Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Научное название гориллы - "Горилла Горилла Горилла"

Еще   [X]

 0 

Петр Великий. Деяния самодержца (Масси Роберт)

Известный американский историк подробно рассматривает ход противостояния России и Швеции, победив в котором Петр I превратил свою страну в могущественную империю.

Год издания: 2015

Цена: 109 руб.



С книгой «Петр Великий. Деяния самодержца» также читают:

Предпросмотр книги «Петр Великий. Деяния самодержца»

Петр Великий. Деяния самодержца

   Известный американский историк подробно рассматривает ход противостояния России и Швеции, победив в котором Петр I превратил свою страну в могущественную империю.


Роберт К. Масси Петр Великий. Деяния самодержца

   © «Peter the Great» by Robert K. Massie, 1980
   © Лужецкая Н. Л., перевод на русский язык, 2015
   © Волковский В. Э., наследники, перевод на русский язык, 2015
   © Анисимов Е. В., комментарий, 2015
   © Издание на русском языке, оформление. ООО «Торгово-издательский дом «Амфора», 2015

Часть I
Северная война

Глава 1
Владычица севера

   Балтийское море – северное море. В лучах солнца оно ярко-синее, в дождь и туман – мрачно-серое, а на закате отливает золотом – и тогда все вокруг окрашивается в янтарные тона, под цвет окаменевшей смолы, которую можно найти только на этих берегах. Северная Балтика – это сосновые леса, фьорды красного гранита, галечные пляжи и множество крохотных островков. Южный берег имеет более мягкие очертания: полоса зелени отделена от воды песчаными пляжами, дюнами, болотами и невысокими глинистыми утесами. Протяженные ровные участки, как правило, заканчиваются отмелями и косами, окаймляющими мелководные лагуны – каждая шириной миль в десять и длиной в пятьдесят. По этой болотистой низменности протекают четыре знаменитые в истории реки: Нева, Двина, Висла и Одер – все они несут в море пресные воды, поэтому превалирующее течение направлено из Балтики в океан. Соленой воде трудно проникнуть в Балтийское море, и оттого ни в устье Невы, ни в Рижской бухте, ни у Стокгольма не бывает приливов[1].
   Недостаток соли ведет к избытку льда. Зима приходит на Балтику в конце октября вместе с ночными заморозками и снегопадами. К октябрю иностранные корабли с железом и медью в трюмах и строевым лесом на палубах уходили из Балтики. Местные, балтийские капитаны заводили свои суда в порты, снимали оснастку, а корпуса оставались вмерзшими в лед до весны. К ноябрю небольшие бухты и заливы уже покрывались тонким слоем льда. В конце ноября замерзало море у Кронштадта и Петербурга, а в начале декабря – у Таллина и Стокгольма. Открытое море не замерзало, но дрейфующий лед и частые шторма затрудняли навигацию. Узкий пролив между Швецией и Данией часто забивался плавучими льдами, а в иную зиму покрывался сплошным ледяным панцирем. Воспользовавшись этим, в 1658 году шведская армия прошла по льду и неожиданно атаковала неприятеля – датчан. Северная половина Ботнического залива намертво замерзает с ноября до начала мая.
   Весной Балтика понемногу вновь оживала. В Петров день, в конце июня, начинали прибывать караваны купеческих судов из Амстердама и Лондона. Они плыли по проливу шириной в три мили, оставляя по правому борту невысокие отвесные скалы и знаменитый гамлетовский Эльсинор, а по левому – холмистое шведское побережье. В июне Балтика уже была полна парусов: здесь и голландские купеческие суда с характерными округлыми носами, разрезающими темно-синие воды, с огромными гротами, наполненными ветром; и прочные дубовые английские корабли, плывущие за сосновыми мачтами и рангоутным деревом, дегтем и скипидаром, смолой и льняным полотном для парусов – всем тем, без чего не мог бы существовать Королевский флот. На протяжении короткого северного лета, под прозрачными голубыми небесами, суда бороздили море в разных направлениях, бросали якорь и пришвартовывались в балтийских гаванях. Капитаны сходили на берег, обедали с купцами, матросы пили в кабаках и выбирали себе подружку на ночь.
   Большие и малые портовые города Балтики, с их мощеными улицами и средневековыми каменными зданиями с островерхими крышами, фронтонами, башенками и зубчатыми парапетами, по облику были и по сегодняшний день остаются немецкими. Старинный город Ревель (ныне Таллин) – столица Эстонии – вырос вокруг средневековой цитадели, воздвигнутой на крутом могучем утесе. Вокруг высоких круглых башен вьются быстрые ласточки, а внизу, в парке, раскинувшемся под массивными стенами крепости, под цветущими каштанами и сиренью, играют светловолосые эстонские детишки. Рига – столица Латвии – крупнее и современнее, но исторический «старый город» на берегу Двины также являет собой мир мощеных улочек и немецких пивных, над которыми высятся шпили выстроенных в стиле барокко церквей Святого Петра и Святого Иакова и величественный Домский собор. За городом, вдоль Рижского взморья, на многие мили протянулся широкий белый песчаный пляж, окаймленный дюнами и соснами.
   Во времена Петра архитектура, язык, религия и весь культурный облик маленьких прибалтийских государств и их соседа, российского колосса, были чужды друг другу. Находившиеся вначале под властью тевтонских рыцарей, а впоследствии немецкой аристократии, эти ревностные приверженцы Ганзейского союза и лютеранской церкви сумели сохранить свою культурную и религиозную самостоятельность даже после того, как армия Петра, промаршировав от Полтавы, захватила Ригу, и все эти территории на двести лет оказались в составе Российской империи.
* * *
   К северу, среди лесов и озер, лежит Швеция – государство, которое в петровские времена достигло вершин своего могущества. Швеция простирается на тысячу миль – от побережья Балтики на юге до заполярных областей на севере. Это земля хвойных лесов и березняка, земля 96 000 озер, земля снега и льда. Как и в северной части России, лето здесь короткое и прохладное. Лед образуется в ноябре и ломается в апреле, и только пять месяцев в году температура не опускается ниже нуля по Цельсию. Эта холодная, суровая, прекрасная земля взрастила племя людей упорных и выносливых.
   В XVII столетии обширное пространство Швеции населяло всего каких-то полтора миллиона человек. В основном это были фермерские семейства, обитавшие в простых деревянных домах, пахавшие сохой и носившие домотканую одежду, как повелось испокон веков. Путь от одной фермы до другой, от городка до деревни был долгим и небезопасным. Дороги оставляли желать лучшего, и путешествовать здесь, как и в России, было легче зимой, в санях, когда можно ехать прямо по льду замерзших озер. Спасаясь от ледяных ветров, шведские крестьяне коротали бесконечные зимние дни возле горячих печей или шли париться в общественную баню – самое верное средство, когда продрог до костей.
   Вначале Швеция вывозила богатства своих недр: серебро, медь и железо. Железо, без которого ни война, ни мир обойтись не могут, имело самое большое значение и обеспечивало половину шведского экспорта. Бо́льшая часть торговли велась через столицу – Стокгольм, где в 1697 году насчитывалось около 60 000 жителей. Город стоял на восточном побережье Швеции, окаймленном поясом островков, защищавших береговую линию от открытого моря. Наиболее густо острова расположены в том месте, где Ботнический залив соединяется с Балтийским морем. Чтобы попасть в Стокгольм с моря, нужно преодолеть сорок пять миль по основному фарватеру Сальтшён, минуя бесчисленные острова. Здесь, в месте слияния рек, озер и Сальтшён, был выстроен средневековый Стокгольм – обычный небольшой город за крепостной стеной, с узкими извилистыми улочками, островерхими крышами и тонкими церковными шпилями, похожий на любой город Северной Германии и Прибалтики.
   В XVII веке Стокгольм стал важным торговым портом. Голландские и английские купеческие суда заполняли гавань и швартовались у широкого причала, чтобы загрузиться шведским железом и медью. По мере того как множилось число доков, верфей, рынков и банковских учреждений, город разрастался, занимая соседние острова. С ростом богатства церковные шпили и крыши общественных зданий покрывались медью, отсвечивавшей золотым багрянцем в лучах заходящего солнца. Во дворцы и особняки знати проникал изысканный вкус Версаля. Суда, отплывавшие с грузом шведского железа, возвращались назад, из Амстердама и Лондона, с английской ореховой мебелью, французскими позолоченными стульями, голландским дельфтским фарфором, итальянской и немецкой стеклянной посудой, обоями с золотым тиснением, коврами, тончайшим полотном и столовым серебром изящной работы.
   В основе богатства страны, наряду с железом и медью, лежали обширные имперские владения. XVII век был для Швеции веком ее величия. С 1611 года, когда на престол взошел семнадцатилетний Густав Адольф, до 1718 года, когда погиб Карл XII, Швеция переживала лучшие времена своей истории. Шведские владения занимали все северное побережье Балтики и ключевые территории вдоль южного берега. В состав империи входили Финляндия и Карелия, Эстония, Ингрия и Ливония – то есть все земли, омываемые водами Ботнического и Финского заливов. Швеция владела западной Померанией и морскими портами – Штеттином (Щецином), Штральзундом и Висмаром на северо-германском побережье. Ей подчинялись Бременское и Верденское епископства, располагавшиеся к западу от полуострова Ютландия, занятого Данией, и открывавшие шведам прямой выход в Северное море. Кроме того, империи принадлежало большинство островов Балтийского моря.
   Еще более важное значение для Швеции, нежели территория, имела торговля. Сине-желтый государственный флаг Швеции горделиво реял над устьями всех (за исключением одной) рек, впадающих в Балтийское море, – Невы, несущей воды в Финский залив, Двины (Даугавы), впадающей в море на болотистой низине вблизи Риги, и Одера, впадающего в Балтику у Штеттина. Лишь устье Вислы, которая протекала по территории Польши и впадала в Балтийское море в районе Данцига (Гданьска), не принадлежало Швеции.
   То, что эти территории находились под властью шведской короны, было заслугой прославленных шведских военачальников и мужественных солдат. Первым и величайшим из полководцев был Густав Адольф – Лев Севера, спаситель протестантства в Германии, неутомимый воин, дошедший со своей армией до Дуная; он погиб в тридцать восемь лет, возглавляя кавалерийскую атаку в победоносной битве при Лютцене[2]. Тридцатилетняя война, продолжавшаяся и после его гибели, увенчалась Вестфальским миром, который щедро вознаградил усилия Швеции: она приобрела германские провинции и вместе с ними – контроль над устьями Одера, Везера и Эльбы. Присоединение этих германских территорий породило странную ситуацию, при которой Швеция – протестантская владычица Севера – управляла частью Священной Римской империи и участвовала в работе имперского сейма. Помимо номинальной власти, эти владения давали Швеции нечто гораздо более важное: доступ к Центральной Европе. Обладая плацдармом на континенте, она могла направлять свои армии в глубь Европы, и это делало ее силой, с которой приходилось считаться в вопросах войны и мира.
   Словом, Швеция представляла собой великую державу, не лишенную, однако, и слабостей. Чересчур увлекшись завоеваниями, она разрослась сверх меры. Впрочем, преимуществ у нее было немало: трудолюбивый народ, дисциплинированные солдаты, короли, с блеском выступавшие в роли полководцев. И все же, чтобы сохранить достигнутое, ей требовалась осмотрительность. Силы нации нужно было беречь, а не ввязываться в новые, сумасбродные авантюры. Пока шведские монархи понимали это и действовали с оглядкой, у них имелись все основания полагать, что Швеция надолго, если не навсегда, останется владычицей Севера.
* * *
   Причины Северной войны коренятся в истории и экономике – не только в страстном стремлении Петра получить доступ к морю. Борьба между Россией и Швецией за обладание землями по берегам Финского залива насчитывает не одно столетие. С XIII века Швеция враждовала с Новгородской республикой и Московским княжеством. Карелия и Ингрия, располагавшиеся к северу и югу от Невы, были исконными русскими землями[3]. Русский полководец Александр Невский одержал победу над шведами на Неве в 1240 году (за что его и прозвали «Невский»). Во время Смуты, последовавшей за кончиной Ивана Грозного, Швеция захватила обширную территорию, на которой находился и Новгород. В 1616 году Швеция вернула Новгород, но продолжала контролировать всю береговую линию с помощью таких крепостей, как Нотебург на Ладожском озере, Нарва и Рига, по-прежнему лишая Россию выхода к морю. Царь Алексей Михайлович предпринял попытку отвоевать захваченные земли, но был вынужден оставить эту затею. Его куда больше беспокоил конфликт с Польшей, а выступать одновременно против Польши и Швеции Россия не могла. Русско-шведским мирным договором в Кардисе[4] в 1661 году было закреплено право Швеции на владение этими землями.
   Однако мысль об их возвращении не оставляла Петра. Оттого что они находились в руках у иноземцев, Россия несла значительные экономические потери. Обильный поток русских товаров тек через принадлежавшие Швеции порты Риги, Ревеля и Нарвы, где их облагали высокими пошлинами во благо шведской казне. Ну а кроме всего прочего, море неудержимо притягивало Петра. Побывав в Вене, он понял, что, поскольку император настроен на мир, а воевать с Османской империей в одиночку невозможно, доступ к Черному морю для него закрыт. Но совсем рядом – Балтийское море, его волны плещутся о берег всего лишь в нескольких верстах от русской границы, и оно могло бы служить прямым путем в Голландию, Англию и другие западные страны. И когда Петру представилась возможность вернуть эти территории, начав войну против юного шведского короля в союзе с Польшей и Данией, искушение оказалось непреодолимым.
   Возможно, война бы и не началась, если бы судьба неожиданно не выдвинула на сцену фанатичного человека, который поднес фитиль к пороховой бочке. Иоганн Рейнгольд Паткуль был патриотом без родины. Он принадлежал к старинному ливонскому дворянству – напористым потомкам тевтонских рыцарей, которые некогда завоевали Ливонию, Эстонию и Курляндию и владели ими до середины XVI столетия. Не выдержав тяжелых ударов, нанесенных Иваном Грозным, Тевтонский орден распался и Ливония оказалась под властью Польши[5]. Поляки проводили жесткую политику – настаивали на употреблении польского языка, соблюдении польских законов, насаждали католицизм, в результате чего ливонские протестанты стали искать защиты у своих единоверцев в Швеции. В 1660 году после длительной борьбы Ливония стала одной из шведских провинций, и на нее распространялась политика шведского королевства, в том числе широко известная и встречавшая повсеместное сопротивление практика редукции[6] Карла XI. После ранней кончины Густава Адольфа шведская аристократия быстро усилила свое, правда относительное, влияние в государстве, чем вызвала ненависть других слоев населения. Когда Карл XI взошел на трон, и он, и шведский парламент (риксдаг) были убеждены в необходимости уменьшить влияние аристократии, предоставив королю абсолютную власть. Этого можно было добиться, потребовав возвращения короне многочисленных земель, ранее переданных в пользование дворянству. Дворяне же привыкли воспринимать эти земли как свои наследственные владения. Редукция, проводившаяся с 1680 года, осуществлялась сурово и непреклонно не только по отношению к самой Швеции, но и ко всем провинциям Шведской империи, включая Ливонию. Эта политика болезненно воспринималась в Ливонии, ведь всего двумя годами ранее Карл XI торжественно подтвердил права ливонских баронов и обещал не ущемлять их никакой редукцией, даже если она и будет проводиться в Швеции. Бароны воспротивились конфискации и направили эмиссаров в Стокгольм ходатайствовать о своем деле.
   Одним из этих эмиссаров был Паткуль. Физически сильный, привлекательный, образованный, он говорил на многих языках, писал по-гречески и по-латыни и слыл к тому же опытным офицером. Но при этом он был вспыльчив, жесток, непреклонен в достижении цели. Когда он говорил, его отвага и страстная убежденность в правоте своего дела внушали слушателям ощущение, что перед ними личность сильная и незаурядная. Тронутый его красноречием, Карл XI коснулся плеча Паткуля со словами: «Ты говорил о своей родине как честный человек. Благодарю тебя». Однако король вновь подтвердил, что редукция – «государственная необходимость», и заявил, что для Ливонии не может быть сделано исключения. Паткуль вернулся в Ливонию, сочинил пламенное послание и отправил его в Стокгольм. Содержание послания сочли изменническим и заочно приговорили Паткуля к отсечению правой руки и головы. Но он ускользнул от шведских офицеров, посланных его арестовать, и начал скитаться по Европе, пытаясь найти какой-нибудь способ освободить родину. Шесть лет он мечтал о создании антишведской коалиции, которая могла бы дать Ливонии независимость или хотя бы восстановить силу ливонского дворянства. Когда Карл XI умер и на трон взошел пятнадцатилетний юноша[7], казалось, что такая возможность наконец представилась.
   Паткуль был нетерпелив, но мыслил он реалистично; чтобы сбросить шведское иго, маленькой провинции придется принять помощь и, вероятно, оказаться под властью другой могущественной державы. Самым подходящим покровителем казалась Польша – республика, где находившаяся у власти шляхта выбирала короля. При такой ослабленной системе, размышлял Паткуль, у ливонского дворянства будет больше шансов сохранить свои права. Помимо всего прочего, недавно избранный польский король Август Саксонский сам был немец, что позволяло надеяться на его благожелательное отношение к германскому дворянству Ливонии.
   В октябре 1698 года Паткуль тайно прибыл в Варшаву и принялся убеждать Августа взять на себя инициативу в формировании антишведского союза. Паткуль уже побывал у короля Дании Фредерика IV и убедился, что тот не против такого альянса. Датчане так и не смирились с потерей территории в южной Швеции[8], отвоеванной у них Густавом Адольфом, и надеялись, что наступит время, когда Эресунн (Зунд) – пролив, отделяющий Балтийское море от Северного и Данию от Швеции, – можно будет назвать «рекой, протекающей по владениям короля Дании». Кроме того, у датчан вызывало тревогу и беспокойство присутствие шведских войск на территории герцога Гольштейн-Готторпского возле их южных границ.
   Август заинтересовался предложением Паткуля, и особенно его заявлением, что ливонское дворянство готово признать Августа своим королем с правом наследования. Это открывало перед ним блестящие перспективы. Горячим желанием Августа было сделать польский престол из выборного наследственным. Он надеялся, что, захватив Ливонию с помощью саксонских войск и присоединив ее, как свое наследственное владение, к Речи Посполитой, он получит поддержку шляхты и сможет навсегда закрепить за собой и своими потомками польский трон. Паткуль всячески подогревал нетерпение Августа. Оценивая возможную реакцию крупнейших европейских держав на подобную войну – предмет особого беспокойства Августа, – Паткуль пришел к выводу о том, что Австрия, Франция, Голландия и Англия, несомненно, «пошумят по поводу ущерба, причиняемого торговле, но, скорее всего, практических шагов предпринимать не станут». Чтобы окончательно склонить Августа на свою сторону, Паткуль заверил короля в том, что завоевать Ливонию будет несложно, и даже представил ему точное описание укреплений Риги – города, который должен был служить главным объектом устремлений Августа.
   Результат усилий Паткуля превзошел самые смелые его ожидания. Между Данией и Польшей был подписан договор о совместном выступлении против Швеции[9]. Фредерик IV должен был очистить провинции Шлезвиг и Гольштейн от шведских войск, а затем вторгнуться через пролив в Сканию – самую южную из провинций Швеции. Августу предстояло в январе или в феврале 1700 года ввести саксонские войска в Ливонию и попытаться внезапным ударом захватить Ригу. Таким образом, шведским войскам пришлось бы драться одновременно в Северной Германии, в Прибалтике и в самой Швеции. Союзники рассчитывали на то, что шведская империя попросту развалится, поскольку слишком юный король не сможет объединить народ и возглавить армию. И наконец, Паткуль предложил привлечь к войне против Швеции еще одного союзника – русского царя Петра. Вторжение русской армии в Ингрию на берегу Финского залива отвлекло бы на себя какие-то силы шведов. Петр также мог бы предоставить деньги, провиант и людей, чтобы поддержать саксонские войска при осаде Риги. Ни Паткуль, ни союзники не возлагали особых надежд на боеспособность русских войск, но рассчитывали, что отсутствие этого качества они восполнят количеством. «Русская пехота более всего пригодна для того, чтобы сидеть в траншеях и подставлять себя под неприятельские выстрелы, – утверждал Паткуль, – тогда как королевские [короля Августа] войска можно было бы сохранить, используя в качестве прикрытия», – иными словами, русские войска должны были послужить пушечным мясом.
   Заговорщиков волновало, что после вторжения в прибалтийские провинции русские войска будет нелегко убедить уйти оттуда. «Абсолютно необходимо, – предупреждал Паткуль, – связать руки царя таким образом, чтобы он не выхватил у нас из-под носа жаркое, которое мы насадим на вертел, то есть чтобы он не овладел Ливонией и не шел дальше Нарвы, ибо в этом случае он мог бы угрожать центральной Ливонии и захватить Дерпт [Тарту], Ревель и всю Эстонию едва ли не прежде, чем об этом стало бы известно в Варшаве».
   Под именем Киндлера Паткуль в числе двенадцати саксонских инженеров, нанятых царем, прибыл из Варшавы в Москву, сопровождая личного представителя Августа генерала Георга фон Карловича, чтобы попытаться склонить Петра на свою сторону[10]. Но в Москве оба заговорщика попали в весьма необычную ситуацию. Шведы, почуяв, что против них сколачивается союз, и желая умиротворить Петра, летом 1699 года направили в Москву пышное посольство, которое должно было объявить о вступлении на трон короля Карла XII и просить подтвердить и возобновить все ранее существовавшие договоры, как это всегда делалось при вступлении на трон нового монарха. Великолепие шведского посольства должно было сгладить то неприятное впечатление, которое осталось у Петра после посещения Риги в 1697 году. Когда в середине июня посольство прибыло на русскую границу, дядя царя Лев Нарышкин встретил гостей почтительно, но предупредил, что послам придется подождать возвращения царя, который со своим флотом находится под Азовом.
   Вернувшись в начале октября в Москву, Петр оказался в непростом положении. Его ожидали сразу две делегации: официальное шведское посольство просило подтвердить существовавшие мирные соглашения, тогда как тайное польское посольство Карловича и Паткуля просило его пойти войной на Швецию. Затем в течение нескольких недель велись параллельные переговоры. Официальные – и нежелательные – переговоры со Швецией проходили открыто в Посольском приказе, тогда как серьезные тайные переговоры с Карловичем проводил лично Петр в Преображенском в присутствии лишь Федора Головина и переводчика – Петра Шафирова.
   Шведам было известно о присутствии Карловича и о том, что готовится какое-то соглашение – мирный договор, как они полагали. Об истинном положении дел они не догадывались. Чтобы усыпить бдительность шведов, Петр принял послов с большим почетом, они же преподнесли ему конный портрет их юного короля. Для пущей правдоподобности Петр пошел на формальное подтверждение заключенных ранее договоров со Швецией, но, чтобы несколько успокоить совесть, он уклонился от целования креста на церемонии подписания. Когда шведские послы заметили эту уловку и указали на нее, Петр объяснил, что он уже поклялся соблюдать все договоры при восшествии на престол и что русский обычай не позволяет клясться дважды. 24 ноября шведские послы получили последнюю аудиенцию у царя. Петр был приветлив и вручил им официальное послание к королю Карлу XII, подтверждавшее мирные соглашения между Швецией и Россией.
   Между тем миссия Карловича и Паткуля продвигалась успешно. Петр принял Карловича и прочел врученный ему документ, автором которого, возможно, был Паткуль (сам Паткуль по-прежнему сохранял инкогнито): в ответ на заключение союза Август обязался поддержать притязания России на Ингрию и Карелию. Затем Петр призвал датского посланника Гейнса, который был посвящен в тайну этих переговоров, поскольку Дания уже подписала союзнический договор с Польшей. Гейнс подтвердил обязательства, содержавшиеся в документе. Таким образом, всего три дня спустя после отъезда шведского посольства из Москвы Петр подписал договор, по которому обещал, если сможет, двинуть свои войска на Швецию не позднее апреля 1700 года. Царь намеренно уклонился от указания точной даты и включил в договор пункт, в соответствии с которым выступление России должно было последовать только после подписания мира или перемирия между Россией и Турцией. Когда договор был подписан, Паткуля, который до сих пор держался в тени, наконец представили царю. Двумя неделями позже Карлович отбыл из Москвы в Саксонию, намереваясь проехать через Ригу и, пользуясь случаем, осмотреть городские укрепления.
* * *
   Петр, обязавшись выступить против одной из сильнейших военных держав Европы, немедленно взялся за грандиозную работу по подготовке к войне. Со времени путешествия на Запад его больше всего интересовал флот. Но теперь ему пришлось переключить внимание со строительства судов на подготовку нужного количества орудий, пороха, подвод, лошадей, обмундирования и солдат. Поскольку стрелецкое войско было дезорганизовано и от него осталось всего несколько полков, основу профессиональной армии Петра составляли теперь четыре полка гвардии: Преображенский, Семеновский, Лефортовский и Бутырский[11]. Таким образом, если Петр собирался выполнить данное Августу обещание, он должен был в течение трех месяцев создать новую армию – набрать солдат, обучить их, снарядить и поставить в строй.
   Петр действовал быстро. Был выпущен указ, обращенный ко всем светским и духовным землевладельцам. Всем светским землевладельцам предписывалось направить на царскую службу по одному рекруту с каждых пятидесяти крестьянских дворов, расположенных в их владениях. Монастыри и прочие церковные землевладельцы были обложены более суровой повинностью – поставить одного рекрута с двадцати пяти дворов. Петр также объявил набор добровольцев среди вольных жителей Москвы, пообещав хорошую плату: одиннадцать рублей в год и водочное довольствие. Новобранцам было указано явиться на смотр в Преображенское в течение декабря и января, и почти всю зиму они стекались в лагерь Петра. По образцу четырех гвардейских полков необходимо было сформировать двадцать семь новых полков численностью от двух до четырех батальонов в каждом. Теперь Петру особенно недоставало Патрика Гордона. Шотландец, с его бесценным опытом, был бы незаменим, а так Петру приходилось самому руководить обучением новобранцев. Ему помогали командир гвардии генерал Автомон Головин и генерал Адам Вейде. Князь Аникита Репнин тем временем был направлен для набора и подготовки войск на нижнюю Волгу.
   Хотя командиры трех вновь созданных корпусов – Головин, Вейде и Репнин – были русскими подданными, всеми полками командовали иностранцы; некоторые из них участвовали в Крымских и Азовских походах, другие были только недавно завербованы на Западе. Труднее всего оказалось договориться с русскими командирами старшего поколения, которые в большинстве своем попросту не желали идти на войну. Чтобы заменить уволенных со службы, в армию были зачислены офицерами многие придворные. На первый взгляд они так быстро усваивали воинскую науку, что Петр не удержался от восклицания (несколько преждевременного): «Зачем мне тратить деньги на чужеземцев, когда у меня свои не хуже!» Впоследствии в армию влились чуть не все стольники и постельничие, состоявшие при дворе.
   Новобранцев экипировали по немецкому образцу – в мундиры темно-зеленого сукна и треуголки. Их вооружили мушкетами и багинетами, и началась муштра: солдат обучали маршировать в ногу, разворачиваться в шеренгу, держать строй и стрелять по команде. Артиллерия – внушительная благодаря тому, что король Карл XII подарил царю триста пушек для войны против турок[12], – находилась под командованием грузинского царевича Александра Имеретинского. Царевич сопровождал Петра в его поездке в Голландию и изучал артиллерийское дело в Гааге. Генерал Вейде, который прежде служил в армии принца Евгения Савойского, составил Воинский устав, предусматривавший суровое наказание за нарушения армейской дисциплины.
   Всю весну 1700 года Петр разрывался между двумя войнами – той, которую он желал бы наконец закончить, и той, которую желал бы поскорее начать. Во время переговоров с турками в феврале 1700 года из Константинополя стали доходить столь угрожающие слухи, что Петр решил: необходимо готовиться к новой войне с султаном. Он оставил в Преображенском проходившие обучение полки, а сам помчался в Воронеж, где работал не покладая рук, чтобы подготовить флот к войне. К концу апреля в присутствии царского сына, сестры и многочисленных бояр произошел спуск на воду 64-пушечного корабля «Предестинация», в постройке которого участвовал сам Петр.
   Пока царь находился в Воронеже, оба его балтийских союзника нанесли Швеции запланированные удары. В феврале 14-тысячная саксонская армия неожиданно вторглась в Ливонию и осадила хорошо укрепленную рижскую крепость. Шведы контратаковали и отбросили наступавших, при этом погиб генерал Карлович. Петр был раздосадован, особенно поведением Августа: король, по его мнению, должен был стать во главе своих войск и лично вести их на Ливонию, вместо того чтобы отсиживаться в Саксонии и «развлекаться с женщинами».
   В марте другой союзник Петра, Фредерик IV, с 16-тысячной армией вторгся на расположенную к югу от Дании территорию герцога Гольштейн-Готторпского и осадил город Теннинг. Теперь, как никогда, требовалось, чтобы Петр внес свой вклад наступлением на Ингрию. Но у царя были связаны руки. «Жаль, – говорил он Головину, – но поделать ничего нельзя, пока нет вестей из Константинополя».
   Той весной слухи о подготовке турок становились все настойчивее и тревожнее. Петр был настолько обеспокоен, что решил вновь официально подтвердить свои добрые отношения со Швецией. Чтобы развеять слухи о его тайных договорах с Данией и Польшей и заверить шведов в своих благих намерениях, он предложил направить в Стокгольм русское посольство. Томас Книпперкрона, шведский посланник в Москве, пребывал в полном неведении относительно тайных переговоров, которые велись прошлой осенью буквально у него под носом. Он искренне обрадовался намечавшемуся посольству, и Петр умело сыграл на его доверчивости. На следующий день после своего возвращения из Воронежа в Москву царь призвал Книпперкрону, набросился на посла с шутливыми упреками: зачем его жена в письме к дочери писала, будто все шведы в Москве пребывают в ужасе оттого, что русская армия собирается вторгнуться в Ливонию? (Дочь посланника, гостившая в Воронеже, показала царю письмо матери.) «Твоя дочь так горько плакала, что я насилу ее успокоил, – сказал Петр. – Уж не думаешь ли ты, что я начну неправую войну против свейского короля и нарушу вечный мир, только что мною обещанный?» Книперкрона умолял царя простить его жену. Петр дружески обнял посланника и клятвенно пообещал, что если польский король овладеет Ригой, то он, Петр, сам «вырвет ее у него из рук». Полностью успокоенный Книперкрона сообщил в своей депеше в Стокгольм, что царь и не помышляет о нападении на Швецию[13].
   Прошла весна, потом июнь, июль – а из Константинополя по-прежнему не было вестей. 15 июля Петр принял саксонского посланца генерал-майора барона Лангена. Август, который наконец присоединился к своей армии, осаждавшей Ригу, умолял царя начать военные действия. По словам Лангена, «царь выслал своих министров из комнаты и со слезами на глазах сказал мне на ломаном голландском, как он опечален тем, что заключение мира с Турцией задерживается… Он сказал, что приказал своему послу заключить мир или перемирие наискорейшим образом, даже и к собственной невыгоде, чтобы развязать себе руки и иметь возможность помочь своим союзникам». Наконец 8 августа прибыло известие из Константинополя: 3 июля было подписано перемирие сроком на тридцать лет. Курьер Украинцева спешил изо всех сил и добрался из Константинополя до Москвы за тридцать шесть дней.
   Петр получил долгожданную свободу действий и больше не медлил. Вечером того дня, когда пришла депеша от Украинцева, в Москве был устроен грандиозный фейерверк в честь заключения перемирия с Турцией. Утром следующего дня с Красного крыльца в Кремле было объявлено о начале войны со Швецией. Указ гласил: «Великий Государь указал, за многие неправды свейского короля, и в особенности за то, что во время государева шествия через Ригу чинились ему многие противности и неприятства, идти на свейские города ратным людям войною». Называлась и непосредственная цель войны – вернуть России Ингрию и Карелию, «Божией Милостью издревле принадлежавшие России и отторгнутые во время Беспокойства и Смуты». В тот же день Петр направил Августу послание, в котором уведомлял его о произошедших событиях и сообщал: «Надеемся в помощи Божией, что Ваше Величество инако, разве пользы, не увидите».
* * *
   Так началась Северная война, или, по словам Вольтера, «знаменитая война на Севере». На протяжении двадцати лет два монарха – Петр и Карл – будут вести поединок, исход которого определит судьбу двух империй. Вначале, с 1700 по 1709 год, Петр будет обороняться, подготавливая себя, армию и страну к тому времени, когда вся боевая мощь Швеции обрушится на его патриархальное царство. Несмотря на военное лихолетье, Россия будет продолжать свои преобразования. Но это будут не тщательно спланированные и методически осуществляемые реформы, а скорее отчаянные, поспешные меры, продиктованные необходимостью во что бы то ни стало устоять против безжалостного неприятеля. Позже, после Полтавы, стороны поменяются местами, но оба монарха будут по-прежнему продолжать борьбу: один – подстрекаемый зачастую бесполезными политическими союзами, в которых он и сам уже не мог разобраться, другой – движимый страстным желанием расквитаться за свое поражение и остановить крушение своей империи.

Глава 2
Пусть решают пушки

   Русский царь Петр, шведский король Карл, король Дании Фредерик, польский король Август, король Франции Людовик, Вильгельм Английский, Леопольд Австрийский и большинство других королей и принцев той эпохи рано или поздно всегда выносили свои разногласия на суд войны. В XVII и XVIII столетиях, точно так же как и в XX, войне отводилась роль международного арбитра в спорах между народами. Соперничество династий, установление границ, право на обладание городами, крепостями, торговыми путями и колониями – все решалось с помощью войны. Как лаконично сформулировал эту аксиому один из молодых придворных Людовика XIV: «Пушки – самые беспристрастные судьи. Их суждения метки, и они – неподкупны».
   На протяжении пятидесяти лет – всю вторую половину XVII века – самой могущественной и вызывавшей наибольшее восхищение в Европе была французская армия. По количеству солдат она намного превосходила любую другую европейскую армию. В мирное время Франция содержала постоянную армию в 150 000 человек, а в годы войны численность ее возрастала до 400 000. Во время войны за Испанское наследство восемь больших армий под командованием маршалов Франции одновременно вели военные действия в Нидерландах, на Рейне, в Италии и в Испании. Попечением короля и его военного министра Лувуа французские солдаты были обучены, вооружены и снаряжены лучше всех в Европе. Благодаря таким генералам, как Тюренн, Конде и Вандом, им постоянно сопутствовал успех. Сокрушительный удар, который герцог Мальборо нанес маршалу Таллару при Бленхейме (Гохштедте) не без помощи принца Евгения Савойского, сражавшегося на стороне герцога, было первым крупным поражением французских войск, начиная со Средних веков[14].
   Это было время, когда численность, огневая мощь и разрушительная сила всех армий стремительно возрастала. По мере того как энергичные министры финансов увеличивали налоговую основу для содержания армий, становилось возможным выставлять на поле битвы все большее количество войск. В первой половине XVII века в европейских баталиях с обеих сторон могли участвовать не более 25 000 солдат. В 1644 году при Марстон-Муре – решающем сражении гражданской войны в Англии – Кромвель выставил 8000 человек против равного количества войск Карла I. Шестьдесят пять лет спустя при Мальплаке Мальборо вел 110 000 союзных войск против 80 000 французов[15]. На вершине своей военной мощи Швеция, при собственном населении в полтора миллиона человек, содержала армию в 110 000 солдат. Петр, даже после роспуска дезорганизованного нерегулярного дворянского ополчения, которое он получил в наследство от Софьи и Голицына, в конечном итоге создал и обучил совершенно новую армию численностью 220 000 человек.
   Хотя в эпоху непрерывных войн воинская повинность для всех сословий стала необходимым средством пополнения армейских рядов, большинство армий этого периода все же состояло из профессиональных солдат. Многие из них – и офицеры, и рядовые – были иностранными наемниками: в то время солдат по собственному усмотрению мог вступить в любую армию и воевать против кого угодно, кроме своего короля. Зачастую короли и принцы, придерживавшиеся нейтралитета, поставляли целые полки наемников для воюющих соседей. Так, во французской армии были швейцарские, шотландские и ирландские полки, в голландской армии – датские и прусские, а в армии империи Габсбургов служили представители всех германских государств. Некоторые офицеры переходили из одной армии в другую с такой же легкостью, с какой современные клерки меняют место работы, но ни те, у кого они служили раньше, ни их будущие наниматели, не видели в этом ничего предосудительного. Мальборо, будучи двадцатичетырехлетним полковником, служил у маршала Тюренна, выступал против голландцев и на большом параде удостоился похвалы самого Людовика XIV. Впоследствии, командуя армией, состоявшей в основном из голландцев, Мальборо чуть было не скинул с трона Короля-Солнце. Некоторое время – до и после вступления Петра на трон – старшие офицеры русской армии почти сплошь были иностранцы; если бы не они, царь выводил бы на поде боя не войска, а толпу мужиков.
   Обычно профессиональные солдаты вели военные действия согласно общепринятым правилам. Так, почти без исключений соблюдался сезонный ритм: лето и осень отводились для военных кампаний и сражений, зима и весна – для отдыха, вербовки и пополнения всяческих запасов. В основном эти правила диктовались погодой, урожаем на полях и состоянием дорог. Каждый год армии ждали, пока стает снег и зазеленеют луга, чтобы было достаточно свежей зеленой травы для кавалерийских и обозных коней. В мае и июне, едва подсыхала дорожная грязь, длинные колонны людей и обозов приходили в движение. Проводить маневры, осаждать крепости и ввязываться в сражения генералы имели возможность до октября. К ноябрю, с первыми морозами, войска начинали переходить на зимние квартиры. Эти почти ритуальные правила неукоснительно соблюдались в Западной Европе. Десять лет подряд, пока длилась кампания на континенте во время войны за Испанское наследство, Мальборо ежегодно оставлял армию в ноябре и до весны возвращался в Лондон. В те же самые месяцы старшие французские офицеры возвращались в Париж или Версаль. Давно исчезнувшим атрибутом тех цивилизованных войн были паспорта-пропуски, выдаваемые заслуженным офицерам для проезда по территории неприятеля кратчайшим путем к месту зимнего отпуска. Рядовые, разумеется, подобными привилегиями не пользовались. Для них вопрос о побывке дома до конца войны вообще не стоял. Если им везло, они в течение самых холодных месяцев располагались на постой в городах. Однако гораздо чаще они оказывались в переполненных ветхих казармах и бараках зимних лагерей, где становились добычей стужи, болезней и голода. По весне свежие пополнения рекрутов восстанавливали потери в рядах.
   В то время армии на марше двигались медленно, даже когда их продвижение не встречало препятствий. Немногие армии могли пройти в день более десяти миль, обычный же дневной переход составлял пять. Исторический бросок Мальборо от Нидерландов вверх по Рейну в Баварию перед сражением при Бленхейме в то время сочли «молниеносным» – 250 миль было пройдено за пять недель. Обычно движение замедляла артиллерия. Лошади, с трудом тянущие тяжеленные, громоздкие пушки, колеса которых оставляли на дорогах устрашающие рытвины, просто не могли двигаться быстрее.
   Армии продвигались длинными колоннами, батальон за батальоном; впереди и по флангам кавалерийский заслон, в хвосте подводы, фуры и зарядные ящики для пушек. Обычно армия пускалась в путь с восходом солнца и становилась на бивуак под вечер. Ежедневная разбивка лагеря на ночь требовала почти столько же усилий, сколько и дневной переход. Нужно было поставить рядами палатки, распаковать поклажу, развести костры для приготовления пищи, наносить воды для людей и животных и отвести лошадей пастись. Если неприятель был неподалеку, место для лагеря приходилось подыскивать особенно тщательно и затем еще сооружать временные земляные укрепления с деревянным частоколом – на случай возможного нападения. А наутро, чуть свет, не успевших отдохнуть людей уже поднимали, и в предрассветном сумраке приходилось сворачивать лагерь и снова грузить все на подводы для следующего дневного перехода.
   Разумеется, не все, даже самое необходимое, можно было увезти в обозе. Армия численностью от пятидесяти до ста тысяч человек могла содержать себя, лишь двигаясь по плодородной местности и за счет этого удовлетворяя многие из своих нужд или получая дополнительные припасы водным путем. В Западной Европе большие реки служили главными дорогами войны. В России реки текут на север и на юг, а военные действия русских и шведских войск развивались в направлении восток – запад, поэтому водные пути имели меньшее значение и зависимость армий от вещевых обозов и местного фуражирования была сильнее.
   В Западной Европе военные кампании велись, как правило, неспешно. Были популярны осады – их явно предпочитали значительно большему риску и неприятным сюрпризам, которые сулило сражение в открытом поле. Осадные операции проводились с ювелирной, почти математической точностью; в любую минуту командующий и одной и другой стороны мог ответить на вопрос, как обстоят дела на данный момент и как они будут развиваться дальше. Людовик XIV был горячим приверженцем осадных операций: тут не было опасности потерять большую армию, созданную ценой немалых усилий и огромных затрат. К тому же они позволяли и ему самому поучаствовать в Марсовых забавах без риска для жизни. И наконец, в распоряжении Короля-Солнце был крупнейший в истории военного дела мастер фортификации и осадного искусства – Себастьен де Вобан. Служа своему государю, он успешно провел осаду пятидесяти городов и везде добивался успеха, а построенные им укрепления считались образцовыми на протяжении всего столетия. Вдоль всей границы Франции выросла густая сеть крепостей – от отдельных сугубо военных фортов до больших укрепленных городов. Все эти крепости, идеально приспособленные к особенностям местности, не только великолепно соответствовали своему назначению, но были подлинными произведениями искусства. Обычная их форма – гигантская звезда, при этом каждая стена располагалась так, что была защищена от продольного (анфиладного) артиллерийского или, по меньшей мере, мушкетного флангового огня. Каждый угол звезды представлял собой самостоятельный форт с собственной артиллерией, гарнизоном, тайными ходами для неожиданных вылазок. Могучие каменные стены были окружены рвами в двадцать футов глубиной и сорок футов шириной, также выложенными камнем, перед которыми наступавшая пехота чувствовала себя очень неуютно. Когда строились эти крепости, французские армии вели наступательные действия, и эти исполненные грозного величия сооружения с массивными, украшенными золочеными королевскими лилиями воротами, предназначались не для пассивной обороны, а для того, чтобы служить опорными пунктами французских полевых армий. Впоследствии, когда войска Мальборо рвались к Парижу и Версалю, укрепления Вобана сохранили Людовику его трон.
   Сам Король-Солнце отдавал должное своему маршалу: «Город, обороняемый Вобаном, неприступен; город, осаждаемый Вобаном, уже взят»[16]. Осадные операции под руководством Вобана были подобны безукоризненно поставленным и разыгранным по часам театральным представлениям. Окружив крепость неприятеля, войска Вобана начинали рыть серию зигзагообразных траншей, постепенно подбираясь к стенам. Вобан с математической точностью рассчитывал углы обстрела и располагал окопы таким образом, чтобы огонь со стен крепости практически не наносил урона пехоте, которая подкапывалась все ближе и ближе. Тем временем артиллерия осаждающих день и ночь вела огонь по укреплениям, заставляя умолкнуть пушки защитников и пробивая бреши в стенах. В момент штурма пехотинцы устремлялись из окопов и, засыпая рвы фашинами – тугими вязанками хвороста, – преодолевали их и врывались в проломы в изрешеченных стенах. Однако осады нечасто достигали этого кульминационного момента. Когда становилось очевидным, что крепость обречена, осажденные, в соответствии со строгим этикетом, которого придерживались обе стороны, были вольны согласиться на почетную капитуляцию, причем не только неприятель, но и их собственное правительство ничего другого в этой ситуации от них и не ждали. Но если нерасчетливые или чересчур пылкие защитники отказывались сдаться, тем самым вынуждая нападавших идти на приступ, теряя время и людей, захваченный город подвергался насилию и разграблению и предавался огню.
   Искусство Вобана навсегда осталось непревзойденным. Однако в те времена (как, впрочем, и сейчас) крупнейшие полководцы – Мальборо, Карл XII, принц Евгений – предпочитали вести маневренную войну. Величайшим из них, несомненно, был Джон Черчилль, герцог Мальборо, который с 1701 по 1711 год командовал коалиционными европейскими армиями в войнах против Людовика XIV. Не было сражения, которое бы он проиграл, и не было крепости, которая бы перед ним устояла. За десять лет войны, сражаясь с одним за другим маршалами Франции, он победил их всех, и когда в результате политических изменений в Англии лишился командования, его войска неудержимо двигались сквозь барьер мощных укреплений Вобана прямо на Версаль. Мальборо не довольствовался обычной, ограниченной стратегией того времени, и устремления его простирались много дальше покорения отдельной крепости или города. Он был убежденным сторонником решительных, крупномасштабных действий, хотя бы и сопряженных с большим риском. Его целью было уничтожить французскую армию и посрамить Короля-Солнце на поле боя. Он был готов рискнуть, поставив судьбу провинции, кампании, войны и даже королевства в зависимость от исхода одного дня. Мальборо был наиболее удачливым и разносторонним начальником своего времени. Он был одновременно полевым командиром, главнокомандующим коалиционными войсками, министром иностранных дел и фактическим премьер-министром Англии; это примерно то же самое, как если бы он один исполнял обязанности Черчилля, Идена, Эйзенхауэра и Монтгомери во время Второй мировой войны.
   Но стиль командования Мальборо всегда отличался определенной взвешенностью, умением соразмерить масштабную стратегию и тактические задачи. Самым же напористым и дерзким полководцем того времени был король Швеции – Карл XII. В глазах своих противников, да и всей Европы, Карл был воином, рвавшимся в бой в любой момент, независимо от соотношения сил. Тактике его были присущи стремительность и внезапность. Его импульсивность и жажда боя навлекли на него обвинение в безрассудстве, граничащем с фанатизмом. И пожалуй, он охотно подписался бы под девизом Джорджа С. Паттона: «Атаковать, только атаковать!»[17] Но в основе атак шведских войск лежала не слепая ярость, а жесткая муштра, железная дисциплина, всеобщая преданность делу, уверенность в победе и превосходная система оперативного управления войсками. Барабаны подавали сигналы, посыльные разносили приказы, и командиры подразделений всегда знали, что от них требуется. Любая слабость в собственной армии быстро искоренялась, любая слабость в войсках неприятеля немедленно использовалась.
   Карл охотно нарушил бы традицию сезонного ведения боевых действий: твердый промерзший грунт лучше выдерживал тяжесть подвод и орудий, да и его солдаты привыкли к морозной погоде – словом, он был готов воевать и зимой. Очевидно, что в маневренной войне преимущество имеет та армия, которая обладает большей мобильностью. Судьба кампании зависела от транспорта и работы тыла в той же степени, что и от генеральных сражений. Все, что могло увеличить мобильность, имело значение; французы, например, были в полном восторге от появления передвижных пекарен, благодаря которым открылась возможность получать свежий хлеб в считаные часы.
   Когда армия неприятеля находилась неподалеку, командиры, конечно, были настороже, хотя в XVII и XVIII столетиях сражения редко происходили, если этого не желали обе стороны. Отыскать подходящий плацдарм и произвести необходимое построение людей, лошадей и орудий было совсем непросто. И военачальник, не расположенный вступать в бой, мог легко от него уклониться, укрыв свои силы среди холмов, кустов и оврагов. На то, чтобы привести войска в боевой порядок, уходили часы, и стоило только одному генералу начать построение, как другой, если он не стремился к баталии, мог спокойно отступить. Таким образом, две враждующие армии могли целыми днями находиться в относительной близости, избегая серьезного столкновения.
   Когда же оба командира были вынуждены сражаться – например, за контроль над речной переправой или за опорный пункт на главной дороге, – армии занимали позиции в 300–600 ярдах друг от друга. Если позволяло время, та армия, которая намеревалась защищаться (скажем, русские против Карла XII или французы против Мальборо), воздвигала перед линией пехоты надолбы из вбитых в землю заостренных кольев (chevaux de frise), которые в какой-то степени сдерживали атаки наступающей кавалерии. По линии фронта артиллерийские офицеры устанавливали орудия, стрелявшие ядрами весом 3, 6 и 8 фунтов, а тяжелые пушки даже ядрами в 16 и 24 фунта, на 450–600 ярдов в глубь вражеских рядов. Сражение обычно начиналось с артиллерийского обстрела. Град пушечных ядер мог нанести урон, но редко имел решающее значение в бою против опытных и дисциплинированных войск. С поразительной выдержкой солдаты стояли в строю, тогда как в воздухе со свистом проносились ядра и, отскакивая рикошетом от земли, пробивали в их рядах кровавые бреши.
   В XVII веке полевая артиллерия была значительно усовершенствована шведами. Густав Адольф стандартизировал калибры полевых орудий, и в разгар боя одни и те же боеприпасы могли подходить к любому орудию. Впоследствии, когда внимание к артиллерии стало превращаться в самоцель, шведские генералы сообразили, что артиллеристы нередко забывают о необходимости поддерживать собственную пехоту. Чтобы устранить этот недостаток, каждому пехотному батальону придали по две легких пушки, которые оказывали поддержку солдатам, стреляя прямой наводкой по атакующей этот батальон неприятельской пехоте. Позднее шведы придали артиллерию даже кавалерийским подразделениям. Конная артиллерия была чрезвычайно мобильна – распрячь лошадей, открыть огонь по кавалерии противника и отойти на новую позицию она могла в считаные минуты.
   Но исход сражения решала не артиллерия и не кавалерия, а пехота. Великие битвы того времени выигрывали пехотные батальоны, построенные фалангами, вооруженные мушкетами, кремневыми ружьями и пиками, а впоследствии багинетами. XVII век принес быстрые перемены в снаряжение и тактику пехоты. Веками старинная пика – тяжелое древко длиной от четырнадцати до шестнадцати футов со стальным острием – была всепобеждающей «королевой сражений». С длинными пиками наперевес ряды пикинеров наступали друг на друга, и исход боя определялся напором ощетинившегося копьями строя. С развитием огнестрельного оружия прославленная пика стала устаревать. Пика не могла соперничать с мушкетом: мушкетеры вели огонь с безопасного расстояния, выбивая пикинеров из строя. К концу века пикинеры на полях сражений появлялись редко, и их единственным назначением стала защита мушкетеров от кавалерии противника. Всаднику по-прежнему требовалось немалое мужество, чтобы мчаться навстречу барьеру из длинных отточенных пик, но пока атакующий противник не приближался к пикинерам вплотную, от них не было никакой пользы. Они бестолково стояли в строю, косимые огнем артиллерийских батарей и мушкетными пулями, выставив длинные пики и ожидая, когда кто-нибудь сам насадит себя на острие.
   Выручил багинет, или штык, с помощью которого мушкет объединил в себе две функции: во-первых, из него по-прежнему можно было стрелять, а во-вторых, к стволу крепилось острие, и стоило неприятелю приблизиться, как мушкет превращался в короткую пику. Сначала острие вставляли прямо в мушкетный ствол. Но это мешало вести огонь, и скоро был введен багинет, крепившийся на кольце, – в таком виде он продолжал применяться и в нашем столетии. Пехотинец мог вести огонь до сближения с противником, а затем пустить в ход сверкающий штык. Багинет, то есть мушкет с примкнутым штыком, появился как раз вначале Северной войны. Драбанты – шведская гвардия – были вооружены багинетами в 1700 году, и за несколько последующих лет их приняло на вооружение большинство армий, включая и русскую.
   В конце XVII века был значительно усовершенствован и сам мушкет. Старинное фитильное ружье было громоздким и весило более пятнадцати фунтов[18]. Для того чтобы наводить и удерживать его, мушкетеру был необходим длинный деревянный подсошник с развилкой наверху: его втыкали в землю и, оперев ствол на развилку, целились и стреляли. Чтобы зарядить ружье и произвести всего один выстрел, требовалось выполнить двадцать два отдельных приема, в том числе: засыпать порох, забить пыж и пулю, вставить запал, поднять на плечо, навести с подсошника в цель, зажечь фитиль и поднести его к запальному отверстию. Иногда отсыревший фитиль никак не хотел воспламеняться, и мушкетер, ожидавший, когда же раздастся выстрел, нередко бывал разочарован – если разочарование то чувство, какое испытываешь при виде бегущего прямо на тебя пехотинца или скачущего во весь опор кавалериста.
   На смену фитильному замку пришел кремневый, в котором искра высекалась механически, от удара стального кресала по кусочку кремня, и падала прямо в пороховую камеру. Оружие стало полегче, правда только относительно – теперь оно весило десять фунтов, что позволяло обходиться без подсошника, а количество приемов, необходимых для выстрела, сократилось вдвое. Хороший стрелок мог произвести несколько выстрелов в минуту. Кремневый мушкет вскоре стал стандартным вооружением пехоты во всех западных армиях. Только русские и турки продолжали изготавливать неуклюжие фитильные пищали старого образца, что явно не способствовало усилению огневой мощи их пехоты.
   Пехота, оснащенная новым оружием – кремневым мушкетом с примкнутым штыком, – стала высокоэффективной, грозной, а очень скоро и ведущей силой на полях сражений. Багинет не просто соединил в себе два вида оружия – возникло новое оружие, не такое неуклюжее, как пика, и мобильность пехоты с его появлением значительно возросла. Увеличение скорострельности потребовало разработки новых тактических приемов и боевого порядка, чтобы максимально использовать возросшую огневую мощь. Кавалерия, которая веками господствовала на поле боя, теперь отступила на второй план. Мальборо первый сумел оценить и использовать новые преимущества пехоты. Английских солдат учили быстро разворачиваться из колонн в шеренги и, взвод за взводом, вести непрерывный, методичный огонь. Поскольку теперь меньшим числом людей можно было добиться той же интенсивности огня, личный состав батальонов сократился и ими стало легче управлять. Командование и контроль за выполнением приказов упростились и ускорились. Для того чтобы иметь возможность одновременно навести на неприятеля как можно больше стволов, равно как и для того, чтобы уменьшить глубину мишени для вражеской артиллерии, пехота стала растягиваться по флангам, что, в свою очередь, расширяло саму линию фронта. Все действия солдата должны были быть доведены до безошибочного автоматизма, и с этой целью в мирное время проводились бесконечные учения. А испытание наступало в тот леденящий сердце момент, когда на мушкетеров накатывалась волна вражеских всадников с поднятыми клинками и времени перезарядить мушкеты уже не было.
   Именно благодаря существенно возросшей огневой мощи пехоты к началу XVIII века поле боя стало более опасным местом, чем когда-либо прежде. Уничтожать людей смертоносными мушкетными залпами было куда проще, чем сходиться вплотную и сражаться врукопашную – как это приходилось делать на протяжении веков. Раньше нормальными потерями считались десять процентов личного состава, теперь эта цифра резко подскочила. Несмотря на то что пехота стала господствовать на поле сражения, ее собственная безопасность зависела от соблюдения идеального порядка. Если пехотинцы удерживали строй и не давали его прорвать, они своим опустошительным огнем могли нанести огромный урон атакующей кавалерии. Да и сама жизнь пехотинцев зависела от сохранения строя: вокруг вихрем кружила неприятельская кавалерия, готовая при малейшем ослаблении боевых порядков смять ряды и втоптать пехоту в пыль.
   Организация боя – поддержание боевого порядка в многотысячном войске, прибытие необходимых формирований в нужное время и в нужное место, и все это под вражеским огнем – сама по себе сложнейшая задача. Природа тоже частенько устраивала полководцам какой-нибудь подвох – трудно было не наткнуться на перелесок, канаву, а то и просто изгородь, которые мешали движению колонн и могли сломать построение. Но как бы ни складывалась обстановка, спешить было нельзя. Продвигаться в зону смертоносного огня неприятеля приходилось медленно, но верно; поспешность могла нарушить скоординированность действий армии. Нередко, даже когда солдаты падали один за одним, приходилось останавливать наступавшую колонну, чтобы восстановить нарушенный строй или дать возможность параллельной колонне с ней поравняться.
   За редкими исключениями, удача сопутствовала полководцам, предпочитавшим наступление. Мальборо неизменно начинал сражение атакой, направленной на самый сильный участок боевых порядков противника. Как правило, он использовал для этой цели собственную, великолепно обученную английскую пехоту. Встревоженный неприятельский командир начинал стягивать на атакуемый участок все новые резервы, но Мальборо не снижал и даже усиливал натиск, не считаясь с потерями. Наконец, когда другие участки вражеской обороны оказывались сильно ослабленными, Мальборо бросал в бой свои резервы, направляя лавину кавалерии на какой-нибудь особенно оголенный отрезок неприятельского фронта. И вот, в который раз оборона противника прорвана, и герцог с триумфом проезжает по полю боя.
   Однако если на первое место ставить стремительность и напор атаки, то лучшими пехотинцами и кавалеристами в Европе были не англичане, а шведы. Шведские солдаты вообще не были приучены думать ни о чем, кроме наступления. Если противник каким-то образом перехватывал инициативу и сам начинал наступать, шведы немедленно устремлялись ему навстречу, чтобы сорвать наступление контратакой. В отличие от английской армии Мальборо, пехотная тактика которой была основана на максимальном использовании огневой мощи, шведы в атаке полагались на armes blanches – холодное оружие. Как пехота, так и кавалерия огню мушкетов и пистолетов предпочитали ближний бой, в котором все решали клинок и штык.
   Зрелище было устрашающее. Медленно, методично, молча, под грохот барабанов продвигалась вперед шведская пехота, не открывая огонь до последней минуты. Сблизившись с противником, колонны разворачивались, и на поле боя вырастала стена желто-голубых мундиров в четыре шеренги глубиной. Строй замирал, грохотал залп, и со штыками наперевес шведы врывались в дрогнувшие ряды неприятеля. Прошло немало лет, прежде чем русские воины Петра научились отражать неудержимо атакующих шведов. Непревзойденная мощь шведской атаки была обусловлена религиозным фатализмом, с одной стороны, и непрерывной муштрой – с другой.
   Все – от короля до солдата – верили в то, что «Господь никому не позволит пасть в бою, покуда не придет его час». Эта убежденность порождала неколебимое мужество, а месяцы и годы, проведенные на плацу под звуки строевых команд, обеспечивали шведской армии такую маневренность и сплоченность, что сравниться с ней не мог никто.
   Несмотря на возросшую роль пехоты в качестве решающего рода войск, действия кавалерии по-прежнему наполняли драматизмом картину боя: стоило противнику дрогнуть, кавалерия прорывала его ряды и добывала победу. Легкая кавалерия служила для прикрытия армии, разведки, фуражировки и внезапных набегов на неприятеля. Русские для этих целей использовали казаков, а турки – татар. У шведов одни и те же кавалерийские части участвовали и в боях, и во вспомогательных операциях. Тяжелая регулярная кавалерия была организована в эскадроны численностью в 150 человек: кавалеристы носили кирасы, прикрывавшие спину и грудь, и были вооружены палашами и пистолетами, которые пускались в ход, если эскадрон попадал в засаду. В большинстве армий того времени кавалерию обучали тактическим маневрам не менее тщательно и строго, чем пехоту. Но существовали факторы, ограничивающие возможности ее применения. Одним из них, безусловно, являлся ландшафт: для действий кавалерии необходимы мягкий рельеф и открытое пространство. Другим фактором была выносливость лошади: даже самые лучшие кавалерийские кони не могли выдержать больше пяти часов напряженной схватки. Был и еще один фактор – усиление пехотного огня. Кавалерии приходилось держаться начеку, учитывая возросшую меткость и скорострельность кремневых мушкетов. И Мальборо, и Карл XII посылали кавалерию в бой только в решающий момент, когда она, как ударная сила, могла прорвать распадающиеся вражеские ряды, атаковать с флангов наступающую пехоту или, преследуя противника, превратить его отступление в разгром.
   Хотя возможности применения кавалерии и были ограничены, время ее славы еще далеко не миновало. До битвы при Ватерлоо, с ее массированными кавалерийскими атаками, оставалось целое столетие, а до атаки английской легкой бригады под Балаклавой – полтораста лет[19]. Кавалеристы составляли от четверти до трети численности всех армий, а в шведской армии их процент был еще выше. Карл обучал свою кавалерию идти в атаку сомкнутым строем. Шведские конники надвигались на неприятеля медленной рысью, построившись плотным клином. Клин имел глубину в три шеренги и прорывал ряды кавалерии или пехоты противника подобно широченной стреле, послушной воле командира.
   Если наблюдать кавалерийскую атаку издали, война могла бы показаться великолепным зрелищем: по открытому полю мчатся всадники в разноцветных мундирах, клинки и кирасы сверкают на солнце, вымпелы и флаги реют на ветру. Но для участников битвы это поле – место кровавой резни, подобие ада: пушки грохочут и извергают пламя, пехотинцы по команде заряжают ружья и стреляют, изо всех сил пытаясь удержать строй, а возле их ног корчатся в агонии изувеченные товарищи; верховые на полном скаку обрушиваются на линию пехоты: крики, вопли, стоны; кто-то пытается подняться и падает, всадники в исступлении полосуют отточенными клинками всякого, кто попадется под руку; пешие почти вслепую яростно колют штыками – кому-то достался удар в спину, кому-то в грудь; мгновенная острая боль, последняя вспышка удивления, осознание того, что случилось, и хлынувший из раны поток алой крови; бегут люди, мечутся кони, потерявшие всадников, и надо всем этим медленно ползут тяжелые облака слепящего, удушающего дыма. А когда смолкала канонада и рассеивался дым, взору открывалось пропитанное кровью поле, слышались стоны и крики раненых. Тут же лежали те, кто утих навеки, устремив в небо невидящие глаза.
   Таким образом разрешались противоречия между народами.

Глава 3
Карл XII

   17 июня 1682 года родился светловолосый, голубоглазый мальчик, которому суждено было стать королем Швеции Карлом XII. Он появился на свет почти ровно через десять лет после рождения своего великого соперника – русского царя Петра. Родителями Карла были Карл XI – суровый, глубоко религиозный человек, ставший королем в пятилетнем возрасте, и королева Ульрика Элеонора, датская принцесса, которая благодаря своей доброте и сердечности сумела сохранить расположение датского и шведского народов даже тогда, когда между этими странами шла война. За первые семь лет и девять месяцев их брака на свет появилось семеро детей, но выжило только трое: принц Карл и две его сестры – Ульрика Элеонора, которая была младше его на шесть лет, и Хедвига София, которая была старше брата на год. Четверо младших братьев умерли один за другим в младенчестве.
   Хотя Карл от рождения телом был некрепок, его с детства приучали к физическим упражнениям, «мужскому» образу жизни. Крохотная фигурка четырехлетнего малыша, скачущего вслед за отцом на воинских смотрах, стала привычным зрелищем для жителей Стокгольма. В шесть лет от него удалили женскую прислугу, а ему самому предоставили собственные апартаменты, где его наставниками и слугами были мужчины. В семь лет принц застрелил лисицу, в восемь за день добыл трех оленей, в десять убил своего первого волка, а в одиннадцать – медведя. В одиннадцать лет он лишился материнской ласки – ушла из жизни королева, которой было всего тридцать шесть лет. Ульрику в семье боготворили: узнав о ее смерти, король упал в обморок, и ему пришлось пустить кровь, а Карл с нервной горячкой слег в постель. Вскоре после этого он подхватил оспу, но поправился и стал еще крепче, чем до болезни. На лице остались глубокие оспины, которыми он гордился как свидетельством мужественности. В четырнадцать лет Карл был стройный и мускулистый юноша, превосходный наездник, великолепный охотник; он с жадностью изучал воинские науки.
   После кончины королевы Ульрики Карл XI старался как можно больше времени проводить с детьми, напоминавшими ему об их матери. Принц перенял многие отцовские взгляды и подражал его манерам: выражался он сухо, лаконично и сдержанно, но за туманностью его высказываний таились проблески живого, острого ума, Превыше всего он ставил честь и верность данному слову. Для короля ничего нет важнее справедливости и чести: единожды дав слово, он обязан его сдержать.
   Наставники Карла находили у него хорошие способности, и учение давалось ему без труда. Он не обращал особого внимания на шведский язык, и всегда говорил и писал на нем не слишком правильно. Немецким, на котором говорили при дворах всех северных стран, он владел с легкостью и пользовался им как родным. Принц превосходно знал латынь, говорил на ней и с удовольствием слушал университетские лекции. Учили его и французскому, но ни в юности, ни в зрелые годы он не любил говорить по-французски, хотя читал свободно и был поклонником французского театра. За пятнадцать лет, проведенных в военных кампаниях на континенте, он прочел и перечел Корнеля, Мольера и Расина. Он мечтал о путешествиях и с жадностью поглощал описания дальних стран и рассматривал рисунки и карты, выполненные путешественниками и исследователями. Ребенком он сокрушался о том, что у него нет брата, который мог бы управлять Швецией, пока он будет путешествовать по свету. История и жизнеописания, особенно великих полководцев – таких, как Александр Македонский, Юлий Цезарь, и шведский король Густав Адольф, – приводили его в восторг. Впоследствии он не расставался с биографией Александра Македонского, брал се во все свои походы и с ней сверял свои военные успехи. Карл интересовался и вопросами религии. В юности он каждое утро проводил один час в беседах с епископом, разбирая одну за другой главы Священного Писания. Как и Петра, его занимала математика и особенно ее применение в артиллерии, баллистике и фортификации. Наставников радовало, что мальчик все схватывает на лету, но тревожила избыточная сила его воли, чтобы не сказать – упрямство. Если уж принц решил, что он прав, никто не мог его переубедить.
   Обучение Карла, начавшееся так успешно, прекратилось, когда ему минуло четырнадцать. 5 апреля 1697 года в возрасте сорока двух лет от рака желудка скончался король Карл XI. Согласно обычаю, шведский принц считался совершеннолетним и мог быть коронован только по достижении восемнадцати лет, и поэтому умирающий король назначил регентский совет, в который вошла бабушка наследника – вдовствующая королева Хедвига Элеонора. После смерти отца Карл бывал на заседаниях регентского совета и произвел прекрасное впечатление своими разумными вопросами, а главное, тем, что предпочитал молчать и слушать рассуждения старших. Он поразил всех выдержкой и самообладанием во время большого пожара, который уничтожил королевский дворец. Это случилось, когда тело короля еще было выставлено в одном из залов дворца для торжественного прощания. В отличие от бабушки, которая совершенно потеряла голову, мальчик невозмутимо отдавал приказания и сумел спасти тело отца из пламени, хотя дворец сгорел дотла.
   Не прошло и полугода, как стало очевидно, что регентский совет недееспособен. Регенты постоянно расходились во мнениях, не могли прийти к общему решению. Карл же был слишком умен и властолюбив, чтобы оставаться в стороне, когда другие правят его королевством. Регенты помнили о том, что, в соответствии с завещанием покойного короля, им предстоит ответить за свои действия перед новым монархом, когда тот достигнет совершеннолетия, и стремились выяснить его мнение по каждому обсуждавшемуся вопросу. Принца постоянно окружали люди, старавшиеся снискать его расположение, и власть регентского совета оказалась весьма ограниченной. Правительство Швеции было фактически парализовано. В ноябре 1697 года было принято единственно возможное решение – объявить, что пятнадцатилетний принц достиг совершеннолетия, и короновать его на шведский трон.
   Церемония коронации Карла потрясла его соотечественников. Принц, унаследовавший корону, как единственный и абсолютный властелин Швеции, власть которого не ограничена никаким советом и парламентом, считал, что его коронация должна подчеркнуть это обстоятельство. Карл отказался короноваться так, как это делали до него все шведские короли, – он не желал, чтобы кто-то возлагал корону ему на голову. И вообще, поскольку он не избранный, а наследственный король, то и сам акт коронации неуместен. Государственные деятели Швеции – и либералы, и консерваторы – и даже его собственная бабушка пришли в ужас. Тщетно Карла пытались переубедить – он не уступил своей принципиальной позиции. Он согласился лишь на обряд помазания архиепископом в знак того, что монарх есть помазанник Божий, однако настоял на том, чтобы эта церемония именовалась не коронацией, а помазанием на трон. Когда пятнадцатилетний Карл ехал в церковь, на его голове уже красовалась корона.
   Любителям всяческих предзнаменований было на что посмотреть во время этой церемонии. По приказу нового короля все присутствовавшие, не исключая и его самого, были облачены в траур, дабы почтить память его почившего отца: единственным ярким пятном была пурпурная коронационная мантия Карла. Сильный снежный буран, разразившийся перед прибытием гостей в церковь, создавал контраст белого снега и черных одежд. Когда король, увенчанный короной, садился на коня, он поскользнулся, корона свалилась, но, не успев коснуться земли, была подхвачена пажом. Во время богослужения архиепископ уронил сосуд с миро. Карл отказался принести традиционную королевскую присягу, а затем, в самый торжественный момент, сам возложил себе на голову монарший венец.
   За этим необыкновенным зрелищем последовали и другие свидетельства своенравия нового короля. Дворянство, которое рассчитывало, что Карл смягчит суровые указы о редукции, было разочаровано, поняв, что молодой монарх намерен продолжать политику своего отца. Члены совета только качали головами: король самоуверен, упрям и ни за что не соглашается изменить однажды принятое решение. На заседаниях он обычно некоторое время прислушивался, потом вставал и, прервав обсуждение, заявлял, что сказанного достаточно, чтобы он составил свое мнение, и посему он позволяет членам совета удалиться. Шведские сановники не раз пожалели о своем поспешном решении объявить короля совершеннолетним, но было уже поздно. Теперь и они сами, и могущественнейшая держава европейского севера оказались под властью своевольного и упрямого юнца. Чувствуя, как зреет недовольство, Карл решил если и не вовсе распустить совет, то принизить его значение. Престарелым советникам и министрам часами приходилось дожидаться в приемной, пока король соблаговолит их принять, чтобы затем, едва выслушав их доводы, почти сразу отпустить. О решениях, принятых по делам государственной важности, они узнавали лишь по прошествии времени.
   С учебой было покончено: вместо уроков Карл занимался государственными делами. Но энергичного, крепкого юношу влекли упражнения, требующие больших физических усилий, ему хотелось проверить силу духа и тела в разнообразных испытаниях. Чтобы немного отвлечься и хоть на время забыть об ответственности, не слышать упреков и не ловить укоряющих взглядов старших, он садился на коня и надолго покидал дворец. Желая дать выход неуемной энергии и стряхнуть с себя бремя забот, Карл сосредотачивался на конкретных задачах – одолеть верхом высокую стену, в бешеной скачке перегнать какого-нибудь приятеля – и этим доводил себя до изнеможения. Зимой, в предрассветном полумраке, Карл покидал дворец в сопровождении пажа и офицера гвардии и скакал верхом через леса, мимо озер, окружающих столицу. Случались и происшествия. Раз, увязнув в глубоком снегу, конь повалился на него, придавив так, что он не мог пошевельнуться. Как обычно, он далеко обогнал своих спутников, и к тому времени, когда они его обнаружили, он чуть было не замерз. В другой раз Карл верхом ехал через покрытое льдом озеро – до противоположного берега было уже рукой подать, когда перед ним открылась пятнадцатифутовая полынья. Не умея плавать, он направил коня в ледяную воду, а сам приник к его спине и таким образом добрался до берега.
   Что бы он ни затевал, ему нужно было ощущать дразнящий вкус опасности. И чем больше она была, тем больше она его возбуждала и привлекала. Из желания доказать, на что он способен, Карл пустил своего коня вверх по крутому утесу – и конь, и всадник кувырком скатились вниз: конь покалечился, король остался цел и невредим. С головокружительной скоростью он скатывался на санях с ледяных гор; иногда соединяли несколько саней, и с крутого склона неслась длинная вереница. Весной, летом и осенью Карл ходил на охоту. Отправляясь на поиски медведя, он брал с собой лишь пику и саблю, полагая, что охотиться с огнестрельным оружием пристало только трусу. Потом он решил, что использовать сталь – тоже недостойно, и с тех пор вооружался лишь крепкой деревянной рогатиной. Забава заключалась в том, чтобы раздразнить загнанного в угол медведя и заставить его встать на задние лапы, а тогда резко рвануться вперед, всадить ему в горло рогатину и опрокинуть наземь, после чего спутники короля спешили набросить на зверя сеть.
   Еще бо́льшие опасности таили в себе столь любимые Карлом военные потехи. Как и Петр в Преображенском, Карл делил своих друзей и слуг на две команды и вооружал их палками и картонными ручными гранатами, которые считались безопасными, хотя последствия их взрывов бывали порой болезненны. Однажды, когда король штурмовал снежную крепость, взрывом такой гранаты ему изорвало одежду, а несколько его друзей были ранены.
   Самым близким товарищем короля и его постоянным противником в военных забавах был Арвид Горн – молодой капитан драбантов – привилегированных кавалерийских частей королевской гвардии. В сущности, подразделения драбантов представляли собой корпус по подготовке младших офицеров шведской армии. На рядового кавалериста смотрели как на будущего лейтенанта, и поэтому он получал лейтенантское жалованье. Вместе с Горном Карл, как одержимый, осваивал насыщенную и часто требовавшую большого физического напряжения учебную программу драбантов. Нередко две группы всадников на неоседланных конях – одну из них возглавлял Карл, другую Горн – имитировали кавалерийскую схватку, используя в качестве оружия крепкие ореховые палки. Удары наносились изо всех сил, и попадало всем, не исключая короля. В одной такой потасовке Карл, обмениваясь ударами с Горном, вспылил и неожиданно ударил своего противника по лицу, что не дозволялось правилами. Случайно удар Карла пришелся по воспаленному фурункулу на щеке Горна. Капитан без чувств свалился с лошади, его уложили в постель, и у него началась лихорадка. Мучаясь сознанием своей вины, Карл навещал товарища каждый день.
   Иногда потешные баталии проводились на море. Королевская яхта и другие корабли, стоявшие в стокгольмской гавани, вместо пушек были оснащены пожарными насосами и брандспойтами. В одном из таких потешных боев Горн сорвал с себя почти всю одежду, прыгнул с яхты в шлюпку и направил ее навстречу королевскому кораблю. Мощные струи из брандспойтов залили его маленькую лодку, и она начала тонуть. Горн прыгнул в воду и спокойно поплыл к королевскому кораблю. Карл, перевесившись через борт, спросил приятеля, не трудно ли это – плавать? «Ничуть, – крикнул в ответ Горн, – если не бояться». Задетый этим вызовом, Карл немедленно прыгнул за борт. Он неистово барахтался, но, увы, плавать не умел и мог утонуть, если бы Горн не ухватил его за одежду и не вытащил на берег.
   Старшим поведение короля представлялось безумной бравадой, тогда как Карл таким образом готовил себя к опасностям войны. Он твердо решил стать закаленным и выносливым. Проспав полночи в постели, он вылезал из-под одеяла и остаток ночи спал полураздетый на голом полу. Как-то зимой он провел три ночи в промерзшей конюшне – спал, не раздеваясь и зарывшись в сено. Он стыдился малейшего проявления слабости. Нежная белая кожа казалась ему слишком женственной, и поэтому он старался загореть. Традиционный парик Карл носил только до своей первой кампании против Дании, потом он выбросил его и больше никогда не надевал.
   В детстве он дружил со старшей сестрой Хедвигой Софией. Других подруг среди девочек у него не было, и когда он подрос, то не слишком жаловал женское общество. Он был холоден, высокомерен и вспыльчив, и в нем не было ничего, что могло бы привлечь противоположный пол, за исключением его сана. Многие монархи и министры иностранных дел мечтали заключить альянс с самым могущественным государем Северной Европы путем династического брака. Шесть принцесс из разных государств предлагались ему в невесты, когда он был еще ребенком. Ничего из этого не вышло, да и потом Карла еще долго выводило из себя даже само упоминание о супружестве. Наиболее реальной кандидатурой была принцесса София Датская, пятью годами старше Карла, но после того, как началась Северная война и Дания оказалась в стане врагов Швеции, этот союз сделался невозможным.
   Зато другой намечавшийся брак принес ему нового товарища. В 1698 году в Стокгольм прибыл его кузен – Фридрих IV, герцог Гольштейн-Готторпский, чтобы взять в жены Хедвигу Софию. Герцог был на шесть лет старше Карла и еще больший сорвиголова. Он втянул Карла в водоворот сумасбродных выходок, которые продолжались с апреля по август и были прозваны в Швеции «готторпским безумием». В компании прибывших с герцогом молодых удальцов кузены принялись состязаться друг с другом в дерзких и рискованных затеях. Они загоняли коней, пока те, вес в мыли, не валились на землю. Они гоняли зайцев по галереям парламента. Они палили из пистолетов по окнам дворца и выкидывали во двор столы и кресла. По слухам, они «стреляли» за обедом вишневыми косточками в физиономии министров и выбивали подносы из рук лакеев. Среди бела дня они галопом проносились по улицам, размахивая обнаженными шпагами и срывая с прохожих шляпы и парики. А по ночам горожане, разбуженные громкими криками, приникали к окнам и видели своего короля, который в развевающейся рубахе мчался следом за герцогом. Однажды король вместе со своими голштинскими приятелями на коне въехал в комнату, где вдовствующая королева, его бабушка, играла в карты, до смерти перепугав почтенную даму.
   Многие из этих историй грешили преувеличениями, притом намеренными – из желания бросить тень на непопулярного герцога и предстоящий союз. Нет свидетельств достоверности рассказов о кровавых оргиях во дворце, во время которых двое юношей срубали головы овцам, чтобы определить, кто из них сильнее и лучше владеет клинком. Но слухи не затихали: рассказывали, что полы во дворце скользкие от крови, кровь ручьями течет по лестницам, а из окон дворца вышвыривают отрубленные головы животных.
   Неизвестно, много ли правды было в этих рассказах, но беспутное поведение молодых шалопаев, которых из-за их высокого положения никто не мог приструнить, вызвало сильное негодование жителей Стокгольма. Во всем винили герцога. Поговаривали, что, возможно, он втягивает короля в опасные проделки, рассчитывая погубить его, ведь через сестру короля он мог бы сам претендовать на шведский трон. По мере того как бесчинства продолжались, ропот становился все громче. Как-то в воскресенье сразу три стокгольмских пастора произнесли проповеди на одну и ту же тему: «Горе тебе, о страна, в которой правит ребенок!» Эти предостережения больно задели Карла, который, как и его отец, был искренне набожным. В августе 1698 года, когда герцог женился на его сестре и уехал к себе в Гольштейн, Карл присмирел, посерьезнел и вновь обратился к государственным делам. Он рано вставал, больше времени посвящал молитве и начал проявлять интерес к архитектуре и театру.
   Но он чуть было не вернулся к старому, когда летом 1699 года вновь пожаловал герцог Фридрих. Была устроена грандиозная попойка, во время которой ручного медведя так напоили испанским вином, что он вывалился из окна и разбился насмерть. В эпилоге этой сцены очевидцы увидели Карла: одежда его была в беспорядке, а речь бессвязна. Когда он понял, что натворил, то глубоко устыдился и поклялся бабушке больше никогда в жизни не брать в рот ни капли спиртного. Как истинный протестант, он соблюдал данный зарок до конца своих дней. За исключением двух известных случаев – раз, когда он был ранен, и другой, когда он изнемогал от жажды в разгар битвы, – он не прикасался к спиртному. В Европе он слыл королем, который не пьет ничего крепче слабого пива.
* * *
   Восемнадцатилетний Карл охотился на медведя в лесной чаще, когда ему сообщили, что войска Августа вторглись в шведскую Ливонию. Внешне он воспринял это известие спокойно и, обратившись с улыбкой к французскому посланнику, сказал: «Мы заставим короля Августа убраться восвояси». По возвращении в Стокгольм Карл заявил совету: «Я никогда не начну несправедливой войны, но войну справедливую я намерен продолжать до тех пор, покуда враг не будет повержен». Всю жизнь он придерживался этого принципа, поставив его выше политических интересов, а может быть, и доводов рассудка. Позднее, когда он получил не столь уж неожиданное известие о том, что датский король Фредерик начал войну, вторгшись на территорию Гольштейна, Карл сказал: «Забавно, что оба моих кузена, Фредерик и Август, хотят воевать со мной. Пусть так. Но король Август нарушил свое слово. А потому наше дело правое, и Бог нам поможет. Сперва я покончу с одним противником, а потом разберусь и с другим». Тогда Карл не знал, что против него готовится выступить и третий противник – русский царь Петр.
   Военный престиж Швеции был достаточно высок, и противники реально оценивали шведскую мощь. Но они видели, что Швецию ослабляет состояние верховной власти. Вся власть и ответственность – гражданская и военная – лежала на плечах восемнадцатилетнего короля. Конечно, у Карла могли быть советники и министры, наставники, генералы и адмиралы, но при всем том он был абсолютный монарх и, судя по донесениям, поступал то как упрямец и грубиян, то как бесшабашный сорвиголова. Для того чтобы возглавить сопротивление нации сразу трем могущественным противникам, такое сочетание качеств представлялось не совсем подходящим.
   Но противники Карла, на свою беду, не знали, да и не могли знать истинного характера короля. Юноша, грезивший о славе Цезаря и Александра Македонского, не боялся предстоящего испытания – он приветствовал его. Карл был готов не просто к войне, а к войне свирепой, отчаянной, масштабной. Его не устраивал поспешный мир, заключаемый после первого же сражения, – у него были далеко идущие планы. Отец перед смертью советовал ему всеми силами удерживать Швецию от войны, «если только тебя за волосы не втащат в нее». Но вот на страну обрушилась «несправедливая война», и тогда заговорила суровая мораль северянина, В отличие от других монархов, он не был склонен колебаться, искать компромиссов, вести интриги против своих противников или улыбаться вчерашнему врагу. Август вероломно напал на него, и теперь Карл не успокоится, пока не свергнет его с трона, сколько бы на это ни ушло времени. Подняв оружие на Карла, союзники вызвали на свою голову грозу. Гордый, пылкий, волевой, готовый ответить на любой вызов и ревностно отстаивать честь Швеции, Карл жаждал испытать свое мужество в величайшей из человеческих игр, и потому вступил в эту войну с решимостью и радостью в сердце.
* * *
   Когда Карл говорил: «Сперва я покончу с одним противником, а потом разберусь и с другим», – он кратко сформулировал суть своей военной стратегии. В дальнейшем, независимо от того, что происходило в разных концах Шведской империи, король все внимание и силы сосредотачивал против одного-единственного врага. Первый удар шведов должен был обрушиться на ближайшего из противников Карла – Данию. Он попросту игнорировал тот факт, что саксонские войска вторглись в Ливонию. Защита провинции была возложена на местный гарнизон в Риге, которому оставалось только одно – стараться продержаться до прибытия подкрепления из Швеции. В противном случае город был обречен. Впоследствии Карл сумеет за него отомстить, сейчас ничто не должно мешать концентрации сил против намеченного неприятеля.
   Когда Карл проводил кампанию против Дании, ему удалось заручиться поддержкой Вильгельма III, под властью которого находились две протестантские морские державы – Англия и Голландия. Вильгельм, одержимый идеей во что бы то ни стало сохранить великую коалицию против Людовика XIV, созданию которой он посвятил всю свою жизнь, вовсе не желал отвлекаться на локальные северные войны. Главное – чтобы Европа была готова дать отпор в том случае, если Людовику удастся овладеть испанским троном, а вместе с ним всей мощью и богатствами Испании и ее заморских колоний. Он считал необходимым предотвратить или поскорее закончить всякую войну на территории Европы, чтобы она не могла перекинуться в Германию и подорвать коалицию. Поэтому Англия и Голландия были заинтересованы в сохранении мира в Северной Европе и выступали гарантами статус-кво. Двинув свои войска на территорию Гольштейна – граничившего с Данией герцогства у основания Ютландского полуострова, – Фредерик Датский, по сути, нарушил статус-кво. И поскольку в роли агрессора выступала Дания, две морские державы решили поддержать Швецию, чтобы как можно скорее наказать датчан и восстановить статус-кво. Объединенный англо-голландский флот был направлен в Балтийское море в помощь шведам.
   Англо-голландской эскадре отводилось немалое место в планах Карла. Военно-морские силы Швеции состояли из тридцати восьми линейных кораблей и двенадцати фрегатов – на Балтике, где у России не было ни флота, ни портов, а Бранденбург и Польша располагали ничтожными возможностями, это была грозная сила. Но шведский флот и по численности и по опыту уступал датско-норвежскому, которому доводилось действовать не только на Балтике, но и в Северном море и в Атлантике. Датчане с пренебрежением отзывались о шведских моряках как о крестьянах, которых «случайно сунули в соленую воду». В этом, видимо, была доля правды – достаточно вспомнить, как относился к морю сам Карл. Несмотря на опыт потешных баталий в стокгольмской гавани, в открытом море у него начиналась морская болезнь, да и в своих кораблях он видел прежде всего транспортное средство, позволявшее ему переправлять солдат через Балтику. Разумеется, он не собирался пользоваться этим средством как раз тогда, когда более мощный датский флот только и ждал, чтобы перехватить его корабли. Не собирался он и сражаться с датским флотом, пока его военно-морские силы не соединятся с находившейся в пути англо-голландской эскадрой.
   Весь март и апрель Швеция настойчиво готовилась к предстоящей кампании. Флот, находившийся на главной военно-морской базе Карлскруна, был подготовлен к выходу в море: корабли осмотрены, днища очищены, залатаны и законопачены, установлены мачта и оснастка; пушки подняты на борт и установлены в пушечных портах. Было набрано 5000 матросов, и таким образом личный состав флота достиг 16 000 человек. Все торговые суда в стокгольмской гавани как шведские, так и иностранные были реквизированы для использования в качестве военных транспортов. Велась интенсивная подготовка армии. Пехотные и кавалерийские части были пополнены в соответствии со шведской системой, по которой каждый город или округ отвечал за комплектование и снаряжение соответствующего воинского подразделения. Численность армии возросла до 77 000 человек; солдаты были вооружены мушкетами и багинетами нового образца, отлично зарекомендовавшими себя в Европе, где их взяли на вооружение французская, английская и голландская армии.
   Король, отправлявшийся в свой первый поход, возмужал; по меркам того времени, он был высокий – пяти футов девяти дюймов, с широкими плечами и тонкой талией. Держался он прямо, несколько напряженно, но был при этом чрезвычайно гибок. Он мог, свесившись с седла, на полном скаку поднять с земли перчатку. У него было открытое лицо, крупный нос, полные губы, нежная кожа, которая вскоре обветрится и огрубеет от походной жизни. Глаза у него были синие, живые и умные. Он носил короткие волосы, зачесанные с боков наверх, которые летом выгорали на солнце и из рыжевато-каштановых делались русыми. С годами они поседели и поредели, обнажив крутой, высокий лоб.
   Расставшись с бабушкой и сестрами, Карл поспешил на юг, инспектируя по пути военные лагери. 16 июня в Карлскруне он взошел на борт «Короля Карла», флагманского корабля шведского адмирала Вахтмейстера. Тем временем англо-голландская эскадра в составе двадцати пяти линейных кораблей прибыла на рейд западного шведского порта Гётеборг, и когда Карл отплыл из Карлскруны, союзные корабли двинулись на юг по проливу Каттегат. Теперь оба флота шли навстречу друг другу, но на их пути был защищенный орудиями грозный пролив с отмелями и с фарватером в три мили шириной. Вдобавок ко всему в Балтийском море у входа в главный канал находились сорок боевых кораблей датского флота, целью которых было помешать противникам соединиться.
   Именно Карлу удалось найти выход из положения. Он приказал адмиралу Вахтмейстеру провести флот по дополнительному фарватеру, пролегавшему вдоль шведского берега, – мелководному и коварному. Вахтмейстер опасался за безопасность судов, но Карл взял всю ответственность на себя и адмирал неохотно согласился. Один за другим по этому проходу проплывали огромные корабли под сине-желтыми флагами. Пришлось оставить в гавани три самых больших судна, для которых фарватер оказался слишком мелок. Но главное, одним удачным маневром англо-голландская и шведская эскадры объединились и вместе составили флотилию в шестьдесят боевых судов. Датский адмирал не рискнул пренебречь столь очевидным численным превосходством противника, и шведы могли приступить к осуществлению дальнейшего плана. Карл и его генералы намеревались переправить шведскую армию через пролив на датский остров Зеландия, где расположена столица Дании Копенгаген. Поскольку основные силы датчан во главе с королем, вторгшиеся в пределы Гольштейна, находились далеко на юге, шведы рассчитывали быстро продвинуться к Копенгагену, осадить столицу и тем вынудить короля Фредерика принять их условия. План был разработан лучшим полководцем Карла фельдмаршалом Карлом Густавом Реншильдом и получил горячую поддержку короля. Английский и голландский адмиралы энтузиазма Карла не разделяли, но в конечном счете тоже согласились.
   23 июля, в дождливую и ветреную погоду, был погружен на транспортные суда и отплыл десантный корпус в 4000 человек. Хотя отряд уступал по численности зеландскому гарнизону, насчитывавшему 5000 человек, преимущество шведов состояло в мобильности и в том, что они могли выбрать место высадки. Чтобы сбить датчан с толку, шведы подошли на кораблях к берегу, а сами незаметно пересели в легкие шлюпки и высадились в другом месте. Сойдя на берег, они столкнулись с датским отрядом всего лишь в 800 человек. Под прикрытием огня тяжелых орудий с военных кораблей шведы быстро захватили плацдарм на берегу. Карл и сам прибыл к берегу на шлюпке, причем последние несколько ярдов мелководья ему пришлось идти по воде. Он был страшно раздосадован тем, что к моменту его прибытия противник уже бежал.
   Шведы быстро наращивали свои силы. Всего за десять следующих дней через пролив было переправлено еще 10 000 человек, включая артиллерию и кавалерию. Теперь шведы благодаря численному перевесу оттеснили датчан в Копенгаген. Преследуя отступавших, шведы возвели вокруг датской столицы осадные укрепления и приступили к бомбардировке города. Поспешно вернувшийся с юга король Фредерик был напуган и растерян: флот его беспомощен, столица в осаде, а основные силы далеко на юге. Фредерик понял, что побежден, и без проволочек согласился на предложенные Карлом условия. 18 августа 1700 года он подписал Травендальский мирный договор, в соответствии с которым он обязался возвратить захваченные голштинские земли и прекратить войну против Швеции. Карл был удовлетворен – он не имел притязаний на датскую территорию и теперь мог заняться Августом. Англичане и голландцы тоже были удовлетворены: военный конфликт у границ Германии и империи Габсбургов потушен, а статус-кво восстановлен.
   Таким образом первая военная кампания Карла оказалась быстрой, успешной и почти бескровной. Всего две недели и два смелых решения – провести шведский флот по мелководному фарватеру и высадить войска на остров Зеландия за спиной короля Фредерика – потребовалось для того, чтобы восстановить в правах союзника Швеции, герцога Гольштейн-Готторпского, и вывести из войны одного из противников. Но успех этой блестящей молниеносной кампании был заслугой не одних шведов – без участия англо-голландского флота высадка зеландского десанта не могла бы состояться.
   Итак, Дания из войны выбыла. Карл понимал, что при первом удобном случае Фредерик снова выступит против него, но время было выиграно. Теперь Карл готовился направить свои силы против второго противника. По завершении датской кампании он полагал, что следующим его неприятелем будет польский король Август. Но судьба распорядилась иначе. Следующий удар шведов обрушится на русского царя Петра.

Глава 4
Нарва

   Как гласил указ, царь начал войну со Швецией, чтобы вернуть Ижорские и Карельские земли. Ижорская земля, или Ингрия, представляла собой сравнительно узкую полоску суши, протянувшуюся на семьдесят пять миль вдоль южного побережья Финского залива от Невской губы до Нарвы. Карелия – значительно больший по площади лесной и озерный край, пролегавший между заливом и Ладожским озером и на западе простиравшийся до Выборга. Возвращение обеих провинций, утраченных Россией во время Смуты, открыло бы для Петра столь необходимый выход к Балтийскому морю.
   Нарва, прибрежный город и крепость в Эстонии у границ Ингрии, в первоначальных военных планах Петра не фигурировала. Она находилась на территории, которую Паткуль и Август намеревались присоединить к Польше. Но Петр понимал, что если бы он овладел Нарвой, это было бы самым надежным способом сохранить за собой Ингрию. Когда он рассматривал карты этой местности, ему представлялось, что удар по Нарве не вызовет больших затруднений: рурская граница находилась на расстоянии всего лишь двадцати миль к юго-востоку от города – расстоянии, которое можно было преодолеть одним броском.
   И Паткуль, и представитель Августа в Москве барон Ланген не были в восторге от решения Петра. Им вовсе не улыбалось, что шведов в Эстонии сменят русские, хотя в данный момент русские и были их союзниками. Барон Ланген докладывал Паткулю: «Я с помощью датского посланника сделал все возможное, чтобы отговорить его [царя] от этого решения. Но он оказался настолько непреклонен, что мы поостереглись затрагивать такой деликатный вопрос и должны довольствоваться разрывом царя со шведами и надеждой на то, что со временем Нарва окажется в наших руках». Паткуля тревожило, что, овладев Нарвой, Петр двинется дальше по балтийскому побережью и займет всю Ливонию, причем Август будет бессилен этому помешать. Но делать было нечего: царь уже принял решение[21].
   К середине сентября 1700 года новгородский воевода, князь Трубецкой, получил приказ выступить к Нарве с передовым отрядом в 8000 человек и блокировать город. Командование основными силами было возложено на Федора Головина. Ему доводилось служить и послом, и адмиралом, и главой иностранного ведомства, а теперь он сподобился стать фельдмаршалом. Армия, находившаяся под общим началом Головина, состояла из трех отдельных корпусов, которыми командовали Автомон Головин, Адам Вейде и Аникита Репнин. Общая численность армии превышала 63 000 человек, но силы были рассредоточены на большом расстоянии. В то время как войска Трубецкого медленно продвигались к Нарве, корпус Репнина еще только формировался на Волге, в тысяче верст от театра военных действий. К 4 октября 1700 года 35 000 русских солдат рыли траншеи вокруг города; туда же прибыл Петр, чтобы лично наблюдать за ходом осады. Он ждал только, когда подвезут порох и ядра и можно будет отдать приказ о начале обстрела.
   Город Нарва, построенный датчанами в XIII веке, был процветающим торговым портом во времена Ганзейского союза, да и в петровское время через Нарву шла львиная доля российских товаров из Пскова и Новгорода. Нарва была похожа на многие другие прибалтийско-германские города: такие же кирпичные дома с остроконечными крышами и тонкие шпили лютеранских церквей над тенистыми улочками. Нарва расположена на западном берегу Наровы, на образованном излучиной реки полуострове. С трех сторон город окружен водой, но близость к русской границе заставила возвести мощные оборонительные укрепления. Город окружали высокие каменные стены с бастионами. А напротив – стоило перейти каменный мост над Наровой – высилась могучая Ивангородская крепость, построенная русскими в 1492 году, когда граница проходила по реке. В то время Ивангород должен был служить для устрашения жителей Нарвы, но теперь и город, и крепость были превращены в единую оборонительную систему. Гарнизон насчитывал 1300 человек пехоты, 200 человек кавалерии и 400 человек гражданского ополчения.
   Под руководством генерал-лейтенанта Людвига фон Галларта, саксонского инженера, присланного Августом в помощь Петру, русские возвели осадные сооружения напротив западных земляных валов Нарвы. Они перекрыли единственную дорогу, по которой в город могло подойти подкрепление, и насыпали двойной вал, отрезавший подступы к городу с запада и одновременно защищавший позиции осаждавших от возможного нападения с тыла. Со временем этот вал превратился в мощную цепь земляных укреплений (четыре мили длиной и девять футов высотой), перед которыми тянулся глубокий ров.
   Но осада продвигалась не так быстро, как надеялся Петр. Хотя Нарва и находилась всего в двадцати милях от русской границы, до ближайших русских городов – Новгорода и Пскова – было больше ста миль. Раскисшие под осенним дождем дороги превратились в трясину, в которой намертво вязли подводы с припасами Ломались телеги, надрывались кони, а осаждавшим остро не хватало артиллерийских снарядов. Головин делал все, что было в его силах, чтобы подтянуть войска как можно скорее, – ему пришлось даже конфисковать лошадей и повозки у местного населения; но только к концу октября большая часть армии прибыла на позиции.
   4 ноября русская артиллерия начала обстрел города. В то же время Шереметеву с отрядом в 5000 человек было поручено следить за возможным появлением шведского подкрепления с запада. Две недели русские орудия вели огонь по стенам и башням Нарвы без особого успеха: орудийные лафеты были то ли плохо сделаны, то ли повредились при перевозке, но только многие из них развалились на куски после трех-четырех выстрелов. Два приступа русской пехоты к Ивангороду были легко отбиты. 17 ноября артиллерийских боеприпасов осталось всего на несколько дней и огонь прекратили до прибытия новых обозов. В это время в лагерь Петра поступило два тревожных сообщения: король Август снял осаду Риги и отступил на зимние квартиры, а король Карл XII со своей армией высадился на балтийском побережье в районе Пернау[22] в 150 милях к юго-западу от Нарвы.
* * *
   Сразу после подписания Травендальского мира шведы незамедлительно вывели войска с острова Зеландия: огромные корабли англо-голландской эскадры уже готовились к отплытию, и шведским военачальникам вовсе не хотелось, чтобы их войска задерживались на датском острове после ухода союзников. Конечно, датчане подписали мир, но кто знает, что им придет в голову, если немногочисленный шведский экспедиционный корпус останется без прикрытия на чужой стороне пролива. К тому же король хотел как можно скорее перебросить войска, чтобы до начала зимы успеть использовать их еще в одной кампании. К 24 августа последний шведский солдат благополучно сошел на берег в южной Швеции. В конце августа и в начале сентября Карл и слышать не хотел о каких бы то ни было мирных предложениях, думая лишь о выборе плацдарма для нанесения контрудара по войскам Августа. Предполагалось, что армия отплывет в Ливонию, чтобы снять осаду с Риги и изгнать из провинции саксонские войска. Но тут стали доходить известия о том, будто царь Петр стягивает к границе с Ингрией такие силы, что сомневаться в его намерениях начать войну не приходится. И действительно, ближе к концу сентября Карл получил от Петра послание с объявлением войны, а заодно подоспело сообщение о том, что русские войска пересекли границу и появились перед шведской крепостью Нарвой.
   Шведы решили двинуться в Ливонию. Эта область подвергалась нападению сразу двух противников – Августа и Петра, и две важнейшие шведские твердыни, Нарва и Рига, оказались в опасности. Единственной заботой короля стало успеть провести экспедицию до того, как ветры и льды сделают плавание по Балтике невозможным. В письме, отправленном из шведской ставки, один из офицеров писал: «Король решил отправиться в Ливонию. Он отказывается встречаться с французским и бранденбургским посланниками, чтобы они не могли передать ему мирные предложения. Он намерен во что бы то ни стало сразиться с королем Августом и досадует на все, что, по его мнению, может этому воспрепятствовать».
   1 октября Карл, презрев все предупреждения об опасности осенних штормов на Балтике, отплыл из Карлскруны в Ливонию. Хотя корабли были до отказа переполнены солдатами, транспортные суда смогли переправить за один раз только 5000 человек. На третий день плавания, когда флот находился в открытом море, как и следовало ожидать, разразился шторм и разметал корабли по морским просторам, Некоторые суда стали на якорь и благополучно пережили бурю возле Курляндского берега, другие же дали течь и погибли. Волны нещадно мотали корабли вверх и вниз, немало кавалерийских коней было покалечено, а Карла одолевала сильнейшая морская болезнь.
   6 октября изрядно потрепанный и поредевший шведский флот вошел в гавань порта Пернау в Рижском заливе. На причале короля приветствовали бургомистр и члены городского совета, а когда он следовал по мощеным булыжным улицам к своей временной резиденции, почетный караул салютовал ему мушкетным огнем. Как только удалось исправить повреждения, причиненные штормом, суда вновь были отправлены в Швецию, чтобы доставить еще 4000 человек, лошадей и оставшуюся артиллерию. В Пернау Карл узнал, что Август снял осаду Риги, приостановил военные действия и отвел войска на зимние квартиры. Ранее, в середине июля, польский король лично присоединился к осаде во главе 17-тысячной саксонской армии. Но известие о Травендальском мире – о неожиданном поражении Дании, еще недавно столь воинственного союзника Августа, удивило и обескуражило короля. Поэтому, узнав о готовящейся высадке шведского десанта в Ливонии, он благоразумно отступил в ожидании дальнейшего развития событий. Карл воспринял это сообщение с горьким разочарованием. Он надеялся сразиться с Августом – он был настроен драться! Одна возможность повоевать у него в этой ситуации еще оставалась. Всего в 150 милях находилась русская армия царя Петра, осаждавшая Нарву. Карл принял незамедлительное решение: раз саксонцы не хотят сражаться, он сразится с русскими. Он выступит против царя и освободит Нарву.
   Карл начал с того, что стал собирать воедино все силы, имевшиеся в его распоряжении. По оценке короля, вместе с солдатами, которые прибыли с ним, плывущим из Швеции подкреплением и освободившимися после отступления Августа войсками рижского гарнизона, к ноябрю можно было сосредоточить здесь 7000 пехоты и 8000 кавалерии. На протяжении пяти недель он усиленно готовил армию в Везенберге (Раквере), и все это время шведские кавалерийские разъезды вступали в мелкие стычки со всадниками Шереметева на ведущей к Нарве дороге.
   В шведском лагере далеко не всех прельщала перспектива зимней кампании против русских. Многим офицерам Карла это предприятие представлялось чрезмерно опасным. Утверждали, что русская армия превосходит шведскую по численности в четыре раза, а по некоторым слухам, даже и в восемь; русские будут защищены своими осадными укреплениями, которые шведам, несмотря на меньшую численность, придется штурмовать; до Нарвы надо неделю добираться по опасным, размытым дорогам, по выжженной и разграбленной местности, форсировать три труднопреодолимые переправы, которые русские, несомненно, будут оборонять; среди солдат уже начали распространяться болезни, скоро многих недосчитаются в строю; к тому же зима на носу, а зимние квартиры не подготовлены.
   Карл попросту отмел все эти доводы: они пришли воевать, и противник их ждет. Если шведская армия отступит и Нарва падет, русские войска заполонят Ингрию, Эстонию и Ливонию, и все восточные прибалтийские провинции будут потеряны. Энергия и уверенность короля передались некоторым офицерам и помогли поднять моральный дух войск. Все понимали, что ответственность за судьбу кампании, ее успех или провал, целиком будет лежать на плечах восемнадцатилетнего монарха. Перед началом похода Реншильд заявил: «Если король добьется успеха, он будет единственным, кто сумел с честью одолеть такие препоны».
   Экспедицию начали 13 ноября, не дожидаясь, пока из Ревеля прибудет ожидаемая тысяча кавалеристов. В колонны под сине-желтым флагом собрали всех, кто был способен встать в строй, – всего 10 537 человек. Как и предвидели, условия оказались ужасающими. Дороги были размыты осенними дождями, и солдатам приходилось идти по густой, липкой грязи и тут же устраиваться на ночлег. В опустевшем краю встречались лишь разоренные хутора, подожженные русскими конниками. Не было ни фуража для коней, ни провианта для солдат, кроме тех запасов, которые они несли в своих ранцах. На протяжении всего похода ни на день не прекращался холодный дождь, и люди промокли до костей. По ночам температура падала – дождь переходил в мокрый снег и земля замерзала. Карл спал вместе с солдатами под открытым небом – под снегом и дождем.
   Приятным сюрпризом для шведской армии было то, что она не встретила почти никаких препятствий. Две или три переправы, попавшиеся по пути, войска форсировали без малейшего сопротивления. На четвертый день авангард шведской кавалерии подъехал к переправе через реку Пюхайыэ, в восемнадцати милях к западу от Нарвы, где дорога шла вдоль реки через глубокую долину, окруженную крутыми холмами. На противоположном берегу шведов поджидали 5000 русских всадников под командованием Шереметева, но мост не был разрушен.
   Карлу, который ехал в авангарде, доложили о присутствии Шереметева. Он приказал выдвинуть на передовую позицию восемь легких орудий. Затем во главе отряда драгун и части батальона гвардии – всего не более 400 человек – он ринулся в долину. Шведская конная артиллерия была скрыта от глаз русских скачущими драгунами, и за их спинами пушки незамеченными доставили к линии огня. Потом их неожиданно выкатили вперед и открыли огонь по скучившейся на противоположном берегу русской коннице. Русские были ошеломлены грохотом орудий, а поскольку своих пушек у них не было и они не могли открыть ответный огонь, всадники повернули коней и пустились наутек, оставив переправу без защиты. Впоследствии стало известно, что отход русских частей был не бегством, а заранее спланированным отступлением: Петр приказал Шереметеву не ввязываться в бой с основными силами шведской армии. Но в глазах изнуренных шведов атака их небольшого отряда, повлекшая за собой то, что казалось разгромом русских, выглядела победой и вызвала большое воодушевление. Переправа досталась шведам без крови, а могла бы стоить дорого, возьмись русские ее защищать. Дорога на Нарву была свободна.
   В этот вечер, как и прежде, промокшие под дождем и покрытые грязью шведы разбили лагерь на восточном берегу Пюхайыэ. Из-за непролазной грязи многим солдатам пришлось провести ночь на ногах. На следующий день, 19-го числа, голодная и продрогшая армия подошла к разоренному поместью Лагена, в семи милях от Нарвы. Карл не знал, держится ли еще крепость, и приказал подать сигнал четырьмя орудийными выстрелами. Вскоре со стороны окруженной крепости донеслось четыре приглушенных ответных выстрела. Нарва оставалась в руках шведов.
* * *
   Кавалерия Шереметева была послана на запад лишь для того, чтобы наблюдать за движением шведов, а не для того, чтобы ему препятствовать. Как только шведская армия выступила в поход на восток, Шереметев, следуя приказам, стал отходить, опустошая территорию, по которой проезжал, до самой Пюхайыэ. Здесь русский полководец хотел остановиться и дать бой, полагая, что если переправу укрепить, ее можно будет легко отстоять и тем блокировать продвижение шведов к Нарве. Но Петр, который не очень хорошо представлял себе эту местность, не принял предложение Шереметева. По мнению Петра, переправа находилась слишком далеко от лагеря основных сил, и он не желал разделять армию. Напротив, было принято решение укрепить подступы к русскому лагерю с суши, чтобы обороняться от наступающих шведских войск, и в то же время энергично продолжать осаду. В течение грядущего десятилетия Мальборо будет брать город за городом именно таким образом, вначале окружая город войсками, а затем ограждая их кольцом наружных укреплений, что позволяло отбивать атаки прибывающих на выручку армий и одновременно сдавливать город или крепость в кольце осады.
   17 ноября Шереметев привел своих конников обратно в лагерь и сообщил, что шведы захватили Пюхайыэ и следуют за ним по пятам. Петр созвал военный совет. Караулы были удвоены, солдатам раздали дополнительные комплекты боеприпасов, но ночь прошла спокойно. Вообще-то русские и не рассчитывали, что шведская армия с марша бросится в атаку. Скорее они полагали, что сражение состоится не скоро, и ожидали постепенного наращивания сил, рекогносцировок, мелких стычек и маневров.
   В три часа, в ночь с 17 на 18 ноября, царь призвал к себе знатного дворянина родом из Испанских Нидерландов – герцога де Кроа, который находился при армии в качестве наблюдателя короля Августа, и предложил ему взять на себя командование. Петр вместе с Федором Головиным, который номинально числился главнокомандующим российской армией, тут же уехал в Новгород, чтобы ускорить прибытие пополнения, а заодно обсудить с королем Августом дальнейший ход войны. Петр хотел получить от Августа объяснения по поводу его отступления из-под Риги, вызвавшего недовольство царя и возбудившего его подозрения. По этой причине Петр и взял с собой Головина, который был не только главнокомандующим, но еще и заведовал иностранными делами.
   Поговаривали, что отъезд Петра из армии за день до битвы под Нарвой – проявление трусости. Россказни о том, как дрожащий от страха Петр при приближении Карла взвалил всю ответственность на беднягу де Кроа, присовокупляли к истории о ночном бегстве царя в Троицу, чтобы создать ему репутацию труса и паникера. Обвинение это несправедливо – как вообще, так и применительно к данному случаю. Петр не раз рисковал жизнью и на поле боя, и на палубе боевого корабля, и его никак нельзя обвинить в трусости. Все объяснялось очень просто: Петр был тем единственным в России человеком, на котором лежала вся полнота ответственности, и он отправился туда, где был нужнее. Привыкший к неспешной манере, в которой русские войска проводили военные операции, Петр полагал, что и шведы будут действовать с той же осмотрительностью. Никто не ждал, что армия, только что прибывшая после долгого изматывающего марша, немедленно бросится в атаку на противника, вчетверо превосходящего ее по численности и укрытого за широчайшим рвом и земляным валом, на котором установлено 140 орудий. В русском лагере не было никого, кто до конца представлял бы себе неукротимый нрав Карла XII.
   Пострадавшим в этой ситуации оказался де Кроа. Карл Евгений, герцог де Кроа, барон, маркграф и князь Священной Римской империи, пятнадцать лет прослужил в императорской армии, сражаясь против турок, но был принужден уйти в отставку после того, как отступил под натиском огромной османской армии во главе с великим визирем. Он искал себе службу, и в 1698 году в Амстердаме предложил свои услуги Петру. Петр тогда не взял его на службу, и впоследствии де Кроа стал служить Августу. Август и отправил его к Петру, чтобы убедить царя послать 20 000 человек на осаду Риги вместо того, чтобы затевать собственную кампанию в Ингрии. Петр поступил по-своему, но оставил при себе де Кроа в качестве наблюдателя и советника.
   И вот, совершенно неожиданно, де Кроа было предложено взять на себя командование. Возможно, прими Петр это решение двумя неделями раньше, оно оказалось бы верным, теперь же было слишком поздно. Де Кроа отговаривался тем, что не знает русского языка и почти не знаком с русскими офицерами и ему будет трудно отдавать приказы и проверять их исполнение. Он был недоволен диспозицией русских войск – кольцо укреплений, окружавшее город, было слишком протяженным, а плотность войск, рассредоточенных по всей его длине, – слишком мала. Мощная атака шведов на отдельном участке могла бы принести им успех раньше, чем подоспела бы помощь.
   Тем не менее де Кроа поддался на уговоры царя и согласился. Петр предоставил ему полную власть над всей армией. Письменный приказ царя предписывал оттягивать сражение до подвоза дополнительных боеприпасов, продолжать осаду и не позволить шведам прорваться в город. Барон Ланген в письме к Августу саркастически отозвался о смене командования: «Я надеюсь, что теперь, когда герцог де Кроа получил полную власть, дела у нас примут другой оборот, ибо у него кончилось вино и водка. Лишенный своей стихии, он, вне всякого сомнения, удвоит усилия для того, чтобы прорваться к винным погребам коменданта». Никто в русском лагере даже отдаленно не представлял себе, что должно произойти.
* * *
   Утром 20-го числа шведские колонны были сформированы у Лагены и под холодным дождем двинулись в направлении Нарвы. К десяти часам утра авангард шведской армии появился в поле зрения дозорных. Герцог де Кроа, чрезвычайно импозантно смотревшийся в красном мундире, верхом на сером коне, проводил утренний смотр, когда мушкетный огонь известил его о приближении шведов. Он подъехал к валу и увидел, как промокшие колонны неприятеля выходят из леса на гребне невысокой горы Германсберг. Де Кроа не слишком встревожился: штурм линии его земляных укреплений был делом непростым и требовавшим времени, кроме того, он по опыту знал, что подобные операции проводятся поэтапно. Когда он в подзорную трубу рассмотрел ряды приближавшихся шведов, он был поражен их малым числом и с тревогой подумал, что это, вероятно, авангард более крупных сил. Но даже если и так, он мог бы выделить часть своей армии – около 15 000 человек, – чтобы атаковать шведов и попытаться рассеять и отбросить их колонны. Но русские офицеры определенно предпочитали оставаться под защитой укреплений. Тогда де Кроа приказал водрузить знамена на вал, занять позиции и ждать.
   В это время Карл и Реншильд с вершины Германсберга пристально разглядывали в подзорные трубы фортификации русской армии. Перед ними расстилалось поле боя. С двух сторон оно было ограничено широким руслом Наровы, делавшей большой изгиб в районе Нарвы. На другом берегу реки высилась Ивангородская крепость. На переднем плане располагались осадные позиции русских войск. Мост, перекинутый через реку у северной оконечности русских укреплений, был единственным путем, по которому русская армия могла получать припасы, а в крайнем случае и отступить. Защитная линия выглядела впечатляюще – сразу за рвом поднимался земляной вал, по гребню которого были вбиты бревенчатые надолбы – chevaux de frise. Вдоль вала были сооружены бастионы, оснащенные артиллерией. Значительное численное превосходство русской армии было очевидно. Но по всем перемещениям, наблюдавшимся в русском лагере, было ясно, что атаковать они не намерены.
   Карл и Реншильд оказались в затруднительном положении – кому-то другому оно показалось бы критическим. Обычно небольшие и измотанные армии не предпринимали попыток штурмовать укрепленные позиции, защитники которых вчетверо превосходили их числом. Но шведской армии негде было укрыться – оставалось идти на штурм. Бездействовать перед лицом столь многочисленного неприятеля недопустимо, отступить тоже нельзя: по-видимому, иного выхода, кроме приступа, не было. И наконец, Карл и Реншильд отметили тот же недостаток, на который де Кроа указывал Петру: русская армия была растянута вдоль линии длиной в четыре мили. Концентрированный удар по отдельному участку вала мог бы прорвать его до того, как русские успеют перебросить достаточное подкрепление. Карл рассчитывал, что, ворвавшись в русский лагерь, его дисциплинированные шведы сумеют воспользоваться сумятицей, которая, по его предположению, неизбежно должна возникнуть. Поэтому он приказал Реншильду готовить штурм, и генерал быстро разработал план. Собранной в кулак шведской пехоте предстояло нанести главный удар. Разбившись на два отряда, пехотинцы должны были атаковать земляной вал приблизительно в центре линии обороны. Прорвавшись за вал, один отряд повернет на север, другой на юг, расширяя таким образом участок прорыва уже за линией обороны и тесня русские части к реке сразу в двух направлениях. Шведская кавалерия останется снаружи линии укреплений, чтобы прикрывать фланги атакующей шведской пехоты, контролировать пространство и пресекать вылазки или попытки прорваться со стороны русских войск. Реншильд был назначен командовать северным (левым) крылом атакующей шведской пехоты. Правое крыло было поручено графу Отто Веллингу. Самому Карлу предстояло командовать небольшим отдельным отрядом на левом фланге. При нем находились полковник Магнус Стенбок и Арвид Горн. Как только орудия были сняты с передков и установлены, артиллерия начала обстрел центра русских позиций. Пехота в это время подтягивалась тоже к центру, а кавалерийские эскадроны рысью поскакали к флангам. Так, планомерно, без суеты, 10 000 шведов приготовились к наступлению на укрепленные позиции 40-тысячной русской армии.
   Де Кроа с вала наблюдал за действиями шведов с нарастающей тревогой. Он ожидал, что, в соответствии с правилами войны, шведы начнут рыть траншеи и укреплять свой лагерь. Его беспокойство усилилось, когда он увидел, что шведские солдаты несут фашины, чтобы засыпать ров перед земляным валом. Главнокомандующий заподозрил, что, хоть это и невероятно, шведы собираются идти на приступ его позиций.
   Все утро и первую половину дня шведы невозмутимо продолжали свои приготовления. К двум часам, когда все было готово, дождь прекратился, похолодало и потемневшее небо возвещало приближение бури. Как только взлетели сигнальные ракеты и армия пришла в движение, поднялась вьюга – снег мело почти горизонтально прямо на русские позиции. Кое-кто из шведских офицеров заколебался, полагая, что было бы лучше отложить штурм, пока не утихнет буря. «Нет! – вскричал Карл. – Нам пурга метет в спину, а неприятелю – в лицо».
   Король был прав. Вихрь снежных хлопьев слепил глаза русским солдатам. Они открыли орудийный и мушкетный огонь, но большая часть выстрелов прошла над головами атакующих и не причинила им вреда. Быстро, бесшумно шведы устремились вперед и вдруг возникли перед русскими из-за снежной завесы. В тридцати шагах от вала шведский строй замер, солдаты вскинули мушкеты, и прозвучал залп, как траву скосивший тех из защитников, кто стоял наверху. Забросав ров фашинами, шведы хлынули на стену. Размахивая шпагами и багинетами, они вскарабкались на вал и обрушились на противника. «Со шпагами наголо мы бросились вперед и прорвались. Мы разили всех, кто приближался к нам. Резня была страшная», – писал впоследствии шведский офицер.
   Поначалу русские солдаты упорно сопротивлялись: «Они ответили сильным огнем и убили многих славных бойцов». Но в проделанную брешь хлынула свежая шведская пехота. В точном соответствии с планом, шведы разделились на два отряда и начали оттеснять русских в противоположных направлениях вдоль внутренней стороны вала. Южный отряд шведских войск, навалившийся на левое крыло русской позиции, сначала столкнулся со стрельцами, которыми командовал Трубецкой. Их без труда обратили в бегство, подтвердив таким образом мнение Петра о том, что стрельцам не под силу противостоять современной армии. Развивая наступление, шведы завязали бой с частями Головина, которые, несмотря на отсутствие командира, поначалу упорно отбивались. Но шведы один за другим рассеяли несколько необстрелянных русских полков, и остальные в смятении отступили. На этом крыле, за оборонительной линией, стояла конница Шереметева. Обрушившись всей массой на атакующую шведскую пехоту, она могла бы задержать ее или даже смять. Но российская кавалерия, состоявшая в основном из дворянского ополчения и неприученных к строю казаков, ударилась в панику прежде, чем на нее напали. Завидев атакующих шведов, всадники повернули коней и сломя голову бросились в реку, думая лишь о собственном спасении. Несколько тысяч коней и около тысячи человек утонули.
   Такое же положение сложилось и на северном, правом, фланге русских частей. Когда шведы ворвались в лагерь, русские солдаты пытались удержаться и сперва храбро защищались. Но когда пали их командиры, они бросились бежать с криками: «Немцы нас предали!» По мере того как шведы продвигались на север, захватывая бастион за бастионом, число обратившихся в бегство русских солдат нарастало, как снежная лавина. К реке устремилась такая масса народу, что скоро густая толпа перепуганных пехотинцев, артиллеристов и обозных в панике запрудила единственный мост. Под их тяжестью мост вдруг страшно затрещал, просел, и сотни людей полетели в воду.
   И лишь на одном участке держались русские солдаты. На северном фланге, неподалеку от рухнувшего Кампергольмского моста, не дрогнув, удерживали позиции шесть батальонов, включая преображенцев и семеновцев, под командованием Бутурлина. Наспех соорудив новое укрепление – заграждение из сотен телег и подвод, они сопротивлялись, обстреливая из мушкетов и пушек навалившихся на них шведов.
   За исключением этого единственного участка, русские войска на северном крыле, так же как и на большей части южного, превратились в беспорядочную, охваченную паникой толпу. Сотни русских солдат спрыгивали наружу со стены вала, ища спасения от штыков шведской пехоты, и попадали под копыта шведской кавалерии, которая загоняла их назад. Иноземные офицеры, которые командовали русскими войсками, изумлялись и негодовали. «Они бежали как стадо, – говорил о своих солдатах саксонец Галларт. – Полки перемешались друг с другом так, что и двадцать человек с трудом можно было поставить в строй». Как только среди солдат пронесся слух об измене иноземных командиров, их невозможно было заставить повиноваться. Видя происходящее, слыша угрожающие выкрики своих подчиненных, герцог де Кроа заявил: «Пусть сам черт дерется с такими солдатами!» Вместе с Галлардом и Лангеном он поскакал в расположение шведов, где они сдались Стенбоку. В шведском плену было безопаснее, чем в окружении своих собственных вышедших из подчинения и охваченных паникой солдат. Стенбок учтиво принял перебежчиков и препроводил их к королю.
   С самого начала штурма русских укреплений Карл упивался боем. Бо́льшую часть дня его видели перед валом – он рвался навстречу опасности. Пытаясь объехать место, где вповалку лежали раненые и умирающие, Карл вместе с конем провалился в ров. Его вытащили, но он потерял коня, шпагу и один ботфорт. Карл сел на другого коня, но тот был сразу же под ним убит. В короля попала пуля на излете, которую после сражения он обнаружил застрявшей в галстуке. Увидев, что король остался без коня, один из кавалеристов спешился и отдал ему свою лошадь. Садясь в седло, Карл с улыбкой заметил: «Неприятель, как видно, хочет поупражнять меня в верховой езде».
   С наступлением темноты король, забрызганный грязью, в одном ботфорте появился в лагере. Он понял, что, хотя де Кроа и большинство иностранных офицеров сдались в плен, об окончательной победе говорить рано. Несмотря на понесенные русскими войсками потери, на поле боя под ружьем оставалось еще 25 000 русских против всего 8000 шведов. Русские генералы – князь Долгорукий, царевич Александр Имеретинский, Автомон Головин и Иван Бутурлин – пали духом не так быстро, как де Кроа, Галлард и Ланген. Они отступили под защиту сооруженного из подвод заграждения на северной оконечности лагеря, и вокруг этого импровизированного бастиона разразилось самое яростное сражение дня. Кроме того, на левом крыле русских войск оставался корпус генерала Вейде, почти не понесший потерь, поскольку практически не участвовал в баталии. Если бы части Головина нанесли неожиданный удар в северном направлении, а засевшие в кольце из подвод полки вышли им навстречу, шведы попали бы в клещи.
   Понятно, что захват импровизированного бастиона русских частей был для Карла настоятельной необходимостью. Он подтянул артиллерию и направил на него пушки, но, как оказалось, в этом уже не было нужды: русские наконец не выдержали. Убежденные в том, что дальнейшее сопротивление бесполезно, русские генералы направили парламентеров, чтобы обговорить условия капитуляции. Карл торжествовал, хотя и не подавал виду. Солдаты, окружившие русский лагерь, в сгущавшейся тьме не могли различить своих и чужих и, случалось, открывали огонь по своим. Капитуляция русской армии положила конец этой неразберихе, и около восьми часов король отдал приказ прекратить огонь. Но капитуляция русских далеко не была безоговорочной. Первоначально они настаивали на том, что покинут свой редут со всеми воинскими почестями. В конце концов пришли к соглашению, что рядовым солдатам оставят их оружие и отпустят, а офицеры останутся в плену. Карлу досталась также вся артиллерия и полковые знамена.
   Но даже теперь, когда в руках шведов находилась масса пленных, ситуация продолжала оставаться для них опасной. Почти все их пехотные полки были страшно вымотаны. В русском лагере солдаты обнаружили запасы водки и на пустой желудок перепились. А кроме того, Карл опасался, что при свете дня русские пленники увидят, сколь ничтожно число охраняющих их победителей. Было важно поскорее избавиться от русских солдат, незамедлительно спровадить их из лагеря. Карл приказал русским пленным без промедления браться за работу – восстанавливать рухнувший Кампергольмский мост. Сохранялась также потенциальная угроза со стороны дивизии Вейде, которая стояла твердо на южном фланге русских позиций. Один из шведских офицеров писал: «Если бы у Вейде хватило мужества пойти в атаку, он, несомненно, разбил бы нас, поскольку мы смертельно устала, почти ничего не ели и не спали несколько ночей. К тому же все наши люди так перепились найденной в русских палатках водкой, что немногочисленные офицеры не в состоянии были поддерживать порядок». Но угроза, исходившая от Вейде, быстро испарилась. Хотя его части не понесли больших потерь, сам он был ранен. Когда он узнал о капитуляции, у него не хватило решимости продолжать сопротивление в одиночку. На рассвете Вейде увидел, что окружен шведской кавалерией, и сдался. Наутро последние разрозненные русские отряды сдались шведам.
* * *
   К рассвету разрушенный мост был восстановлен, и русские солдаты начали переправляться на другой берег. У моста стоял Карл и смотрел, как неприятельские солдаты, обнажив головы и сложив знамена у его ног, нескончаемым потоком потянулись на восток, в Россию. Когда шведы провели перекличку, выяснилось, что они потеряли убитыми 31 офицера и 646 солдат, а 1205 человек было ранено. Потери с другой стороны даже сами русские могли оценить лишь приблизительно. Убито и ранено было не менее 8000 человек, и наступившие холода оставляли раненым немного шансов добраться до дома. В плен попало 10 русских генералов, включая герцога де Кроа, 10 полковников и 33 старших офицера, вместе с личным лекарем Петра доктором Карбонари и Петром Лефортом, племянником покойного царского фаворита. Пленные на зиму были отправлены в Ревель, а по весне, когда Балтика очистилась ото льда, их перевели в Швецию. Многим суждено было провести там долгие годы[23].
   Главным шведским трофеем была русская артиллерия: 145 пушек, 32 мортиры, 4 гаубицы, 10 000 пушечных ядер и 397 баррелей пороха. Армия Петра лишилась излюбленного им оружия. Нескончаемый поток побежденных русских, множество пленных, трофеи – все это навело Магнуса Стенбока на мысль о том, что «все свершилось по воле Божией, но если можно увидеть в этом человеческую заслугу, то она состояла в твердой, неколебимой решимости Его Величества и в безукоризненных диспозициях генерала Реншильда».
* * *
   Известие о битве под Нарвой произвело в Европе сенсацию. Слухи о блистательной победе и славословия молодому шведскому монарху быстро докатились до Запада. Кое-кто был весьма доволен унижением Петра, ехидно смеялся над царем, который дал деру перед сражением. Немало позабавила публику и отчеканенная Карлом медаль с изображением спасающегося бегством Петра. Лейбниц, который до того проявлял интерес к России, стал теперь симпатизировать Швеции и высказал пожелание, чтобы ее «молодой король воцарился от Москвы до Амура».
   Хотя в успешном завершении кампании, несомненно, сыграли свою роль «безукоризненные диспозиции» и своевременные распоряжения Реншильда, победа под Нарвой могла бы не состояться, если бы не «твердая, неколебимая решимость» короля. Естественно, что Карл, которого повсюду прославляли, охотно уверовал в собственную непобедимость. Победа переполняла, опьяняла его. Проезжая по полю боя с Акселем Спарре, он, как мальчишка, не мог сдержать своего ликования: «Нет никакого удовольствия биться с русскими, – говорил он с пренебрежением. – Они не сопротивляются, как другие, а сразу бегут. Если бы Нарова была покрыта льдом, нам едва бы удалось убить хотя бы одного человека. Забавно было наблюдать, как русские взбежали на мост, а он под ними подломился и они потонули, точно египтяне в Чермном море. Повсюду высовывались из воды головы людские и конские, руки и ноги; наши солдаты стреляли их, как диких уток».
   С этого момента война стала главным содержанием жизни Карла. И можно сказать, что Нарва – первая большая победа шведского короля – предопределила его судьбу. Легкая победа заставила Карла поверить в то, что он одолеет любого противника. Нарва, вслед за успешной Зеландской операцией, положила начало легенде, будто бы даже с горсткой людей он способен обращать в бегство целые армии, – легенде о Карле XII, в которую он сам поверил. Нарва также породила в нем опасное пренебрежение к Петру и к России. Легкость, с которой он разгромил армию Петра, убедила его в том, что русские – никудышные солдаты и не заслуживают внимания. Пройдут годы, и в пыльной украинской степи король Швеции дорого заплатит за свое ликование на заснеженном поле под Нарвой.

Глава 5
«Не лет есть при несчастии всего лишатися»

   Петра отличало то, что, потерпев неудачу, он не впадал в отчаяние. Неуспех лишь подстегивал его, и чем больше встречалось ему преград, тем настойчивее он стремился их преодолеть. Не так уж важно, что лежало в основе самообладания, стойкости и упорства Петра – упрямство и самонадеянность или же мудрость и любовь к отечеству. Понеся сокрушительное, унизительное поражение, он не искал виноватых, не потерял головы и твердо решил продолжать начатое дело. Две недели спустя после битвы он писал Шереметеву: «Не лет есть при несчастии всего лишатися, ради того повелеваем при взятом и начатом деле быть… Да и отговариваться нечем, понеже людей довольно, также реки и болоты замерзли, неприятелю не возможно захватить. О чем паки пишу: не чини отговорки ничем».
   Все девять лет, отделявшие Нарву от Полтавы, Петр не знал покоя. Он никогда не ведал, сколько времени у него в запасе. Нередко лихорадка приковывала его к постели, за спиной то и дело поднимали восстания башкиры и донские казаки, но несмотря ни на что всю свою колоссальную энергию царь направил на подготовку России к новой схватке. Петр вел рискованную игру, ставил на карту последние средства, опустошая казну и истощая народ. Огромные субсидии выделялись Августу, чтобы поддержать единственного оставшегося союзника России. И все это время Петра преследовала мысль – что, если однажды утром Карл вздумает обратить свои победоносные сверкающие штыки против России?
   По прошествии многих лет, уже после Полтавы, Петр смог окинуть взглядом панораму минувших событий. Он вспоминает о прошлом с олимпийским спокойствием человека, достигшего вершины славы, и вместе с тем в его словах содержится точная оценка того влияния, какое оказала битва под Нарвой на него самого, на становление Российской армии и на Россию в целом: «И тако шведы над нашим войском викторию получили, что есть безспорно: но надлежит разуметь, над каким войском оную учинили? Ибо только один старый полк Лефортовский был (который перед тем называли Шепелева). Два полка гвардии только были на двух атаках у Азова, а полевых боев, а наипаче с регулярными войсками, никогда не видали. Прочие ж полки, кроме некоторых полковников как офицеры, так и рядовые, самые были рекруты, как выше помянуто. К тому ж за поздним временем великий голод был, понеже за великими грязьми провианта привозить было невозможно, и, единым словом сказать, все то дело, яко младенческое играние было: а искусство ниже видали. То какое удивление такому старому, обученному и практикованному войску над таким неискусным сыскать викторию? Правда, сия победа в то время зело была печально чувственной, и яко отчаянная всякие впредь надежды и за великий гнев Божий почитаемая. Но ныне, когда о том подумаешь, воистину не в гнев, но милость Божию исповедати долженствует: ибо ежели бы нам тогда над шведами виктория досталась, будучи в таком неискусстве во всех делах как воинских, так и политических, то в какую ж беду после нас оное щастие ввергнуть могло, которое оных шведов, уже давно во всем обученных и славных в Европе (которых называли французы бичом немецким) под Полтавой так жестоко низринуло, что всю их максиму низ к верху обратило: но когда сие нещастие (или, лучше сказать, великое щастие) получили, тогда неволя леность отогнала и ко трудолюбию и искусству день и ночь принудила».
* * *
   Поверженная русская армия, которая начала отступление от Нарвы под торжествующим взглядом шведского короля, добралась до Новгорода. Лишившись пушек и пороха, палаток, снаряжения, а зачастую и мушкетов, солдаты напоминали беспорядочную толпу. К счастью для русской армии, корпус, который сформировал на Волге князь Аникита Репнин, не поспел к Нарве и не подвергся разгрому. Петр приказал Репнину направляться в Новгород с тем, чтобы его войска стали ядром, вокруг которого сплотятся стекавшиеся в город разбитые полки. Спустя три недели Репнин подсчитал прибывших и доложил Петру, что 22 967 человек сформированы в новые полки. Вместе с корпусом Репнина, составлявшим 10 834 человека, численность армии Петра достигла 34 000. К тому же с Украины двигалось 10 000 казаков. Тотчас по прибытии в Москву Петр поручил князю Борису Голицыну набрать десять новых драгунских полков по 1000 человек в каждом.
   Верховным командующим этой заново создаваемой армии Петр назначил боярина Бориса Шереметева, в котором причудливым образом переплелись черты, характерные для старой Московии и новой петровской России. Шереметев был двадцатью годами старше царя и принадлежал к одному из древнейших русских родов, однако еще в юности он выступал против старомосковских обычаев. Как-то раз отец отказал ему в благословении за то, что он явился к нему с обритой бородой. В отличие от большинства русских бояр, Шереметев бывал за границей и жадно впитывал новые впечатления. В 1686 году Софья посылала его с поручениями в Польшу к королю Яну Собескому и в Вену к императору Леопольду. В 1697 году сорокапятилетний Шереметев вновь отправился за границу, на сей раз как частное лицо, получив отпуск от службы на двадцать месяцев. Он побывал в Вене, Риме, Венеции, на Мальте и был представлен императору, папе, дожу и великому магистру Мальтийского ордена, который посвятил его в рыцари и наградил Мальтийским крестом. Соотечественники завистливо дивились тому, как горделиво носил он свой орден, и язвительно спрашивали, не сделался ли боярин «мальтийским посланником». Шереметев невозмутимо сносил эти насмешки. Уитворт, новый английский посланник, называл его «учитивейшим человеком во всей стране».
   Хотя Петру импонировал интерес Шереметева ко всему европейскому, он все же чаще использовал боярина не на дипломатической, а на военной службе. Дядя Шереметева командовал русской армией при царе Алексее до тех пор, пока не попал в плен к татарам и тридцать лет провел в заточении в Крыму. Сам Шереметев воевал и с поляками, и с татарами. В 1695–1696 годах, когда Петр штурмовал Азов, Шереметев провел успешный отвлекающий рейд в низовьях Днепра, где захватил несколько турецких крепостей. Шереметев был знающим, но осторожным военачальником. Можно было не сомневаться в том, что приказ Петра никогда не рисковать армией, покуда не будет полной уверенности в благоприятном исходе, Шереметев выполнит.
   Пока заново собиралась и оснащалась армия, Петр велел срочно укреплять Новгород, Псков и Печерский монастырь близ Пскова. Женщин и детей ставили на работу наравне с мужчинами. Прекратились службы в церквах, поскольку священников, так же как и мирян, привлекли к земляным работам. Расчищая место под новые укрепления, рушили дома и церкви. Чтобы подать пример, Петр лично работал на рытье первого рва в Новгороде. Уезжая, он оставил за себя подполковника Шеншина. Тот же, полагая, что царь вернется не скоро, работу бросил. Когда Петр возвратился и не застал Шеншина, он велел бить его плетьми у раската и отправить в Смоленск в солдаты.
   Петр понимал, что в конце концов ему придется преобразовать свое войско в профессиональную, регулярную армию на основе двадцатипятилетней воинской повинности[24]. А пока, несмотря на предпринятые усилия, новое воинство получило незавидную оценку современника в 1701 году: «Людей на службу нагонят множество, а если посмотреть на них внимательным оком, то, кроме зазору, ничего не узришь. У пехоты ружье было плохо и владеть им не умели, только боронились ручным боем, копьями и бердышами, и то тупыми, и меняли своих голов на неприятельскую голову по три и по четыре и гораздо больше. А если на конницу посмотреть, то не то что иностранным, но и самим нам на них смотреть зазорно: клячи худые, сабли тупые, сами скудны и бсзодежны, ружьем владеть никаким неумелые; иной дворянин и зарядить пищали не умеет, а не то что ему стрелять по цели хорошенько. Попечения о том не имеет, чтобы неприятеля убить; о том лишь печется, как бы домой быть, а о том еще молится Богу, чтоб и рану нажить легкую, чтоб не гораздо от нее поболеть, а от государя пожаловану б за нее быть, и на службе того и смотрят, чтоб где во время боя за кустом притулиться, а иные такие прокураты живут, что и целыми ротами притуляются в лесу или в долу. А то я у многих дворян слыхал: „Дай Бог великому государю служить, а сабли из ножен не вынимать“».
   Чтобы исправить положение, Петр приказал полностью перестроить подготовку войск в соответствии с новыми дисциплинарными уставами и новой тактикой по европейскому образцу. Пришлось начинать с самого начала, с создания новых воинских наставлений. Руководства по подготовке пехоты, которыми пользовались в России, были выпущены еще в 1647 году, да и те представляли собой переводы немецких пособий, изданных в 1615 году! Основное внимание Петр уделял подготовке войск к бою; он не видел проку от великолепно вымуштрованных для парадов солдат, которые «мушкетами выделывают фехтовальные приемы и маршируют, будто танцуют». Пышные мундиры солдат европейских армий, в которых они выглядели «разряженными куклами», тоже не устраивали Петра. Как только российские мануфактуры наладят производство сукна, его новая армия будет одета в простые зеленые кафтаны, которые дополнят сапоги, ремни и треуголки. Однако гораздо важнее было снабдить солдат современным оружием. К счастью, находясь в Англии, Петр закупил около 40 000 кремневых ружей с багинетами, крепившимися на кольце, которые использовались как образцы для производства отечественного оружия. Сначала в 1701 году изготовили всего 6000 кремневых ружей, но к 1706 году Россия производила их уже 30 000 в год, а к 1711 году – 40 000.
   Большое значение придавалось современной тактике. Пехотинцев обучали вести огонь по команде повзводно и владеть новыми багинетами. Кавалеристов учили двигаться только по команде, скакать поэскадронно, атаковать и отступать, сохраняя строй, а не уподобляться стаду испуганных баранов. Наконец, Петр стремился укоренить в армии новый дух. Он собственноручно указал в приказе, что солдаты должны сражаться не «за царя», а «за отечество».
   Мало-помалу, несмотря на бесчисленные препоны, дезертирство, зависть и раздоры среди командования, была создана новая армия. Труднее всего обстояло дело с артиллерией. Под Нарвой русская армия лишилась почти всех своих орудий, от тяжелых мортир до полевых пушек, и теперь приходилось начинать с нуля. Отвечать за это было поручено главе Ямского приказа Виниусу – он получил звание «надзирателя артиллерии» и широчайшие полномочия. Петр требовал немедленных действий. «Для Бога, – писал он Виниусу, – поспешайте артиллериею». Старик Виниус понял, что добывать и выплавлять металл некогда: новые пушки придется лить из того, что есть под рукой. Петр издал указ: «Со всего государства, с знатных городов, от церквей и монастырей собрать часть колоколов на пушки и мортиры». Это было уже на грани святотатства, поскольку издавна привыкшие к колокольному звону люди почитали колокола чуть ли не так же, как сами церкви. Тем не менее к июню 1701 года была снята со звонниц, переплавлена и перелита в пушки четвертая часть церковных колоколов России. Виниус жаловался на пьянство мастеров, отливавших пушки, которых ни лаской, ни битьем от той страсти отучить невозможно. «Бургомистрам[25] скажи сие [письмо] покажи, – писал ему в ответ Петр, – что естьли не будет за их удержкою станки [лафеты] готовы, то не только деньгами, но и головами платить будут».
   И хотя сыскать мастеровых и подходящие компоненты для пушечных сплавов было совсем непросто, Виниус творил чудеса. В мае 1701 года он отправил к войскам в Новгород двадцать новых пушек, а скоро за ними последовало еще семьдесят шесть. К концу года его попечением было изготовлено более трехсот орудий и открыта школа, в которой 250 мальчиков готовились стать пушечными мастерами и артиллеристами. Петр был доволен. «Зело доброе дело, – писал он, – и надобно», ибо «время яко смерть». В 1702 году, невзирая на преклонный возраст Виниуса, Петр направил его в Сибирь провести инспекцию тамошних железных и медных рудников. С 1701 по 1704 год за Уралом было заложено семь плавильных заводов. Они производили металл такого высокого качества, что английский посланник считал его «лучше шведского», и скоро отлитые на Урале пушки уже стреляли в шведов. В 1705 году английский посланник отметил, что теперь русская артиллерия «содержится превосходно».
* * *
   Меры, принимавшиеся Петром для обеспечения безопасности России, включали осторожные попытки найти – в Гааге или в Вене – посредников для переговоров со Швецией. Но попытки эти не увенчались успехом. Андрей Матвеев, сын боярина Артамона Матвеева, был послан в Голландию в качестве личного представителя Петра. По прибытии он выяснил, что Вильгельма III и Генеральные штаты занимают совсем другие дела. Почти одновременно с битвой под Нарвой произошло наконец событие, которого со страхом ожидала вся Европа: Карлос II, король испанский, скончался, оставив свой трон Филиппу Анжуйскому, внуку Людовика XIV. Король-Солнце от имени внука принял наследство, и Европа стала готовиться к войне. Кроме того, Голландия не желала встревать между Швецией, с которой она была связана договором, и Россией, с которой вела доходную торговлю через Архангельск. Матвееву удалось лишь с помощью Витзена приобрести 15 000 мушкетов и отправить их в Россию.
   В Вене инкогнито появился князь Петр Голицын и попросил аудиенции у императора. Его заставили ждать семь недель и приставили к нему в качестве переводчика говорившего по-русски иезуитского пастора Вульфа, чтобы всякий желающий мог с ним общаться. Но таковых находилось немного. «Никак не могу видеть министров, сколько ни ухаживаю за ними; все бегают от меня и не хотят говорить», – отчаявшись, доносил он в Россию Головину. Престиж России вследствие нарвского поражения пал так низко, что вице-канцлер граф Кауниц смеялся Голицыну в лицо, а французский и шведский посланники публично над ним потешались. Наконец Голицыну удалось предстать перед императором Леопольдом; тот принял его учтиво, но был поглощен подготовкой к великой войне за Испанское наследство и ничего конкретного не обещал. Голицын писал Головину: «Всяким способом надобно домогаться получить над неприятелем победу. Сохрани Боже, если нынешнее лето так пройдет… Непременно нужна нашему государю хоть малая виктория, которую бы его имя по-прежнему по всей Европе славилось. Тогда можно и мир заключить, а теперь войскам нашим и управлению войсковому только смеются».
   Поскольку дипломатические акции Петра не увенчались успехом, он хотел удостовериться в постоянстве своего единственного союзника. Он договорился о свидании с Августом, которого не видел два с половиной года – со времени их первой встречи в Раве, когда король-курфюрст впервые предложил ему начать войну со Швецией. Теперь Август нервничал. Хотя его армия не была разбита, он оказался свидетелем быстрого и безжалостного разгрома своих союзников юным шведским королем. Пришлось задуматься: то ли продолжать войну, то ли договориться со шведами.
   В феврале 1701 года Петр встретился с курфюрстом в Биржах (ныне Биржай), в той части Ливонии, которую контролировали саксонские войска. За десять дней переговоров, перемежавшихся банкетами и празднествами, два монарха вновь подтвердили свой союз. Петр заверил Августа, что, невзирая на поражение под Нарвой, Россия намерена продолжать войну. Август, как единственный участник коалиции, чьи войска не были разбиты, навязал Петру жесткие условия. Петр согласился с тем, что при разделе захваченных территорий Ливония и Эстония отойдут к Польше и только Ингрия достанется России. Петр также обещал, что русская пехота численностью от 15 000 до 20 000 человек будет участвовать в военных действиях в Ливонии под саксонским командованием; Россия же полностью возьмет на себя содержание этого войска. Кроме того, царь согласился выплачивать Августу военную субсидию в размере 10 0000 рублей в год в течение трех лет. Это было тяжкое бремя, и, чтобы добыть деньги, пришлось основательно поприжать купцов и монастыри. Но в борьбе против Швеции Петру был необходим хотя бы один союзник.
   В ходе переговоров государи порой позволяли себе развлечься. Однажды они устроили между собой состязание в пушечной стрельбе по мишени в открытом поле. К досаде Петра, Август, не имевший опыта в артиллерийском деле, поразил мишень дважды, тогда как Петр не попал ни разу. На следующий день был устроен банкет, который затянулся за полночь. Поутру, когда Август крепко спал, Петр один пошел к мессе. Заметив его интерес к католическому богослужению, поляки стали намекать ему на возможность унии православной и католической церквей. Но Петр отвечал им: «Господь дал царям власть над народами; но над совестию людей властен один Христос, и соединение церквей может совершиться только с Божьей воли».
* * *
   Победа под Нарвой опьянила Карла, и первое время, как и опасался Петр, он намеревался закрепить ее, вторгнувшись в Россию. Кое-кто из его советников утверждал, что он может без труда захватить Кремль, низложить Петра, посадить на царство Софью и подписать новый мирный договор, по которому шведской балтийской империи отойдут новые территории. Карл загорелся этой идеей. Магнус Стенбок несколько недель спустя после баталии писал: «Король ни о чем больше не думает, как только о войне; он уж больше не слушает чужих советов; он принимает такой вид, как будто сам Господь внушает ему, что он должен делать. Граф Пипер (первый министр короля) очень тем обеспокоен, поскольку важнейшие вопросы решаются безо всякой подготовки и вообще дела идут так, что я не рискну доверить это бумаге». А в декабре гвардейский офицер Карл Магнус Поссе писал домой в Швецию: «Несмотря на холод и голод, король еще не хочет отпустить нас на зимние квартиры. Думаю, что если у него останется только 800 человек, то он с ними вторгнется в Россию, не заботясь, чем будут солдаты питаться. Если кого-нибудь из наших убивают, его это нисколько не трогает».
   Но как ни мечтал Карл вторгнуться в глубь России, в тот момент это было неосуществимо. Победоносная в бою шведская армия вскоре столкнулась с врагом более опасным, чем неприятельские солдаты, – голодом и болезнями. Ливония была опустошена русскими солдатами, которые истребили все съестные припасы. До весны нельзя было ожидать поступления провианта из Швеции, и скоро шведские кавалерийские кони начали обгладывать кору с деревьев. Ослабленные голодом полки Карла стали таять от лихорадки и дизентерии («кровавого поноса»), распространившихся в лагере: умерло 400 человек из Вестманландского полка и 270 из Далекарлийского. К весне под ружьем оставалось менее половины солдат. С неохотой Карл покорился необходимости и отправил войска на зимние квартиры. Сам король занял старинный замок неподалеку от Дерпта. Там он пробыл пять месяцев, занимая себя любительскими спектаклями, маскарадами, ужинами и нешуточными снежными баталиями. Магнус Стенбок организовал оркестр и услаждал слух короля музыкой собственного сочинения.
   К весне 1701 года Карл уже не столь горячо стремился к вторжению в Россию. Он ни во что не ставил русских солдат и считал, что мало чести сражаться с таким противником. Еще одна победа над Петром только потешит Европу. Иное дело – обученные саксонские войска Августа: победу над ними Европа оценит! К тому же Карл решил, что было бы неразумно двинуться на Россию, позволив неразбитой саксонской армии угрожать ему с тылу.
   К июню из Швеции прибыло 10 000 новых рекрутов, пополнив армию Карла до 24 000 человек. Оставив отряд на случай появления русских частей, Карл с основными силами в 18 000 человек двинулся на юг, намереваясь форсировать Двину близ Риги и разгромить армию, состоявшую из 9000 саксонцев и 4000 русских под общим командованием саксонского генерала Штейнау. Река достигала в ширину 650 ярдов; чтобы переправиться через нее, шведы провели десантную операцию. Она удалась благодаря дымовой завесе, которую устроили, поджигая сырую солому и навоз, и поддержке тяжелых орудий с кораблей, бросивших якорь на реке. Карл лично возглавил первую атаку пехоты; возражения своих встревоженных офицеров он отмел, заявив, что он не погибнет раньше, чем судил ему Господь. К сожалению Карла, шведы не смогли переправить свою кавалерию и саксонская армия, хотя и изрядно потрепанная, успела отступить. Солдаты, присланные Петром на подмогу Августу, повели себя не лучшим образом. Четыре петровских полка, которые Штейнау держал в резерве, ударились в панику и разбежались, даже не вступив в бой. Презрение Карла к петровской армии еще более возросло.
   Вскоре после этой несомненной, но не окончательной победы Карл, которому было в ту пору девятнадцать лет, принял стратегическое решение, которое оказало глубокое влияние и на его жизнь, и на жизнь Петра: до вторжения в Россию добиться полного разгрома Августа. В то время это представлялось вполне разумным. Невозможно было выступать против двух противников одновременно, а из этих двоих саксонцы вели активные действия, тогда как русские попритихли. Кроме того, Саксония и даже Польша представляли собой ограниченный театр военных действий: войска курфюрста можно было загнать в угол и разбить. Россия же была так велика, что шведское копье, даже глубоко вонзившись в плоть этого гиганта, все же могло не поразить его сердце.
   Помимо всего прочего, Карл чувствовал себя жестоко оскорбленным. Август был его кузеном, цивилизованным европейским монархом, а потому в глазах Карла выглядел вероломным подлецом, гораздо худшим, чем Петр. Петр хотя бы соизволил объявить войну, прежде чем напасть, тогда как Август вторгся в Ливонию без предупреждения. Мог ли Карл, даже если бы заключил мир с курфюрстом, полагаться на то, что тот не нарушит данного слова и не нападет на него, как только шведы вторгнутся в Россию? Да и вообще, как говорил Карл одному из друзей, – «унизительно для моей чести входить в какие бы то ни было сношения с человеком, который повел себя столь постыдно и бесчестно».
   Наконец, Карла не могли не тревожить странные, на его взгляд, отношения Августа с обширной Речью Посполитой, где курфюрст выступал в непростой роли короля. До сих пор Август вел войну против Швеции только в качестве курфюрста Саксонии. Теперь же саксонские войска отступили на территорию Польши и шведская армия не могла их преследовать. Кардинал Радзиевский, примас Польши, настаивал на том, что Речь Посполитая не имеет никакого отношения к войне против Швеции, которую Август развязал без ее согласия, и, следовательно, Карл не должен ступать на польскую землю. В ответном письме от 30 июля 1701 года Карл писал, что король Август сам лишил себя права на польский трон, начав войну без согласия шляхты и Речи Посполитой и поэтому единственная возможность для Польши гарантировать мир – это собрать сейм, низложить Августа и избрать нового короля. Карл обещал, что, пока он не получит ответа от кардинала, шведская армия не нарушит польской границы и не станет преследовать Августа на польской земле.
   Карл надеялся на скорый ответ и не хотел оказывать давление на кардинала или на сейм. Но шло время, минуло лето, и наступила зима, а ответа все не было. Когда же наконец в середине октября ответ был получен, он оказался отрицательным. Сейм требовал, чтобы Карл не нарушал границ и предоставил Польше самой заниматься своими делами; не давалось даже гарантии того, что впредь польская территория не будет служить базой для саксонской армии. Карл пришел в ярость, но была уже глубокая осень – слишком поздно что-либо предпринимать. Он снова отвел свою армию на зимние квартиры, на сей раз на территорию нейтрального Курляндского герцогства, жители которого были вынуждены размещать и кормить незваных гостей за свой счет. В январе армия переместилась южнее, в Литву.
   Именно сюда, на зимние квартиры в Беловеже, Август прислал необычного эмиссара, обладающего исключительным даром убеждения, в надежде склонить Карла к миру. Это была самая красивая и самая известная из многочисленных фавориток Августа – графиня Аврора Кенигсмарк. Аврора была щедро одарена природой: золотистые волосы, выразительные глаза, прелестный рот, высокая грудь и стройная талия – к этому нужно добавить еще острый ум, веселый нрав и разнообразные таланты. Замысел Августа понятен: прославленная красавица, уроженка Швеции, наверняка сумеет приручить застенчивого и неотесанного шведского короля, смягчит его суровую воинственность, стоит ей поближе с ним познакомиться. Тот факт, что Карлу было девятнадцать, а Авроре почти тридцать девять, отнюдь не казался препятствием, скорее наоборот – для успеха подобной миссии требовалась не только красота, но также зрелость, такт и опыт.
   У Авроры было немало родственников среди шведских офицеров, что и послужило формальным предлогом для ее визита. Накануне приезда она направила юному королю восторженное письмо, в котором просила о чести припасть к руке его величества. Карл наотрез отказался ее принять. Это не обескуражило графиню. Уверенная в собственной неотразимости, она остановила свой экипаж на дороге, по которой Карл совершал ежедневные прогулки верхом. Завидев короля, Аврора выскочила из кареты и упала на колени перед всадником прямо в дорожную пыль. Карл в изумлении приподнял шляпу, низко поклонился в седле, а затем пришпорил коня и ускакал прочь. Аврора потерпела неудачу: Августу придется поискать другие средства для того, чтобы остановить Карла или отвлечь его от задуманного.
   Спустя несколько месяцев, весной 1702 года, Карл вторгся в Польшу и двинулся на Варшаву и Краков, решившись сам сделать то, что отказались сделать поляки: свергнуть Августа с польского трона. 9 июля под Клишовом Карл во главе 12-тысячной шведской армии навязал сражение 16-тысячной саксонской армии, которой предводительствовал Август. Шведы потеряли убитыми и ранеными 900 человек, включая королевского зятя Фридриха Гольштейн-Готторпского, а потери саксонцев составили 2000 и еще 2000 угодили в плен. Паткуль, представитель царя в саксонской армии, был вынужден спасаться бегством в крестьянской телеге. Но под Клишовом победа Карла оказалась неполной – армия Августа вновь отступила и продолжала представлять угрозу. Так началась польская авантюра Карла, мало-помалу превратившаяся в навязчивую идею и растянувшаяся еще на шесть лет. Король не обращал внимания ни на петиции балтийских провинций, ни на увещевания шведского парламента, ни на советы собственных военачальников, и отказывался повернуть войска в Россию до полного отмщения Августу. По словам одного из шведских генералов, «он уверовал в то, что он посланник Божий на земле, призванный искоренить вероломство».
* * *
   Пока Карл гонялся за Августом по польским лесам и болотам, получившая передышку Россия добилась некоторых, пока скромных, военных успехов. Сначала удалось отразить нападение шведского флота на Архангельск, затем Шереметев одержал в Ливонии три небольшие, но важные победы. Пока шведский король двигался на юг, против Августа, Шереметев, ставка которого находилась в Пскове, предпринял ряд небольших наступательных операций против отряда шведского полковника Вольмара Антона фон Шлиппенбаха, который был оставлен для защиты Ливонии с силами в 7000 человек. Получив это назначение, Шлиппенбах был произведен в генерал-майоры. Миссия его заключалась всего-навсего в том, чтобы неопределенно долго сдерживать все русские силы, и он с горечью говорил королю о том, что предпочел бы вместо чина получить еще 7000 солдат. «Об этом не может быть и речи», – высокомерно отрезал Карл.
   В январе 1702 года Шереметев одержал победу над невезучим Шлиппенбахом под Эрестфером, неподалеку от Дерпта, в Ливонии. 7-тысячная шведская армия собиралась отойти на зимние квартиры, когда появился Шереметев: он вел 8000 пехотинцев и драгун, снаряженных по-зимнему. На санях были установлены 15 пушек. В результате продолжавшейся четыре часа схватки шведы были не только выбиты из зимнего лагеря, но, по их собственной оценке, потеряли более 1000 человек (по подсчетам русских, шведы потеряли 3000, а 1000 солдат составляли их собственные потери). Было захвачено и отправлено в Москву 350 пленных шведов, что имело скорее символическое значение. Узнав об этом, Петр радостно воскликнул: «Слава богу! Наконец-то мы можем бить шведов». Он возвел Шереметева в сан фельдмаршала и послал ему орден Св. Андрея Первозванного на голубой ленте и свой портрет, усыпанный бриллиантами. Офицеры Шереметева были повышены в чине, а все рядовые получили по рублю новой царской чеканки. В Москве звонили колокола, палили пушки, в церквах служили благодарственные молебны. Петр с триумфом въехал в столицу, ведя за собой пленных шведов. И русские войска, подавленные после Нарвы, воспряли духом.
   Следующим летом, в июле 1702 года, Шереметев вновь атаковал Шлиппенбаха в Ливонии, на сей раз у Гуммельсгофа, и почти полностью уничтожил 5-тысячное шведское войско. Было убито и ранено 2500 человек, а 300 солдат попало в плен вместе с артиллерией и знаменами. Потери русских составили 800 человек.
   После Гуммельсгофа мобильная армия Шлиппенбаха перестала существовать, и Ливония оказалась беззащитной, если не считать привязанных к месту гарнизонов в Риге, Пернау и Дерпте. Войска Шереметева, в особенности не ведавшие жалости калмыки и казаки, беспрепятственно разоряли провинцию, выжигали хутора, селения и небольшие города и угоняли в плен тысячи мирных жителей. Так начатая Паткулем война за освобождение Ливонии принесла опустошение его родине. В русских лагерях собралось такое множество пленных, что их продавали и покупали как невольников. Шереметев писал Петру, прося распоряжений: «Пошлю я в разные стороны отряды калмыков, да казаков для конфузии неприятеля. Прибыло мне печали: где мне деть взятый полон? Тюрьмы полны, и по начальным людям везде [розданы]: опасно оттого, что пленные какие сердитые… также и денег на корм много исходит, а провожатых до Москвы одного полку мало. Вели мне об них указ учинить. А чухны, выбрав лучших 100 семей, которые умеют, овые топором, овые иные художники, а в тех семьях будет больше 400 душ, для азовской посылки, тотчас за тепло велю гнать к Москве».
   Среди пленных была неграмотная семнадцатилетняя девушка, которую Шереметев не стал отправлять в Азов, а оставил в своем доме. Со временем этой девушке предстояло возвыситься. Марта, по рождению Скавронская, впоследствии была взята в дом могущественного князя Меншикова, стала любовницей царя, затем его женой и в итоге самодержавной государыней – Екатериной I, императрицей Всероссийской.
* * *
   Одерживая победы на суше, Петр, никогда не забывавший о море, разработал для борьбы со шведскими силами в балтийских провинциях новую остроумную тактику с использованием легких суденышек на реках и озерах. Сознавая неоспоримое превосходство шведов в крупных боевых кораблях, Петр решил построить множество мелких судов, которые могли бы одолеть неприятельские эскадры простым численным превосходством. Он начал с небольших гребных судов с одним парусом. Работы велись на крупнейшем в Европе Ладожском озере, где шведы держали эскадру бригантин и галер. 20 июня 1702 года на южной оконечности озера 400 русских солдат на восемнадцати небольших лодках атаковали шведскую эскадру из трех бригантин и трех галер. Шведы оказались в затруднительном положении: когда появились русские лодки, суда стояли на якоре, а большая часть экипажей в это время грабила поселок на берегу. В произошедшей схватке был поврежден шведский флагман, двенадцатипушечная бригантина, и шведам пришлось отступить. 7 сентября та же шведская эскадра вновь подверглась атаке, на этот раз у Кексгольма, тридцатью русскими лодками. С тех пор русские беспрестанно, как шакалы, тревожили шведские суда, и адмирал Нуммерс, решив, что так дело не пойдет, приказал эвакуировать с Ладоги все суда. После того как его флот отступил вниз по Неве, ничто не препятствовало движению русских судов по Ладоге, и это сделало возможным той же осенью одержать победу под Нотебургом.
   Тем временем и к югу от Нарвы, на Чудском озере, петровские моряки проводили аналогичные операции. 31 мая того же года почти сотня русских лодок атаковала четыре больших шведских корабля. Шведы отбили атаку и потопили три лодки, но все же были вынуждены отступить к северному берегу. 20 июня и 31 июля были по отдельности атакованы русскими флотилиями два шведских корабля, доставлявших по озеру припасы и амуницию. Одно судно село на мель, и команда по приказу капитана покинула его, предварительно побросав пушки за борт. Второе было взято на абордаж, а затем взорвано. В итоге в 1702 году шведы были полностью вытеснены с Чудского озера. На следующий год они вернулись с большими силами, потопили двадцать русских лодок и восстановили контроль над озером. Но в 1704 году роли опять переменились – на этот раз окончательно. Русские подкараулили шведскую флотилию, стоявшую на якоре на реке Эмбах (Эмайыэге) у Дерпта, установили заграждения там, где река впадала в озеро, а на берегу разместили артиллерию. Любой шведский корабль, которому удалось бы прорваться, поджидали за заграждением 200 русских лодок. Когда тринадцать шведских кораблей спустились вниз по реке, течение понесло их прямо на заграждение. Рурские береговые батареи разнесли все корабли в щепки. Командам удалось высадиться на берег, взять штурмом одну из батарей и пробиться назад в Дерпт. Но все суда были уничтожены и присутствию шведского военного флота на Чудском озере был положен конец. А позднее в том же году русская армия захватила и Нарву, и Дерпт.
* * *
   Весной 1702 года Андрей Матвеев добыл в Голландии секретные сведения, что летом шведы собираются напасть на Архангельск. Петр решил лично отправиться туда, поскольку хотел быть уверенным в том, что единственный русский порт останется в его руках. В конце апреля он вместе с двенадцатилетним царевичем Алексеем совершил тридцатидневное путешествие на север в сопровождении пяти гвардейских батальонов общей численностью 4000 человек. Сразу после приезда царя оборонительные сооружения привели в порядок и стали ждать неприятеля. Так прошло почти три месяца, в течение которых Петр занимался строительством кораблей: спустил на воду «Святой дух» и «Курьер» и заложил новый двадцатишестипушечный корабль «Илья Пророк».
   В августе прибыл ежегодный англо-голландский торговый караван, более многочисленный, чем обычно, поскольку вся русская торговля, которая прежде велась через шведские порты на Балтике, пошла теперь через Архангельск. Тридцать пять английских и пятьдесят два голландских корабля привезли товары, а заодно и известие, что шведы отказались от мысли напасть на Архангельск этим летом. Петр без промедления отбыл на юг. Достигнув северного берега Ладожского озера, он послал распоряжение Шереметеву, который только что одержал победу под Гуммельсгофом в Ливонии, и Петру Апраксину, который беспрестанно донимал шведов в Ингрии идти на соединение с ним и его гвардией, чтобы захватить шведскую крепость Нотебург, построенную в том месте, где Нева вытекает из Ладоги, и установить полный контроль над озером.
   Нотебург – мощная крепость, возведенная еще в XIV веке новгородцами. Небольшой остров, на котором она стояла, по форме напоминал лесной орех (отчего крепость по-русски называлась Орешек, а по-шведски Нотебург) и находился как раз там, откуда Нева начинает свой сорокачетырехмильный путь к морю. Занимая ключевую позицию в устье реки, крепость контролировала торговый путь из Балтики по Неве в Ладожское озеро и далее по внутренним русским рекам. Так что контроль над Орешком означал контроль над торговлей до самого Востока. Когда крепостью владела Россия, она защищала исконные русские земли от шведов; когда в 1611 году ею овладели шведы, она превратилась в заслон, преграждающий России путь к Балтике. На ее высоких каменных стенах и шести могучих белых башнях было установлено 142 орудия. Шведский гарнизон был невелик – всего 450 человек, но быстрое течение реки затрудняло высадку противника с лодок, которые к тому же стали бы мишенью для пушечных ядер.
   Перспектива овладеть крепостью воодушевила Петра. Приказывая Шереметеву поспешить, он писал: «Изволь учинить по вашему рассуждению, чтобы сего, Богом данного времени, не терять». Как только прибыли русские войска и осадные орудия, блокированная крепость, которая не могла рассчитывать на помощь со стороны шведской армии, была обречена. На озере скопилось множество русских лодок, чтобы перевозить войска для приступа. По берегам реки – южный берег находился в 300 ярдах от крепости – были насыпаны земляные укрепления и установлены осадные мортиры. Первая плохо подготовленная попытка штурма крепости с лодок со штурмовыми лестницами была отбита. Тогда повели непрерывный обстрел из мортир, методично разрушая крепостные стены. На третий день обстрела жена шведского коменданта послала в русский лагерь письмо, в котором просила, чтобы ей и другим женам шведских офицеров было позволено покинуть крепость. Петр ответил лично, в иронически-галантной манере пояснив, что он не смеет разлучать шведских дам с их мужьями, и, разумеется, они могут оставить крепость, но при условии, что заберут с собой и мужей. Спустя неделю, через десять дней после начала обстрела, уцелевшие защитники крепости сдались.
   Петр был вне себя от радости: наконец-то его новой армии при помощи пушек, переплавленных из церковных колоколов, удалось захватить у шведов важную крепость. Той же ночью он написал письмо Виниусу, в котором говорилось: «Правда, что зело жесток сей орех был, однако, слава Богу, счастливо разгрызен. Артиллерия наша зело чудно дело сие справила». Как символ того, что покоренная крепость является ключом к Неве, а следовательно, и к Балтике, Петр укрепил полученный от шведского коменданта ключ на западном бастионе и переименовал крепость в Шлиссельбург, от немецкого слова Schlussel – «ключ» (ныне Петрокрепость). В ознаменование победы были сооружены три триумфальные арки, и увенчанный лаврами царь торжественно въехал в Москву. Тем временем разрушенные стены крепости восстанавливались, возводились дополнительные наружные укрепления и жилые помещения, в которых могло разместиться до 4000 солдат. Комендантом переименованной фортеции был назначен Александр Меншиков. С тех пор Шлиссельбург всегда занимал особое место в сердце Петра. И если 22 октября, в годовщину захвата крепости, он находился где-то неподалеку, он обязательно вез на памятное место своих гостей, а иногда и весь свой двор, и устраивал там празднование.
   Падение Нотебурга-Шлиссельбурга было ударом для шведов. Крепость прикрывала Неву и всю Ингрию от возможного вторжения русских с востока. Карл, находившийся в это время далеко, в Польше, понял значение случившегося, когда его известил об этом расстроенный граф Пипер. «Утешьтесь, мой дорогой Пипер, – спокойно сказал король, – противник не сможет унести крепость с собой». Однако в других случаях Карл мрачно говорил, что русские дорого заплатят за Нотебург.
* * *
   Весной следующего 1703 года, пока Карл оставался в Польше, Петр решил не терять «Богом данного времени» и приступить к непосредственному осуществлению главной цели – утвердиться на балтийском берегу. 20-тысячная армия под командованием Шереметева выступила из Шлиссельбурга и двинулась через лес вдоль северного берега реки по направлению к морю. Петр на шестидесяти лодках, доставленных с Ладоги, проследовал водным путем. Нева имеет в длину всего сорок четыре мили и больше похожа не на реку, а на широкий с быстрым течением пролив между Ладожским озером и Финским заливом. Сильных шведских крепостей по дороге не было. Единственный опорный пункт шведов – Ниеншанц (Канцы) – лежал в нескольких милях от залива вверх по реке. Это был процветающий городок со множеством мастерских, но фортификационные работы там завершить еще не успели. Русские осадные орудия начали обстрел 11 мая 1703 года, и на следующий день малочисленный гарнизон сдался.
   В тот же вечер, когда пал Ниеншанц, в русском лагере стало известно, что в заливе появился шведский флот. Девять кораблей под командованием адмирала Нуммерса подошли к устью Невы и двумя сигнальными выстрелами известили соотечественников в Ниеншанце о своем прибытии. Чтобы ввести в заблуждение шведских моряков, на сигнал незамедлительно ответили. Осторожный Нуммерс послал на разведку лодку вверх по реке. Лодка была захвачена. Два дня спустя, уже начиная беспокоиться, Нуммерс приказал двум небольшим судам – трехмачтовой бригантине и галере – поднятья по реке и выяснить, в чем дело. Преодолевая коварное быстрое течение, суда поднялись до Васильевского острова, где стали на ночь на якорь. Тем временем Петр с Меншиковым погрузили два гвардейских полка на тридцать больших лодок, спустились вниз по Неве и укрылись в болотистых водах среди множества островов. На рассвете 18 мая они подошли на веслах, окружили шведские корабли и, застав их врасплох, атаковали. Схватка была ожесточенной. Шведы стреляли из пушек, разнося в щепки обступившие их русские суда, русские же отвечали гранатами и мушкетным огнем. В конце концов Петр и его солдаты взяли на абордаж оба судна и пленили немногих оставшихся в живых шведов. Корабли и пленных доставили в Ниеншанц, переименованный в Шлотбург. Петр был безмерно воодушевлен первой морской победой, в которой он лично принимал участие; заслуги царя и Меншикова были отмечены Андреевским орденом.
   Одержав эту победу, Петр – во всяком случае, на время – добился того, ради чего, согласно царскому манифесту, и велась война. Он захватил берега Невы вдоль всего ее течения и вновь обеспечил России утраченный выход к Балтийскому морю. Россия вернула себе Ижорскую землю. Во время очередной триумфальной процессии в Москве на одном из знамен красовалась карта Ижорской земли и надпись: «Не чужую землю мы захватили, но свою вотчину».
   Петр старался поскорее закрепить свои завоевания. Он мечтал построить город у моря – порт, из которого русские корабли и русские купцы поплыли бы в дальние моря. Поэтому, едва только он вышел к Балтике, он тут же велел закладывать новый город. Кое-кому это казалось неразумной и несвоевременной тратой сил: Петр имел здесь лишь точку опоры, и то не слишком надежную. Пока Карл был далеко, но еще никому не удавалось разбить его в бою. Когда-нибудь он непременно явится, чтобы вернуть то, что Петр захватил у него за спиной. И тогда с таким трудом воздвигнутый город станет всего-навсего одним из многих шведских владений на Балтике.
   Но прав оказался Петр. Шведы действительно возвращались, но всякий раз получали отпор. Минули столетия, но ни один из завоевателей, вторгавшихся в Россию – Карл XII, Наполеон, Гитлер, – так и не смог захватить балтийский порт Петра, хотя во время Второй мировой войны нацистская армия и осаждала его 900 дней. С того времени, когда Петр впервые ступил на берег Невской губы, эта земля и город, выросший на ней, навсегда остался за Россией.

Глава 6
Основание Санкт-Петербурга

   Возможно, все решил случай. Первоначально Петр вовсе не думал о строительстве города на берегах Невы, а уж тем более – новой столицы. Просто сначала ему нужна была крепость в Невской губе, а затем понадобился порт, который позволил бы вести морскую торговлю, минуя далекий Архангельск. Может быть, если бы Петр раньше захватил Ригу, Санкт-Петербург так и не был бы построен: Рига – процветающий порт – являлась крупным центром русской торговли, и ее гавань была свободна ото льда на шесть недель дольше, чем Невская губа, но Рига оказалась в руках Петра лишь в 1710 году. Петербург был основан на том месте, где Петр впервые ступил на балтийскую землю. Он не знал, что сулит грядущее, и ждать не стал. Как всегда, торопясь воспользоваться благоприятным моментом, Петр приступил к строительству.
   Петербург уникален во многих отношениях. Случалось, что в пылу юности или в горячке преобразований другие нации тоже основывали новые столицы на дотоле пустовавшем месте. Примеры тому – Анкара, Вашингтон и Бразилия. Но никто и никогда не основывал столицу во время войны на территории, которая по-прежнему юридически принадлежала могущественному и непобежденному тогда противнику. Более того, в 1703 году такой большой город был заложен в последний раз в истории Европы. К тому времени крупные города возникли даже в американских колониях европейских стран: Нью-Йорку было уже почти семьдесят семь лет, Бостону – семьдесят три, Филадельфии – шестьдесят. И наконец, Петербург, на протяжении двухсот лет бывший столицей Российской империи, а затем вторым по величине городом России, является самым северным мегаполисом в мире. Если мысленно перенести Петербург на Американский континент так, чтобы он находился на той же широте, то придется представить себе город с населением почти в пять миллионов человек на северном побережье Гудзонова залива.
   Спустившись сквозь лесистую пойму к устью Невы, Петр оказался на пустынной, дикой, болотистой равнине. В нижнем течении полноводная Нева делает петлю к северу, а затем течет на запад к морю. На последних пяти милях она разбивается на четыре рукава, которые, пересекаясь множеством текущих по болотистому краю протоков, образуют многочисленные острова, поросшие кустарником и низкорослым лесом. В 1703 году вся эта местность представляла собой топкое болото. Весной, когда таял снег и лед, над ней повисал густой туман. Порой с Финского залива дули сильные ветры, река обращалась вспять, и многие островки попросту исчезали под водой. Здесь не селились даже купцы, для которых Нева веками служила путем в глубь России. Слишком уж тут было дико, сыро и неприютно – казалось, что в таких местах люди по своей воле жить не будут. По-фински Нева означает «болото».
   На расстоянии пяти миль от моря вверх по течению Невы стояла крепость Ниеншанц. Ближе к морю, на левом берегу, находился небольшой финский хутор. На Заячьем острове, посреди реки, были мазанки, в которые летом наведывались финские рыбаки; когда вода поднималась, рыбаки уходили оттуда и перебирались на более высокое место. Но в глазах Петра эта быстрая, полноводная река – более широкая, чем Темза в районе Лондона, – была прекрасна. Именно здесь он решил заложить новую мощную крепость для того, чтобы защищать отвоеванное устье реки. Земляные работы начались 16 мая 1703 года – эта дата и считается днем основания Санкт-Петербурга[26].
   Крепость, названная в честь святых Петра и Павла, должна была, по замыслу, занимать весь остров, чтобы Нева с протоками защищала ее со всех сторон. Быстрые воды реки омывали остров с юга, а с севера, востока и запада лежало пересеченное речушками болото. Поскольку сам остров был низок, болотист и порой затапливался, требовалось прежде всего доставить туда грунт и поднять остров выше уровня воды. У русских работников не было других инструментов, кроме лопат и мотыг: не было даже тачек, и землю к месту строящихся укреплений приходилось таскать, насыпав в рубахи или мешки.
   Вопреки всем трудностям, уже через пять месяцев стали вырисовываться очертания крепости. Она строилась в форме вытянутого шестиугольника с шестью мощными бастионами, каждый из которых возводился под личным надзором одного из ближайших сподвижников Петра и был назван по его имени: Меншиков, Головкин, Зотов, Трубецкой и Нарышкин. Строительством шестого бастиона руководил сам Петр, и он назван в его честь. Первоначально укрепления строились из земли и дерева, затем Петр приказал возвести вместо земляных валов высокие и толстые каменные стены. Сурово и грозно поднялись они над Невой на тридцать футов, ощетинившись рядами орудий. Незадолго до конца царствования Петра ганноверский посланник Христиан Фридрих Вебер отметил: «На одном из бастионов они, по примеру датчан, каждый день поднимают крепостной штандарт на высокой мачте… По праздникам же они поднимают другой, большой желтый флаг с двуглавым орлом, держащим в когтях четыре моря, омывающих границы России – Белое, Черное, Каспийское и Балтийское».
   Неподалеку от крепости находился маленький, пятьдесят пять футов в длину и двадцать футов в ширину, одноэтажный бревенчатый домик, в котором царь останавливался, пока велись работы. Он был выстроен солдатами 24–26 мая 1703 года. В доме три комнаты – спальня, столовая и кабинет. Нет ни печей, ни дымоходов, поскольку царь жил там только летом. Примечательно, какую изобретательность проявил Петр, чтобы бревенчатая хижина походила на европейский домик. Слюдяные окна были большие, с переплетами на голландский манер, кровельный гонт на островерхой крыше уложен и покрашен так, что создавал видимость черепицы, а обтесанные бревенчатые стены раскрашены под кирпичную кладку. (Домик – старейшее строение в городе – был для сохранности заключен в кирпичный футляр и уцелел до наших дней.)
   Работы по возведению крепости шли «с крайним поспешанием», поскольку Петр постоянно опасался возвращения шведов. И действительно, их отряды появлялись каждое лето. В 1703 году, когда не прошло и месяца с тех пор, как Петр занял дельту Невы, с севера подступил шведский отряд в 4000 человек и встал лагерем у реки Сестры. 7 июля 7-тысячный русский отряд под командованием самого Петра, состоявший из четырех драгунских и двух пехотных полков, выступил против шведов, разбил их и вынудил отступить. Петр постоянно находился под вражеским огнем, и наблюдавший это Паткуль был вынужден напомнить своему высокому покровителю, что «он тоже смертен, и одна мушкетная пуля может вывести из строя всю армию и ввергнуть страну в пучину опасности». Тем же летом шведский адмирал Нуммерс держал на якоре в устье Невы девять кораблей, блокируя выход в море и поджидая случая подняться вверх по реке и помешать строительству русских укреплений. Петр тем временем вернулся на верфи на Ладожском озере, чтобы ускорить строительство кораблей. В результате на рейде новой невской твердыни появилось множество судов, в том числе и фрегат «Штандарт». Не имея достаточных сил, чтобы бросить вызов более мощной эскадре Нуммерса, корабли не выходили в море, пока холода не вынудили Нуммерса увести свой флот. Тогда Петр на «Штандарте» вышел в Финский залив.
   Наступил исторический момент – первое плавание русского царя на русском корабле по Балтийскому морю. Хотя свинцовые воды залива уже покрывались тонким ледком, Петра это не остановило. Когда он, выйдя из устья Невы, плыл на запад, по правую руку виднелись скалистые берега Карелии, исчезая из виду у Выборга, слева стелились невысокие округлые холмы Ингрии, тянувшиеся, убегая за горизонт на запад до самой Нарвы. Прямо по курсу, всего в пятнадцати милях от устья, показался остров, который русские назовут Котлин и где впоследствии вырастет крепость и морская база Кронштадт. Обогнув остров, Петр собственноручно замерил глубину и установил, что море у северного берега слишком мелко для судоходства. Но к югу от острова пролегал фарватер, который вел прямо к устью Невы. Чтобы защитить этот фарватер, в качестве форпоста оборонительных сооружений, которые возводились на острове, Петр приказал возвести форт прямо на отмели у кромки фарватера. Это была тяжелая работа: деревянные клети, заполненные камнями, по льду доставляли на место и там по весне, когда лед таял, опускали под воду, создавал таким образом фундамент. В мае небольшой форт, оснащенный четырнадцатью пушками, вырос прямо из моря.
   Опорный пункт Петра на Балтийском море с самого начала был задуман как торговый порт и военно-морская база. По царскому указу Головин писал в Лондон Матвееву, чтобы тот зазывал торговые суда посетить новый порт. Первый корабль, принадлежавший голландскому купцу, вошел в Неву в ноябре 1703 года, когда новому русскому порту едва минуло шесть месяцев. Услышав о прибытии корабля, Петр лично отправился встретить его и провести вверх по течению. Велико было удивление капитана, когда он узнал, кто был его лоцманом; Петру же было приятно узнать, что груз корабля – вино и соль – принадлежал его старому знакомцу, Корнелису Калфу из Саардама. Капитан получил 500 золотых, и в его честь Меншиков устроил банкет. В память об этом радостном событии корабль был переименован в «Санкт-Петербург» и навсегда освобожден от пошлин и таможенных сборов. Подобные привилегии были обещаны и следующим двум судам, которые прибудут в новый порт, и в скором времени за обещанной наградой явились капитаны двух суден – голландского и английского. В дальнейшем Петр делал все возможное, чтобы привлечь в Петербург иностранных купцов. Он снизил пошлину так, что она составляла менее половины сборов, взимавшихся шведами в подконтрольных им балтийских портах. Он обещал поставлять русские товары в Англию по очень низким ценам при условии, что англичане будут вывозить их из Петербурга, а не Архангельска. Впоследствии ему приходилось употреблять царскую власть для того, чтобы отвести большой поток русской торговли от проторенного арктического пути и направить его через новые порты на Балтике.
   

notes

Примечания

1

2

   Густаву Адольфу наследовала его единственная шестилетняя дочь – впоследствии легендарная королева Кристина. Став полноправной королевой в восемнадцать лет, Кристина правила Швецией с 1644 по 1654 г. Ее самой большой страстью было учение. Она вставала в пять утра и садилась за книгу. Иностранные ученые, музыканты и философы, включая Декарта, стекались к ее двору, привлеченные рассказами о ее талантах и щедрости. В двадцать восемь лет она неожиданно отреклась от престола, ссылаясь на нездоровье и на то, что бремя правлений слишком тяжело для женщины. Истинной причиной, однако, было ее тайное обращение в римско-католическую веру, что считалось недопустимым в протестантской Швеции. Трон перешел к двоюродному брату Кристины, королю Карлу X, дедушке Карла XII. Сама Кристина сразу после отречения уехала в Рим, где и прожила оставшиеся тридцать четыре года жизни. Она была другом четырех пап, блистательной покровительницей искусств и возлюбленной кардинала Ацуолини.

3

4

5

   Гибель Тевтонского ордена была обусловлена, прежде всего, поражением немцев в Грюнвальдском сражении 1410 г. Задолго до Ивана Грозного, в 1466 г., орден стал вассалом Польши, а в 1525 г. прекратил существование как государство. На его месте возникли Пруссия, Курляндия и Семигалия. – Примеч. ред.

6

7

8

9

10

11

12

13

   В то время, как и сейчас, в вопросах войны и дипломатии моральная сторона играла второстепенную роль. Большинство государств захватывали территории или колонии, какие только могли. С точки зрения Петра, эти прибрежные области, Ингрия и Карелия, были исконно русскими землями; и вот теперь наступил благоприятный момент, чтобы их вернуть. Точно так же параллельные переговоры Петра со Швецией и Саксонией не представляли собой, по понятиям того времени, ничего постыдного. Подобные политические игры были обычным явлением для Лондона, Парижа, Вены и Константинополя.

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

   Примечательно сложилась судьба герцога де Кроа. После капитуляции ему разрешили остаться в Ревеле, и оттуда он написал царю с просьбой возместить его расходы. Петр безотлагательно выслал ему 6000 рублей. Весной 1702 г. де Кроа умер, что опечалило русского царя. «Сердечно жаль мне доброго старика, – сказал Петр, когда узнал об этом. – Поистине умный и опытный был полководец. Вверив ему команду двумя неделями раньше, я бы не потерпел поражения под Нарвой».
   После смерти герцога выяснилось, что он оставил долги. Петр узнал об этом и хотел оплатить их, но так и не собрался. Тем временем кредиторы де Кроа в Ревеле раскопали старинный закон, в соответствии с которым умерший, оставивший неоплаченный долг, не мог быть погребен. Тело поместили в церковный склеп, в сухом воздухе которого оно не поддавалось тлению и мумифицировалось. Впоследствии тело извлекли и выставили на обозрение под стеклом. Почти двести лет всем приезжим Ревель показывали герцога, лежавшего в парике и мундире. Лишь за несколько лет до революции правительство Российской империи сочло это зрелище неподобающим и тело герцога было наконец предано земле.

24

25

26

   Существует легенда, по которой Петр одолжил мушкет у одного из солдат, штыком вырезал две полоски дерна из почвы Заячьего острова, сложил их крестом и сказал: «Здесь будет город». Солдаты начали рыть ров, в котором обнаружилась рака с мощами святого Андрея Первозванного – небесного покровителя России. В этот момент над головой Петра пролетел орел и уселся на верхушке двух берез, соединенных кронами наподобие арки. На этом месте были выстроены восточные, или Петровские, ворота будущей крепости.

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →