Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Создавая роман «К востоку от рая» (1952), Джон Стейнбек (1902–1968) исписал 300 карандашей.

Еще   [X]

 0 

Россия и Запад на качелях истории. От Павла I до Александра II (Романов Петр)

Книга писателя, публициста и политического обозревателя Петра Романова посвящена непростым отношениям России и Запада в период между коротким царствованием Павла I и эпохой реформ Александра II.

Год издания: 2015

Цена: 109 руб.



С книгой «Россия и Запад на качелях истории. От Павла I до Александра II» также читают:

Предпросмотр книги «Россия и Запад на качелях истории. От Павла I до Александра II»

Россия и Запад на качелях истории. От Павла I до Александра II

   Книга писателя, публициста и политического обозревателя Петра Романова посвящена непростым отношениям России и Запада в период между коротким царствованием Павла I и эпохой реформ Александра II.


Петр Романов Россия и Запад на качелях истории: от Павла I до Александра II

   © ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015
   Русский народ есть в высшей степени поляризованный народ, он есть совмещение противоположностей. Им можно очаровываться и разочаровываться, от него всегда можно ждать неожиданностей, он в высшей степени способен внушать к себе сильную любовь и сильную ненависть. Это народ, вызывающий беспокойство народов Запада…По поляризованности и противоречивости русский народ можно сравнить лишь с народом еврейским.
Николай Бердяев, русский философ

Предисловие

   В течение какого-то времени после распада СССР западные политологи объясняли этот феномен, ссылаясь на коммунистическую идеологию, доминировавшую в России XX века. Некоторые при этом вежливо добавляли, что пройдет время – уйдет постепенно и недоверие.
   Однако постепенно пришло понимание, что корневая система проблемы гораздо обширнее, да и уходят эти корни намного дальше в прошлое. Очевидно, что давний испуг, испытанный Европой во времена Петра Великого, когда одним неожиданным для всех рывком Россия встала во весь рост и заявила о себе как о великой державе, не забыт до сих пор. Тем более этим испугом дело не ограничилось.
   Как при археологических раскопках, здесь можно снимать один исторический слой за другим и почти в каждом из них обнаружатся свои наконечники стрел и ржавые мечи. Но и эти находки объясняют не все. В конце концов, кто только не воевал в Европе между собой, однако страх перед русскими оказался намного более долговечным и мифологизированным, чем остальные. Возникает законный вопрос: почему?
   Кажется, ни один народ в мире не избежал припадков воинственности. Находила иногда эта напасть и на русских. Славянофилы многие десятилетия бредили Константинополем, временами заражая своими идеями не только официальную власть, но и все общество. Правда, свою воинственность славянофилы старались объяснить, ссылаясь на то, что зоной их геополитических интересов являются не далекие заморские колонии, а лишь те европейские регионы, где под жестким мусульманским игом томятся близкие русским по крови или православной вере народы.
   Иногда манией величия страдали даже русские западники. Например, философ Петр Чаадаев писал:
   Россия слишком могущественна, чтобы проводить национальную политику, ее дело в мире есть политика рода человеческого. Провидение создало нас слишком великими, чтобы быть эгоистами; оно поставило нас вне интересов национальностей и поручило нам интересы человечества. Все наши мысли в жизни, в науке, в искусстве должны отправляться от этого и к этому приходить, в этом наше будущее, в этом наш прогресс.
   Однако и эта идея не столь уж оригинальна. Можно вспомнить средневековый Китай, почитавший себя пупом вселенной, или не такую уж давнюю Японию с ее фанатичным обожествлением императора и всего японского: от кимоно до харакири. Приблизительно тем же заболеванием страдали англичане времен Кромвеля. Не говоря уже о Германии с ее тевтонскими идеями.
   Сегодня на свою особую миссионерскую роль претендуют США, которые (к несчастью для многих) слепо уверены, что только они и могут вести за собой в будущее цивилизацию. Причем чем больше Белый дом упорствует в том, будто «знает, как надо», тем чаще вспоминаются строки барда и диссидента Александра Галича:
Не бойтесь тюрьмы, не бойтесь сумы,
Не бойтесь мора и глада,
А бойтесь единственно только того,
Кто скажет: «Я знаю, как надо!»

   Действительно, с мессиями рекомендуется быть осторожнее.
   Геополитические амбиции также были присущи многим. Достаточно вспомнить о неумеренных аппетитах Туманного Альбиона, Испании, Австро-Венгрии, Османской империи, Франции, Германии, Швеции. Однако европейский стресс во всех этих случаях был очерчен более или менее четкими временными рамками и почти всегда покоился на достаточно очевидных причинах. Как Европе было не испугаться откровенного экспансионизма Наполеона?
   Что касается русского феномена, то здесь все обстоит несколько иначе. Обращает на себя внимание следующая особенность. После Петра I и Екатерины II, во внешней политике которых легко прослеживается защита национальных интересов, российским правителям все чаще изменял здравый смысл. Русские солдаты теперь умирали не за новые владения (своей земли хватало уже с избытком) и не за колониальные товары (чай, кофе, алмазы), что для европейцев тогда было как раз делом обычным и понятным, а за идеи и веру.
   К тому же в этот исторический период Россия не раз, откликаясь на просьбу о помощи, вмешивалась в международные дела на стороне слабейшего, без всякой выгоды для себя. Парадокс, однако, в том, что обычно, едва дело было сделано, «русского медведя» тут же от греха подальше общеевропейскими усилиями (нередко при участии и самих спасенных) стремились снова загнать назад в берлогу.
   Другие великие державы в своих геополитических устремлениях были намного рациональнее (или циничнее) России. В результате в Азии долгое время доминировали англичане, в Южной Америке – испанцы, в Африке – французы и немцы, но «русского медведя» все равно почему-то чаще других подозревали в стремлении к мировому господству. Отчасти это объяснялось, конечно, размерами «зверя» – загривок в Европе, хвост в Азии, что не могло не пугать, но причина не только в этом.
   Тогдашнее «нестяжательство» России во внешней политике можно при желании оценивать с диаметрально противоположных позиций, делая упор либо на благородстве русских, либо на их чрезвычайной непрактичности. Слово «прагматизм» вошло в обиход русских значительно позже, чем на Западе.
   Может быть, как раз эта непривычная для западного человека русская политика, где чувство, вера, а затем и идеология очень часто преобладали над здравым смыслом, стала одной из причин, почему мир привык смотреть на Россию с настороженностью. Прагматику с прагматиком договориться всегда проще, нежели прагматику с романтиком или, того хуже, с человеком, одержимым какой-либо идеей. А непредсказуемость в политике уже серьезнейший мотив для опасений.
   Как ответная реакция у русских появился свой собственный комплекс. В глубине души у многих укоренилась обида на «черствый и меркантильный» Запад за неблагодарность и эгоизм, которые, с их точки зрения, и мешают установлению стабильных добрососедских отношений. К тому же добрососедских отношений русским обычно бывает мало, они хотят именно дружбы. А дружба и расчетливость действительно сочетаются плохо.
   Итак, о взаимном стрессе и его исторических корнях.

Часть первая
Русские идут!

   Самые первые залпы информационной войны на российско-западном фронте стали раздаваться еще в эпоху Петра Великого. В те времена в некоторых западных странах российскому реформатору доставалось от авторов различных пасквилей немало. В ответ и сам Петр не раз лично корректировал огонь своих пропагандистских батарей.
   Именно при Петре I разговоры о русской угрозе стали постоянным фоном. Просто в моменты обострения отношений с Россией они резко усиливались, а в «хорошие дни» отходили на задний план – «уползали» на заранее подготовленные позиции. Однако полностью уже никогда не исчезали. Даже когда на политическом небосклоне, казалось бы, не было ни облачка и ярко светило солнце, на Западе всегда находился какой-нибудь махровый русофоб, а в России столь же махровый «патриот-антизападник», который с наслаждением занимался своим шаманским камланием: «про запас».

Грязные политтехнологии начала XIX века («Завещание» Петра I)

   Все пропагандистские нападки на Петра I при его жизни не идут, однако, ни в какое сравнение с той атакой, что обрушилась на реформатора уже после его смерти. Объяснение этому феномену лежит на поверхности: петровские идеи и начинания оказались столь мощными по своему потенциалу, что намного пережили своего творца. Следовательно, кто-то пытался петровским идеям следовать, а кто-то продолжал с ними бороться. Самым известным продуктом политических технологов конца XVIII – начала XIX века стало фальшивое завещание Петра Великого, где российский император якобы начертал грандиозный план завоевания русскими чуть ли не всего мира.
   «Завещание», впервые обнародованное в декабре 1812 года, затем многократно переиздавалось на Западе. На него как на подлинник ссылались многие поколения политиков в самых разных странах, в том числе основоположники научного коммунизма Маркс и Энгельс. Использовал эту фальшивку и Геббельс. Как доказательство экспансионистских замыслов русских «завещание» было опубликовано в фашистской прессе 25 ноября 1941 года. (То, что в этот момент германская армия вела бои на подступах к Москве, Геббельса, естественно, ничуть не смутило.)
   Сегодня во многих учебных заведениях студенты исторических факультетов изучают этот опус как классический образец фальсификации исторического источника. Тратить время на фальшивку, может быть, и не стоило бы, если бы не одно «но»: мифы, к сожалению, не заканчивают свое существование после экспертной оценки ученых, а продолжают жить вопреки здравому смыслу и логике. Уже давно известно, например, как фабриковались так называемые «протоколы сионских мудрецов», однако это ничуть не мешает антисемитам и сегодня использовать их как подлинник.
   Загнать подобного джинна в бутылку совсем не просто. Шагая в ногу со временем, применяясь к новым обстоятельствам и реалиям, точно так же демонстрирует чудеса живучести и миф о завоевательных устремлениях России. Так что фальшивку придется все-таки проанализировать. Хотя бы кратко, на студенческом уровне.
   Это уместно сделать именно здесь как минимум по трем причинам. Во-первых, мир узнал о «завещании» из книги французского историка Лезюра в самый разгар наполеоновских войн, а дальше речь пойдет как раз об этой эпохе – времени общеевропейских коалиций и конгрессов, в которых Россия сыграла одну из главнейших, если не первую роль.
   Во-вторых, будет справедливо после приведенных выше рассуждений об иррациональности русской внешней политики бросить камень и в противоположную сторону, то есть в сторону Запада. Дабы показать, что наряду с объективными причинами, вызывавшими недоверие к России, имелись и иные. Миф о русской угрозе носит откровенно заказной характер.
   Наконец, об этом уместно поговорить именно сейчас, поскольку позже, когда речь пойдет о действительных событиях, читатель самостоятельно, без авторских подсказок (или даже вопреки им), сможет увидеть, в какой степени основные ориентировки «завещания» совпали или разошлись с реальным внешнеполитическим курсом России.
   Книга Лезюра «О возрастании русского могущества с самого начала его до XIX столетия» была классическим заказным пропагандистским трудом, написанным по распоряжению французского правительства, чтобы оправдать войну с Россией и поднять в тяжелые времена боевой дух нации. Когда книга вышла, катастрофические последствия наполеоновского похода на Москву стали очевидны, теперь уже русские наступали на Данциг (Гданьск), Полоцк и Варшаву.
   В книге Лезюра содержалась сенсационная новость:
   Уверяют, что в домашнем архиве русских императоров хранятся секретные записки, написанные собственноручно Петром I, где откровенно изложены планы этого государя, которые он поручает вниманию своих преемников и которым многие из них действительно следовали с твердостью, можно сказать, религиозной.
   Далее автор приводил, правда, не сам документ, а его изложение, но оно было достаточно подробным.
   Если верить Лезюру, то выходит, что Петр I, грешивший во внешней политике скорее излишним прямодушием и неистребимой верой в союзников (взаимоотношения с курфюрстом Саксонским тому свидетельство), придумал коварный план, достойный хитроумного Одиссея, как перессорить все европейские народы. Чтобы затем, воспользовавшись хаосом, наводнить Запад дикими азиатскими ордами.
   Пространный фрагмент из труда французского политтехнолога дает, на мой взгляд, точное представление о характере книги. Лезюр якобы цитирует Петра:
   Необходимо втайне подготовить все средства для нанесения сильного удара, – действовать обдуманно, предусмотрительно и быстро, чтобы не дать Европе времени прийти в себя. Надлежит начинать чрезвычайно осмотрительно, с отдельного предложения сперва Версальскому двору, потом Венскому относительно раздела ими между собой власти над всем миром, давая им в то же время заметить, что это предложение не может казаться им подозрительным, ибо Россия на деле уже повелительница всего Востока и, кроме этого титула, больше ничего не выигрывает. Без всякого сомнения, этот проект не преминет увлечь их и вызовет между ними войну насмерть, которая вскоре сделается всеобщей вследствие обширных связей и отношений этих двух соперничающих дворов, естественно враждебных друг другу, а равно вследствие того участия, которое по необходимости примут в этой распре все другие европейские дворы.
   …Среди этого всеобщего ожесточения к России будут обращаться за помощью то та, то другая из воюющих держав, и после долгого колебания – дабы они успели обессилить друг друга, и, собравшись с силами, она для виду должна будет наконец высказаться за австрийский дом. Пока ее линейные войска будут двигаться по Рейну, она вслед за тем вышлет свои несметные азиатские орды. И лишь только последние углубятся в Германию, как из Азовского моря и Архангельского порта выйдут с такими же ордами два значительных флота под прикрытием вооруженных флотов – черноморского и балтийского. Они внезапно появятся в Средиземном море и океане для высадки этих свирепых кочевых и жадных до добычи народов… которые наводнят Италию, Испанию и Францию; одну часть их жителей истребят, другую уведут в неволю для заселения сибирских пустынь и отнимут у остальных всякую возможность к свержению ига. Все эти диверсии дадут тогда полный простор регулярной армии действовать со всею силой, в полной уверенности в победе и в покорении остальной Европы.
   Вряд ли француз ставил перед собой такую задачу, но на самом деле ему удалось обидеть не только русских. Если Петр Великий изображен здесь политическим лунатиком, то Европа предстает в «завещании» в унизительной для себя роли наивной провинциальной простушки.
   Рекомендации лже-Петра содержали как конкретные политические указания применительно к отдельным странам, так и общие наставления. Например: «Поддерживать государство в состоянии непрерывной войны для того, чтобы закалить солдата в бою и не давать народу отдыха, удерживая его во всегдашней готовности к выступлению по первому знаку». Или: «Поддерживать в боевой готовности и наращивать флот, настойчиво перенимая опыт у англичан» и т. д.
   Как легко заметить из предыдущих глав, эти наставления реформатора, если допустить на минуту, что они в действительности имели место, последователи Петра выполняли без всякой твердости, а уж тем более «религиозной».
   Вспомним о полководцах эпохи Елизаветы Петровны, воевавших с пруссаками по принципу «шаг вперед, два шага назад». Берлин то брали, то отдавали без всякой для себя пользы. Вспомним о развращенной после Петра Великого русской гвардии, где каждый из офицеров трогался в путь в сопровождении не менее десятка обозов. Забыв о петровских заветах, гвардия начала специализироваться в куртуазных, а не военных науках. Вспомним о докладах фельдмаршала Миниха императрице Анне Иоанновне по поводу гниющих в Кронштадте боевых кораблей или о том плачевном состоянии, в котором находился флот, когда на престол взошла Екатерина II (суда сталкивались, пушки палили мимо, снасти ломались на каждом шагу и так далее и тому подобное).
   Все это свидетельства скорее разгильдяйства и некомпетентности властей, нежели последовательного милитаризма русской нации, сцементированной экспансионистской идеей завоевания мира. Только Екатерина II смогла навести в армии и флоте какой-то порядок, и то лишь отдаленно напоминавший былые петровские времена.
   Несмотря на очевидную несостоятельность текста, «Завещание» вновь и вновь становилось бестселлером. В 1836 году все в том же Париже увидели свет так называемые «Записки кавалера д’Эона, напечатанные в первый раз по его бумагам, сообщенным его родственниками, и по достоверным документам, хранящимся в Архиве иностранных дел». Как указывается в книге, «Записки» подготовил к печати Ф. Гайярде. На этот раз читателю предложили уже не изложение, а сам текст «Завещания», который, как уверяет издатель, в 1757 году кавалер д’Эон привез в Париж, обнаружив «в секретнейших царских архивах благодаря его безграничной дружбе с императрицей».
   Первые русские критики «Завещания» в полемическом запале и искренней обиде за Петра Великого назвали французского кавалера авантюристом, хотя это, конечно, не так. Д’Эон был человеком с дарованием, написал ряд трактатов, в том числе и по истории России, где находился в период с 1755 по 1760 год. Известно также, что он с разной степенью удачи выполнил ряд дипломатических и секретных поручений Людовика XV.
   В полном смысле слова автором «Завещания» кавалер, судя по всему, не был. Скорее всего, фальшивку сфабриковали на основе тайных отчетов д’Эона о положении в России Министерству иностранных дел Франции. А вот кому пришла в голову оригинальная идея облечь эти отчеты в форму «Завещания», неизвестно.
   Публикация «Записок кавалера» существенно разнится с книгой Лезюра в деталях, но полностью повторяет ее дух. И здесь в основе политики России якобы лежит старый колониальный постулат «Разделяй и властвуй». Если в первом варианте говорилось: тот, кто владеет Индией, владеет миром – то во втором варианте к Индии приплюсовали Турцию. Петр якобы рекомендует потомкам:
   …возбуждать постоянные войны то против турок, то против персов, проникнуть до Персидского залива, восстановить, если возможно, древнюю торговлю Леванта через Сирию.
   Как справедливо замечают исследователи фальшивки, Петр Великий интересовался многим, но не Левантом (прибрежными странами Малой Азии), так что данный фрагмент особенно любопытен. Издатели, невольно оговариваясь (Левант входил в зону как раз французских интересов), выдают свое авторство.
   С каждым последующим изданием «Завещания» в нем появлялись все новые и новые географические названия, оно модернизировалось в угоду сиюминутным политическим и пропагандистским задачам. Когда в очередной раз обострялась ситуация вокруг Польши, соответственно расширялся польский раздел; когда горячо становилось на юге Европы, тут же новые подробности возникали в освещении турецких планов Петра. При необходимости дорабатывался шведский раздел документа, австрийский или какой-то иной.
   В 1841 году к «крестовому походу против русских варваров» призывал французский историк Ф. Кольсон. Он не без патетики возвещал:
   В начале XVIII века Петр I, остановив взгляд на карте мира, воскликнул: «Бог создал только Россию», и тогда он задумал те грандиозные планы, которые оформил потом в завещании.
   Кольсон, ни в чем себе не отказывая, снова произвольно расширил притязания России, включив туда даже Бирму, о существовании которой тогда не догадывалось подавляющее большинство русских. В книге аббата М. Гома повторяется мысль о крестовом походе католиков против православной России, а в тексте «Завещания» неожиданно появляется уже и Япония.
   Дальше – больше. В 1912 году в связи с событиями на Балканах снова расширяется раздел, посвященный Турции и Персии. Здесь Петр начинает говорить, по меткому выражению одного из исследователей, языком арабского халифа, рассуждает о том, как сделать Персию «послушным верблюдом». За период около 180 лет, по подсчетам специалистов, возникло четыре абсолютно самостоятельных текста «Завещания», связанных друг с другом лишь формально.
   Было бы наивно полагать, что никто из публикаторов «Завещания» не догадывался о том, что оно является подделкой. Французский историк Шницлер, издавший фальшивку во второй половине XIX века, например, заявил, что, хотя, возможно, «Завещание» и является «чистейшей выдумкой, но оно прекрасно служит целям антирусских выступлений». Откровеннее не скажешь. Миф о «русской угрозе» выстраивался тщательно, кирпич к кирпичу – своего рода пропагандистская китайская стена европейского производства, которая должна была максимально надежно отделить Запад от русских, а русских от Запада.
   Так что у создателей железного занавеса эпохи холодной войны есть предшественники. Но жили они не в России.

Павел I. Дон Кихот из Гатчины

   Русские историки и литераторы, как правило, отказывали Павлу в большом уме. Впрочем, как известно, очень многое в официальной истории (как в русской, так и в мировой) построено на мифах либо на умолчании, а потому и четыре с половиной года правления Павла заслуживают объективного анализа. Тем более что именно этот император, реформатор и фантазер, кое в чем сумел продвинуться на Запад гораздо дальше всех своих предшественников и последователей.
   Да и отзывы западных исследователей о Павле куда более благожелательны, чем воспоминания русского дворянства, которому сын Екатерины за короткий срок своего правления действительно сумел изрядно насолить, урезав их льготы.
   Известно, что Наполеон, узнав об убийстве Павла, пришел в неимоверную ярость и воскликнул: «Англичане промахнулись по мне в Париже, но они не промахнулись по мне в Петербурге». Наполеон имел в виду покушение, которое было совершено незадолго до того: он сам чудом избежал смерти в результате взрыва «адской машины».
   Убийство российского императора действительно изменило всю европейскую историю. Одного этого уже достаточно, чтобы заинтересоваться царствованием Павла и его необычной личностью.
   Если Павел и был безумцем, то его безумство было сродни безумству Дон Кихота из Ла-Манчи. Легко представить себе, что стало бы с Испанией, если бы на несколько лет этот рыцарь получил абсолютную власть над страной. Сколько благородных поступков было бы совершено на Пиренейском полуострове! И одновременно сколько ветряных мельниц уничтожено. Это и есть история царствования Павла в России.
   В этом утверждении нет ни большого преувеличения, ни большой иронии. Достаточно представить себе, в какой обстановке рос Павел, что читал, на каких примерах воспитывался. Если верить дневнику его воспитателя Порошина, с раннего детства среди любимых книг мальчика, помимо Сервантеса, Расина и Мольера, было множество книг по истории рыцарства, Тевтонского ордена и братства тамплиеров.
   Особое пристрастие Павел питал к мальтийским рыцарям. Самая любимая книга детства будущего российского императора – это «История Ордена Св. Иоанна Иерусалимского», написанная аббатом Верто. Плюс к этому бесконечное число рыцарских романов, с которых начались все неприятности и у знаменитого идальго. Известно, как мало в этих книгах подлинной, порой кровавой и жестокой истории крестоносцев, и как много романтизма, благородной позы и жеста. Отрывая же глаза от книги, Павел видел далеко не рыцарский двор своей прагматичной и фривольной матушки, где доминировали не благородные менестрели, а не в меру развязные фавориты. Контраст чрезмерный. Убийственный.
   Было бы странно, если бы в подобной обстановке в голове и душе Павла постепенно не сформировались взгляды, диаметрально противоположные материнским. Формулу этих сложных и запутанных воззрений, где трезвая оценка сосуществовала с воспаленным воображением, расшифровать совсем не просто. Во-первых, объективные пороки Екатерининской эпохи многократно умножались Павлом, который испытывал обиду на мать. Не будем забывать, что Павел – рыцарь, неоднократно лишенный матерью наследства. Во-вторых, сама по себе не вполне объективная уже реальность причудливо преломлялась Павлом в масонском духе (причем явно не «по Новикову», а скорее в утопическом духе «Путешествия в землю Офирскую»). Наконец, полученный таким невообразимым образом результат, как на эталонно точном инструменте, поверялся благородными рыцарскими традициями и правилами в стиле фэнтези.
   При таком подходе отделить важные и реальные вопросы от второстепенных и надуманных было практически невозможно. В итоге у наследника вызывала отвращение вся эпоха Екатерины. Павлу не нравилась внешняя и внутренняя политика императрицы, его оскорбляла коррупция ее режима, он презирал сибаритство ее гвардейцев, аморальность двора, его раздражало все – вплоть до формы шляпы или каблука на сапоге екатерининского вельможи.
   Как у Петра I в юности было село Преображенское, так и у Павла I (только уже в зрелые годы) появилась своя собственная «земля обетованная» недалеко от Петербурга – Гатчина. Это бывшее имение своего любовника Григория Орлова Екатерина подарила сыну в 1783 году, разрешив Павлу на этом небольшом кусочке земли отводить душу, всласть экспериментировать над подданными, создавая в миниатюре тот мир и то общество, что он хотел бы в идеале выстроить в масштабах всей империи.
   В отличие от петровских потех, гатчинские эксперименты Павла историки обычно описывали с нескрываемой издевкой, подчеркивая прусский казарменный дух, царивший там. Это правда. Но не вся. Можно посмотреть на гатчинские опыты и несколько иначе. Некоторые постсоветские российские исследователи это уже пытаются делать, объективно отмечая и положительные социальные эксперименты Павла на этом клочке земли. Простому человеку там жилось совсем неплохо. Было и где работать, и где учиться, и где лечиться. Да и с «казарменным духом» все было гораздо сложнее, чем описывается в официальной дореволюционной и советской истории. Шагистики в Гатчине хватало. Но было и другое.
   Вот красноречивая цитата из труда историка Сергея Цветкова:
   …У гатчинцев была одна несомненная заслуга перед русской армией, а именно – в организации артиллерийского дела. В конце XVIII столетия ведущими русскими полководцами было официально признано, что артиллерия не может играть решающей роли в победе. Это было тем более опасно, что в далекой Франции при осаде Тулона уже блестяще заявил о себе один молодой артиллерийский поручик по фамилии Буонапарте. Именно в Гатчине была опробована та система организации артиллерийского дела – создание самостоятельных артиллерийских подразделений и новых орудий, повышение подвижности полевых орудий, широкое применение стрельбы картечью, превосходное обучение артиллерийских команд – без которой русская артиллерия не смогла бы совершить свои славные подвиги в 1812 году.
   Наконец, именно Павел, начиная опять же с Гатчины, где царил дух экуменизма, осуществил прорыв на Запад на самом, может быть, трудном для человека – духовном и религиозном – направлении. Этот прорыв так и остался неоцененным ни его современниками, ни его потомками. Между тем Россия и Ватикан во времена Павла находились гораздо ближе к взаимопониманию, чем сегодня. Папа Пий VI, давший Павлу и его супруге аудиенцию в ходе их заграничной поездки, назвал их «моими дорогими раскольниками» и поцеловал великого князя.
   Ни один из русских государей не обладал столь либеральными взглядами на религию, как Павел, стремившийся максимально сблизить, если не воссоединить православную и католическую церковь. Ранее уже говорилось о его хлопотах в пользу ордена иезуитов – это было одно из тех редких направлений, где он последовал за матерью. Позже, в период, когда Наполеон угрожал Ватикану, Павел приглашал римского папу на жительство в Петербург. Он же стремился стать гроссмейстером Мальтийского ордена, напрямую подчиненного папе.
   Религиозная веротерпимость может произрастать на разной почве. Павел, довольно долго пребывавший под влиянием масонов, являлся мистиком, человеком, безусловно, глубоко верующим, но в этой вере церковь была делом второстепенным, на первом месте стоял Господь Бог или, выражаясь масонским языком, Архитектор Вселенной. А при такой вере церковные разногласия неизбежно отступают на задний план, становятся несущественными.

Господину императору. Лично

   Получив наконец власть, когда ему шел уже пятый десяток, Павел, боясь не успеть, начал менять все, хватаясь в горячке за политику, экономику, религию, армию и моду одновременно. Свой отпечаток на события в России наложила и французская революция. Если Екатерину революция очень встревожила, то Павла напугала. Французские эмигранты находили в нем благодарного и внимательного слушателя. Его инстинктивным желанием было отгородить страну от пагубного воздействия революционных идей, и самое мощное противоядие этому он видел в объединении христианского мира.
   Царствование Павла, как и следовало того ожидать, началось по-рыцарски: масона Новикова выпустили из тюрьмы, писателя Радищева вернули из Сибири, а останки убитого Петра III были посмертно коронованы и торжественно перезахоронены рядом с гробом Екатерины II.
   В заслугу Павлу можно поставить и то, что он первым из русских правителей изъявил желание напрямую говорить с народом. В первый же день правления у стен своего дворца новый государь приказал поставить большой почтовый ящик, куда его подданные могли бы бросать письма с жалобами на любое бесправие или факт коррупции в империи. Единственный ключ от ящика хранился у самого императора, так что конфиденциальность переписки гарантировалась. По словам самого Павла, он пошел на это, «желая открыть все пути и способы, чтобы глас слабого, угнетенного был услышан».
   Жест был благородный, но, как оказалось, наивный и бесполезный. Низы о существовании подобной возможности напрямую общаться с царем не ведали, а недовольные Павлом дворяне вскоре засыпали ящик анонимными памфлетами на самого императора. В этой истории, как в капле воды, отражена судьба многих павловских начинаний.
   И все же далеко не случайно, что столь строгий в отношении прочих русских самодержцев Василий Ключевский пишет о Павле с симпатией:
   Император Павел I был первый царь, в некоторых актах которого как будто проглянуло новое направление, новые идеи…Это царствование органически связано как протест – с прошедшим, а как первый неудачный опыт новой политики, как назидательный урок для преемников – с будущим. Инстинкт порядка, дисциплины и равенства был руководящим побуждением деятельности этого императора, борьба с сословными привилегиями – его главной задачей.
   Уже в день коронации Павла появилось несколько важных указов, главный из которых касался порядка престолонаследия и взаимоотношений членов императорской семьи. Павел исправил ошибку Петра Великого в этом вопросе – ошибку, которая привела Россию к многочисленным дворцовым переворотам, а значит, и нестабильности.
   Столь же решительно Павел вторгся и в ту область, к которой старались не приближаться его предшественники, то есть в крепостную деревню. Указ 1797 года зафиксировал норму крестьянского труда в пользу помещика – не более трех дней в неделю. Он же попытался остановить процесс обезземеливания крестьян. В некоторых российских губерниях государь просто запретил продавать крестьян без земли.
   Отклики на этот важный указ со стороны русских помещиков и иностранных наблюдателей оказались, по понятным причинам, разными. Первые возмутились, сочтя решение Павла прямым ударом по помещичьим привилегиям. Вторые указ горячо приветствовали: по их мнению, император двигался в правильном направлении.
   Прусский дипломат Вегенер, анализируя ситуацию, подчеркивал:
   Закон, столь решительный в этом отношении и не существовавший доселе в России, позволяет рассматривать этот демарш императора как попытку подготовить низший класс нации к состоянию менее рабскому.

Мальтийский крест на русском орле

   История Иерусалимского, Родосского и Мальтийского державного военного ордена госпитальеров Святого Иоанна начинается во времена, предшествовавшие еще первым Крестовым походам, когда между 1023 и 1040 годами несколько итальянских купцов основали (либо восстановили существовавший до них) госпиталь в Иерусалиме, недалеко от храма Гроба Господня. Рыцарскому ордену, возникшему на базе этого небольшого госпиталя и набравшему силу в ходе Крестовых походов, повезло больше остальных средневековых рыцарских орденов. Госпитальеры, или иоанниты, как их также часто называют, пережили всех своих коллег и конкурентов в рыцарском деле. На протяжении долгой и бурной истории орден не единожды попадал, казалось бы, в безвыходное положение, но всякий раз демонстрировал удивительный талант выживания, какой-то необыкновенный дар приспосабливаться к изменяющейся ситуации.
   В разное время рыцари проявляли и героизм, и человеческую слабость, отдаваясь чувственным наслаждениям больше, чем молитве или боям. По-разному на протяжении веков складывались отношения ордена и с Ватиканом, где самостоятельность крестоносцев вызывала порой откровенное раздражение. Одно время очень острые противоречия существовали у госпитальеров с инквизицией и иезуитами.
   Особое мужество проявили госпитальеры в эпоху окончания Крестовых походов, когда они вели отчаянные арьергардные бои с арабами, отстаивая последние укрепленные форпосты христианства на Ближнем Востоке под натиском превосходящих сил противника. Отступая с боями, госпитальеры отчаянно цеплялись за каждую возможность удержаться ближе к Иерусалиму.
   С 1291 по 1310 год они занимали позиции на Кипре, где поняли, что пора переносить боевые действия с суши на море. В 1300 году в архивах ордена впервые появляются документы о создании военного флота. После 1310 года госпитальеры обосновываются на острове Родос в Эгейском море, откуда в течение 214 лет совершают рыцарские по замыслу и пиратские по исполнению набеги на мусульманские земли, нанося немалый ущерб прибрежным районам и торговым путям, контролируемым турками. В свою очередь, турки неоднократно пытались изгнать госпитальеров с Родоса, но терпели неудачу. Когда же в конце концов это им удалось, рыцари снова, сохраняя порядок в своих боевых рядах, отступили сначала в Триполи (Северная Африка), а затем и на Мальту.
   Живы мальтийцы и сегодня. Их реальное влияние невелико, но, подобно антиквариату, они облагораживают своим присутствием политические салоны некоторых европейских стран.
   С мальтийскими крестоносцами русские начали сотрудничать задолго до Павла. Их католическая вера ничуть не смущала еще Петра Великого, он увидел в рыцарях потенциальных союзников в борьбе с турками. Первым русским кавалером Мальтийского ордена стал боярин Борис Шереметьев, побывавший на Мальте по поручению царя в 1698 году. Сам царь в ходе своего Великого посольства доехать до Рима и Средиземного моря не успел из-за стрелецкого бунта. Поскольку задача сколотить антитурецкий альянс оставалась для России на тот момент еще актуальной, в Рим и на Мальту вместо себя Петр отправил Шереметьева – человека военного и уже заслужившего лавры во время боевых действий в Крыму.
   Существуют две версии описания встречи Шереметьева с папой в Ватикане. Одна основана на официальных протоколах папской канцелярии, другая на русских источниках. Разноречия версий в дипломатии обычно списывают на дурной перевод, но здесь по-разному истолкованы не только слова, но даже позы и жесты участников церемонии.
   Если верить русским, в ходе аудиенции Шереметьев говорил стоя, оставался при шпаге, в шляпе, и лишь по окончании беседы боярин из вежливости поцеловал руку римского первосвященника. По версии Ватикана, боярин читал речь коленопреклоненно, а по окончании аудиенции по традиции поцеловал туфлю Иннокентия XII.
   Если принять во внимание деликатность отношений между католическим Ватиканом и православной Москвой, все эти детали приобретают существенный и красноречивый характер. Как бы то ни было, удовлетворенный беседой Ватикан энергично рекомендовал посланника Петра рыцарям. Они и отвезли боярина на своих военных галерах на Мальту. Приказ Ватикана, царская грамота и многочисленные рекомендательные письма от влиятельных в Европе персон произвели на крестоносцев должное впечатление. Боярину оказали прием по высшему разряду: под окнами посланника играл трубач, в честь гостя то и дело палили пушки, а на обедах он сидел на почетном епископском месте, как подчеркивают документы, «на двух подушках». Наконец, в день отъезда Шереметьева торжественно произвели в кавалеры Мальтийского ордена.
   Несмотря на очевидный дипломатический успех боярина, православная Россия встретила новоявленного мальтийского кавалера прохладно. Патриарх Адриан, наслышанный о скандальной аудиенции в Ватикане, выразил Шереметьеву жесткое порицание, а дьяка, составлявшего протокольную запись этой церемонии, даже сослали в Соловецкий монастырь. Видимо, чтобы не разболтал лишнего.
   Никаких конкретных результатов поездка Шереметьева поначалу не принесла, поскольку к моменту его возвращения сама идея Петра о создании антитурецкой коалиции потеряла актуальность – начиналась уже другая, не южная, а Северная война. Но путь на Мальту для русских был теперь открыт. И этим путем российская власть чуть позже удачно воспользовалась. Сначала посылая на Мальту людей для обучения морскому делу, а затем используя остров для ремонта российских судов.
   Эпизодические сношения с орденом по разным поводам имели и императрица Елизавета, и Петр III, и Екатерина II. В 1792 году Екатерина писала Великому магистру:
   Если орден чувствует наклонность ко мне, то это не напрасно. Никто на свете не ставит так высоко и не любит более страстно, чем я, доблестных и благочестивых рыцарей. Каждый мальтийский рыцарь всегда был объектом поклонения, поэтому, если я могу быть чем-то полезной ордену, я сделаю это от всего моего сердца.
   Письмо теплое, но объективность требует признать, что любезностей в этом письме больше, чем правды. Когда в результате очередного передела Польши под русский контроль попали земли, входившие в польское приорство ордена, официальный Петербург, несмотря на настойчивые просьбы Великого магистра, не стал спешить с юридическим переоформлением прав госпитальеров, а без этого финансовые притязания ордена на польские владения повисали в воздухе.
   Осторожность предписывали Екатерине события во Франции. Императрица не видела резона помогать рыцарям, крупно поссорившимся с революционной властью. Отношения ордена и Франции испортились после двух событий. Во-первых, мальтийцев возмутила секуляризации церковной собственности, в результате чего орден потерял огромные доходы от своих французских владений. Во-вторых, крайне оскорбительными им показались обстоятельства ареста королевской семьи: после неудачной попытки бегства коронованные особы были заключены революционерами (без разрешения мальтийцев) в башню Тампль, хотя формально эта крепость находилась еще под юрисдикцией крестоносцев.
   Члены ордена расценили подобный шаг как посягательство на их рыцарскую честь и направили соответствующий протест главам всех европейских государств. В ответ Законодательное собрание Франции 19 сентября 1792 года конфисковало вообще все земельные владения ордена. Раздел Польши и возникшие вслед за этим сложности в ряде других стран посадили рыцарей на голодный паек.
   Как дипломатично написал поэт и князь Петр Вяземский:
   Политические выгоды, которые можно было извлечь из покровительства ордену, представлялись, вероятно, слишком затруднительными в последние годы царствования Екатерины…
   В отличие от прагматичной матери, решившей не форсировать сближение с мальтийцами, Павел I сразу же после своего воцарения прибавил шаг, решительно двинувшись по тропинке, уже протоптанной боярином Шереметьевым. Увидев это, крестоносцы бросились навстречу Павлу с еще большим рвением. Мотивы сближения у партнеров были разными. Павел искал в ордене духовную опору, пытаясь идеологию рыцарства противопоставить революционным идеям. Орден, потерявший всего за десять лет две трети своих владений и доходов, искал у российского императора поддержки политической, а главное – материальной. Павел в духе экуменизма пытался нащупать пути сближения и соединения православия и католической веры. Орден, или, точнее, Ватикан, хотел не соединения, а поглощения православия католицизмом. Таким образом, краткость этого необычного «романа» между Россией и орденом – сначала бурная и горячая встреча, а затем прохладное расставание – была предопределена изначально.
   Четвертого января 1797 года, то есть уже на третий месяц после своего восшествия на престол, Павел подписывает с представителями папы конвенцию об учреждении в Российской империи великого приорства Мальтийского ордена. Фантастические темпы. Учитывая тогдашние коммуникации, это значит, что реально переговоры с Ватиканом начались едва ли не на следующий день после смерти Екатерины.
   Поскольку с самого начала орден по национальностям разделялся на так называемые «языки», новое приорство вместо бывшего польского формально присоединили к англо-баварскому «языку». В подписанном документе Павел «подтверждает и ратифицирует за себя и преемников своих на вечные времена… заведение помянутого ордена в своих владениях». Орден получил в России все те же привилегии, что имел и в других странах. На содержание российского приорства ежегодно выделялось 300 тысяч польских злотых. Немалые деньги по тем временам! Более того, хитроумные мальтийские переговорщики, используя романтизм Павла, добились того, чтобы польский злотый был оценен не по реальной цене в 15 копеек, а в 25, так что русская казна взяла на себя значительные дополнительные расходы, не предусмотренные основным текстом конвенции.
   Орден и Ватикан действовали в России рука об руку, поскольку практически все дело вели братья – Джулио и Лоренцо Литта. Первый из них, Джулио, почти всю свою жизнь посвятил России. До того как стать послом ордена, он уже побывал на русской службе, воевал на Балтике, за военные заслуги был произведен в контр-адмиралы и женился на племяннице Потемкина. Он и умер в России в 1839 году, будучи членом Государственного совета и оберкамергером императорского двора. В России его называли несколько экстравагантно: Юлием Помпеевичем. Второй брат, Лоренцо, был сначала папским нунцием при польском дворе, а затем послом Ватикана в России.
   Тем не менее, несмотря на все усилия братьев, с самого момента подписания конвенции этот документ стал яблоком раздора. Часть рыцарей и влиятельных лиц в Ватикане документ поддержала и приветствовала, учитывая материальные и политические выгоды от конвенции, но другие указывали на очевидную абсурдность существования в рамках католического ордена приорства под руководством православных. Эта противоестественность долго сглаживалась лишь благодаря неординарной фигуре Павла I, его удивительной способности гармонично существовать в рамках его экуменических воззрений на каком-то совершенно неопределенном нейтральном поле между двумя издавна противоборствующими конфессиями.
   Дополнительную путаницу в спорное дело внесли последующие события: 7 августа 1797 года Великий магистр ордена Фердинанд фон Гомпеш ратифицировал конвенцию и в знак признательности объявил Павла протектором ордена. А 12 июня 1798 года генерал Бонапарт по пути в Египет без боя взял Мальту. Сам Наполеон в мемуарах писал о сдаче острова следующее:
   Мальта не могла бы выдержать 24-часовой бомбардировки; остров, несомненно, обладал громадными физическими средствами к сопротивлению, но был абсолютно лишен моральной силы. Рыцари не сделали ничего постыдного; никто не обязан добиваться невозможного.
   Сами госпитальеры думали, однако, иначе и были оскорблены фактом быстрой капитуляции до чрезвычайности. Великий магистр, не сумевший организовать достойного сопротивления, оказался дискредитированным, а потому уже в августе Павел, как протектор ордена, собрал мальтийцев на суд чести. Основным докладчиком по делу Гомпеша (сам он на суде отсутствовал) выступил все тот же Юлий Помпеевич, который и сообщил высокому собранию мнение римского первосвященника: гроссмейстерский жезл следует передать в другие руки.
   Несколько дней спустя новым гроссмейстером избрали Павла I. Двадцать девятого ноября 1798 года православный император торжественно возложил на себя знаки католического сана: белый мальтийский крест, рыцарскую мантию и корону. Специальной прокламацией российскому Сенату было велено в императорский титул включить и звание Великого магистра. Единственное, что позволил монарх Сенату, – это выбрать соответствующее место в императорском титуле «по его благоусмотрению».
   Первоначально звание Великого магистра оказалось в самом верху длинного списка императорских титулов, но затем, крепко подумав, Сенат решился все же переместить его вниз. Таким образом, в те времена официальный императорский титул начинался привычными для русского слуха словами «Мы, Павел Первый, Император и Самодержец Всероссийский…», а заканчивался удивительным текстом «…Великий Магистр Державного Ордена Святого Иоанна Иерусалимского и прочая, и прочая, и прочая».
   Непосредственным результатом этой акции стало, во-первых, появление многочисленных православных и не православных мальтийских рыцарей из ближайшего окружения императора Павла. В числе первых крестоносцем стал, например, главный организатор будущего заговора против императора Павла граф Петер фон дер Пален (по своему вероисповеданию протестант), получивший звание великого канцлера Мальтийского ордена. Во-вторых, мальтийский крест официально включили в российский государственный герб и государственную печать. В-третьих, появились очень ценимые теперь нумизматами русские монеты с девизом, унаследованным госпитальерами от ордена тамплиеров: «Не нам, не нам, а имени твоему».
   Эти монеты как вещественное доказательство того, что Россия движется «в правильном направлении» от православия к католицизму, братья Литта тут же направили в Ватикан. Наконец, главной наградой для русских военных стал католический Мальтийский крест. Его удостоился даже Александр Суворов.
   Весь этот религиозный и правовой абсурд, официально одобренный Петербургом, вызвал в католическом и православном мире смятение чувств. Аббат Жоржель в это время пишет:
   Русский император, не принадлежащий к католической церкви, но исповедующий схизму Фотия, сделался гроссмейстером ордена религиозного и военного, имеющего первым своим начальником папу. Император Павел поразил Европу.
   Говоря о «схизме Фотия», аббат имел в виду знаменитого константинопольского патриарха, сыгравшего в IX веке одну из главных ролей в расколе христианской церкви на православие и католицизм.
   То, что Ватикан выступал за смещение Гомпеша, вовсе не означало автоматически согласия папы на избрание новым гроссмейстером православного Павла. Даже на первое письмо об отстранении Гомпеша, полученное от братьев Литта, Пий VI ответил весьма дипломатично:
   Поскольку русское приорство пока действует в одиночку, его решения не являются достаточными для того, чтобы объявить его [Гомпеша] лишенным полномочий великого магистра; необходимо подождать решения других языков и убедиться, насколько Гомпеш виновен в том преступлении, которое выдвинуто против него указанным приорством.
   В том же духе папа ответил и возмущенному Гомпешу, потребовавшему немедленного подтверждения своих полномочий:
   Ваша просьба не может быть выполнена, пока не опровергнете выдвинутые против Вас обвинения и не будете восстановлены в тех правах, которых, как они заявляют, Вы лишены.
   Процесс, однако, набирал обороты, и Ватикан за событиями просто не успевал. Дипломатичный и осторожный ответ по поводу отстранения Гомпеша еще не успел дойти до Петербурга, а на стол римскому первосвященнику уже лег новый официальный протокол об избрании нового гроссмейстера. Причем, как бы предвидя возражения, изложенные в первом письме Пия VI, в документе особо подчеркивалось, что избрание произошло далеко не только от имени рыцарей русского приорства, а «от имени других языков и великих приорств в общем и от каждого из его членов».
   О том, какое лицо было у папы, когда он открыл конверт с этим удивительным посланием, можно только догадываться. Понтифика поставили перед абсурдным и абсолютно неприемлемым для Ватикана фактом. При всей предрасположенности Пия к Павлу I и при всем желании Ватикана влиять на события в России, признать православного императора гроссмейстером католического ордена понтифик не мог.
   Аргументов, чтобы опротестовать принятое в Петербурге решение, у Ватикана хватало с избытком. Хотя идея о приеме православных подданных Российской империи в состав ордена, учитывая позицию Павла, уже выдвигалась (идею поддержали на последнем из заседаний орденского капитула 1 июня 1798 года на Мальте), ее тем не менее в силу обстоятельств не удалось официально оформить. Ровно через неделю после заседания, то есть 8 июня, флот Бонапарта уже расположился около острова, и рыцарям стало, естественно, не до оформления протоколов.
   Но имелись и другие веские возражения. Павел, даже будучи протектором мальтийцев, являлся не полноправным, а лишь почетным кавалером Большого креста ордена Святого Иоанна. Павел был женат, а значит, не мог принять на себя монашеские обеты, составляющие само существо понятия религиозного рыцарства. И так далее.
   Учитывая деликатность ситуации, Ватикан начал маневрировать, не говоря по сути вопроса ни твердого «да», ни категорического «нет». Как отмечает ряд исследователей, вполне вероятно, что тут сказалась и личная признательность папы Павлу I, предложившему ему убежище в России в марте 1798 года, после оккупации Наполеоном североитальянских княжеств.
   Противоречивая ситуация не укрепляла орден, а только ослабляла его. Часть приорств признала Павла гроссмейстером, а часть нет. Среди них и Римское приорство, находившееся под прямым влиянием первосвященника. Только в марте 1799 года папа решился наконец направить Лоренцо Литте специальный меморандум по этому больному вопросу. Среди прочего там говорилось:
   Величие души Павла I не требует дополнительных подтверждений. Ему следовало использовать все свое могущество в пользу ордена без того, чтобы участвовать в дискредитации нынешнего Великого магистра [Гомпеша], и без того, чтобы добиваться отличия, которое не может быть даровано некатолическому монарху и которое требует согласно соответствующим вполне определенным правилам изъявления мнения всех языков, входящих в орден.
   Содержание пакета с меморандумом, перлюстрированного российскими агентами, стало известно Павлу раньше, чем самим братьям Литта, и императорский гнев обрушился на них со всей силой. Нунция Лоренцо немедленно выслали из Петербурга по месту службы, то есть в неблагодарный Рим. А Джулио Литта, лишившись всех своих чинов и званий в ордене, отправился в ссылку в имение жены.
   Но и эти события не стали последней точкой в борьбе Павла за легализацию своего гроссмейстерского титула. Вообще эта история закончилась скорее неопределенным многоточием. Сначала летом 1799 года австриец Гомпеш (как считается, под давлением австрийского императора) отказался от своего титула Великого магистра, официально уведомив об этом Вену и Петербург. Таким образом, Павел остался вне конкуренции, признанный всеми приорствами, за исключением испанцев. Затем в ссылке скончался Пий VI, и на папский престол вступил Пий VII. Новый понтифик, мудро решив, что время все лечит, предпочел не высказываться по спорному вопросу. Он не одобрял и не осуждал деятельность Павла в качестве Великого магистра.
   Нового папу живо интересовал лишь один вопрос: когда сможет вернуться в Петербург нунций. Аббат Бенвенутти докладывал по этому поводу в Рим:
   Император ничего не желает более, как поддерживать хорошие отношения со святым отцом, но при условии, что ему не будет отказано в титуле Великого магистра (по этому поводу он не желает слушать никаких возражений); он охотно вступит в переговоры относительно других вопросов и примет того, кого будет угодно направить его святейшеству в качестве нунция…
   Еще одним важным каналом, по которому в Рим шла подробная информация о положении в Петербурге и настроениях императора, стал иезуит патер Грубер, тесно связанный с императорской семьей. Говорят, что в дом он вошел как прекрасный стоматолог, но затем продемонстрировал столько ума, находчивости и умения быть полезным, что стал близким конфидентом императора. Грубера даже наградили орденом Андрея Первозванного, но, проявив скромность и дипломатический такт, иезуит награду вежливо отклонил.
   Есть свидетельства, что именно Грубер прорабатывал вопрос о личной встрече Пия VII с Павлом I где-нибудь в одной из западных провинций России, чтобы без посредников обсудить вопрос о воссоединении церквей и о легализации ордена иезуитов.
   Если верить Груберу, то Павел в конфиденциальных беседах признавался иезуиту в том, что «сердцем он католик», и передавал через него приглашение теперь уже и Пию VII поселиться в России. В декабре 1800 года Грубер докладывал Маротти, секретарю папы:
   Что касается состояния души нашего доброго императора, я добавлю, что еще несколько дней назад во время аудиенции он сказал мне: «Если папа ищет надежного убежища, я приму его как отца и защищу его всей моей властью».
   В том же докладе Грубера есть многозначительная фраза: «Как желает он, чтобы его церковь была объединена со святою Римскою церковью. Впрочем, об этом следует говорить только устно и с крайней осторожностью».
   О таких же настроениях Павла свидетельствует и посол Испании герцог де Серракаприола. Посетовав в ходе аудиенции послу на то, что именно Испания противится его утверждению в качестве гроссмейстера Мальтийского ордена, Павел затем заявил:
   …учитывая опасность фальшивой философии, приобретающей все более широкое распространение, [он] считает, что против набирающего силу атеизма следует бороться, объединив усилия всех сил добра. Союз религий есть самая сильная преграда на пути распространяющегося вселенского зла.
   Историки по-разному толкуют беседы Павла с католиками. Для одних многообещающие заявления российского монарха – это лишь тактические уловки в дипломатической игре, для других именно в этих конфиденциальных разговорах с глазу на глаз содержится подлинная суть мировоззрения императора. На мой взгляд, Павел находился над схваткой, и в этом смысле был ближе к Богу, чем противоборствующие конфессии. Его экуменизм являлся подлинным и носил не столько политический, сколько мистический характер.
   Исторический казус, когда гроссмейстером католического ордена стал православный русский монарх, завершился лишь со смертью Павла. Думается, что известие о кончине русского императора в Ватикане встретили со смешанным чувством искреннего огорчения и естественного облегчения. Римский первосвященник потерял очень надежного, но чрезвычайно беспокойного партнера.
   Девятого февраля 1803 года папа дал наконец свое согласие на отставку Гомпеша и на избрание Великим магистром Жана Батиста Томмази.
   Де-юре Павел I так и не был признан гроссмейстером ордена.

Рыцарский дух как основа российской внешнеполитической доктрины

   Некоторые трезвые мысли, которые Павел когда-то высказывал, критикуя порочность внешней политики Екатерины, «направленной на расширение границ империи ради пустой славы», и разумные в целом утверждения о необходимости сосредоточиться на внутренних российских делах – все это сразу же после восшествия на престол было либо полностью забыто, либо серьезно трансформировалось.
   Прагматизма во внешней политике Павла приблизительно столько же, сколько реализма в легенде о Ланселоте. Зато все его действия во внешнеполитической области выглядели, как правило, исключительно благородно и красиво.
   Павел являлся, например, принципиальным противником раздела Польши. Его рыцарский дух оскорбляла торгашеская сделка между Австрией, Пруссией и Россией за счет поляков. Вступив на престол, он не был в состоянии отменить результаты этого позорного договора, поскольку на то требовалось согласие и других участников, но Павел сделал то, что мог. Сначала он лично навестил главного польского пленника, одного из руководителей восстания, уже больного Тадеуша Костюшко и, взяв с храброго пана честное благородное слово, что тот не будет больше воевать с Россией, отпустил его в Америку, подарив на память собственную шпагу и пожаловав изрядной суммой денег. А затем 12 декабря 1796 года подписал указ об освобождении поляков, участвовавших в восстании.
   Собственно, с самого начала своего правления Павел во внешней политике отчетливо сформулировал всего две задачи: 1) необходимость борьбы против революционной Франции; 2) возвращение крестоносцев на Мальту. На начальном этапе борьбы враг был лишь один – французы. Республиканские солдаты находились как в Италии, третируя личного друга Павла папу римского, так и на священном для императора острове, который он был обязан защищать в качестве протектора, а затем и гроссмейстера ордена. Таким образом, самое активное участие в антифранцузской коалиции, на что не решалась осторожная Екатерина, являлось для Павла делом закономерным, а главное – дважды благородным.
   Из 65 тысяч русских солдат, выделенных на борьбу против французов, одиннадцать тысяч двинулись в Нидерланды, а остальные под командованием Суворова – в Италию. Великого полководца вызвали из его имения следующим посланием:
   Римский император требует Вас в начальники своей армии и вручает вам судьбу Австрии и Италии. Мое дело на то согласиться, а Ваше – спасать их. Поспешите приездом и не отнимайте у славы Вашей время, у меня удовольствие Вас видеть. Пребываю к Вам благожелательный Павел.
   Именно перед отъездом в Италию Павел и возложил на старика Суворова Мальтийский крест.
   Некоторые исследователи полагают, будто Суворов был отправлен в этот поход чуть ли не против своей воли. Это не так. Во-первых, с волей у Суворова все было в полном порядке. А во-вторых, отправляясь в Италию, полководец соглашался с поставленными перед ним задачами полностью. В одном из писем он высказывается так: «Италия должна быть освобождена от ига безбожников и французов: всякий честный офицер должен жертвовать собою для этой цели».
   Не стоит приписывать Суворову лишнее. Он был великим солдатом, любил свое дело и Россию, а потому со всей энергией и присущим ему талантом выполнял любые приказы российской власти. Надо было бить турок – бил турок, надо было охранять арестованного Пугачева – охранял, надо было подавлять польское восстание – подавлял, надо было «освободить Италию от безбожников» – отправился бить французов.
   Стоит обратить внимание на следующее. В послании русского государя и письме Суворова есть упоминание об Австрии, Италии, римском императоре, рассуждения о безбожниках и, конечно же, о «славе» (за что Павел в свое время критиковал Екатерину), но нет ни одного указания на национальные интересы России. Хотя на смерть идет 65 тысяч русских солдат и офицеров. Это был как раз один из тех многочисленных в истории случаев, когда русского солдата заставляли улаживать абсолютно чуждые ему европейские склоки. Русские отправлялись в бой без малейшей надежды даже на чью-то благодарность. Впрочем, рыцарская внешняя политика этого и не предполагает.
   Рассказывая об Итальянском походе Суворова, прежде всего, по понятным причинам, обращают внимание на блистательные победы русского полководца, сумевшего свести к нулю всю предыдущую кампанию Бонапарта. Старик Суворов так и не встретился на поле брани с самим корсиканцем, который в это время воевал в Египте, но его талантливых учеников разбил убедительно.
   Не менее интересно, однако, и то, что происходило за кулисами. В описаниях Итальянского похода Суворова, командовавшего объединенными русско-австрийскими силами, то и дело находишь упоминания о бурных спорах полководца с союзниками. Учитывая, что на должность главнокомандующего, как видно из письма Павла I, Суворов был назначен по настоянию как раз австрийского императора, все эти эмоциональные перепалки выглядят на первый взгляд странно. Часть споров можно объяснить обычными разногласиями между генералами, в меру своего опыта, таланта и амбиций по-разному оценивавших обстановку. Но были и другие, действительно принципиальные конфликты, где просматривается уже большая политика.
   Официальная история дореволюционной России рассказывает:
   16-го числа [август 1799 года] Суворов получил первое известие о новых планах, по которым русские войска должны были двинуться в Швейцарию, а оттуда наступать на Францию… Венский двор торопил приведением его [плана] в исполнение вопреки серьезным возражениям Суворова, считавшего необходимым сначала довершить покорение Италии и лишь в следующем году приступить к выполнению нового плана. Но австрийское правительство, имея свои виды на Италию и желая остаться единственным в ней хозяином, настояло на немедленном удалении оттуда русских войск и вместе с тем поторопилось вывести армию эрцгерцога Карла из Швейцарии, вследствие чего оставшийся там корпус русских войск Римского-Корсакова поставлен был в опасное положение. Последнее обстоятельство заставило Суворова поспешить движением в Швейцарию.
   Подробных комментариев не требуется. «Русского медведя», блистательно сделавшего свое дело в Италии, бесцеремонно теперь выставляли за дверь.
   Что же касается истории с корпусом Римского-Корсакова, оставленного союзниками на произвол судьбы перед лицом превосходящих французских сил под командованием Массены, то можно лишь гадать, что в первую очередь двигало австрийцами: некомпетентность, трусость или трезвый расчет – желание побыстрее выманить из Италии Суворова.
   Если верно последнее предположение, то затея австрийцам удалась полностью. Знаменитый переход русских через Альпы из Италии в Швейцарию и был отчаянной попыткой спасти товарищей. Подвиг Ганнибала русская армия повторила поневоле. Время не ждало, поэтому Суворов избрал самый короткий путь.
   Причем и здесь по вине австрийцев русским пришлось идти по неразведанным тропам. Даже вьючные мулы, обещанные австрийцами, были доставлены с большим опозданием и в недостаточном количестве. В результате груз перевозили на казачьих лошадях, и животные вместе с людьми то и дело срывались в пропасть. Иначе как предательством всю эту альпийскую историю не назовешь.
   В одном из своих донесений Павлу Суворов называет места, по которым они пробивались с боями, «царством ужаса». И здесь нет ни доли преувеличения.
   Несмотря на нечеловеческие усилия, прийти на помощь товарищам солдаты Суворова не успели: корпус Римского-Корсакова был разбит. Хуже того, сама уже обессиленная тяжелейшим переходом и обескровленная беспрерывными боями армия попала в окружение. Благодаря Багратиону, который находился рядом с Суворовым, мы знаем, что сказал командующий своим солдатам:
   Это уже не измена, а явное предательство… разумное, рассчитанное предательство нас, столько крови своей проливших за спасение Австрии. Помощи теперь ждать не от кого, одна надежда на Бога, другая – на величайшую храбрость и высочайшее самоотвержение войск… Мы на краю пропасти! Но мы – русские!
   И они прорвались. Знаменитый военный теоретик Клаузевиц назвал это «чудом». Возможно. Вот только чудеса обычно случаются, когда Господу изо всех сил помогает сам человек. А в данном случае у Него были великолепные помощники.
   Тем более и дальше история похода полна таких же «чудес». Не раз русские переходили в штыковую атаку против превосходящих сил противника и били французов. В одном из боев чудом избежал гибели обидчик Римского-Корсакова генерал Массена. В руке у русского солдата остался его золотой эполет. После этого поражения на новое наступление против русских Массена уже не решился.
   Словарь Брокгауза и Ефрона резюмирует:
   Вскоре император Павел, убедившись в невозможности совместных действий с такими союзниками, как австрийцы, приказал Суворову со всеми русскими войсками возвратиться в Россию. За швейцарский поход Суворов был возведен в звание генералиссимуса, и ему приказано воздвигнуть монумент в Петербурге…
   Иначе говоря, рыцарские устремления Павла, столкнувшись с бухгалтерской расчетливостью австрийцев, потерпели полный крах.

Индийские планы Наполеона и Павла

   Лондон не захотел выпустить добычу из рук, невзирая на все уговоры стратегического союзника, императора и гроссмейстера. По рыцарским понятиям это являлось оскорблением.
   Антифранцузская коалиция разваливалась. В ответ на столь недружественные действия англичан Павел приказал наложить эмбарго на все английские суда и товары в российских портах. Австрийцы и англичане либо так и не поняли характера Павла, либо просто не сочли необходимым принимать его в расчет. Этой грубой ошибкой сразу же воспользовался Наполеон. Первый консул Франции прекрасно просчитал все нюансы характера российского императора, несмотря на то что сам был выкован из совершенного другого материала.
   В отличие от Павла, корсиканца бесплодные победы никогда не интересовали. Как точно заметил академик Евгений Тарле:
   Разбить противника, чтобы этим самым навязать свою волю, длительно, прочно, «навсегда» подчинить его… – вот зачем, по убеждению Наполеона, нужны войны, штурмы, походы, нашествия.
   Тем не менее Наполеон, будучи не только гениальным полководцем, но и талантливым дипломатом, понимал, что с рыцарем, чтобы завоевать его симпатии, нужно обращаться по-рыцарски. Вежливый жест в политике, так же как и в обычной жизни, стоит иногда немного, но окупается сторицей.
   В тот момент, когда Франция официально находилась еще в состоянии войны с Россией, Павел получил от Бонапарта послание, перевернувшее весь ход европейской политики. Наполеон предлагал без всяких условий немедленно вернуть на родину всех русских пленных из корпуса Римского-Корсакова. Русский посол Спренгпортен, прибывший по поручению Павла в Париж в декабре 1800 года, выслушал самые теплые слова уважения в адрес российского императора и получил заверение, что все шесть тысяч пленных будут отправлены домой при полном вооружении и в новом обмундировании, сшитом за счет французской казны.
   Это был поистине рыцарский жест, и Павел не мог не оценить его по достоинству. Одновременно Наполеон сообщал, что мир между Францией и Россией может быть заключен в 24 часа, было бы желание российского императора.
   Сближению Петербурга и Парижа в немалой степени способствовали и очевидные перемены, происходившие во Франции: страна от хаоса и республики шла к жесткому порядку и новой монархии. Первый консул Франции вызывал в связи с этим все большие симпатии у такого последовательного монархиста, как Павел. Вот как передает свою беседу с российским императором датский посланник Розенкранц:
   …российская политика вот уже три года остается неизменной и связана с справедливостью там, где его величество полагает ее найти; долгое время он был того мнения, что справедливость находится на стороне противников Франции, правительство которой угрожало всем державам; теперь же в этой стране в скором времени водворится король, если не по имени, то, по крайней мере, по существу, что изменяет положение дела…
   Вот положение дела и изменилось. В ответ на слова Наполеона, сказанные русскому послу: «Ваш государь и я – мы призваны изменить лицо земли», Павел 18 декабря 1799 года пишет:
   Я не говорю и не хочу говорить ни о правах человека, ни об основных началах, установленных в каждой стране. Постараемся возвратить миру спокойствие и тишину, в которых он так нуждается.
   Возможно, Павел и был искренен, когда писал эти строки, но уже очень скоро тон его заявлений стал полностью совпадать с тоном заявлений Наполеона. Забыв о своем намерении «возвратить миру спокойствие», а уж тем более о планах заниматься исключительно внутренними делами и не искать пустой славы, Павел вместе с новым партнером быстро переходит к самым амбициозным замыслам; оба пытаются изыскать способ, чтобы как можно больнее ударить своего общего противника и обидчика – англичан. Скоро такой проект появляется и своей неожиданностью изумляет историков даже сегодня. Целью совместной операции против англичан избрана Индия!
   Совместный план Парижа и Петербурга – нанести удар по владычеству Альбиона в столь отдаленном регионе – часто вызывает ироническую улыбку, настолько нереальным он представляется. В русской истории индийский проект оброс множеством забавных подробностей, которые должны засвидетельствовать некомпетентность, если не безумие Павла I. Как анекдот рассказывается, например, история о том, как Павел, призвав казацкого атамана Платова и лишь мимоходом поинтересовавшись, знает ли тот, где находится Индия, тут же отправил его в авантюрный поход.
   Идея и вправду кажется экстравагантной – из тех, что рождается в голове у политиков, привыкших управлять миром, глядя на глобус. Однако за этим предприятием стоял не только фантазер Павел, но и серьезный аналитик Наполеон. Великий корсиканец в своих расчетах, конечно, не раз ошибался, но чаще все-таки оказывался прав.
   Если проект и являлся безумным, то не безумнее многих других в истории человечества, которые закончились тем не менее успешно. Можно напомнить о том, как горстка конкистадоров покорила Центральную и Южную Америку.
   Стоит отметить, что военные силы в Бенгалии состояли всего из 2 тысяч английских солдат и 30 тысяч сипаев – индийцев, обученных европейским методам ведения войны. К тому же верность сипаев всегда находилась под большим вопросом. И недаром. Через полвека после описываемых событий, в 1857 году, именно сипаи встали во главе восстания против английских колонизаторов. Для сравнения скажем, что у атамана Платова, направленного Павлом в индийский поход всего лишь в качестве авангарда, было 40 донских полков, то есть свыше 20 тысяч человек. Другое дело, сколько казаков реально добралось бы до Индии, учитывая труднейшую дорогу и климат.
   Сам Наполеон рассматривал возможность лично отправиться в Индию во главе экспедиционного корпуса, он намеревался пройти через Южную Россию на соединение с русскими войсками. Как считали Павел и Наполеон, если англичане смогли покорить Индию в одиночку, то почему это не под силу вместе русским и французам? Наконец, если бы индийский проект действительно являлся чистой утопией, то не вызвал бы такого беспокойства в Англии, стране, где паника обычно не в моде.
   Все это, впрочем, любопытно, но и только. Важнее вопрос: зачем? Найти хоть малейшую выгоду, ради которой России имело бы смысл гнать своих казаков в Индию, нельзя. Наоборот, война с Англией наносила немалый ущерб русской торговле, ослабляла ее и без того не очень здоровую экономику. Если для Наполеона успех индийского проекта означал ослабление могущества Англии, что автоматически делало Францию полновластной хозяйкой Европы, то Павел ввязался в это дело из-за ущемленной рыцарской чести. Главной целью всей российской внешней политики того времени стало освобождение от англичан небольшого острова посреди Средиземного моря. Войска Платова шли в Крестовый поход против Альбиона, но уж очень замысловатым путем. Продолжался поход, правда, недолго, с конца февраля по март 1801 года, когда в пути казаков настиг приказ: возвращаться домой, Павел I скончался.
   У Наполеона участие англичан в убийстве российского императора не вызывало ни малейших сомнений. Если исходить из классической формулы «кому это выгодно?», то Наполеон прав. Союз Франции с Россией моментально рухнул, и выиграла от этого Англия. Но имелись и другие заинтересованные лица. Множество лиц. Чуть ли не все российское дворянство. На следующий день после гибели Павла в Петербурге нельзя было достать шампанского – так бурно дворяне праздновали смерть государя, за все свое царствование не казнившего ни одного подданного.
   Народ шампанское не пил. По воспоминаниям гвардейского офицера Саблукова, свидетеля событий той трагической ночи, когда солдатам из караула предложили принести присягу новому императору, они поначалу не согласились, потребовав показать им мертвого Павла. Заговорщики, поколебавшись, все же предпочли пропустить в императорскую спальню солдатскую делегацию.
   На вопрос, готовы ли они теперь присягнуть Александру I, один из солдат невесело ответил: «Точно так… хотя лучше покойного ему не быть… А впрочем, – добавил он, – все одно: кто ни поп, тот и батька!»

Александр Павлович – либерал, альтруист, консерватор (нужное подчеркнуть)

   Александр I совместил в себе многие несовместимые качества, присущие двум его родственникам-антиподам: Екатерине II и Павлу I. Историки по окончании его царствования – а оно продолжалось ровно четверть века, с 1801 по 1825 год, – споря между собой, называли Александра Павловича то «отвлеченным либералом», то «политическим альтруистом», то «религиозным консерватором». При этом все были правы. Личность императора оказалась на удивление многогранной.
   Расщепления личности при этом не происходило. Причин тому несколько. Одни из них следует искать в наследственности императора, другие кроются в его воспитании и в эпохе, в которую он жил.
   Уже в юности Александр демонстрировал удивительное умение приспосабливаться к любой среде обитания. Утром он бывал у отца в Гатчине, старательно подражая во всем великому князю, а вечером, скинув прусский мундир и припудрив нос, появлялся в Эрмитаже, поражая екатерининский двор своими изысканными манерами и блистательной внешностью.
   С другой стороны, в «религиозном консерватизме» Александра, особенно проявившемся на закате жизни, легко увидеть наследие уже не бабки, а отца: мистицизм Павла I. Просто сын пошел здесь не извилистой и сложной тропой экуменизма, а хорошо протоптанной православной дорогой.
   Будучи любимым внуком Екатерины, Александр был воспитан разнообразно, но хлопотливо и поверхностно. В основном наследник учился на «моральных сказках», далеких от реальной жизни. Сначала ему читали сказки в буквальном смысле слова (их с удовольствием писала внуку сама Екатерина), а затем – в переносном. Главным воспитателем политической мысли будущего императора стал швейцарский республиканец Лагарп, по ироничному замечанию Ключевского, «ходячая и очень говорливая либеральная книжка».
   В результате Александр знал очень много и слишком мало, то есть прекрасно ориентировался в трудах Демосфена, Плутарха, Тацита, английских и французских историков и философов, но слишком долго не имел представления о том, что реально происходит за пределами Гатчины и Эрмитажа. Поэтому, получив императорскую корону, Александр I часто тяготился ею и искренне мечтал избавиться от непомерного груза ответственности.
   Прологом царствования Александра I явился последний в истории царской России классический византийский дворцовый переворот, когда далеко не лучшая часть российского дворянства, защищая в основном свои эгоистические интересы, устранила неугодного ей монарха. А эпилогом стало восстание декабристов – принципиально иных по своим взглядам и морали дворян, самых просвещенных людей России. Рискуя своим благополучием и жизнью, они попытались повернуть страну от абсолютизма к республике или как минимум к конституционной монархии, целенаправленно уходя от Византии на Запад.
   Как и Екатерина II, Александр I умел и любил нравиться, а потому не отличался прямодушием, мог приспосабливаться к ситуации, притворяться. И тем не менее в главном он был, пожалуй, искренним человеком и искренним политиком, хотя зачастую и идеалистом, чем напоминал Павла. Отец пытался строить свою политику, опираясь на кодекс рыцарской чести, а сын (особенно в последние годы царствования) – на Евангелие.
   В юности, защищая дорогие ему идеи «отвлеченного либерализма», Александр на глазах у изумленной светской публики как-то на прогулке в саду подрался с братом Константином, исповедовавшим сугубо консервативные взгляды. Братья катались по траве и работали кулаками искренне и ожесточенно. Не вызывает никакого сомнения и та религиозность, что отличала Александра перед смертью.
   Столь же искренен был Александр I и в своем политическом альтруизме. Многих историков, в зависимости от их национальной принадлежности и симпатий, восхищало или, наоборот, отчаянно огорчало хитроумие Талейрана и Меттерниха, не раз переигрывавших русских на дипломатическом поле. При этом, однако, никто из них не принимал в расчет решающего на самом деле фактора – Александр, признанный глава антинаполеоновской коалиции, ее Агамемнон, полагал, что для прочного мира и устройства запутанных европейских дел, Российская империя может и обязана поступиться многим.
   Русские не раз в это время уступали, но не от слабости, а от сознания своего превосходства. Слава Талейрана и Меттерниха заметно тускнеет, если учесть, что они, играя в политические игры с Россией, почти всякий раз закатывали мяч в пустые ворота, которые Александр и не думал защищать.

Не всякий – Александр Македонский

   Другой разговор, что эта битва с политической точки зрения стоила многих сражений и стала историческим рубежом не только для самих русских, но и для всей Европы. Одной великой державой после Полтавы стало в Европе меньше (Швеция), а другой – больше (Россия).
   В ходе этой битвы Петр применил ряд новшеств в военной тактике, о чем говорилось, но на этом личный вклад российского царя в военное искусство, пожалуй, и ограничивается. Полтава была не рядовым сражением, а тем, что на века определяет судьбу нации, поэтому Петр, встав во главе войск, играл роль не столько военачальника, сколько политического лидера, честно и мужественно взвалившего на свои плечи всю полноту ответственности. Царь готов был выиграть либо умереть со своим народом. А потому подвиг Петра – это, прежде всего, подвиг нравственный, гражданский, а уж потом, конечно, и воинский: осколки да пули свистели и у его виска.
   Среди российских императоров нет своего Карла XII, то есть государя, готового воевать с кем угодно и когда угодно ради азарта, удовольствия и славы. Шведского государя даже трудно назвать «завоевателем», его больше интересовали не сами завоевания, а война как процесс, война ради войны.
   Среди российских императоров никогда не было и своего Наполеона, государя, равного корсиканцу по военным талантам, а главное, по безграничному тщеславию и постоянной нацеленности на безудержную экспансию. Если бы Наполеону удалось завоевать, помимо остальной Европы, Англию и Россию, то можно не сомневаться, что он пошел бы войной не только на Индию, Китай или Америку, но и на пустые монгольские степи, холодную Гренландию и самый малый кокосовый островок в Полинезии.
   Едва ли не первым российским императором, возмечтавшим о военных лаврах, оказался Александр I. Даже его отец, Павел I, рыцарь-фантазер, хотя и мечтал завоевать огромную Индию, чтобы освободить Мальту, направился туда не сам, а послал в поход атамана Платова. Воевал с французами в Италии и переходил через Альпы также не Павел, а Суворов. При всем сюрреалистичном мировоззрении, присущем Павлу, он все же отдавал себе отчет в том, что полководец Суворов лучше справится со всеми этими задачами, нежели он сам, с его ограниченным опытом гатчинских маневров.
   Александр I по молодости лет этого не понимал. Правда, и Суворова к моменту нового обострения международной ситуации в Европе у императора уже не было. Лучший из русских полководцев, высокочтимый и самим Наполеоном, уже лежал в земле. Остальных же русских военачальников, в том числе и столь уважаемого в России Михаила Кутузова, корсиканец ни в грош не ставил. Из всей плеяды тогдашних русских генералов Наполеон на самом деле выделял лишь одного ученика Суворова – Петра Багратиона. Позже, даже проиграв войну 1812 года, Наполеон не изменил своих оценок. Бог ему судья!
   В первой общеевропейской антифранцузской коалиции, ставившей своей задачей подавление революции и реставрацию монархии, Россия принимала пассивное участие. Екатерина помогала коалиции морально, политически и деньгами, но не войсками. Союз окончательно распался в 1797 году. Вторая коалиция, в которой Россия поначалу приняла самое активное участие (поход Суворова), развалилась после того, как сначала австрийцы предательски подставили корпус Римского-Корсакова под удар французов, а затем англичане отказались вернуть Павлу I желанную Мальту.
   К этому моменту вернулся из Египта и Наполеон, принудивший в 1801 году Австрию подписать мир. Убийство Павла разрушило неожиданно возникший русско-французский союз и заставило Наполеона внести коррективы в свои планы. В конечном счете все это привело к подписанию ряда двусторонних мирных договоренностей и дало Европе небольшую передышку, во время которой все участники недавних баталий смогли оценить сложившуюся ситуацию.
   Выводы из ее анализа в различных европейских столицах были сделаны разные. В Петербурге молодые либералы во главе с Александром поначалу решили, что пришло время заняться внутренними делами и что Европа подождет. Не так думали, однако, в Париже, Лондоне, Вене и Берлине, где передышку восприняли лишь как возможность перегруппировать силы, готовясь к новому столкновению. Наполеон в 1804–1805 годах всерьез рассматривал планы высадки своих войск на английской земле и похода на Лондон. В первой половине 1805 года в Булони уже стояла прекрасно экипированная французская армия, ожидавшая только тумана на Ла-Манше, чтобы погрузиться на суда и отправиться к английским берегам.
   В Лондоне, в свою очередь, готовились к войне. И дело было не только в возможной десантной операции французов. Англичане, исходя из своих традиционных стратегических торгово-экономических интересов в Европе, считали, что нынешний мир может устраивать лишь Наполеона. Само существование наполеоновской Франции, доминировавшей на континенте, означало огромные финансовые потери для английских промышленников. К тому же в Париже как альтернативный вариант десантной операции рассматривали возможность организации континентальной блокады, ущерб от которой для английской экономики мог быть колоссальным. Выход из положения, найденный Лондоном, заключался в том, чтобы за английские деньги заставить воевать с Наполеоном австрийцев и русских. Было очевидно, что если удастся добиться создания новой антифранцузской коалиции, ни о каком прыжке через Ла-Манш корсиканец не сможет уже и думать.
   Что касается австрийцев, то их склонить к коалиции большого труда не представляло. Война казалась Вене единственным шансом избежать печальной участи стать второстепенной державой. Наполеон уже резко сузил зону влияния Австрии, вернув себе Италию, где без русских войск австрийцы не смогли оказать противнику серьезного сопротивления, и фактически присоединив к Франции мелкие разрозненные немецкие государства. Их марионеточные монархи больше времени теперь проводили уже не в Вене, а в Париже.
   Не меньшее беспокойство действия Наполеона вызывали и у Пруссии, но до времени она предпочитала лавировать между двумя политическими полюсами, боясь прогадать.
   Труднее дело обстояло с русскими, занятыми своими либеральными реформами. В это время Александр с несколькими друзьями, в глубочайшей тайне и без особого, правда, успеха, продумывали важнейший вопрос: как дать стране конституцию? В их интересах было спокойно торговать и дружить как с Англией, так и с Францией. Никаких серьезных причин для вступления России в антифранцузскую коалицию не существовало.
   Лондону помог сам Наполеон. Если Павла он в свое время из антифранцузской коалиции вытащил, то Александра в нее втянул. Речь идет о знаменитом расстреле герцога Энгиенского, ставшего невинной жертвой Наполеона. Корсиканец мстил за покушение на него самого, организованное англичанами и роялистами – сторонниками Бурбонов. Единственная вина герцога заключалась в том, что и он принадлежал к этому роду.
   Говорят, что косвенным виновником случившегося стал Талейран, сказавший Наполеону взрывоопасные слова: «Бурбоны, очевидно, думают, что ваша кровь не так драгоценна, как их собственная».
   Герцог Энгиенский, на свою беду, оказался ближе всех к французской границе – он мирно проживал на нейтральной земле Бадена. По приказу Наполеона в ночь с 14 на 15 марта 1804 года французский отряд проник на чужую территорию, захватил герцога, вывез его во Францию, где после короткого разбирательства в военном суде Бурбона расстреляли. История вызвала в Европе законное возмущение. Именно по этому поводу Талейран произнес фразу, ставшую потом крылатой: «Это хуже чем преступление. Это ошибка».
   Резче всех по этому скандальному поводу выступил Александр I. Как очень точно заметил академик Тарле, храбрость выступлений европейских государей «неминуемо должна была оказаться прямо пропорциональной расстоянию, отделявшему границы их государств от Наполеона». Великий герцог Баденский, на чьей территории арестовали невинную жертву, был настолько любезен, что даже поинтересовался у Наполеона, не причинили ли местные власти каких-либо неудобств французам при проведении ареста. Зато Александр протестовал особой нотой, упирая на грубое нарушение международного права.
   В ответ российский император получил от Наполеона такую пощечину, после которой у России сразу же нашлась масса аргументов в пользу того, что в ее национальных интересах положить на алтарь очередной европейской войны тысячи жизней русских солдат. Процитируем Евгения Тарле, одного из лучших знатоков этой непростой эпохи:
   Наполеон приказал своему министру иностранных дел дать тот знаменитый ответ, который никогда не был забыт и не был прощен Александром, потому что более жестоко его никто никогда не оскорбил за всю его жизнь. Смысл ответа заключался в следующем: герцог Энгиенский был арестован за участие в заговоре на жизнь Наполеона; если бы, например, император Александр узнал, что убийцы его покойного отца императора Павла находятся хоть и на чужой территории, но что (физически) возможно их арестовать и если бы Александр в самом деле арестовал их, то он, Наполеон, не стал бы протестовать против этого нарушения чужой территории Александром. Более ясно назвать публично и официально Александра Павловича отцеубийцей было невозможно. Вся Европа знала, что Павла заговорщики задушили после сговора с Александром и что юный царь не посмел после своего воцарения и пальцем тронуть их… хотя они преспокойно сидели не на «чужой территории», а в Петербурге и бывали в Зимнем дворце.
   Лучше Тарле не скажешь. Хотя утверждение академика о том, что Павел был убит заговорщиками «после сговора с Александром», нуждается все-таки в пояснении. Если иметь в виду «сговор» с целью переворота, то этот факт никогда не подвергался сомнению. Что же касается убийства отца, то здесь историк вступает в область психологических догадок. Тому, что сын дал согласие на убийство отца, нет ни одного серьезного подтверждения. С другой стороны, зная русскую историю и бескомпромиссный характер Павла I, наследник престола не мог, конечно, не догадываться, что переворот вряд ли завершится добровольным уходом отца на «пенсию» и тот согласится до конца своих дней безмятежно выращивать капусту в Михайловском дворце.
   Оскорбление, нанесенное Александру, привело Россию в третью антифранцузскую коалицию, а самого императора заставило потерять хладнокровие. Может быть, именно это чувство оскорбленного достоинства и стало причиной того, что Александр захотел попробовать себя в роли не только политика, но и полководца. Время и обстоятельства для этого и без того неразумного шага были крайне неподходящими. Помимо очевидной неравнозначности военных способностей Наполеона и Александра, следует учесть, что русские снова оказались в зависимости от тех же самых ненадежных союзников, что не раз подводили их в прошлом.
   Как известно, несчастья начали преследовать союзников с самого начала, хотя готовились к войне они тщательно. Сначала Наполеон разгромил хорошо подготовленную австрийскую армию под командованием Мака, которую планировалось усилить еще и русскими войсками под командованием Кутузова. Корсиканец сумел опередить и Мака, и Кутузова. Никто из союзников не ожидал, что Наполеон в одночасье двинет вперед все свои силы, находившиеся в Булони и предназначенные для действий против Англии. Плененного Мака за ненадобностью отпустили на все четыре стороны, а сдавшуюся австрийскую армию отправили на подсобные работы во Францию.
   Русские стали теперь главной надеждой всех участников коалиции. Оставалась, правда, еще колеблющаяся Пруссия. Переговоры, которые вел в Берлине Александр I с Фридрихом Вильгельмом III как раз в тот момент, когда решалась судьба австрийской армии, оказались непростыми, но в конце концов пруссаков удалось все же уговорить примкнуть к коалиции. Способствовало этому несколько обстоятельств. Король был раздражен тем, что французские войска без его разрешения прошли через южную Пруссию в Австрию, а с другой стороны, он не мог предвидеть (впрочем, как и сам Александр) катастрофического поражения Мака.
   К тому же оба переговорщика прониклись друг к другу личной симпатией. Эта симпатия оказалась столь горячей, что император и король договорились не просто до союзнических отношений, а до вечной дружбы. В чем и поклялись друг другу на могиле Фридриха Великого. Редкий современный историк, описывая эту сентиментальную сцену, удерживается от сарказма, настолько подобные клятвы не в духе нынешнего времени. К тому же и место для своей клятвы закадычные друзья избрали уж очень неудачно. Все-таки отношения русских и Фридриха Великого складывались скорее скверно, чем хорошо: сначала король изрядно колотил русских, а затем русские взяли Берлин и чуть не довели Фридриха до самоубийства.
   Но в те времена эта трогательная клятва, рассказ о которой опубликовали все европейские газеты, вызвала слезы умиления в Англии и Австрии. Всем казалось, что объединенные силы русских и пруссаков должны сокрушить Наполеона. Воодушевленный одержанной дипломатической победой Александр I тут же отправился к войскам, чтобы увенчать себя еще и военными лаврами. Чем это закончилось, хорошо известно – знаменитым Аустерлицем, где союзники получили от Наполеона жесточайшую трепку.
   При штабе союзников находилась масса русских и австрийских генералов и два императора – Александр I и Франц II. Мнений и суждений о том, как лучше действовать, хватало с избытком, а вот кто имеет право принимать окончательное решение, не знал, кажется, никто. Присутствие двух императоров, каждый из которых светился юношеским, школярским оптимизмом (мол, кривая обязательно вывезет), никак не способствовало здравому взгляду на ситуацию. Единственным из всех военачальников, кто тогда не потерял способности трезво рассуждать, оказался Михаил Кутузов.
   Зная все недостатки расположения союзной армии и все преимущества Наполеона, он в самой корректной форме, чтобы не обидеть двух полководцев-дебютантов, высказался за отступление, за необходимость оттянуть столкновение, рассчитывая на то, что к будущему генеральному сражению армия союзников сумеет найти лучшую позицию и усилится за счет Пруссии. Кутузов предупреждал, что, если вовремя не отступить, союзников, возможно, ждут крупные неприятности. Александр, выслушав Кутузова, ему не поверил. Искушение славой и страстное желание наказать оскорбителя – Наполеона – оказались выше его сил. Кутузов, видя этот юношеский пыл, настаивать на своей правоте не стал.
   Именно с Аустерлицкого сражения император и невзлюбил Кутузова. И позже, в 1812 году, поставил его во главе русских войск не по своей воле, а лишь подчиняясь необходимости и общественному мнению. Любопытно, однако, что мотивом этой очевидной неприязни являлась не ревность бездарности по отношению к таланту, как это может показаться кому-то. Наоборот, Александр, признавая большой талант Кутузова, упрекал его в том, что он, как опытный полководец, был обязан найти весомые аргументы и уговорить своего молодого и не сведущего в военных делах императора не совершать столь грубой ошибки.
   Русская официальная история об этом предпочитает не рассуждать, но упреки Александра следует признать справедливыми. В отличие от ершистого, язвительного и несговорчивого Суворова, Михаил Кутузов был опытным царедворцем. Причем царедворцем, не лишенным византийских манер, сибаритом, ценившим свой уют и покой и совсем не расположенным лишний раз спорить с государем.
   Как говорил о себе Суворов: «Я бывал при дворе, но не придворным, а Эзопом и Лафонтеном: шутками и звериным языком говорил правду». Кутузов был придворным. Таким образом, исторические слова «Впрочем, если прикажете…» (ответ на приказ императора – наступать) у Кутузова вырвались не случайно. Суворов так бы не сказал и не отдал бы приказа, который вел к очевидной катастрофе.
   Трагедия разыгралась 20 ноября (2 декабря) 1805 года в 120 километрах от Вены, западнее деревни Аустерлиц. Разгром русско-австрийских сил был полным. Оба императора, Франц и Александр, в панике бежали с поля битвы. По свидетельству очевидцев, молодой русский государь дрожал как в лихорадке и плакал, потеряв самообладание. Горькие императорские слезы присутствуют во всех описаниях аустерлицкого позора. Что делать, не каждый Александр обязательно Македонский.
   Сам Александр Павлович, нужно отдать ему должное, необходимые выводы из поражения извлек, поняв, что далеко не всегда присутствие императора в действующей армии усиливает ее боевой потенциал. Как император и политик, он, естественно, и дальше вмешивался в военно-стратегические вопросы, но уже редко пытался сам строить колонны в боевой порядок. В войне 1812 года всю полноту военной власти он отдал в руки опытного Кутузова.
   В роли неформального главнокомандующего царь снова испытал себя лишь в 1814 году на европейском театре военных действий, уже после смерти Кутузова, и на этот раз справился со своей задачей неплохо. Слабость, проявленную им под Аустерлицем, Александр I также искупил с лихвой, позже он не раз мужественно держался под яростным обстрелом противника, подавая пример другим.
   Следующим российским императором, кто рискнул возложить на себя бремя главнокомандующего, оказался Николай II. И именно этот шаг стал его последней, роковой ошибкой, во многом спровоцировавшей революцию 1917 года.

«Корсиканское чудовище» у беззащитного глобуса. Как резать мир: вдоль или поперек?

   Прусскому дипломату Гаугвицу, направлявшемуся к Наполеону от своего короля с резким ультиматумом, пришлось по приезде импровизировать и горячо поздравлять французского императора с блестящей победой. Выслушав прусского посланника, Наполеон не без ехидства заметил: «Фортуна переменила адрес на ваших поздравлениях!» Чуть позже Пруссия, полагаясь лишь на собственные силы, попыталась в одиночку бросить вызов Наполеону. Попытка закончилась плачевно. Молниеносно разгромив 180-тысячную прусскую армию, Наполеон подчинил себе всю Германию.
   Глава английского правительства и вдохновитель третьей коалиции Уильям Питт, не пережив катастрофических новостей об итогах Аустерлицкого сражения, скончался. Если бы он не скончался тогда, то наверняка умер бы от удара 21 ноября 1806 года, когда Наполеон, добив остатки прусской армии, подписал в Берлине декрет о континентальной блокаде Великобритании.
   Русский царь, уединившись в Петербурге, переживал трагедию. Царь по-своему наказал и себя самого, и Кутузова. Когда Георгиевская кавалерская дума предложила императору (в награду за участие в боевых действиях) высшую степень самого почетного в России ордена, царь согласился принять лишь «знак четвертого класса». Кутузова наградили орденом Святого Владимира I степени, но тут же отправили с глаз долой в Киев военным губернатором. Многим другим генералам, участвовавшим в сражении под Аустерлицем, досталось больнее. Умные догадались сами подать в отставку, других уволили. Двух генералов после возвращения из плена судили и разжаловали в рядовые.
   Пережитый позор наложил отпечаток на характер Александра. Один из очевидцев писал:
   Аустерлицкая баталия сделала великое влияние над характером Александра, и [ее] можно назвать эпохою его правления. До того он был кроток, доверчив, ласков, а тогда сделался подозрителен, коварен, строг до безмерности, неприступен и не терпел уже, чтобы кто говорил ему правду; к одному Аракчееву имел полную доверенность…
   С консерватором Аракчеевым, с которым Александр сошелся еще во времена пребывания Павла в Гатчине, молодому императору в эти дни было действительно проще. Это так. Аустерлиц и последовавшие вслед за ним события стали причиной того, что Александр начал постепенно расходиться даже с самыми близкими своими друзьями-либералами. Подал в отставку Адам Чарторыйский. Поляк в специальной записке императору не побоялся высказать все, что думал о его попытке стать великим полководцем:
   Ваше присутствие во время сражения не принесло никакой пользы даже в той именно части, где Вы находились, войска были тотчас же совершенно разбиты, и Вы сами, Ваше величество, должны были поспешно бежать с поля боя… Надо отдать справедливость генералам, что еще заранее, до катастрофы, чувствуя, насколько Ваше присутствие, Государь, затрудняет и осложняет их действия, непрестанно упрашивали Ваше величество… удалиться из армии. Если Ваше величество будет продолжать не обращать внимания ни на какие делаемые вам представления, то впоследствии Вы будете упрекать себя, что повиновались побуждениям чисто личного свойства, не сообразуясь с тем, что ясно требовалось для блага России и всей Европы.
   В отличие от дерзкого Чарторыйского, Аракчеев, слепо выполнявший и одобрявший любую государеву волю, никогда бы не осмелился на такую критику Александра I.
   После Аустерлица и разгрома Пруссии Европа на какое-то время стала напоминать ателье, где главным законодателем политических мод и одновременно «закройщиком» выступал Наполеон. Наполеоновские «ножницы» и «игла» сновали повсюду, карта Европы кроилась и перекраивалась заново. Священная Римская империя германской нации, как гордо именовала себя Австрия, перестала существовать. Франц II, отказавшись от пустого теперь титула германского императора, стал просто императором австрийским.
   Сам Наполеон шутя раздавал в качестве подарков должности королей своим родственникам и маршалам. Ганновер, из-за которого в Европе шли постоянные склоки, был выставлен на торги, Париж предлагал его в обмен на политическую лояльность одновременно и пруссакам, и англичанам.
   Постепенно наполеоновские «ножницы» начали перемещаться и к российской границе, к Польше. Русские много раз воевали в Европе за австрийцев, англичан и пруссаков. Но только теперь у них появились личные мотивы, чтобы драться с Наполеоном.
   Не исключено, что именно поэтому здесь, на ближайших подступах к России, у наполеоновских войск и обозначились первые настоящие трудности в столкновениях с русскими войсками. Отличился Леонтий Беннигсен. В конце декабря 1806 года его корпус сумел в битве при Пултуске потеснить корпус маршала Ланна. Французы с удивлением констатировали, что русские дерутся с молчаливым ожесточением и падают на землю без единого стона. «Казалось, мы деремся с призраками», – с удивлением отмечал один из французских генералов.
   Но это стало только прологом. В феврале 1807 года в битве при Прейсиш-Эйлау русские во главе с Беннигсеном выстояли уже против самого Наполеона. Более того, был момент, когда в ходе сражения лишь мужество Мюрата и его подчиненных спасли французского императора от смерти или плена: наша конница едва не захватила его. Русские сначала наступали, а затем вернулись на свои же позиции. После кровопролитного сражения, проходившего к тому же в метель, на поле боя остались лежать тысячи убитых. Только к ночи русские, сохраняя полный порядок, отошли. По данным «Всемирной истории войн» Эрнеста и Тревора Дюпюи, потери составили с нашей стороны – 23 тысячи убитых и раненых, а с французской – 22 тысячи. Это первое большое сражение, которое Наполеон не смог выиграть.
   «Что за бойня и без всякой пользы» – так прокомментировал исход баталии маршал Ней. Потрясен был даже привыкший ко всему Наполеон, заметивший, глядя на поле боя: «Это не сражение, а резня». В феврале в своих письмах к императрице Жозефине он неоднократно возвращается к той же теме: «У меня погибло много людей… Вся здешняя окрестность покрыта мертвыми и ранеными… Душа страждет при виде стольких жертв…»
   Точно такие же настроения царили и среди тех, кто оценивал ход военных действий со стороны. Талейран в присущей ему манере язвительно пошутил: «Это немного выигранное сражение». Один из ближайших сподвижников Наполеона Коленкур сетовал:
   «В течение четырех месяцев мы не могли добиться никакого результата с русскими, и Господь знает, когда мы их настигнем!»
   Такие признанные авторитеты в военной науке и истории, как Альфред Шлиффен и Генрих Жомини, также особо выделяют именно эту баталию. Шлиффен подчеркивает:
   День сражения при Прейсиш-Эйлау означает поворот в полководческой жизни Наполеона. Ряд успешных сражений на уничтожение, какими были Маренго, Ульм, Аустерлиц, Йена, более не повторялся. Еще раньше не удалась Пултуская операция, построенная по тому же плану, как и Йенская… Прейсиш-Эйлауская операция оказалась неудавшимся ударом.
   О том же говорит и Жомини:
   Русский главнокомандующий Беннигсен избавил Наполеона от неприятности уступить поле сражения: он отошел к Кенигсбергу. Наполеон отказался от преследования. Его армия, ослабленная сражением, не могла продолжать военные действия. Простояв под Прейсиш-Эйлау более недели, французы также отошли.
   Русский военный исследователь Александр Михайловский-Данилевский заметил, что армия Наполеона после сражения была похожа на «исстрелянный линейный корабль с подбитыми снастями, колыхалась, неспособная не только к нападению, но даже к движению и бою».
   К сожалению (для русских), Беннигсен был лишь способным генералом, а Наполеон гениальным полководцем, поэтому уже 2 (14) июня под Фридландом, используя неудачные действия русского военачальника, император нанес ему сокрушительное поражение. «Не каждый день поймаешь неприятеля на такой ошибке», – комментировал случившееся Наполеон, вспоминая, как Беннигсен умудрился сконцентрировать все русское войско в узкой лощине при переходе через реку Алле.
   После Фридланда переговоры с французами стали неизбежными. Александр I, живший воспоминаниями об удачной битве при Прейсиш-Эйлау, все еще рвался в бой. Урезонить императора не удалось даже его брату Константину Павловичу, заметившему:
   Государь, если Вы не хотите мира, тогда дайте лучше каждому русскому солдату заряженный пистолет и прикажите им всем застрелиться. Вы получите тот же результат, какой вам даст новая (и последняя) битва, которая откроет неминуемо ворота в Вашу империю французским войскам.
   В необходимости переговоров с Наполеоном Александра убедила лишь обстановка, которую он застал при штабе русской армии. Эту обстановку блестяще передал Денис Давыдов, поэт и знаменитый партизан будущей войны 1812 года:
   Я прискакал в главную квартиру. Толпы разного рода людей составляли ее. Тут были англичане, шведы, пруссаки, французы-роялисты, русские военные и гражданские чиновники, разночинцы, чуждые службы и военной и гражданской, тунеядцы, интриганы – словом, это был рынок политических и военных спекуляторов, обанкрутившихся в своих надеждах, планах и замыслах… Все было в тревоге, как за полчаса до светопреставления.
   Получив от Александра предложение о мире, Наполеон тут же согласился и, разложив перед посланником русского монарха географическую карту, разъяснил условия предстоящего соглашения. «Вот граница обеих империй, – сказал Наполеон, указав на течение Вислы, – по одну сторону должен царствовать ваш государь, а по другую сторону – я».
   Выполняя распоряжение Александра, русский дипломат попытался замолвить слово за прусского короля, но Наполеон лишь отмахнулся от прусской темы, как от назойливой мухи. Позже, в ходе личных встреч между Наполеоном и Александром, российский император сумел-таки выторговать сохранение Пруссии как государства, но вышло довольно куцее образование. На землях, отобранных у Фридриха Вильгельма, французский император создал сразу два королевства, одно из которых он отдал саксонскому курфюрсту, а другое – своему брату Жерому.
   При этом Наполеон был искренне убежден, что пруссаки должны радоваться, что так легко отделались. «Подлая нация, подлая армия, держава, которая всех обманывала и которая не заслуживает существования» – так убеждал Наполеон Александра. «Ваш король, – заявил французский император прусскому министру Гольцу, – всем обязан рыцарской привязанности к нему императора Александра: без него династия короля лишилась бы престола».
   С момента появления на европейской политической сцене императора Наполеона и вплоть до его поражения в 1812 году в России европейский миропорядок покоился на политическом цинизме. Позиция Александра I по Пруссии – редчайшее исключение из правил. Тон всему задавал, конечно, сам Наполеон, но в принципе с этикой и моралью оказались не в ладах буквально все основные политические игроки того периода. Честное слово австрийцев или пруссаков стоило в политике в те времена немного. Фридрих Вильгельм, поклявшийся в вечной дружбе Александру I на могиле своего знаменитого предка, предал союзника сразу же, подписав тайное соглашение с Францией. Клятвенные уверения были даны в середине мая, а уже 1 июня Пруссия вступила в тайный сговор с Парижем. И таких примеров в ту пору можно найти немало.
   Даже Англия, которая, казалось бы, могла позволить себе, отгородившись от Наполеона Ла-Маншем, сохранять хотя бы видимость добропорядочности, вела себя в этот смутный период как вульгарный грабитель с большой дороги. В 1807 году, чтобы не допустить присоединения Дании к континентальной блокаде, английская эскадра без всякого объявления войны атаковала Копенгаген, обрушив на беззащитный город огненный град ядер. После этого англичане ворвались в датскую столицу, захватили военные и торговые корабли, выгребли содержимое из всех городских складов и погребов, а затем, как и положено пиратам, удалились восвояси с награбленным добром.
   Прошлые нарушения международного права на этом фоне казались уже невинной шалостью. К тому же вся эта пиратская акция, как и случай с герцогом Энгиенским, являлась не только преступлением, но и грубой политической ошибкой. На этот раз просчет своих противников в полной мере использовал уже Наполеон, тут же напомнивший российскому императору о традиционных семейных связях Романовых с датским двором. В результате Александр I, несмотря на негативные последствия этого шага для русской торговли, разорвал отношения с Великобританией и объявил ей войну.
   Чистым не остался никто. В том числе и Россия. Александр I, сочтя, что сделал для своего друга Фридриха Вильгельма все возможное, начал рассуждать вполне в духе своих бывших союзников: «Конечно, Пруссии придется круто, но бывают обстоятельства, среди которых надо думать преимущественно о самосохранении».
   Политический торг между Парижем и Петербургом, начавшийся еще в Тильзите во время знаменитой встречи двух императоров на плоту посреди Немана 25 июня (7 июля) 1807 года, шел как по мелочам, так и по-крупному. В основе торга лежал главный, но неопубликованный пункт Тильзитского договора: Россия и Франция обязались помогать друг другу в любой наступательной и оборонительной войне. Россия, кроме всего прочего, взяла на себя обязательство способствовать тому, чтобы континентальная блокада, направленная против Англии, соблюдалась повсеместно. Наполеон стремился законопатить на европейской границе каждую щель, чтобы изолировать Лондон, а без помощи русских сделать это было просто невозможно.
   Наполеон вторгся в Испанию, но дал понять, что не будет возражать, если русские войска вступят в Финляндию, что и было сделано в 1808 году. Формальным поводом для нового столкновения на севере стало нежелание шведского короля Густава IV присоединиться к вооруженному нейтралитету против Великобритании. Если же иметь в виду не формальную, а истинную суть проблемы, то она оставалась все той же, что и прежде. В Швеции никак не могли отказаться от мечты повернуть историю вспять и хотя бы частично пересмотреть итоги Северной войны, а в России считали целесообразным при любой возможности напоминать шведам, что их мечты абсолютно беспочвенны.
   И это новое столкновение с русскими не принесло шведам ничего хорошего. Россия приобрела Финляндию до реки Торнео с Аландскими островами, а Густава на престоле сменил новый король Карл XIII. К самим финнам Александр отнесся благосклонно. Лично прибыв в Финляндию, император, открывая местный сейм, объявил, что «сохранил веру, коренные законы, права и преимущества, коими пользовалось дотоле каждое сословие в особенности и все жители Финляндии вообще по их конституциям».
   Не возражал Наполеон и против того, чтобы Россия несколько подкорректировала свои южные границы. Война на юге с турками пошла поначалу не столь удачно, как на севере, но и здесь Россия все же добавила к своим владениям Бессарабию и заставила Турцию предоставить Сербии внутреннюю автономию.

Бойтесь данайцев…

   Армия в 50 тысяч человек, наполовину русская, наполовину французская, частью, может быть, даже австрийская, направившись через Константинополь в Азию, еще не дойдя до Евфрата, заставит дрожать Англию и поставит ее на колени перед континентом. Я могу начать действовать в Далмации. Ваше величество – на Дунае. Спустя месяц после нашего соглашения армия может быть на Босфоре. Этот удар отзовется в Индии, и Англия подчинится. Я согласен на всякий предварительный уговор, необходимый для достижения этой великой цели. Но взаимные интересы обоих наших государств должны быть тщательно согласованы и уравновешены. Все может быть подписано и решено до 15 марта. К 1 мая наши войска могут быть в Азии, и войска Вашего величества – в Стокгольме; тогда англичане, находясь под угрозой в Индии и изгнанные из Леванта, будут подавлены тяжестью событий, которыми будет насыщена атмосфера. Ваше величество и я предпочли бы наслаждаться миром и проводить жизнь среди наших обширных империй, оживляя их и водворяя в них благоденствие посредством развития искусств и благодетельного управления, но враги всего света не позволяют нам этого. Мы должны увеличивать наши владения вопреки нашей воле.
   Это было уже нечто иное, чем ограниченные боевые действия на севере со шведами или на юге с турками. В письме Наполеона речь шла о переделе мира. Можно догадаться, какую противоречивую бурю вызвало это письмо в душе у российского императора: он все-таки был внуком Екатерины, мечтавшей о Константинополе, и сыном Павла – «покорителя Индии». Наверняка соблазн был велик, но существовали и сдерживающие факторы.
   Александр I не мог не подписать Тильзитского договора, но не мог и не понимать, как на мир с Наполеоном отреагируют его собственные подданные.
   Многочисленные свидетели в подробностях описывают те взаимные любезности и комплименты, которыми обменивались в Тильзите французская и русская делегации, но неравные позиции договаривающихся сторон добавляли желчь даже в самую сладкую протокольную речь. Тильзитский договор писался под диктовку Франции, что было естественно после трагического поражения русских войск под Фридландом. Наполеона Тильзит возвел на вершину славы, зато Александра поставил в труднейшее положение.
   Ослабленная армия, жаждавшая тем не менее реванша, и политические салоны в Петербурге, заполненные местными патриотами и французскими роялистами, громко роптали. Русское купечество, издавна торговавшее с англичанами, раздражала континентальная блокада. Простой народ, уверовавший благодаря официальной пропаганде в то, что Наполеон – антихрист, решивший уничтожить православие (об этом говорили попы в каждой церкви), получив известие о неожиданной дружбе своего монарха с «дьявольским отродьем», пребывал в горьком недоумении. В Петербурге открыто и зло шутили: русских дипломатов, что подготовили Тильзитский договор, нужно ввести в столицу на ослах. Шведский посланник докладывал в Стокгольм: «…Неудовольствие против императора все возрастает, и на этот счет говорят такие вещи, что страшно слушать».
   Нетрудно догадаться, на что намекал швед: все чаще в Петербурге вспоминали 11 марта 1801 года – убийство Павла I.
   В пустой казне гулял ветер, армия нуждалась в новых рекрутах и пушках, подданные роптали, а новая война с «парижским другом» представлялась неизбежной: каждый мирный договор, что пишется под диктовку лишь одной из сторон, недолговечен. Самое время было думать не о планах передела мира, а о наведении порядка в своем собственном «маленьком хозяйстве», как часто говаривала еще бабушка императора.
   Не нравился Александру и предлагаемый Наполеоном миропорядок, построенный на силе и цинизме. Слова корсиканца – «Мы должны увеличивать наши владения вопреки нашей воле» – не убеждали. Это был путь в никуда, путь бесконечного экспансионизма. Если политических лидеров других стран не устраивала лишь новая, перекроенная Наполеоном европейская карта, то российского императора все меньше устраивал царивший в Европе беспредел, который не обязательно должен был закончиться с уходом Бонапарта.
   Самым последовательным противником Наполеона был Лондон, но мысль о новом европейском порядке родилась в Петербурге. В отличие от англичан, Александр думал не только о том, как сформировать очередную антифранцузскую коалицию, но и о том, по каким правилам должна жить послевоенная Европа.
   Агамемноном Александра прозвали позже, но можно предположить, что ощущать себя общеевропейским лидером он начал уже между Тильзитом (1807) и Эрфуртом (1808), где два императора встретились снова. Уже на этой второй встрече Александр демонстрировал куда больше хладнокровия и несговорчивости, чем в Тильзите. На людях оба императора по-прежнему были взаимно любезны, обменивались дружескими объятиями, подарками и поцелуями. Театр двух великих актеров был рассчитан на вполне определенного зрителя. Как с юмором заметил Евгений Тарле, «…для Наполеона эти поцелуи утратили бы всю свою сладость, если бы о них не узнали австрийцы, а для Александра – если бы о них не узнали турки».
   За ширмой, где шли тайные переговоры, атмосфера была совершенно иная. И страсти здесь бушевали уже нешуточные. В обмен на обязательство России выступить вместе с французами, если это потребуется, против Австрии, Наполеон предлагал русским Галицию. Позже многие славянофилы будут упрекать царя за то, что он не воспользовался этим уникальным шансом. По их мнению, он оказался плохим внуком своей великой бабки: Александр мог получить Галицию так же легко, как Екатерина получила древние русские земли в результате раздела Польши. Александр I предложение Наполеона отклонил.
   Причин тому было несколько: и этических, и экономических, и политических. Если говорить об этике, то раздел Польши Александр (вслед за отцом и вопреки аргументам Екатерины) всегда считал не успехом, а позором русской дипломатии. Если говорить об экономике, то разрыв с Англией и континентальная блокада наносили все более ощутимый ущерб России, а потому пора было думать не о французских интересах, а о своих собственных. К этому же подталкивали настроения в русской армии и позиция сильной англофильской партии в Петербурге, мнение которой, учитывая историю с убийством императора Павла I, не стоило игнорировать.
   Из всего этого вытекала принципиально новая внешнеполитическая задача: постепенно и очень осторожно начать дрейфовать от Парижа к Лондону. Наполеон все еще по инерции говорил о русско-французской коалиции, а Александр уже задумывался о своей главенствующей роли в новой коалиции, направленной против Наполеона.
   Французский император не раз признавал дипломатические таланты русского монарха и, видимо, не без некоторых оснований называл его «настоящим византийцем». Известно, каким хладнокровием отличался Наполеон, поэтому, как правило, неистовая ярость, в которую он иногда публично впадал, на самом деле являлась лишь хорошей инсценировкой, рассчитанной на слабонервных зрителей. «Византиец» Александр I был одним из тех редких людей, кто мог вывести корсиканца из себя на самом деле. Однажды на переговорах в Эрфурте, когда Наполеон, взбешенный неуступчивостью русского императора, бросил в сердцах на пол свою шляпу и стал ее топтать, Александр, ничуть не потеряв самообладания, жестко заметил: «Вы резки, а я упрям. Гневом вы от меня ничего не добьетесь. Будем разговаривать, будем рассуждать, а иначе я уеду». Так с Наполеоном мог говорить только уверенный в своих силах политик.
   О многом свидетельствует и тот факт, что уже в Эрфурте в тайные переговоры с Александром вступил тонко чувствовавший перемены в политическом климате Талейран. В личных беседах с царем он доказывал: если в России нецивилизованный народ, но цивилизованный царь, а во Франции цивилизованный народ, но нецивилизованный император, то логично, если русский царь будет искать общий язык не с Наполеоном, а с французами. Именно России предстоит спасти Европу и саму Францию от Бонапарта, доказывал Талейран. Иначе говоря, он предлагал Александру I эскиз политического моста из настоящего в будущее.
   И эти разговоры не прошли для российского императора впустую. Крайне разочаровав Наполеона, вместо того чтобы стать по сути его оруженосцем и слепо следовать за корсиканцем по тропе войны, Александр I проявил характер, отклонил предложение французского императора и предпочел вернуться к внутренним российским делам, своей реформаторской деятельности.
   Тем более, как показалось российскому императору, он нашел наконец человека, способного его собственный отвлеченный либерализм сделать конкретным.

«Французский агент» Михаил Сперанский

   Для российского лидера, решившегося на преобразования в столь огромной стране, найти достаточное количество толковых помощников всегда оказывалось одной из сложнейших проблем. Даже Петру Великому, обладавшему особым даром отыскивать таланты и оставившему после себя целый выводок своих последователей – «птенцов гнезда Петрова», – и тому постоянно не хватало людей умных, энергичных и образованных, не говоря уже порядочных. То, что ему до конца дней пришлось как на главного своего помощника опираться на безграмотного Меншикова, известного своим казнокрадством, говорит о многом.
   Катастрофической нехваткой собственных кадров большей частью объясняется постоянное и широкое присутствие иностранцев в России практически при всех режимах. Так было и в «бироновские» времена Анны Иоанновны, но так было и в «национально-патриотические» времена Елизаветы Петровны. Екатерина II в самом ближнем своем окружении действительно предпочитала держать коренных русских, но уже в соседнем от императорского будуара коридоре легко обнаруживался наемный иностранец.
   Несмотря на появление ряда крупных учебных заведений и на то, что собственные национальные кадры во многих отраслях уже твердо занимали доминирующие позиции, коренным образом ситуация не изменилась и к XIX веку. Россия по-прежнему испытывала хронический голод на таланты. Все еще не хватало школ и университетов, их выпускники просто растворялись на огромных русских просторах. Здесь потерялись бы, наверное, лучшие специалисты из нескольких европейских стран, вместе взятых. Но у этой острейшей проблемы имелись и иные причины, на что обращали внимание многие думающие русские люди того времени.
   Поэт, журналист и общественный деятель Иван Аксаков в 1863 году с горечью писал:
   Требование на ум! А где его взять? Занять? Но мы и без того уже постоянно живем чужим умом, и легкость, с которою производился этот заем, – одна из причин нашего собственного скудоумия. Мы долго жили чужим умом и платили за это дорогими процентами – нашей честью, нашей духовною независимостью, нашею нравственною самостоятельностью… Конечно, Россия не без умных людей, но количество их ничтожно в сравнении с потребностью в умных людях, предъявляемой всеми отраслями управления. Если бы дело шло только о войне, то, конечно, можно было бы обойтись одним пожертвованием жизни и достояния, но теперь, как нарочно, ни жизни, ни достояния не требуется, а требуется только ум, ум и ум, и на это-то требование и сверху и снизу и со всех сторон слышится одно: «людей нет, безлюдье!»
   Пытаясь понять причину этого «безлюдья» при безусловной талантливости русского народа, Аксаков приходит к выводу о «ненародности, искусственности» образованной среды российского общества, его оторванности от национальных корней. Если на Западе, делает он вывод, общество устроено таким образом, что поднимает ум наверх, а потому элита умнее низов, то в России уже который век низы умнее правящей элиты, поскольку она не подпитывается в достаточной степени талантами и жизненными силами народа. Наоборот, поднимаясь наверх, «творческая сила, – пишет Аксаков, – развиваясь, слабеет и оскудевает».
   Продолжая мысль Аксакова, можно сказать, что Россия слишком долго жила надеждой на чудо – появление новых Ломоносовых, способных не только самостоятельно выучиться, но и пробиться наверх, в то время как на Западе процесс «золотодобычи», то есть поиска талантов, давно уже пытались поставить на «промышленную основу».
   Кстати, само слово «самородок» – а именно так называют в России талантливых людей из низов, добившихся успеха вопреки системе, – в самой своей основе подразумевает не только драгоценный талант, но и редкость подобного «природного обособления». Самородок – это не россыпь, а потому только подчеркивает безлюдье, о котором пишет Аксаков. В результате России и приходилось столь часто прибегать к западным займам. А Запад одаривал Россию и истинными талантами, и горами отработанной, пустой человеческой руды.
   Но издавна существовала в России и еще одна проблема: неумение толково, то есть в полной мере, использовать даже случайно найденный самородок. Судьба Михаила Сперанского тому пример.
   Михаил Сперанский был как раз выходцем из самых низов. Его отец – провинциальный сельский дьякон, под старость дослужившийся до сана священника, судя по всему, не имел даже родовой фамилии. В документах родня Сперанского названа лишь по именам: священник Василий (дед) и священник Михаил (отец). Историки, изучавшие биографию Сперанского, выяснили, что фамилию он получил мальчиком в семинарии, когда ему шел уже одиннадцатый год.
   Свои способности Сперанский проявил уже в детстве, а потому сначала, как лучшего ученика Владимирской семинарии, его перевели в главную семинарию при Александро-Невском монастыре в Петербурге, а затем оставили там же на преподавательской работе. Уже тогда Сперанский изучал далеко не только богословие. Согласно его воспоминаниям, один из учителей семинарии оказался тайным поклонником Дидро и Вольтера, чьи идеи и пытался внушить своим слушателям даже под крышей православного монастыря.
   Как и всякий самородок, основные свои знания Сперанский получил путем самообразования, поглощая неимоверное количество книг, в том числе работы Декарта, Руссо, Локка, Лейбница, Канта. Кроме того, исследователи творческого наследия Сперанского считают, что он немало идей почерпнул у таких известных англичан, как Адам Смит, Джеймс Стюарт и Дэвид Юм.
   Из русских наибольшее влияние на семинариста оказал Радищев. Необычайно важной показалась Сперанскому мысль о том, что, поскольку в крепостничестве заинтересован на самом деле не царь, а дворяне, то только самодержец и способен без революционных потрясений отменить в России позорную работорговлю.
   Более того, развивая идею Радищева, Сперанский указал и на многие другие застарелые болячки российской жизни, которые вполне поддаются не революционно-хирургическому, а мягкому терапевтическому лечению, лишь бы на то была воля просвещенного монарха. Сперанский по своему характеру и убеждениям был не революционером, а эволюционером.
   В 23 года, отказавшись от монашества, будущий реформатор сначала становится префектом семинарии, а затем и вовсе уходит из нее. По рекомендации митрополита он становится личным секретарем князя Куракина. Собственно, с этого момента и стоит вести отсчет уже государственной карьеры Сперанского. Князь Куракин, выполнявший обязанности управляющего одного из государственных департаментов еще при Екатерине II, при Павле I становится сначала сенатором, а затем и генерал-прокурором. Блестящие способности Сперанского, умевшего моментально подготовить необходимую служебную записку по любому вопросу, позволили ему с должности личного секретаря князя в кратчайшие сроки подняться до поста правителя канцелярии.
   Сам князь Куракин не продержался на своем месте и года, а вот Сперанского ценили, а потому оставляли на месте все последующие генерал-прокуроры. В чиновных кругах Петербурга канцелярский стиль Сперанского приобрел заслуженную славу. Но главное, из блестящего канцеляриста постепенно формировался выдающийся государственный деятель.
   Впервые с императором Сперанский столкнулся в 1806 году, когда случайно, в связи с болезнью своего непосредственного начальника, попал к Александру I на доклад. Именно это свидание заставило государя обратить внимание на толкового чиновника, а затем и взять его с собой в Эрфурт на встречу с Наполеоном. Эрфурт дал новый виток карьере самородка, там он сумел произвести впечатление на всех. Наполеон, поговорив со Сперанским на одном из приемов, был настолько восхищен знаниями и логикой царского чиновника, что, подведя его к Александру, в шутку заметил: «Не угодно ли вам, государь, променять мне этого человека на какое-нибудь королевство?»
   Многозначительный разговор в Эрфурте произошел у Сперанского и с российским императором. На вопрос Александра, как ему понравилась заграница по сравнению с отечеством, Сперанский сказал: «Мне кажется, здесь установления, а у нас люди лучше». «Воротившись домой, – ответил император, – мы с тобой много об этом говорить будем». В результате всего лишь один государственный чиновник, выбившийся наверх из самых низов, из русской глубинки, заменил Александру I весь его кружок либеральных друзей, с которыми он раньше пытался подготовить в России европейские реформы.
   Сегодня бывшего семинариста из низов, ставшего впоследствии графом, чаще всего называют «великим русским реформатором», хотя реально из его грандиозных планов по переустройству российского общества, к сожалению, удалось реализовать немного.
   Одно время Сперанского в России называли не иначе как «французским агентом», а в его реформах видели влияние бонапартистской Франции. Особенно доставалось тогда планам судебной реформы, где многие находили прямую связь со знаменитым Кодексом Наполеона. В других проектах критики, наоборот, усматривали увлечение английским конституционным правом.
   Старый спор, насколько патриотично в ходе национальных преобразований использовать зарубежные наработки, начался, как уже отмечалось, задолго до Сперанского и ведется в России до сих пор. Думаю, что Сперанский в своем подходе к западной науке чем-то напоминал Петра I. Если учесть, что всерьез обсуждение правовых вопросов началось в России только при Екатерине II и Александре I и отечественное правоведение находилось в то время приблизительно на том же уровне, что и кораблестроение в допетровские времена, нет ничего удивительного в том, что Сперанский во многом опирался на западное право. Как Петр Великий использовал опыт голландцев и англичан на отечественных верфях. Что не мешало обоим реформаторам оставаться русскими и действовать исключительно в национальных интересах.
   Как всегда, точнее всех попал в яблочко Ключевский, называвший Сперанского «Вольтером в православно-богословской оболочке». Во всяком случае, парадоксальность оценки равнозначна в этой формуле неординарности самой личности.
   Реформатор побывал и на самой вершине государственной власти, и в жестокой опале. Его часто ценили люди, принципиально расходившиеся с ним во всем другом. Участники дворянского восстания 1825 года – декабристы – в случае своей победы планировали включить Сперанского в кабинет министров. А с другой стороны, его же наградил орденом Андрея Первозванного Николай I, подавивший это восстание, причем в знак особого расположения к реформатору снял орденскую ленту со своего плеча.
   Сперанский являлся блестящим знатоком международного права, великолепно знал, как функционирует государственная машина в крупнейших европейских странах, детально изучил их конституции. Однако, зная глубинную природу болезней Российского государства, Сперанский прекрасно понимал, что автоматическое применение в России западного опыта необходимых результатов не даст. «Тщетно писать или обнародовать общие государственные статуты или конституции, если они не основаны на реальной силе в государстве», – замечал Сперанский.
   Его принципиальной позицией была необходимость учитывать не только «внешнюю конституцию» государства – то есть свод формально изданных законодательных актов и наличие тех или иных учреждений, но и «конституцию внутреннюю» – то есть реальное положение в обществе. Если положения конституции «внешней» не согласуются с конституцией «внутренней», то самые замечательные законы не будут исполняться и останутся мертворожденными.
   Для Сперанского, способного грамотно и быстро подготовить любой документ, не представляло большой сложности составить самую передовую в мире конституцию. Куда сложнее было написать основной закон, пригодный для использования в тогдашней России. С учетом ее тяжелобольной «внутренней конституции».
   «Я нахожу в России два класса: рабов самодержца и рабов землевладельцев. Первые называются свободными только по отношению ко вторым. В России нет истинно свободных людей, не считая нищих бродяг и философов», – ставил диагноз Сперанский.
   И еще. Как полагал реформатор, «истинная сила правительства состоит: 1) в законе, 2) в образе управления, 3) в воспитании, 4) в военной силе, 5) в финансах».
   Из этих необходимых государству элементов «три первые», по мнению Сперанского, в России практически не существуют.
   Исходя из этого нелицеприятного диагноза, Сперанский не раз ставил перед Александром I ряд жестко увязанных между собой вопросов, настаивая на том, что, либо государь в реформе обязательно учтет все элементы предлагаемого плана, либо план обречен на неудачу. План государственного переустройства должен быть всеобъемлющим, затрагивать всю политическую систему и общество: исполнительную, законодательную и судебную власть, центральные и местные учреждения.
   К тому же, учитывая умонастроения российского общества, нужно точно знать не только «что делать», но и когда начинать реформы. Для России и самих реформаторов одинаково опасно как забежать вперед, так и отстать. И наконец, не менее важен вопрос о том, кто будет реализовывать намеченные планы. Самый прекрасный проект могут легко загубить бездарные исполнители. На это Сперанский обращал внимание постоянно:
   Все чувствуют трудности управления… К сему присовокупляется недостаток людей. Тут корень зла; о сем прежде всего должно бы было помыслить тем юным законодателям, которые, мечтая о конституциях, думают, что это новоизобретенная какая-то машина, которая может идти сама собою везде, где ее пустят.
   На предложения Сперанского император, как главный заказчик проекта, реагировал по-разному, в чем-то с ним соглашаясь, а в чем-то нет, то есть изначально разрушал общий замысел реформатора. Соглашаясь, например, с мыслью Сперанского о необходимости точно выбрать момент начала реформ, император расходился с ним в оценке конкретной исторической ситуации. Александр больше боялся забежать вперед, чем опоздать. Его не убеждали даже апокалиптические предсказания Сперанского, который пытался воздействовать не столько уже на разум государя, сколько на его эмоции. Если Александр не решится пойти на реформы, писал императору Сперанский, то он может вызвать «бурю народных страстей»:
   Произвол и анархия будут казаться единственными средствами получить свободу… Падение сего колосса [империи] не может не быть ужасающим. Реки, текущие кровью виновных и невинных жертв, понесут будущим поколениям память об этом событии.
   Зная, что произошло в дальнейшем, можно сказать, что предсказания Сперанского относительно того, что медлить с реформами в России крайне опасно, сбылись. И даже дважды. Многое из истории падения Российской империи в 1917 году и последовавшей затем Гражданской войны соответствует апокалиптическим картинам, нарисованным Сперанским. Падение советской империи, к счастью, не сопровождалось «реками крови», но и оно имеет свой собственный мартиролог.
   Вместе с тем вопрос о выборе приемлемого для начала глубоких реформ момента столь сложен и неоднозначен, что было бы неверно упрощенно упрекать Александра I в нерешительности, а из Сперанского делать радикала, каким он на самом деле никогда не был. Тот же Сперанский в своих рассуждениях не исключал, что между подготовкой конституции и ее обнародованием может пройти полстолетия, в ходе которых власть должна постепенно готовить общество к столь важному шагу.
   Легко заметить, насколько изменились в сторону большего консерватизма многие первоначальные оценки Сперанского. Поздний Сперанский не отказался от своих основных идей, но стал осторожнее в рекомендациях. В какой степени это диктовалось горьким личным опытом и конъюнктурой, а в какой более взвешенным и трезвым под старость взглядом на жизнь, сказать сложно.
   Общий план преобразований Сперанский подготовил очень быстро, практически за год. Работа началась в конце 1808 года, а закончилась в октябре 1809 года. Коротко и емко этот план изложил Ключевский:
   Сперанский заплатил в своем плане щедрую дань политическим идеям XVIII века о воле народа как истинном источнике власти… План его излагал основания уравнения русских сословий пред законом и новое устройство управления: крестьяне получали свободу без земли, управление составлялось из тройного рода учреждений – законодательных, исполнительных и судебных. Все эти учреждения сверху донизу… имели выборный характер. Во главе этого здания стоят три учреждения: законодательное – Государственная дума, состоящая из депутатов всех сословий, исполнительное – министерства, ответственные перед Думой, и судебное – Сенат. Деятельность этих трех высших учреждений объединяется Государственным советом, состоящим из представителей аристократии…
   Ключевский заключает: «Это была политическая мечта, разом озарившая два лучших светлых ума в России». То есть Сперанского и Александра I.
   Реализовалась эта мечта вопреки пожеланию Сперанского не целиком, а отдельными частями и в разное время.
   Сослужил своей стране Сперанский и еще одну службу, хотя сами русские по достоинству ее до сих пор не оценили. В годы нашествия Наполеона реформатор находился уже в ссылке, а потому мало кто догадывается о том немалом вкладе, что внес Сперанский в победу над французами. Просто свои баталии он начал раньше других и воевал не на поле боя, а за письменным столом, приводя в порядок вконец расшатанные российские финансы.
   К 1810 году главной проблемой для императора Александра I стало найти министра финансов, поскольку от должности отказывались все. И было из-за чего. С одной стороны, неумелое управление, а с другой – ряд войн и невыгодная российской экономике континентальная блокада Англии, навязанная Наполеоном, привели к тому, что государственный долг России достиг катастрофической черты. Бюджет на 1810 год вскрыл, что страна имеет 125 миллионов дохода, 230 миллионов расхода, 577 миллионов долга и ни малейшего резерва или хотя бы идеи, как получить дополнительный доход. Если учесть, что на политическом горизонте все отчетливее просматривалась полномасштабная война с наполеоновской Францией, а государству не хватало денег, чтобы прокормить армию, понятно, что ситуация являлась катастрофической.
   На помощь призвали Сперанского. За два месяца, опираясь на идеи Адама Смита, он и разработал план выхода из финансового тупика. За короткий период, остававшийся до 1812 года, чуда Сперанский не совершил, но из кризиса страну вывел и позволил ей подготовиться к войне. Реформатор просто грамотно применил на русской почве западный опыт: установил жесткий контроль над государственными расходами, приступил к изъятию из обращения ассигнаций и образованию капиталов для их погашения, предпринял ряд мер по развитию внутренней и внешней торговли, ввел новые налоги и т. д.
   Не вдаваясь в детали финансового плана Сперанского, замечу лишь, что в ходе этих преобразований он значительно увеличил и без того уже немалое число личных врагов. Впервые в отечественной истории Сперанский ввел начала отчетности и проверки финансового состояния страны, чем усложнил жизнь многим крупным российским казнокрадам. К тому же предложенный им бюджет обсуждался не двумя-тремя лицами, как это делалось раньше, а Министерством финансов и Государственным советом. В результате бюджет перестал быть черной дырой и стал открытым для контроля.
   Сперанский сумел вызвать ярость даже у Наполеона. Желая вывести страну из кризиса, реформатор занялся разработкой новых таможенных тарифов и торгового уложения, чтобы поддержать национального производителя. В условиях континентальной блокады Англии удар пришелся главным образом по французским товарам, ряд которых Сперанский обложил солидной пошлиной. Одного этого шага уже хватало, чтобы вызвать недовольство Парижа.
   Однако еще большую ярость у Наполеона вызвала другая мера, предложенная Сперанским: разрешить швартоваться в русских портах судам с английскими товарами, пришедшими под нейтральным, например американским, флагом. Эта мера, по существу, выводила Россию из числа стран, бойкотировавших Лондон, и срывала все усилия Франции, направленные на ужесточение континентальной блокады. Для Бонапарта это означало провал стратегического масштаба.
   Если бы Наполеон мог предвидеть, во что Франции обойдется деятельность Сперанского, то в свое время в Эрфурте уже не в шутку, а всерьез попытался бы обменять этого скромного российского чиновника не на одно королевство, а на два-три, как минимум.
   Все эти меры отвечали, естественно, исключительно национальным интересам, однако в ссылку Сперанский попал (очередной парадокс истории) как «французский агент». В преддверии столкновения с Францией в России все больше набирал силу примитивный национализм, требовавший, как это обычно бывает в таких ситуациях, начать борьбу с любыми иноземными заимствованиями.
   Талантливый историк Карамзин и влиятельный вельможа граф Ростопчин, министр полиции Балашов и императрица Мария Федоровна, придворные и чиновники, иезуиты и православные иерархи, объясняя Александру I всю порочность идей Сперанского о реформировании России, настаивали на том, что царь не имеет права поступиться даже пядью дарованных ему предками и самим Господом Богом привилегий самодержца. Карамзин замечал:
   У нас не Англия; мы столько веков видели судью в монархе и добрую волю его признавали вышним уставом… В России государь есть живой закон: добрых милует, злых казнит и любовь первых приобретается страхом последних… В монархе российском соединяются все власти, наше правление есть отеческое, патриархальное.
   Самодержавие, с точки зрения противников реформ, являлось главным национальным достоянием России, следовательно, посягать на него мог только предатель. По их мнению, все предложения Сперанского были проникнуты заграничным «конституционным духом».
   Неоднократно пытались демонизировать Сперанского и позже. Иногда исходя из политической конъюнктуры, иногда в угоду эстетическим или философским соображениям, иногда просто потому, что реформатор слыл масоном. Писатель Василий Розанов, известный своим своеобразным взглядом на мир – он являлся одним из первых русских экзистенциалистов, – делясь своими впечатлениями от посещения в 1910 году выставки исторических портретов, написал:
   Все-таки русская история XVIII века и первой трети XIX века роскошна, упоительна. Упоительна – я не стыжусь этого слова. Потом что-то случилось, лица пошли тусклые… Что такое произошло? Мне кажется, что разгадка этого находится в одном уголке этой дивной выставки; в отделе портретов эпохи Александра I висит впервые выставленный портрет Сперанского… Губы выражают безмерное высокомерие, упорное презрение ко всему окружающему, ко всей этой «старографской и старокняжеской рухляди», которая так ярко представлена на портретах Елизаветинской и Екатерининской эпохи и которую вот-вот он начнет ломать; а глаза его, эти маленькие, свиные, до таинственности закрытые… – это феномен.
   Если оставить на совести Розанова, явно не симпатизировавшего реформатору, «свиные» глаза Сперанского, то суть противостояния с Екатерининской эпохой схвачена, конечно, верно. Сперанский действительно другой. Только по своему происхождению из низов он похож на многих фаворитов и дельцов Екатерины II. Все остальное абсолютно иное: образование, менталитет, а главное, сам смысл вхождения во власть. Деньги, титулы и поместья реформатора не очень интересовали. Однако и здесь перебор у Розанова очевиден. Потенциал Сперанского власть использовала, к сожалению, мало. Могильщиком «старографской и старокняжеской рухляди» он не стал.
   Учитывая, что основную часть либеральных идей Сперанского император разделял сам, трудно предположить, что основанием для отставки реформатора послужили его политические взгляды. Александр просто устал от чрезмерно умного советника. Сперанский относился к той породе людей, к которым применим термин, придуманный великим Кантом, – ноумен (от греческого noumenon), то есть непознаваемая вещь в себе. С такими людьми обывателям нередко бывает очень интересно, но лишь до поры до времени, затем обычно наступает утомление, что-то вроде передозировки информации.
   Вот и Александра I рекомендации помощника стали все чаще и чаще раздражать. Видимо, «этап Сперанского» был императором уже пройден. Сперанский выполнил поручение царя и подготовил проект реформ, но сам «заказчик» в силу ряда причин оказался не готов реализовать проект в полном объеме. В то же время настойчивые напоминания проектанта, что уже пора приниматься за дело, начали заказчика сильно нервировать.
   Семнадцатого марта 1812 года государь объявил Сперанскому, что в связи с приближением Наполеона к границам империи у него нет времени и возможности внимательно разобраться со всеми обвинениями и доносами в адрес своего помощника, поэтому он вынужден отправить его в отставку. Русское общество, даже не поняв толком, что теряет с устранением Сперанского, с восторгом приняло известие об его опале. В Перми, куда он был сослан, каждое появление отставника на улице сопровождалось криками озлобленной толпы: «Изменник!»
   Только в 1816 году Сперанский был снова востребован Россией и назначен сначала губернатором Пензенской губернии, а затем, в 1819 году, генерал-губернатором Сибири. Александр I сообщал в своем указе о реабилитации, что, рассмотрев обвинения против Сперанского, «не нашел убедительных причин к подозрению». Вместе с тем бывшего ссыльного особо уведомили о том, что он обязан проследовать к новому месту службы, не заезжая в столицу. Встретиться со Сперанским лицом к лицу император не захотел.
   По-человечески Александра I понять можно. Он был стыдливым самодержцем.

В просьбе о заключении брака господину Бонапарту отказать

   Со времени встречи в Эрфурте и по 1812 год вся Европа, лихорадочно перестраивая ряды, переписывая заново тайные и явные дипломатические соглашения, готовилась к решающему столкновению между Россией и Францией. То, что подобное столкновение неизбежно, стало окончательно ясно после того, как Александр I вежливо, но решительно отказал Наполеону в просьбе выдать за него свою сестру великую княжну Анну Павловну. Те, кто привык читать между строк, тут же поняли, что Наполеон потерпел неудачу не в сватовстве, а в еще одной, уже последней попытке вовлечь Россию в союз против Англии.
   Сватовство Наполеона вызвало в Петербурге изрядный переполох. Ни для кого не являлось секретом, что развод Наполеона с Жозефиной и поиски новой супруги продиктованы исключительно политическими соображениями. После многочисленных баталий в Европе кроме Франции оставались лишь три великие державы: Англия, Австрия и Россия. Первая являлась для Наполеона смертельным врагом, а потому ни о каком компромиссе с англичанами не могло быть и речи. Австрийцев корсиканец недавно в очередной раз разгромил, уговорить их сложности не представляло, но и выгода от подобного союза была не столь уж велика. Оставалась Россия, поэтому именно туда и направили поначалу сватов.
   Отказ Александра диктовался как политическими, так и семейными соображениями. Отдать свою сестру Наполеону означало приблизительно то же, что принять из рук французского императора Галицию. И то и другое неизбежно предусматривало вступление в коалицию с Францией и обязательство твердо следовать в фарватере наполеоновской внешней политики. Но перманентная война в планы России не входила.
   Что касается семейных обстоятельств, то здесь категорически против брака выступала мать русского императора. Отдавать свою дочь на заклание «корсиканскому чудовищу» даже во имя большой политики Мария Федоровна не пожелала. Получив отказ, Наполеон, привыкший в дипломатии к таким же решительным действиям, что и на поле брани, тут же высказался в пользу дочери австрийского императора Франца – Марии Луизы.
   В отличие от Петербурга, в Вене сватовство Наполеона вызвало восторг. Из уст в уста передавалась одна и та же фраза: «Австрия спасена!» Если до этого судьба империи, казалось, висела на волоске, то теперь у австрийцев снова появилась почва под ногами. Это был драгоценный подарок, преподнесенный Наполеоном венским политикам не без помощи русских.
   Большинство тогдашних аналитиков понимало, что от исхода войны Франции с Россией зависит судьба Наполеона, а значит, и Европы. Не ясно было другое – кто победит, – поэтому немалое число стран колебалось, к кому же примкнуть. Чаще всего избирали хитроумный вариант: открыто клялись в верности одной из сторон, а тайно – другой. Так вели себя в этот момент, например, Пруссия и Австрия. В декабре 1811 года Фридрих Вильгельм написал Александру I, что вынужден пожертвовать влечением своего сердца и во имя благополучия пруссаков подписать союзный договор с Францией. Одновременно с тайной миссией к царю отправился фон Кнезебек. Он привез заверения прусского короля в том, что Пруссия ждет спасения только от своего вечного друга Александра. О том же самом писал прусский король русскому царю и в марте 1812 года, уже накануне войны:
   Пожалейте обо мне, а не обвиняйте меня… Если начнется война, то мы не повредим друг другу более, чем сколько потребуют строгие правила войны, и не будем забывать, что мы друзья и придет время, когда мы будем союзниками.
   Прусские подарки России и Франции оказались, как легко заметить, неравнозначными: Александру достался горячий дружеский привет, а Наполеону предлагалось использовать по своему усмотрению сто тысяч прусских солдат в обмен на присоединение к Пруссии (после победы над русскими) значительной части прибалтийских земель. Все это столь дурно благоухало, что язвительный Наполеон в очередной раз не преминул напомнить прусскому государю: «А как же клятва при гробе Фридриха Великого?» Впрочем, не очень полагаясь на боеспособность прусских войск, Наполеон взял из предложенных ему ста тысяч только двадцать, да и то в качестве вспомогательного корпуса.
   Приблизительно так же вела себя и Вена. У австрийцев к Наполеону многие годы сохранялось противоречивое и двойственное отношение. Корсиканец вполне устраивал Вену как противовес России и в то же время пугал как чрезмерно темпераментный и непредсказуемый сосед. Архитектора австрийской внешней политики Меттерниха в идеале устроило бы «пол-Наполеона», но это было нереально, поэтому в зависимости от обстоятельств венская дипломатия играла то за, то против Наполеона или Александра I. В зависимости от своих симпатий или антипатий различные историки подобную политику венского двора называют либо прагматичной, либо вероломной.
   Дважды отвергнув до этого предложение о союзе с Россией, в марте 1812 года Вена подписала договор с Францией, предоставив свои военные силы в распоряжение французского императора. Неожиданно для себя породнившись с Парижем, Вена снова стала давать по дипломатическим каналам советы Наполеону, откровенно интригуя против России.
   Особенно раздражали Вену успехи Кутузова на турецком фронте, в том регионе, который Австрия уже давно определила как зону своих интересов. Одну из таких типичных австрийских рекомендаций Наполеону того периода приводит известный русский историк Сергей Соловьев:
   У Европы один страшный враг – это Россия; цивилизации Запада грозит варварство московское; его независимость находится в опасности от этой страшной империи. Император Наполеон один может ее сдержать: от его твердости и высокой предусмотрительности Запад ожидает своего спасения.
   Вряд ли подобные внушения оказывали серьезное воздействие на корсиканца. И австрийцев и пруссаков Наполеон откровенно не любил и не раз давал им самые презрительные характеристики. Поэтому и здесь, как и в случае с пруссаками, не очень полагаясь на верность изменчивой Вены, Наполеон взял себе из предложенных австрийцами войск не так уж и много – всего один тридцатитысячный корпус.
   Рассчитывая получить независимую Польшу из рук Наполеона, тысячами стекались под французские знамена поляки. Горячо мечтая о собственной независимости, они весьма равнодушно относились к чужой, а потому пролили немало крови, сражаясь под французскими знаменами против Испании. Особой жестокостью отличался Польский легион, созданный Наполеоном в 1807 году после того, как французские войска заняли Польшу. Корсиканец не раз прямо давал понять полякам, что независимость нужно заработать. Это поляки и делали. Со всей старательностью, на какую были способны.
   Польша вообще являлась в этот период едва ли не главным яблоком раздора и одновременно предметом торга между Наполеоном и Александром I. Оба императора вели себя по отношению к Польше схоже. С одной стороны, и тот и другой, кажется, искренне сочувствовали полякам и были не прочь дать Польше если и не полную независимость, то хотя бы автономию и либеральную конституцию. С другой стороны, в случае необходимости оба императора удивительно легко жертвовали именно этой картой в своей европейской политике.
   При желании можно привести немало цитат из заявлений и писем как Наполеона, так и Александра I, показывающих, что у обоих на удивление гармонично сосуществуют два взаимоисключающих, казалось бы, чувства: симпатии к полякам и циничное пренебрежение к Польше. В этом смысле два крупнейших политических игрока на европейской сцене ничем не отличались друг от друга. Они то раздавали полякам авансы, обещая независимость и конституцию, то подписывали между собой тайные соглашения в ущерб полякам. Вроде того, что русский император подписал с французским послом Коленкуром в 1809 году. В этой тайной конвенции обе стороны давали друг другу ручательство, что Королевство Польское никогда не будет восстановлено и что само слово «Польша» навсегда исчезнет из официальных государственных актов. В силу исторических причин верили поляки, правда, больше французам, чем русским, но итог оказался для них неутешительным.
   Нашлись в Европе, однако, и те, кто сразу же поставил на русских. Верным союзником Александра стал избранный в 1810 году депутатами шведского риксдага наследником престола французский маршал Жан Батист Бернадот, принявший имя Карла Юхана. На первый взгляд могло показаться, что избрание наследным принцем Швеции французского маршала отвечает лишь интересам Парижа и заметно ухудшает в Стокгольме позиции русских. Так думало в то время большинство европейских наблюдателей. Накануне выборов один из финских аналитиков докладывал генерал-губернатору Финляндии Штейнгелю: «Все в Стокгольме заявляют о своей принадлежности к профранцузской партии и считают уже почти решенным делом, что Бернадот будет престолонаследником».
   К удивлению многих западных дипломатов, ожидавших со стороны России противодействия, Александр I к переменам в Швеции отнесся бесстрастно. Российскому послу в Стокгольме от канцлера Румянцева в самый острый предвыборный период направлялись следующие инструкции:
   Его величество будет доволен Вами, если Вы будете обрисовывать картину постепенно и с точностью, но он повелел мне напомнить Вам, что интересы его дела требуют, чтобы он был осведомлен и ознакомлен со всем, однако же, без малейшего прямого или косвенного участия Вашего превосходительства в том, что должно произойти.
   Хладнокровие русского императора объяснялось просто. В Петербурге знали то, чего не знала остальная Европа. Бернадот уже давно дружил с личным представителем императора при Наполеоне полковником Александром Чернышевым, который курировал и всю русскую разведку во Франции. В одном из своих донесений, докладывая об очередной встрече с Бернадотом, он привел следующее заявление, которое сделал маршал, узнав о смерти шведского принца Карла Августа:
   Я буду говорить с вами не как французский генерал, а как друг России и ваш друг. Ваше правительство должно всеми возможными средствами постараться воспользоваться этими обстоятельствами, чтобы возвести на шведский престол того, на кого оно могло бы рассчитывать. Такая политика правительства тем более для него необходима и важна, что, если предположить, что России придется вести войну либо с Францией, либо с Австрией, она могла бы быть уверенной в Швеции и совершенно не опасаться, что та предпримет диверсию в пользу державы, с которой России придется сражаться. Она извлечет неизмеримую выгоду от того, что сможет сосредоточить все свои силы в одном месте.
   В Петербурге отдали должное дальновидности Бернадота, а потому, когда он сам оказался главным претендентом на шведский престол, русские не стали ему мешать, что и было высоко оценено умным маршалом. В одном из первых своих писем после избрания Бернадот пишет Александру: «Ваше величество особенно ярко доказали мне свое уважение тем, что ни в чем не помешали моему избранию в Швеции».
   Высокомерие, с которым Наполеон принял новость о неожиданном возвышении своего бывшего подчиненного, а затем и оккупация французами шведской Померании заставили Бернадота окончательно сблизиться с Александром I.
   В отличие от Наполеона, Александр I не скупился на добрые слова в адрес Швеции и Карла Юхана. Император писал:
   Я с юных лет научился ценить более человека, а не титулы, поэтому мне будет более лестно, если отношения, которые установятся между нами, будут носить характер отношений человека с человеком, а не монархов… Рассчитывайте на меня всегда и во всем и ни в коем случае не давайте запугать себя сомнениями в отношении России, которые попытаются вселить в Вас. В ее интересах видеть благоденствие Швеции.
   Наполеон был по отношению к Бернадоту груб, зато Александр подчеркнуто любезен. Узнав, что шведский монарх поручил приобрести в России для себя шубу, русский император тут же приказал одарить Карла Юхана лучшими мехами. Таким образом, благодаря умелым действиям русской разведки и тонкой дипломатической игре, Россия сумела одержать очень важную победу. Установившиеся «человеческие отношения» с Бернадотом позволили Александру I решить очень важную задачу – отозвать русские войска из Финляндии и присоединить их к силам, сконцентрированным на западных границах.
   Более того, и позже коронованный маршал, превосходно зная французскую армию, дал немало толковых советов русским в отношении того, как лучше воевать с Бонапартом. Приведу лишь один из них:
   Я прошу… не давать генеральных сражений, маневрировать, отступать, длить войну – вот лучший способ действия против французской армии… Особенно употребляйте казаков: они дают вам большое преимущество пред французской армией, которая не имеет ничего подобного. Пусть казаки имеют в виду великую задачу – искать случая проникнуть в главную квартиру и схватить, если возможно, самого императора Наполеона. Пусть казаки забирают все у французской армии: французские солдаты дерутся хорошо, но теряют дух при лишениях; не берите пленных, исключая офицеров.
   Зная все, что случилось позже, не перестаешь удивляться точности многих рекомендаций Бернадота.

«Разве мы уже не аустерлицкие солдаты?»

   Война становилась неизбежной и в силу политики континентальной блокады, проводимой Францией против Англии. Эффективной блокада могла стать лишь будучи общеевропейской и полностью подконтрольной Наполеону. Россия, предоставившая свои порты английским судам под американским флагом, исходя из своих собственных национальных интересов, фактически бойкотировала экономические санкции, введенные Францией. Наполеон должен был либо признать крах всей своей антианглийской стратегии, либо заставить Александра I изменить позицию. Подкупить Россию обещанием Галиции и привязать Петербург к Парижу брачными узами не получилось. Оставалась война.
   Наконец, Наполеон все еще не отказался от своей давней мечты – покорить Индию. Накануне похода на Россию французский император говорил генерал-адъютанту Нарбонну:
   Александр Македонский достиг Ганга, отправившись от такого же далекого пункта, как Москва. Предположите, что Москва взята, Россия повержена, царь смирился или погиб при каком-нибудь дворцовом заговоре, и скажите мне, разве невозможен тогда доступ к Гангу для армии французов и вспомогательных войск? А Ганга достаточно коснуться французской шпагой, чтобы обрушилось все здание меркантильного величия.
   Не сумев переправиться через Ла-Манш, Наполеон мечтал ударить по англичанам в обход. Идя на Москву, император видел перед собой воды Ганга, а дальше – и Темзы.
   Путь предстоял неблизкий и предельно рискованный. Тем не менее реалистов в стане Наполеона практически не оказалось. Баварский генерал Вреде, один из немногих, кто осмелился заметить вслух, что лучше воздержаться от войны с русскими, в ответ услышал от французского императора: «Еще три года, и я – господин всего света». Если и были другие скептики, то они предпочли тогда смолчать и обнародовали свои разумные доводы уже постфактум. Талейран в своих воспоминаниях написал:
   Когда, отвергая всякое разумное соглашение, Наполеон бросился в 1812 году в роковой поход против России, всякий рассудительный человек мог заранее указать день, когда, преследуемый оскорбленными им державами, он будет вынужден перейти Рейн и утратить власть, дарованную ему судьбой. Побежденный Наполеон должен был исчезнуть с мировой сцены; такова судьба узурпаторов, потерпевших поражение.
   Сам Наполеон в канун похода на Москву вовсе не считал себя ни узурпатором, ни «оскорбителем Европы». В своем «Мемориале» французский император пишет:
   …Я не имел привычки опаздывать. Я мог идти против России во главе остальной Европы; предприятие было народное, дело – европейское; в этом заключалось последнее усилие Франции; ее судьба и судьба новой европейской системы зависела от конца этой борьбы.
   Многое в этих словах можно оспорить. Прав был Талейран: наполеоновская «европейская система» на самом деле не нравилась не только России и Англии, но и почти всем остальным европейским странам. Другое дело, что в предстоящем противостоянии двух гигантов – французской и русской империй – большинство на европейском тотализаторе действительно ставило на Наполеона. Он все-таки вел в Россию огромную, невиданную армию в полмиллиона человек. Конечно, не все в этой смешанной колонне страстно рвались в бой. Помимо французов в колонне находились и представители многих покоренных европейских стран, в том числе австрийцы, немцы, итальянцы, голландцы, швейцарцы. Были даже насильно мобилизованные испанцы.
   Впрочем, в наполеоновской армии имелись и пламенные добровольцы – поляки. В наполеоновской армии их насчитывалось 90 тысяч. Из Польши Наполеон и начал свой поход на Россию. Герцогство Варшавское постепенно превратилось в плацдарм для нападения. Как указывают книги по военной истории, на Висле, от Варшавы и до устья, создавались продовольственные и артиллерийские склады. В Данциге – главном складском пункте – в январе 1812 года имелся 50-дневный запас продовольствия для 400 тысяч человек и 50 тысяч лошадей. Большие запасы продовольствия и боеприпасов имелись и в самой Варшаве.
   Двадцать восьмого мая 1812 года в Познани французского императора торжественно встретили разодетые польские вельможи. Наполеон, мысленно уже находившийся в действующей армии, парадную церемонию скомкал, заявив, что предпочел бы увидеть всех присутствующих в сапогах со шпорами и с саблей на боку, готовыми двинуться в поход. Поляки тут же бросились переодеваться.
   В воззвании к войскам Наполеон подчеркивал, что в Тильзите Россия поклялась в вечном союзе с Францией и в том, что будет вести войну с Англией. Французский император резюмировал:
   Она теперь нарушает свою клятву… Считает ли она нас уже выродившимися? Разве мы уже не аустерлицкие солдаты? Она нас ставит перед выбором: бесчестье или война. Выбор не может вызвать сомнений. Итак, пойдем вперед, перейдем через Неман, внесем войну на ее территорию… Мир, который мы заключим, будет обеспечен и положит конец гибельному влиянию, которое Россия уже 50 лет оказывает на дела Европы.
   Простой арифметический подсчет указывает на то, что Бонапарт отсчитывал время «гибельного влияния» России на европейские дела с 1762 года, то есть года вступления на престол Екатерины II. Почему, в отличие от других недоброжелателей-пропагандистов, Наполеон начал свой отсчет не с Петра Великого, а с эпохи Екатерины, можно предположить, учитывая место и обстоятельства появления документа.
   В своем воззвании поход на Россию Наполеон называет «второй польской войной», войска стоят в Польше, а значительную часть армии составляют поляки. Петр I был, как известно, противником раздела польских земель, а Екатерина II – одна из главных участниц раздела Польши. Хорошо помнили в Польше и имя Суворова, дважды по приказу Екатерины, в 1772 и в 1794 году, железной рукой подавлявшего польские восстания. В данном конкретном случае имя Екатерины как символ «гибельного влияния» русских, безусловно, звучало для поляков и для армии, стоявшей в Польше, намного убедительнее, чем имя Петра Великого, личного друга польского короля Августа.
   Через два дня после наполеоновского воззвания, в ночь на 12 (24) июня 1812 года, войска начали переправу через Неман. Долго стоять на одном месте разноязыкая армия Наполеона не могла. Как метко заметил сам полководец: «Моя армия составлена так, что одно движение поддерживает ее. Во главе ее можно идти вперед, но не останавливаться и не отступать, это армия нападения, а не защиты».
   Дальнейшие события этот диагноз Наполеона полностью подтвердили. Как замечает «Всемирная история войн»:
   Есть с десяток различных показаний о численности Великой армии, перешедшей через Неман. Наполеон говорил о 400 тысячах человек, барон Фэн, его личный секретарь, о 300 тысячах, Сегюр – о 375 тысячах, Фезанзак – о 500 тысячах. Цифры, даваемые Сент-Илером (614 тысяч) и Лабомом (680 тысяч), явно принимают во внимание и резервы… Большинство показаний колеблется между 400 и 470 тысячами.
   В любом случае на Россию надвигалась огромная, прекрасно экипированная и вооруженная сила – на русских шло настоящее цунами. К тому же во главе Великой армии стоял гениальный и непобедимый до того полководец.
   В своей очередной победе французский император не сомневался, а стратегический план был прост и рассчитан на быстрый успех: «Я иду на Москву и в одно или два сражения все кончу». То, что целью похода оказалась Москва, а не тогдашняя российская столица Петербург, не случайно. «Если я возьму Киев, – замечал полководец, – я возьму Россию за ноги; если я овладею Петербургом, я возьму ее за голову; заняв Москву, я поражу ее в сердце».
   Император в своих планах явно исходил из среднеевропейских стандартов ведения войны. Австрийцы сдались, потеряв Вену, пруссаки сдались, потеряв Берлин. Таким образом, русские были обязаны сдаться, потеряв Москву. Между тем то, что представлялось само собой разумеющимся во Франции, было далеко не бесспорно для самих русских. Москву русские сдавать, конечно, не собирались, но, помня свою историю, уже знали, что интервенты в Кремле – это еще не гибель России.
   Как раз накануне вторжения граф Ростопчин, назначенный московским генерал-губернатором, резонно писал царю: «Русский император всегда будет грозен в Москве, страшен в Казани и непобедим в Тобольске».
   Действительно, учитывая российские просторы, у царской армии хватало места для маневра. Для русских театр военных действий простирался до Сибири. На этих бесконечных просторах могла затеряться и растаять любая самая многочисленная и «великая» армия. Французский план все это не учитывал, игнорируя очевидное.
   Возможность появления широкого народного сопротивления интервенции в расчет также не брали. Хотя неудачный испанский опыт мог бы навести Наполеона на эту мысль. Французская разведка, активно работавшая в этот период на русской территории, подобного варианта даже не предполагала. Появление некоего аморфного народного ополчения в России на базе земской милиции, незадолго до войны распущенной, конечно, принималось во внимание, но не пугало. Как представлялось в Париже, русские милиционеры, лишь на треть по штату 1807 года вооруженные ружьями (остальным полагалось иметь только пики и косы), не могли представлять серьезной угрозы. Исход поединка русского мужика с косой против опытного французского гренадера не мог вызывать с точки зрения Парижа никаких сомнений.
   Вполне предсказуемой представлялась Наполеону и реакция русского императора на вторжение. Корсиканец ни минуты не сомневался в том, что после потери Москвы Александр I подпишет любой мирный договор. Наполеона не убедили слова, сказанные царем в беседе с французским послом Нарбонном накануне войны. Признав военный гений Наполеона, Александр I вместе с тем заметил, что на стороне русских пространство и время. «Во всей этой враждебной для вас земле, – сказал он, – нет такого отдаленного угла, куда бы я не отступил, нет такого пункта, который я не стал бы защищать, прежде чем согласиться заключить постыдный мир. Я не начну войны, но не положу оружия, пока хоть один неприятельский солдат будет оставаться в России».
   Трезвых скептиков в окружении Наполеона, как уже говорилось, не нашлось. Казалось бы, кому, как не полякам, знать, что с русскими на их собственной земле лучше не драться. И что взять Москву (они там уже бывали) не означает выиграть войну. Тем не менее первыми переправились через Неман 300 воодушевленных предстоящим приключением поляков.
   Домой вернулись единицы.

Русская армия против призрака Фридриха Великого

   Безграничными в России эпохи Александра I были только просторы, а не материальные и финансовые ресурсы. Часть наиболее острых финансовых проблем благодаря Сперанскому удалось решить, но все равно, выделять на армию столько средств, сколько реально было необходимо, учитывая угрозу вторжения, правительство не могло.
   Не хватало и людских ресурсов, уже изрядно растраченных в ходе предыдущих войн с Наполеоном. Достаточно взглянуть, как постепенно с 1800 по 1812 год снижались официальные требования, предъявляемые к рекрутам. Если в начале века в русскую армию забирали мужчин от 17 до 35 лет и ростом не ниже 1,6 метра, то к 1812 году русский рекрут стал старше на пять лет и ниже на десять сантиметров: в рекруты брали уже и сорокалетних не ниже 1,5 метра роста. Если учесть, что срок службы солдата составлял тогда 25 лет, то нетрудно представить себе, насколько великовозрастной в 1812 году была основа русской армии – пехота.
   В отличие от русской артиллерии, которая, благодаря гатчинским экспериментам, оказалась к войне 1812 года полностью (как по вооружению, так и по выучке) готова, пехота в канун войны по многим параметрам серьезно отставала от французской. Что также было предопределено Гатчиной, а именно: ориентацией императора Павла I, а затем и Александра I на прусский военный опыт. В ноябре 1796 года, в первый месяц царствования Павла, у армии появились новые военные уставы, представлявшие собой переработанные уставы Фридриха Великого.
   С этими военными представлениями русская армия прожила до аустерлицкого позора 1805 года, когда сама жизнь заставила многое пересмотреть в военном деле. В результате русские военачальники в чем-то вернулись к наследию своих талантливых предшественников – Суворова и Румянцева, а кое-что позаимствовали у Бонапарта. Новый устав о пехотной службе появился в 1811 году. К январю 1812 года русская армия получила и так называемое «Учреждение для управления большой действующей армией» – документ, высоко оцененный военными историками. Данное наставление, в частности, предоставляло главнокомандующему почти полную самостоятельность в ведении военных действий и предусматривало строгое единоначалие. Аустерлицкий казус, когда при обилии генералов (не говоря уже о двух императорах) никто толком не знал, кто же принимает окончательные решения, не должен был повториться.
   Летом 1812 года появилось и важное «Наставление господам пехотным офицерам в день сражения», куда вошли многие рекомендации, продиктованные уже не прусским, а русским и французским военным опытом. К сожалению, немногие офицеры успели ознакомиться с этим важным наставлением до начала боевых действий, а уж тем более переучить своих солдат. К началу вторжения Наполеона русская пехота в своей основной массе все еще была обучена на прусский лад. Таким образом, переучиваться русскому пехотному офицеру и рядовому пришлось уже в бою.
   К тому же (в отличие от тех же артиллеристов) и вооружение тогдашнего русского пехотинца оставляло желать лучшего. Пехотное ружье имело 28 разных калибров, что, естественно, создавало массу сложностей. Дальность стрельбы достигала всего 200 метров, а скорострельность равнялась одному выстрелу в минуту. (Для сравнения заметим, что скорострельность русского артиллерийского орудия в 1812 года достигала трех выстрелов в минуту.) Нарезного оружия в русской пехоте также было еще мало, штуцера выдавались лишь унтер-офицерам и лучшим стрелкам – 12 на роту.
   В том же переходном состоянии, что русская армия, пребывали в 1812 году и военные представления самого императора Александра I, а именно от него зависел выбор той или иной стратегии на случай французской агрессии. Уже поняв несостоятельность многих аспектов прусской военной доктрины, он тем не менее все еще находился под влиянием немецких военных специалистов. Тень Фридриха Великого все еще витала над Эрмитажем и не давала покоя русскому императору.
   В результате, несмотря на протесты многих русских военачальников, император в качестве стратегического плана войны с Францией взял на вооружение план прусского генерала Фуля – последователя известного военного теоретика фон Бюлова. Согласно Бюлову, главным объектом военных действий должна быть не армия противника, а ее коммуникации и базы снабжения. Уклоняясь от генерального сражения и одновременно последовательно разрушая вражеские базы снабжения, можно, по Бюлову, малой кровью выиграть кампанию: подразумевалось, что силы неприятеля неизбежно иссякнут сами собой.
   На этом логическом построении и базировались рекомендации Фуля императору Александру I – разбить все русские силы на три части. Согласно замыслу, 1-я Западная армия под командованием Барклая-де-Толли должна была, медленно отступая, сдерживать войска Наполеона, 2-я Западная армия под командованием Багратиона – громить тылы наступающих французов, а 3-я Резервная армия Тормасова – прикрывать Киев и богатые продовольствием южные районы России.
   Этот замечательный план, правда, полностью игнорировал весь предшествующий опыт наполеоновских войн, в частности излюбленную и многократно опробованную тактику корсиканца – громить противника по частям. Если в иных случаях Наполеону приходилось исхитряться, чтобы заставить противника разъединить свои основные силы, то здесь по рекомендации Фуля русские сами добровольно расчленили все имевшиеся в их распоряжении боевые соединения на три части и расположили их вдалеке друг от друга.
   Если французский стратегический план грешил очевидной легковесностью, то русский (прусский) стратегический план оказался необычайно громоздким и усложненным, он мог быть реализован лишь на бумаге, но не в реальной жизни. Русским предложили воевать уже давно устаревшим и неподъемным прусским двуручным мечом.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →