серьезного польского агента в Окружном штабе Люфтваффе в Кёнигсберге. Этим агентом была сотрудница штаба Эрика Беланг, как характеризовал ее Котц, «женщина не слишком скромного поведения в прошлом», вдова, примерно 36 лет от роду.
   Кёнигсбергский аппарат гестапо установил, что она была завербована польским офицером разведки в Данциге около полутора лет назад, а знакомство с ним произошло еще раньше, во время кратковременного проживания в польской Гдыне. Пользуясь тем, что ее родственники проживали в Данциге, Эрика Беланг периодически посещала город, где и происходили встречи с сотрудниками польской разведки. О ее высокой ценности для 2-го отдела польского Главного штаба свидетельствовали суммы выплачиваемого денежного вознаграждения за передаваемые материалы. Всего она получила эквивалент нескольким сотням тысяч польских злотых, что по тем временам было поистине огромной суммой. Нервозность же Котца и его руководителей была вызвана тем обстоятельством, что они ожидали упреков от руководства Абверштелле «Кёнигсберг» в неспособности своими действиями противостоять польской разведке в регионе. Особенно их возмущало то, что о ведущихся в отношении Беланг проверочных мероприятиях в Кёнигсберге они не были поставлены в известность[91].
   16 июля 1937 года Тышевская сообщила, что, в связи с исчезновением из Данцига Владислава Мамеля, за его женой силами гестапо была организована слежка, а два сотрудника местного полицайпрезидиума, подозреваемых в связях с польской разведкой, были взяты в разработку и позже арестованы. Кроме того, в этом же сообщении Тышевская проинформировала Жихоня о том, что в одном из офисов АНСТ «Данциг», расположенном на Хибнерштрассе, 3, несколько дней подряд находился германский агент, подофицер резерва, работавший на польском военном аэродроме в Торуне. Также сообщалось о командировках сотрудников Абвера в Данциг и прилегающие районы для встреч со своими агентами: Хенке и Горачек – в Сопот, майор Юст, прибывший из Берлина, – в сам Вольный город[92].
   21 июля 1937 года получено сообщение о предъявлении упоминавшимся ранее служащим данцигского полицайпрезидиума обвинений в шпионаже в пользу Польши. Дополнительно Тышевская сообщила адреса «почтовых ящиков» Хенке и Горачека в Эльбинге и их служебные псевдонимы.
   Сообщение от 14 августа 1937 года заставило Жихоня заметно поволноваться. Тышевская дала наводки на четырех агентов Абверштелле «Кёнигсберг», разведывательные возможности которых там оценивались весьма высоко и, соответственно, степень исходившей от них опасности для поляков была критической. В этом же сообщении содержались дополнительные данные о причинах провала Эрики Беланг, вызванные предательством Владислава Мамеля. В Кёнигсберге по ее делу за халатность в работе по обеспечению режима секретности и бесконтрольное обращение с секретной документацией было арестовано несколько офицеров штаба округа Люфтваффе.
   23 и 30 августа 1937 года получены очередные сообщения Тышевской, в которых содержались сведения:
   – о вербовке Дитрихом в Данциге двух румынских граждан;
   – о реакции немцев на арест в Польше агента – капитана торгового судна Шрайбера, находившегося на личной связи у Котца;
   – об аресте 28 августа в Берлине врача и его жены как польских шпионов. Разработчик операции Картельери для этого специально выезжал в германскую столицу. Почти одновременно с этим арестом в Данциге были арестованы еще две семейные пары: железнодорожного чиновника высокого ранга и еще одного гражданского служащего. Все участники этого шпионского дела проходили как связи резидента польской разведки Руткевича, работавшего начальником одной из железнодорожных станций.
   В числе других проваленных Тышевской агентурных звеньев Абвера была группа Мартина Энглинга, специализировавшаяся на получении информации по польским военно-воздушным силам. Его субагенты Эккерт, Ягер, Прибе, через свои связи среди польских военнослужащих, смогли наладить поступление информации о состоянии и развитии польских ВВС. Почти одновременно с разоблачением Эрики Беланг последовал арест еще одной женщины – агента польской разведки по фамилии Лубиньская, которая работала секретаршей в одном из штабов германского ВМФ.
   Провал очередной агентурной сети немцев в Польше заставил руководство Абвера принимать дополнительные меры к установлению источника утечки сведений. Под подозрение попали все участники разведывательных операций, работавшие и замыкавшиеся на данцигский филиал Абвера. В разработку гестапо попали многие сотрудники разведки, включая бывшего начальника точки Оскара Райле.
   В срочном порядке из Кёнигсберга в Данциг был командирован специалист по польской разведке ротмистр резерва Зигфрид Картельери. Примечательно, что он действовал в городе вне связи с аппаратом Абвера, «крышей» которого служил местный полицайпрезидиум.
   В результате проводимых германской контрразведкой мероприятий, ей удалось сузить круг подозреваемых и обнаружить две тоненькие ниточки, разматывая которые можно было выйти на польского агента в Абвере. Летом 1937 года от агента германской разведки под псевдонимом «Фрау Зоммер» была получена первая заслуживающая внимания информация. «Фрау Зоммер» в результате своей активной работы на Абвер была захвачена поляками и после состоявшегося следствия и суда, в числе других германских агентов, была обменяна на ротмистра Сосновского. По прибытии в Германию она сообщила, что в ходе следствия она содержалась в одной камере с другой разоблаченной поляками агентессой – «Фрау Фрей», которая и рассказала, что она была арестована в результате предательства близкой знакомой одного из сотрудников Абвера в Данциге. Информация «Фрау Зоммер» была направлена лично адмиралу Канарису, который распорядился провести дополнительное расследование.
   Зигфрид Картельери тоже не терял времени зря. Он сумел завербовать одного из сотрудников польской контрразведки, действовавшего с тех пор под псевдонимом «Каминский»[93]. Первые же сведения «Каминского» об осведомленности поляков в проводимой Абвером работе заставили Картельери содрогнуться. Майору Жихоню были известны такие подробности работы Абвера в Польше и Данциге, которые не всегда были известны даже самому ротмистру. Например, во всех подробностях поляки знали о программе предполагавшегося визита адмирала Канариса в Данциг. Поставленная Канарисом задача перед Картельери по поиску польского агента в Абвере также не являлась для них тайной. Последнему стало совершенно ясно, что Абверштелле «Кёнигсберг» на польском направлении своей деятельности понес серьезное поражение. Оценив значимость «Каминского» для Абвера, Картельери распорядился задержать польского разведчика.
   Он был временно помещен на охраняемой вилле в ожидании переброски в Восточную Пруссию, где планировалось продолжение опросов. На экстренной встрече с сестрой Паулина Тышевская доложила Жихоню об измене «Каминского» и планах по его переброске в Германию. Майор начал действовать незамедлительно. Была сформирована группа из агентов польской разведки с задачей установления места содержания «Каминского» и его ликвидации. По некоторым данным, поставленная Жихонем задача была успешно выполнена.
   Эта жесткая акция по отношению к своим противникам была не единственной в оперативной практике Жихоня. Ему еще как минимум дважды пришлось участвовать в похищении и вывозе из Данцига на расправу в Польшу агентов германской разведки Решотковского и Вихера[94].
   Пользуясь случаем, немного отвлечемся от перипетий агентурной борьбы в Данциге и Кёнигсберге, чтобы порассуждать на тему необходимости-целесообразности в разведке. Во многих публикациях, посвященных истории довоенной советской разведки, некоторые авторы либо по наивности, либо по незнанию аналогов предписывают ей какую-то исключительную «кровожадность». Ее сотрудники-де только и занимались физическим устранением лидеров русской военной эмиграции, руководителей троцкистских центров да своих перебежчиков. В таких работах похищения и убийства являются чуть ли не «визитной карточкой» советской разведки, ее исключительной особенностью, отличающей ее от других европейских – «цивилизованных» – разведывательных служб.
   Никто и не отрицает многих известных фактов подобных расправ. Никто из нормальных людей также не будет спорить, что убийство вообще грех. Но, к сожалению, в условиях жесткой борьбы спецслужб такие случаи являлись, если так можно выразиться, «законом жанра» и неприятной, но подчас вынужденной необходимостью.
   С точки зрения человеческой морали, разведка вообще крайне неблаговидное занятие. На языке общечеловеческих ценностей ложь, притворство, воровство чужих секретов, по сути, предосудительны, но в «зазеркальном и перевернутом» мире разведки действуют свои законы и свои уставы, главным мерилом которых является политическая или оперативная целесообразность. Если нужно (можно) не убивать перебежчика (Орлов-Никольский), его оставят в живых. Если без этого никак не обойтись (Порецкий, Агабеков), отправят куда нужно бригаду «ликвидаторов», которая сделает свое дело, заслужив в Центре награды и признание заслуг.
   В двух последних примерах целесообразность физического уничтожения перебежчиков была вызвана двумя разными мотивами. Кратко напомним о связанных с убийствами обстоятельствах. Бывший многолетний резидент ИНО ГУГБ Игнац Порецкий (Рейс), открыто порвав со сталинским режимом, тем самым поставил себя вне закона. Работая в разведке в течение почти двух десятков лет, он стал носителем большого числа сверхважных ее секретов, связанных с деятельностью нескольких десятков, если не сотен, человек. Для советской разведки он стал угрозой безопасности для десятков важнейших разведывательных операций, проводимых во многих европейских странах. Его своевременная ликвидация, конечно, нанесла «имиджу» советского правительства и практической деятельности советской разведки сильнейший удар, но сохранила для нее возможность использования в будущем некоторых ее агентов.
   Бывший резидент в странах Ближнего Востока Георгий Агабеков после своего бегства успел сообщить представителям английской разведки много ценной для нее информации, в результате чего репрессиям, включая случаи смертной казни, подверглось около четырехсот человек в нескольких азиатских странах. В мире разведки безнаказанность по отношению к предателям может порождать прецеденты. Соответственно, для устрашения потенциальных изменников в разведке им надо было преподать показательный урок и продемонстрировать, какое наказание их ожидает в случае предательства.
   В описываемый нами период многими европейскими спецслужбами использовались очень жесткие, но весьма эффективные акции для нейтрализации угроз безопасности проводимым разведывательным операциям.
   Похищения кадровых сотрудников (Биеджиньский, Бест, Стивенс), агентуры противника (Решотковский, Вихер), убийства («Каминский», «Кокино», Лижкевич, братья Карло и Нелло Росселли) использовались разведками «цивилизованных» государств не менее широко.
   Когда английская контрразведка разоблачила как советского агента шифровальщика своего МИД Олдхема, чтобы не допустить громкого политического скандала, она просто убила его, инсценировав самоубийство.
   В отчетах полиции Амстердама в конце 1930-х годов зафиксировано около десятка неопознанных трупов, обнаруженных в многочисленных каналах города. Уже после войны стало известно, что именно такой способ расправ с агентами противника и устранения нежелательных свидетелей широко применялся разведками и контрразведками Франции, Германии, Великобритании.
   Так что обвинять только советскую разведку в применении таких острых форм борьбы, с точки зрения объективности исследования предмета, непродуктивно. Да и вообще, по нашему мнению, использование в исследованиях о деятельности спецслужб понятий и выражений, не относящихся к самому предмету, не следует.
   Устранение «Каминского» вызвало очередной переполох в Абвере. Канарис отказался от поездки в Данциг. Картельери за допущенные ошибки был снят с руководящей должности и направлен в центральную Германию на второстепенный участок работы. Источник Жихоня Паулина Тышевская и на этот раз избежала разоблачения.
   Сейчас трудно судить, догадывался ли Котц о том, что его подруга работала на польскую разведку. Возможно, какие-то сомнения на этот счет у него и возникали, но он не переставал делиться с ней доступной ему лично служебной информацией. Этому, как представляется, было объяснение психологического свойства. Котц по причине своего смешанного германо-еврейского происхождения всегда чувствовал к себе недоброжелательное отношение со стороны ряда своих коллег, и только его профессионализм и поддержка руководства Абвера и Абверштелле «Кёнигсберг» позволяли ему избегать серьезных неприятностей на расовой почве. Характер его работы и проблемы во взаимоотношениях с сотрудниками превратили Тышевскую для Котца в своеобразную «отдушину», с кем он мог поделиться наболевшим и «поплакаться в жилетку».
   Специалисты Абвера, конечно, отдавали себе отчет, что большое количество провалов в Польше не может быть объяснено отдельными недостатками в работе с агентурой. Они, как профессионалы спецслужб, исходили из возможности самого неприятного – работы польского «крота» либо в их аппарате, либо в каком-то ключевом агентурном звене. Жихонь тоже предполагал, что немцы не будут столь наивными, чтобы не исходить из возможности предательства в своих рядах. Поэтому любой арест германских агентов в Польше, состоявшийся по наводке Тышевской, сопровождался дезинформационными мероприятиями по сокрытию истинных причин провалов. Так, например, им была разработана и проведена простая, но, как оказалось, вполне эффективная комбинация, направленная на то, чтобы отвести от Тышевской возможные подозрения в работе на польскую разведку. Правда, для этого Жихоню пришлось пожертвовать одним малоценным для него агентом по фамилии Шлегель[95].
   Этот агент был направлен к Тышевской с инспирированным «вербовочным предложением», на которое с ее стороны последовал отказ. В соответствии с ранее обусловленной договоренностью с Жихонем, Тышевская сообщила Котцу об очередном вербовочном подходе со стороны поляков, который принял меры к задержанию посланца майора. Временно подозрения от Тышевской были отведены.
   Получаемые от Тышевской сведения о работе Абвера в Польше вплоть до начала войны всегда высоко ценились поляками. К 1939 году (точный срок не известен) Котц был уволен из германской военной разведки и работал к тому времени на Данцигской верфи, не прерывая, впрочем, личных контактов со своими бывшими коллегами. Последние информационные сообщения Тышевской были датированы весной и серединой лета 1939 года и, несмотря на уход Котца из Абвера, были все так же актуальны и своевременны.
   В частности, в поступивших Жихоню донесениях от 4 и 5 апреля 1939 года содержалось множество фактических данных о работе германской разведки в Польше. Например, со слов Вальтера Вебе следовало, что им получены личные указания адмирала Канариса о формировании в Данциге нового аппарата, не связанного организационно с существовавшими уже разведывательными точками. Сотрудник Абверштелле «Штеттин» майор Альфред Функ завербовал в Варшаве двух агентов, один из которых служил в Войске Польском военным врачом, а другой занимал руководящую должность в одном из польских банков.
   Из переданной Тышевской информации следовало, что Вальтер Вебе встречи с наиболее ценной польской агентурой не рисковал проводить в Данциге, а предпочитал для этих целей выезжать в Ригу или Стокгольм, несмотря на связанные с поездками высокие денежные расходы.
   Другой сотрудник АНСТ «Данциг» Беслак сообщил Котцу, что находящаяся в разработке гестапо некая Кальяньская фигурирует в картотеке польской разведки как ее агент. Но в связи с отсутствием ключевой информации, изобличающей ее в шпионаже во время работы в Париже, на тот момент ее арест признан нецелесообразным. Начальник польского отдела Абвера в Берлине Мюллер был занят сбором таких сведений[96].
   Накануне германского нападения на Польшу Жихонь решил спасти своих агентов, предупредив их об опасности. В августе 1939 года сотрудник польской разведки посетил чету Бруцких и предложил в связи с ухудшающимися польско-германскими отношениями всей семьей эмигрировать в Швецию, для чего им была обещана материальная помощь. Аналогичное предложение было через них сделано и Тышевской. Все они указанное предложение не приняли, объяснив свой отказ различными бытовыми причинами, такими как нежелание покидать насиженные гнезда, детьми и т. д. Эта ошибка дорого им всем обошлась.
   Эта разведывательная операция Жихоня была завершена 12 декабря 1939 года, когда чета Бруцких, Тышевская и Котц были арестованы гестапо на основании материалов польской разведки, доставшихся немцам как военный трофей в варшавском форте Легионов. Следствие растянулось почти на полтора года, пока финальную точку в их судьбе 21 марта 1941 года не поставил военно-полевой суд, приговоривший Бруцких и Тышевскую к смертной казни. Их несовершеннолетние дети после временного содержания в Данцигском доме ребенка были направлены в Центральную Германию, где их следы в лихолетье войны потерялись окончательно. Рейнхолд Котц по совокупности служебных проступков и за утрату бдительности был осужден к пяти годам тюремного заключения.
   Кроме Тышевской, в качестве агентов проникновения в специальные службы Германии с быдгощской экспозитурой в 1930-е годы сотрудничало еще как минимум два агента – «1082» и «Сухецкий», которые были связаны с данцигским полицайпрезидиумом. Если первый прекратил сотрудничество с польской разведкой в начале 1930-х годов, то судьба второго сложилась более трагически – в 1937 году он был арестован гестапо[97].

Операция «Возок»

   Другая крупномасштабная операция польской разведки, проводимая под непосредственным руководством майора Жихоня, также вошла в ее «золотой фонд» как классическая, с точки зрения оперативного эффекта, малой затратности, высокой степени риска, негативным политическим последствиям в случае обнаружения и т. д. Речь идет об операции по досмотру германской почтовой корреспонденции, включая секретную, получившей условные наименования «Тетка», «Тележка» (с 4 марта 1936 года). Если вербовка и руководство Бруцкими, Тышевской, «Бруно» и другими агентами свидетельствовали о незаурядных качествах Жихоня как вербовщика и полевого разведчика, то операция «Тележка» продемонстрировала его высокие организаторские способности как руководителя операции, в которой было задействовано множество непосредственных исполнителей и обеспечивавшего ее ход персонала.
   Дело в том что Польша, получившая по Версальскому договору прямой выход к Балтийскому морю, тем самым лишила Восточную Пруссию территориального единства с остальной частью Германии. Связь с этим регионом осуществлялась посредством морского, воздушного, автомобильного и железнодорожного сообщений. Последние два вида транспорта могли функционировать по строго оговоренным коридорам, проходящим по территории Польши. Соответственно, поезда, перевозившие почтовую корреспонденцию, направлявшуюся из (в) Восточной Пруссии, на время следования транзитом через территорию Польши попадали под ее юрисдикцию, чем не преминула воспользоваться польская разведка.
   Но прежде чем приступать к реализации такой сложной операции, польская разведка детально изучила обстановку вокруг транзитного железнодорожного сообщения с Восточной Пруссией. В частности, благоприятным обстоятельством, способствующим обеспечению безопасности проводимых мероприятий, явился тот факт, что в сопроводительной документации отсутствовали описи содержимого почтовых вагонов. Германские почтовые чиновники при передаче своим польским коллегам грузов учитывали только количество перевозимых единиц, начиная от отдельных посылок до мешков с письмами. Это дало возможность полякам обрабатывать почту, изымая на время интересующие их материалы.
   С самого начала операции Жихонь придавал большое значение работе агентуры, задействованной на самых разных ее этапах. Он прекрасно понимал, что без хорошо подготовленных в профессиональном отношении помощников ему не обойтись. Малейший сбой мог привести к серьезным политическим осложнениям. Своим подчиненным сотрудникам Жихонь предписывал на случай провала подготовить каждому агенту «отступную» легенду, предусматривающую ясное и не поддающееся двойному толкованию объяснение его «противоправных» действий. Так, если бы агент был взят с поличным при «обработке» почты, ему предлагалось признать факт изъятия и вскрытия корреспонденции, но истинную цель не раскрывать, объясняя случившееся житейски понятными мотивами воровства денег, содержащихся в конвертах. При этом предлагалось всячески отрицать истинный мотив, так как наказание за обычную кражу было гораздо ниже, чем за участие в шпионских аферах.
   Первые сведения о проводимых поляками выемках германской почтовой корреспонденции относятся еще к 1930 году. Так, в одном из отчетов начальника ПО № 2 в Чойницах поручика Щливиньского капитану Жихоню речь идет об организационных и практических трудностях, с которыми столкнулись исполнители при проведении мероприятий. В частности, в отчете говорилось о том, что почта, направляемая из Восточной Пруссии по маршруту Мальборк – Стжебелино, сопровождается служащими германской почтовой дирекции, которые для контроля используют специальные зеркальные приспособления[98].
   Почта же, следующая из Германии в Восточную Пруссию, охраной не обеспечивается. Это давало возможность исполнителю Вееровскому изымать отдельные почтовые отправления во время остановки поезда на станции в г. Тшеве. Изъятая корреспонденция уже скоростным пассажирским поездом направлялась на перлюстрацию на станцию в Чойницах с таким расчетом, чтобы исполнители, после обработки, успели ее вернуть в почтовый вагон Вееровскому или в его отсутствие другому «цеткажу», как на оперативном сленге именовались участники акций.
   На первом этапе операции «Тетка» наиболее значимые результаты были получены постерунком офицерским № 2. Капитан Мариан Влодаркевич докладывал, что с августа 1930 года на линии Чойницы – Мальборк были задействованы агенты «554», «567», «556», «1058». Другой участок ответственности постерунка на отрезке Мальборк – Венгерово обеспечивался агентами «564» и «565». Таким образом, шесть агентов постерунка составляли 67 % всей агентуры, участвующей в 1930 году в операции «Тетка»[99].
   Первые же выемки почты продемонстрировали высокую эффективность таких акций. Достоянием польской разведки стало множество материалов различной ценности. Как писал Жихонь, «Тетка» приносит нам много служебной пользы, так как документы большей частью ценные, а главное, на 100 % оригинальные».
   Отчитываясь о работе за 1931 год, капитан Влодаркевич отмечал, что, в связи с ужесточением немцами требований к пересылке почтовых отправлений, требуется большая осторожность при осуществлении отдельных акций, проводимых в рамках операции «Тетка». Так, он отмечал, что письма, направляемые в интересующие поляков адреса военных, полицейских и других структур, оформляются как заказные, исключающие возможность длительной их обработки. Возросло также число бандеролей, опечатываемых при помощи сложной конфигурации из ниток, бечевок, сургучных оттисков и т. д. Эти действия германской стороны не только осложняли работу польской разведки, но на какое-то время заставляли ее приостанавливать акции по выемкам[100].
   Жихоню и его подчиненным потребовалось также решать множество других важных вопросов, связанных с обеспечением безопасности «Тетки». Например, после того как немцы для пересылки образцов изделий военного назначения стали использовать так называемые метизы, потребовалось провести дополнительные вербовки из числа служащих почтового и железнодорожного ведомства, которые могли представить оригинальные образцы приспособлений для опечатывания и пломбирования отправлений. Например, привлечение к сотрудничеству начальника польской почты в Чойницах позволило сотрудникам разведки получить в требующемся количестве оригинальные немецкие пломбы, проволоку, нитки и т. д. Через него же был получен пломбиратор, по которому поляки изготовили качественно выполненный поддельный образец.
   Сама операция «Тетка» требовала от всех ее участников точной координации действий на всех этапах ее реализации и своевременного реагирования на изменения оперативной обстановки. Когда была получена информация из агентурных источников о том, что польская и зарубежная почта, направляемая в Данциг, концентрируется в Познани, Жихонь распорядился организовать перлюстрацию таких почтовых отправлений на месте.
   Со временем Жихонь создал сложную, но эффективную систему взаимодействия большого коллектива, состоящего из сотрудников, агентов и привлеченных лиц из числа железнодорожников и почтовых служащих.
   В случае, если выемку почты нельзя было произвести в стационарных условиях (во время стоянок поездов), практиковался экстремальный вариант. Посвященный в существо акции машинист на определенном участке железной дороги замедлял ход состава, в почтовые вагоны которого проникали сотрудники и агенты-«цеткажи». Во время движения состава вскрывались мешки, конверты, метизы, производилась оценка их содержимого на месте. Отобранные по определенным признакам отправления доставлялись на специально подобранные конспиративные квартиры, где производилось их вскрытие и фотографирование. Подвергшиеся вскрытию вагоны пломбировались оригинальными немецкими приспособлениями. Самый сложный этап работы заключался в обратном запечатывании обработанной почты, исключавшем саму возможность обнаружения немцами несанкционированного доступа к ней[101].
   В 1936 году произошла замена условного наименования операции «Тетка» на «Возок» (Тележка, Повозка). Жихонь в письме руководству 2-го отдела Главного штаба от 27 марта 1936 года так объяснял причину смены названия: «Принимая во внимание, что название “Тетка” известно уже многим лицам не только во 2-м отделе, но и, например, полицейским, почтовым служащим, сотрудникам стражи граничной, с 4 марта 1936 года я изменил название “Тетка” на “Возок”. Это название я буду использовать только в отношении зарубежной почты, следующей транзитом, и почты Гданьска. По отношению к отечественной почте название “Тетка” будет употребляться в отношениях с отдельными информационными рефератами (SRI). Изменения диктуются необходимостью соблюдения требований секретности в отношении такого ценного источника информации»[102].
   По мере приближения войны возросло количество и качество получаемого разведывательного материала. В руки поляков попадала не только «закрытая», но и по-настоящему секретная информация, отражающая процесс укрепления военного потенциала Германии в Восточной Пруссии. В частности, относительно регулярно изымались приказы и распоряжения различных германских штабов, позволявшие оценивать ход военного строительства. Несколько раз были получены отчеты о результатах контрразведывательной деятельности Абверштелле «Кёнигсберг», в которых содержались сведения о разоблаченной польской агентуре. Исследовалась не только документация, но и отдельные образцы вооружения и снаряжения.
   Одна из акций принесла неожиданный эффект. Поляками был подвергнут досмотру легковой автомобиль, как оказалось, принадлежавший некоему полковнику Формиту. В его багажнике была обнаружена совершенно секретная документация, относящаяся к прошедшим крупным военным учениям в Восточной Пруссии. После их фотографирования документы были возвращены на место. В определенные периоды операция «Возок» приносила польской разведке до 60 % всех разведывательных сведений по германской проблематике, получаемых по каналам территориальных экспозитур и зарубежных плацувок реферата «Запад»[103].
   Одним из критериев эффективности разведывательных операций является соотношение между финансовыми затратами на их проведение и качеством добытых материалов. С этой точки зрения «Возок» была одной из самых «низкобюджетных» операций польской разведки. В ее сохранившихся документах содержатся сведения о выделяемых на ее проведение суммах. За редкими исключениями, затраты на покупку фотографических материалов, оплату агентуры, транспортные расходы и т. д. не превышали сумму в 1000 злотых ежемесячно[104].

На пути к краху

   – штатное расписание мирного и военного времени различных воинских частей, служб, управлений, военных учебных заведений Вермахта;
   – секретный бюджет германского ВМФ с постатейной росписью расходов за 1937, 1938 годы;
   – книги приказов по личному составу Вермахта, изданные после 1937 года;
   – большой массив проектной документации о фортификационных сооружениях на территории Восточной Пруссии;
   – секретные методические разработки штабов различных частей Вермахта о действиях войск в условиях войны;
   – документация о перспективных планах военных перевозок железнодорожным транспортом;
   – учебные пособия и инструкции офицерских школ и курсов подофицеров германских ВВС;
   – материалы военных игр и учений штаба 1-го военного округа (Wehrkreiskommando № 1) в Кёнигсберге;
   По мере приближения войны обстановка в Данциге накалилась до предела. Подогреваемое антипольской пропагандой германское население города и члены различных нацистских формирований начали совершать многочисленные насильственные действия в отношении своих соседей – поляков по происхождению. Наиболее вопиющим случаем попрания норм морали явилось сначала убийство польского военнослужащего Михала Розкановского, а потом обстоятельства передачи его тела польским властям. 16 августа 1939 года сменявшийся караул не обнаружил на посту часового. Через некоторое время польским властям стало известно, что пограничник был застрелен, а его труп был перемещен на территорию Германии.
   После завершения переговоров об условиях возврата тело Розкановского было передано на родину. Результаты судебно-медицинского обследования были отражены в соответствующем акте. В частности, польскими специалистами было обнаружено отсутствие диафрагмы и четырех ребер с левой стороны. Установлено, что оставшиеся внутренности были уложены хаотично, кроме них в брюшной полости были обнаружены фрагменты тел других людей: женской матки, обломки детской черепной коробки, три почки разных лиц, два языка вместе с пищеводом и трахеей, а также много посторонних предметов (куски дерева, солома, обрывки ткани и т. д.)[106].
   Первые часы после вступления частей Вермахта на территорию Польши для Жихоня прошли в исключительно напряженной обстановке. В докладе, направленном в Центр 1 сентября 1939 года в 3.40, он писал, что в 2.10 начались нападения германских разведывательно-диверсионных групп на различные объекты военной инфраструктуры: мосты, путепроводы, хранилища военной техники и снаряжения. Атакам подверглись места расположения плацувок пограничной стражи в Ежорках, Желгнове, Накле. Польские пограничники понесли первые потери.
   С утра следующего дня начались массированные бомбардировки г. Быдгощи. В 10.45 девять «юнкерсов» сбросили свой груз на железнодорожную станцию, казармы 15-го Великопольского полка легкой артиллерии и 61-го пехотного полка. В результате авиационных налетов в городе возникло 23 очага пожаров. Было убито более 200 мирных жителей и военнослужащих польской армии. Вечером 2 сентября, после уничтожения значительной части документации, началась эвакуация экспозитуры сначала в направлении г. Влоцлавка, позже – в г. Брест[107].
   18 сентября в составе своего аппарата вместе с руководством 2-го отдела Главного штаба Жихонь перешел границу с Румынией.
   В подготовленном отчете о результатах своей деятельности в предвоенные месяцы Жихонь писал, что «в предвоенные годы польская зарубежная разведка Главного штаба, проводимая в Германии, стояла на высоком уровне… Смею утверждать, что она по своим возможностям значительно превосходила разведки других государств, работающих по Германии»[108].
   Крупнейшим успехом германской и, соответственно, катастрофой польской разведки явилось обнаружение архивной документации 2-го отдела Главного штаба. Руководство Абвера и полиции безопасности и СД заблаговременно подготовилось к военной кампании. По линии этих органов заранее были сформированы специальные команды, в числе прочих решавшие задачи захвата секретной документации Войска Польского и других польских органов власти и управления. С началом боевых действий эти команды, двигаясь в наступающих порядках Вермахта, занимали места расположения важных военных и правительственных учреждений Польши и организовывали поиск такой документации на местах.
   По свидетельству О. Райле, предпринятые абвергруппой под командованием гауптмана Буланга поиски секретных польских архивов в Саксонском дворце на площади Пилсудского, где располагалась штаб-квартира польской разведки, ни к чему не привели. «Улов» ограничивался несекретными документами и подсобными служебными материалами, такими как телефонные справочники городов Германии, картотека польских эмигрантов, официально опубликованные Вермахтом справочники и т. д.
   И только через несколько дней после завершения обследования дворца на окраине Варшавы, в форте Легионов, Булангом была обнаружена большая часть архива польской разведки. По данным Райле, в качестве трофеев немцам достались материалы, отражающие деятельность польских военных атташатов и, как он пишет, «бромбергского филиала» польской разведки, имея в виду Экспозитуру № 3 в г. Быдгоще и «множество других»[109].
   Сам форт Легионов был построен русскими военными инженерами в 1854 году как один из пяти фортов первой оборонительной линии Варшавской цитадели. После того как с развитием артиллерийских средств борьбы чисто оборонительные функции фортов были в значительной степени утрачены, в начале XX века начался процесс их перепрофилирования. С 1915 года форт Владимира (Владимирский), как он именовался до 1919 года, стал служить далеким от нужд обороны целям. Он стал использоваться как место хранения архивных фондов штаба Варшавского военного округа – крупнейшего дореволюционного архивохранилища ценнейших документов русской военной истории. В частности, его фонды включали в себя несколько тысяч томов нормативной документации военного ведомства, несколько сот тысяч единиц хранения, относящихся ко всем вопросам деятельности Варшавского военного округа, самые ранние из которых были датированы 1831 годом.
   В лихолетье Первой мировой войны этот ценный объект уцелел.
   И германские оккупационные, и польские военные власти, отдавая себе отчет в исторической ценности русских военных архивов, приняли меры к обеспечению их сохранности, и вплоть до 1919–1921 годов они оставались на своем месте. После того как приказом по польскому военному ведомству (Ministerstwo Spraw Wojskowych) был создан Центральный военный архив, вся совокупность русских и польских военных архивов была передана в его ведение. С указанного времени, испытывая потребность в централизованном хранении и обработке архивной документации, относящейся к истории молодого Войска Польского, военные власти отдали распоряжение о частичном вывозе старых русских архивов на другие объекты. Вплоть до 1939 года форт Легионов использовался в качестве склада № 1 Военного архива[110].
   Захваченная немцами документация была погружена в пять товарных вагонов и направлена во вновь образованный филиал потсдамского военного архива в пригороде Данцига – Оливе. Результатами совместного с гестапо изучения польских материалов стал арест около ста человек, в разное время сотрудничавших с польской разведкой на территории Германии[111].
   К настоящему времени установлено, что процесс эвакуации архивной документации начался сразу же после начала боевых действий в сентябре 1939 года. К моменту обнаружения капитаном Булангом брошенных фондов польской разведки в безопасные районы были вывезены секретная документация Главного инспектората вооруженных сил (GISZ) и наиболее секретная часть актов Военного архива, включавшая в себя документацию 2-го отдела Главного штаба.
   Но общий объем захваченных немцами и переправленных в Оливу польских военных архивов достиг более шестидесяти железнодорожных вагонов (58 – в 1939-м и 10 – зимой 1940 года)[112].
   По воспоминаниям бывшего сотрудника польской разведки майора Тадеуша Новиньского, с началом военных действий архивные документы и материалы текущего делопроизводства 2-го отдела подверглись сортировке с точки зрения актуальности их использования в будущей работе. Другую часть, не имевшую практической ценности, предполагалось уничтожить. По мере завершения такой сортировки, отобранные для эвакуации материалы были перевезены в два здания, в которых были также собраны документы других органов военного управления. Когда возникла угроза непосредственного захвата Варшавы, материалы в ускоренном порядке начали направлять автомобильным и железнодорожным транспортом в сторону румынской границы. Вот на этом этапе, скорее всего, и стала возможной утрата части архива.
   Судьбы вывезенных из Варшавы архивов сложились по-разному. Часть из них была утрачена во время эвакуации, часть уничтожена в процессе транспортировки, меньшая часть попала в польское посольство в Бухаресте.
   До сих пор среди польских историков ведутся споры о том, как стало возможным такое преступное бездействие ответственных за хранение архивной документации лиц, кто из них персонально виновен и какова степень их вины. Этот процесс был начат в эмигрантских кругах сразу после того, как стало известно о захвате архивов польской разведки. Так как значительная часть немецких трофеев относилась к документации Экспозитуры № 3, одним из обвиняемых и оказался майор Жихонь, который якобы не принял надлежащих мер к ее эвакуации и уничтожению.
   Ценным свидетельством в пользу Жихоня является отчет начальника гестапо в Магдебурге штурмбанфюрера СС Хельмута Бишофа, подготовленный им в марте 1943 года. В отчете были отражены результаты поисков сотрудников, агентов и документации Экспозитуры № 3 в г. Быдгоще, предпринятых им 5–11 сентября 1939 года. Из отчета следовало, что сразу же после захвата немцами города эйнзатцкоманда полиции безопасности и СД – 2/IV обследовала сохранившиеся здания на улицах Понятовского, 5, и Цишковского, 2, в которых до начала боевых действий располагался территориальный аппарат польской военной разведки.
   Как писал в отчете Бишоф, взобравшиеся при помощи стремянок в окна первых этажей сотрудники гестапо в помещениях и сейфах секретной документации Экспозитуры № 3 не обнаружили. В служебном кабинете самого майора Жихоня на его пустом столе одиноко лежала его визитная карточка как указатель на то, что поиски немцев бесперспективны и ни к чему не приведут[113].
   Как представляется, Жихонь, будучи опытным и хорошо информированным разведчиком, заблаговременно мог подготовиться к эвакуации своей экспозитуры. Тогда возникает вопрос: какие документы Жихоня были захвачены немцами в форте Легионов? В этой связи высказываются версии, что обнаруженные материалы не являлись оригиналами оперативной документации, а были рабочими копиями, контроль за которыми Жихонем и другими ответственными сотрудниками разведки был утрачен в условиях неразберихи боевых действий.
   Скорее всего, текущие агентурные дела (не архивные), идентифицирующие источники польской разведки, в захваченной немцами части архива, по большей части, отсутствовали. Косвенным подтверждением такой версии является, например, тот факт, что ценнейшая агентурная группа Тышевской и четы Бруцких была арестована немцами только в середине декабря 1939 года, то есть через три месяца после захвата польских архивов. Как представляется, немецкие специалисты, исследовавшие их, знали, что следует искать в первую очередь, во вторую и т. д. Несмотря на кажущийся, на первый взгляд, большой объем трофейной документации (шесть вагонов), их первичная обработка, включавшая в себя сортировку агентурных, информационных, финансовых и других дел, не заняла бы три месяца. Но это время вполне могло быть затрачено на исследование информационной и отчетной документации, в которой установочные данные (фамилии, места жительства, работы) на агентуру отсутствовали.
   Можно, конечно, делать скидку на то, что немцам пришлось затратить какое-то время на первичную обработку захваченной документации. Но если бы им попались в руки агентурные дела группы Тышевской, аресты произошли бы гораздо раньше.
   Еще до нападения Германии на Польшу началась настоящая охота на кадровых офицеров польских спецслужб как возможных источников информации о деятельности польской разведки на территории Рейха. Не прекращалась она и с началом боевых действий.
   Еще до 1 сентября 1939 года был арестован сотрудник плацувки в Липске поручик Мечислав Рай, позже погибший при невыясненных обстоятельствах.
   В Восточной Пруссии было арестовано четыре сотрудника разведки, не успевших покинуть ее территорию до начала войны. Один из них, начальник консульской плацувки в Кёнигсберге майор Шулер, зная, что человеческие возможности противостоять пыткам небезграничны и чтобы сохранить жизнь своим агентам, в тюремной камере кёнигсбергского полицайпрезидиума покончил жизнь самоубийством. Ротмистр Еловецкий, работавший в г. Эльке, также погиб в застенках гестапо. Судьбы еще двух офицеров разведки в Восточной Пруссии остались неизвестны[114].
   Сотрудник отдельного информационного реферата штаба ВМФ Польши в Гдыне Антоний Каштелян, после ареста содержавшийся некоторое время в лагере военнопленных, позже был передан в данцигское гестапо. Находясь во внутренней тюрьме местного полицайпрезидиума, он подвергался интенсивным пыткам. 13 января 1942 года специальным военным судом Каштелян был приговорен к смертной казни. Приговор был исполнен в тюрьме кёнигсбергского полицайпрезидиума путем обезглавливания при помощи гильотины. Его тело было передано в анатомический институт Альбертины (Кёнигсбергского университета) для препарирования и изготовления учебных пособий.
   В застенках гестапо погибли: начальник плацувки в Тулузе капитан Густав Фирла, сотрудник берлинской плацувки майор Альфонс Якубанец, военный атташе Польши в Берлине полковник Витольд Моравский и многие другие офицеры довоенной польской разведки. Майору Жихоню удалось избежать такой судьбы, завершив свою жизнь и карьеру на поле битвы. Но об этом – чуть позже.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

81

82

83

84

85

86

87

88

89

90

91

92

93

94

95

96

97

98

99

100

101

102

103

104

105

106

107

108

109

110

111

   Цифра в сто человек озвучена О. Райле. По воспоминаниям В. Шелленберга, судебному преследованию подверглось 430 граждан Германии, обвиненных в работе на польские спецслужбы. Там же говорится об обнаружении картотеки польской агентуры. См.: Шелленберг В. Мемуары. – Минск: Родиола-плюс, 1998. С. 92. После войны чехословацкие власти передали Польше фотокопии трофейных германских документов, включавших 75 приговоров Военного суда Третьего Рейха в отношении немцев и поляков, сотрудничавших с польской разведкой. См.: Gondek L. Op. cit. S. 31.

112

113

114

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →