Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Название Канарских островов происходит от латинского «собачий остров».

Еще   [X]

 0 

Сыщик Путилин (сборник) (Добрый Роман)

Знаменитый русский прозаик и драматург Роман Лукич Антропов был известен читателям в конце XIX – начале XX века под псевдонимом Роман Добрый. Главный герой его детективных рассказов – сыщик Иван Дмитриевич Путилин, бывший начальник петербургской сыскной полиции, которого современники называли русским Шерлоком Холмсом.

Год издания: 0000

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Сыщик Путилин (сборник)» также читают:

Предпросмотр книги «Сыщик Путилин (сборник)»

Сыщик Путилин (сборник)

   Знаменитый русский прозаик и драматург Роман Лукич Антропов был известен читателям в конце XIX – начале XX века под псевдонимом Роман Добрый. Главный герой его детективных рассказов – сыщик Иван Дмитриевич Путилин, бывший начальник петербургской сыскной полиции, которого современники называли русским Шерлоком Холмсом.
   Каждый рассказ – подлинная история преступления. Работая над этой книгой, автор опирался на мемуары самого Путилина. Гений русского сыска умел распутывать сложнейшие уголовные дела. Необыкновенная наблюдательность и чутье соединялись в нем с хладнокровием и блестящим чувством юмора. В ходе его расследований случалось множество казусов, а финал всегда был непредсказуем.


Роман Добрый Сыщик Путилин

От издателя

   Предлагаем читателям серию отдельных законченных рассказов о похождениях знаменитого русского сыщика, а позднее – начальника санкт-петербургской сыскной полиции И. Д. Путилина, написанных талантливым русским писателем, пожелавшим остаться известным читающей публике под псевдонимом Роман Добрый. Эти рассказы написаны со слов друга покойного Путилина, доктора Z., принимавшего непосредственное участие в расследованиях, проводимых королем русского сыска. Мы полагаем, что русскому обществу пора узнать, что и у нас были, а может быть, и сейчас еще есть настоящие, а не выдуманные Шерлоки Холмсы и Пинкертоны, не только не уступающие им в находчивости и неустрашимости, но порой и превосходящие все их фантастические подвиги. Деятельность И. Д. Путилина очень мало известна русскому обществу, и мы постараемся по возможности восполнить этот пробел и познакомить наших читателей с обаятельной личностью этого истинного гения сыска.

Предисловие

   – Нет, доктор, мы этого не знали…
   – А-а! Должен сказать вам следующее: на мою долю выпала великая честь принимать личное участие во многих необычайно интересных похождениях этого гения сыска, и признаюсь, что я даже оказал некоторые услуги русскому судебному ведомству, сопутствуя моему великому другу в его приключениях. Мы, русское общество, набрасываемся с какой-то лихорадочной страстью на истории о похождениях всевозможных иноземных сыщиков, нередко существовавших и существующих лишь в воображении господ романистов. А вот свое родное забываем, игнорируем. Между тем это родное будет позанимательнее иностранных чудес.
   Мы пристали к доктору Z. с горячей просьбой рассказать нам все, что ему известно о подвигах и приключениях его друга, И. Д. Путилина. Почтенный доктор любезно согласился. Теперь мы можем предложить и нашим читателям блестящую серию захватывающих повествований о необычайных похождениях русского Лекока.

КВАЗИМОДО ИЗ ЦЕРКВИ СПАСА НА СЕННОЙ

Труп на паперти
   – От Ивана Дмитриевича срочное письмецо! – подал он мне знакомый синий конвертик.
   Я быстро распечатал его и пробежал глазами записку. Она гласила: «Дружище, приезжай немедленно, если хочешь присутствовать при самом начале нового необычайного происшествия. Дело, кажется, не из обычных. Твой Путилин».
   Нечего и говорить, что спустя всего несколько минут я уже мчался на своей гнедой лошадке к моему гениальному другу.
   – Что такое? – ураганом ворвался я в кабинет Путилина.
   Мой друг был уже готов к отъезду.
   – Едем. Некогда объяснять. Все распоряжения сделаны?
   – Все, ваше превосходительство! – ответил дежурный агент.
   – На Сенную! – отрывисто бросил Путилин кучеру.
   По пути, который, правда, был недальним, Путилин не проронил ни слова. Он все о чем-то сосредоточенно думал. Лишь только мы выехали на Сенную, мне бросилась в глаза огромная черная толпа, запрудившая всю площадь. Особенно многочисленна она была у церкви Спаса.
   – К церкви! – отрывисто приказал Путилин.
   Проехать сквозь эту живую массу, однако, было не так-то легко, того и гляди кого-нибудь задавишь. Но полицейские, заметив Путилина, принялись энергично расчищать путь нашей коляске.
   – Осади назад! Назад подайся! Что вы, черти, прямо под лошадей прете? А ну расходитесь!
   «Что случилось?» – этот вопрос не давал мне покоя.
   Экипаж остановился, мы вылезли из коляски. Толпа расступилась, образовав тесный проход. Путилин быстро прошел и остановился около темной массы, лежащей почти у самых ступенек паперти. Тут уже находилось несколько должностных лиц: судебный следователь, прокурор, судебный врач и прочие.
   – Не задержал? – здороваясь с ними, поинтересовался Путилин.
   – Нисколько. Мы сами только что приехали, – поспешили заверить его присутствующие.
   Я подошел поближе, взглянул, и неприятный холодок, вызванный внезапно охватившим меня ужасом, пробежал по моей спине. На мостовой, лицом кверху, лежала красивая девушка, одетая чрезвычайно просто: длинное черное пальто, черная, пропитанная кровью косынка. Откуда сочилась кровь – понять сначала было трудно. Мое внимание привлекли и поразили ее руки и ноги, они были разбросаны в стороны.
   – Следственный осмотр трупа уже был произведен? – поинтересовался я у своего знакомого доктора.
   – Поверхностный, конечно, коллега, – охотно сообщил он.
   – И что вы обнаружили? – Путилин живо обернулся к полицейскому врачу.
   – Девушка, очевидно, разбилась. Позвоночник, руки и ноги переломаны. Картина такая, будто несчастная упала на мостовую с большой высоты.
   Путилин поднял глаза вверх. Это длилось всего мгновение.
   – А разве вы не допускаете, доктор, что тут возможно не падение, а переезд пострадавшей каким-нибудь извозчиком, перевозившим груз огромной тяжести? – задал в свою очередь вопрос судебный следователь.
   Мы вместе с моим приятелем-врачом попытались произвести осмотр трупа.
   – Нет! – в один голос заявили мы. – Здесь, в этой обстановке, нам неудобно, господа, проводить подробную экспертизу. Увозите труп в судебный морг, там мы еще раз осмотрим его тщательно, произведем вскрытие, и тогда все встанет на свои места.
   Толпа глухо роптала. Этот мощный рокот был сродни реву океана. Народ на площадь все прибывал и прибывал. Несмотря на увещевания полиции, нас страшно теснили со всех сторон. В то время пока труп еще лежал на мостовой, к нему протиснулся горбун. Это был урод – человечек крохотного роста с отталкивающей внешностью. Голова его была огромна, чуть ли не с полтуловища, на ней безобразным шатром вздымалась копна рыже-бурых волос. Лицо его, небольшое, размером с кулак, было лишено какой бы то ни было растительности. Один глаз был закрыт совершенно, другой представлял собою узкую щелку, сверкавшую нестерпимым блеском. Руки казались несуразно длинными, цепкими; одну ногу он волочил, другая была короткая. Огромный горб вздымался выше безобразной головы. Это жалкое подобие человека внушало страх, ужас, отвращение.
   – Куда лезешь? – окрикнул его полицейский.
   – Ваши превосходительства, дозвольте взглянуть на покойницу! – сильным голосом, столь мало подходящим к его уродливо-тщедушной фигурке, взволнованно произнес страшный горбун.
   Никто из представителей властей не обратил на него внимания. Никто, за исключением Путилина. Сыщик сделал знак рукой, чтобы полицейские не трогали несчастного, и, впившись взглядом в его лицо, мягко спросил:
   – А не знал ли ты покойной, почтенный?
   – Нет, – торопливо ответил урод.
   – Так отчего же тебе интересно поглядеть на жертву? – продолжал вежливо, но настойчиво расспрашивать Путилин.
   – Так-с… любопытно… Шутка сказать: перед самой церковью – и вдруг эдакое происшествие.
   Путилин отдернул покрывало-холст, которым уже накрыли покойницу.
   – На, смотри!
   – О господи!.. – каким-то всхлипом вырвалось из груди урода-горбуна.
   – Темно… темно… – пробормотал Путилин.
   Мы с врачом, моим приятелем, долго возились над телом. Когда его раздевали, из-за пазухи, из-под простенькой ситцевой кофточки выпала огромная пачка кредитных билетов и процентных бумаг.
   – Ого! – невольно вырвалось у судебного следователя. – Да у бедняжки при себе целое состояние… Сколько здесь?
   Деньги были все тут же пересчитаны. Их оказалось сорок девять тысяч семьсот рублей. Путилин во время осмотра нервно ходил по комнате.
   – Ну, господа, что вы можете нам сказать? Кто она? Что с ней?
   – Девушка. Вполне целомудренная девушка. Повреждения, полученные ею, не могли произойти ни от чего иного, кроме как от падения со страшной высоты, – с уверенностью сообщили мы.
   – Но лицо-то ведь цело? – заметил сыщик.
   – Что же из этого? При падении она грохнулась навзничь, на спину.
   Путилин ничего не ответил на это замечание. Следствие закипело. Было установлено следующее: в семь часов утра (а по другим показаниям – в шесть) прохожие подбежали к стоявшему за углом полицейскому и взволнованно сказали ему: «Что ж ты, господин хороший, не видишь, что около тебя делается?» – «А что?» – строго спросил тот. «Да труп около паперти лежит!» Тот бросился к указанному месту и увидел там искалеченную мертвую девушку.
   Дали знать властям, Путилин – мне, а что произошло дальше, вы уже знаете. Вот и все, что было установлено предварительным следствием. Не правда ли, не много? Те свидетели, которые первыми увидели несчастную жертву, были подробно допрошены, но их ясные краткие показания не смогли пролить ни единого луча света на это загадочное, страшное происшествие. Правда, один добровольно и случайно объявившийся свидетель показал, что, проходя после затянувшейся вечеринки по Сенной, он слышал женский крик, который был преисполнен ужаса.
   – Но, – тут же добавил он, – мало ли кто жалобно кричит страшными темными петербургскими ночами? Я думал, так, какая-нибудь гулящая ночная бабенка. Их ведь тут много по ночам шляется. Сами знаете, место это такое… Вяземская лавра… Притоны всякие.
   – А в котором часу это было?
   – Примерно часов в пять утра, может – позже.
   Весть о страшном происшествии быстро облетела Петербург. Толпы народа целый день ходили на площадь осматривать место жуткой трагедии. Целая рать самых опытных, искусных агентов, замешавшись в толпу, зорко вглядывалась в лица окружающих и внимательно прислушивалась к доносившимся речам.
   Устали мы за этот день адски! С девяти часов утра и до восьми вечера мы с моим другом были на ногах. В девять часов мы с Путилиным сидели за ужином. Лицо у него было угрюмое, сосредоточенное. Иван Дмитриевич даже не притронулся к еде.
   – Что ты думаешь об этом случае? – внезапно спросил он меня.
   – А я, признаюсь, собирался задать этот вопрос тебе, – произнес я.
   – Скажи, ты очень внимательно осматривал труп? Неужели нет никаких признаков насилия, следов борьбы? – с надеждой, как мне показалось, продолжил он.
   – Никаких.
   – Должен тебе сказать, дружище, – задумчиво произнес Путилин, – что этот случай я считаю одним из самых выдающихся в моей практике. Признаюсь, ни одно предварительное следствие не давало в мои руки так мало данных, как это.
   – Э, Иван Дмитриевич, ты всегда начинаешь с «заупокоя», а кончаешь «заздравием»! – улыбнулся я.
   – Так ты веришь, что мне удастся раскрыть это темное дело? – немного воодушевившись, поинтересовался он.
   – Безусловно!
   – Спасибо тебе. Это придает мне энергии.
   Мой друг опять погрузился в раздумья.
   – Темно… темно… – тихо бормотал он про себя.
   Он что-то начал чертить указательным пальцем на столе, а затем вдруг его лицо – на еле уловимый миг – осветилось довольной улыбкой.
   – Кто знает, может быть… да-да-да…
   Я знал привычку моего талантливого друга обмениваться мыслями с самим собой и поэтому нарочно не обращал на него ни малейшего внимания.
   – Да, может быть… Попытаемся! – громко произнес Путилин.
   Он поднялся и, приблизившись ко мне, спросил:
   – Ты хочешь наблюдать за всеми перипетиями моего расследования?
   – Что за вопрос?! – воскликнул я.
   – Так вот, сегодня ночью тебе придется довольно рано встать. Ты не посетуешь на меня за это? И потом ничему не удивляйся… Я, кажется, привезу тебе маленький узелок…
   Я заснул как убитый, без всяких сновидений, тем сном, которым спят люди измученные, утомленные. Сколько времени я проспал – не знаю. Разбудили меня громкие голоса лакея и Путилина.
   – Вставай, вот и я!
   Я протер глаза и быстро вскочил с постели. Передо мной стоял оборванный бродяга. Худые продранные штаны, какая-то бабья кацавейка…[1] Вокруг шеи обмотан грязный гарусный[2] шарф. Дико всклокоченные волосы космами спускались на сине-багровое лицо, все в синяках. Я догадался, что передо мной – мой гениальный друг.
   – Ступай! – отдал я приказ лакею, на лице которого застыло выражение сильнейшего недоумения.
   – Постой, постой, – улыбаясь, начал Путилин, – не одевайся в свое платье… Не угодно ли тебе надеть то, что я привез в этом узле?
   И передо мной появилось какое-то грязное отрепье вроде того, в которое был облачен и сам Путилин.
   – Что это?..
   – А теперь садись! – кратко изрек мой друг. – Позволь мне заняться твоей физиономией. Она слишком прилична для тех мест, куда мы отправляемся…
Среди нищей братии
   – Бум! Бум! Бу-у-ум! – глухо раздавался в раннем утреннем воздухе звон большого колокола Спаса на Сенной.
   Это звонили к ранней обедне. В то время ранняя обедня начиналась чуть ли не тогда, когда еще кричали вторые петухи. Сквозь неясный, еле колеблющийся просвет раннего утра с трудом можно было разобрать очертания черных фигур, направлявшихся к паперти церкви. То были нищие и богомольцы. Ворча, ругаясь, толкая друг друга, изрыгая отвратительную брань, нищие и нищенки спешили поскорее занять свои места, боясь, как бы кто другой, более нахальный и сильный, не перехватил «теплого» уголка.
   – О господи! – тихо неслись шамкающие звуки беззубых ртов старцев-богомольцев, размашисто осенявших себя широким крестом.
   Когда Путилин и я приблизились к паперти и, миновав ее, вошли в церковь, нас обступила озлобленная рать нищих.
   – Это что еще за молодчики объявились? – раздались негодующие голоса.
   – Ты, рвань полосатая, как смеешь сюда лезть? – наступала на Путилина отвратительная старая мегера.
   – А ты что же, откупила тут все места, ведьма? – сиплым голосом дал отпор Путилин.
   Теперь взбеленились уже все:
   – А ты думаешь, мы тут просто так стоим?! А? Да мы все себе местечко покупаем, ирод окоянный!..
   – Что с ними долго разговаривать! Взашей их, братцы!
   – Выталкивай их!
   Особенно неистовствовал страшный горбун. Все его безобразное тело, точно туловище чудовища-спрута, колыхалось от совершаемых им порывистых движений. Его длинные цепкие руки-щупальца готовы были, казалось, схватить нас и задавить в своих отвратительных объятиях. Единственный его глаз, налившись кровью, полыхал бешеным огнем. Я не мог удержать дрожи отвращения.
   – Вон! Вон отсюда! – злобно рычал он, наступая на нас.
   – Что вы, безобразники, в храме Божьем шум да свару поднимаете? – говорили с укоризной некоторые богомольцы, проходя притвором церкви.
   – Эх, вижу, братцы, народ вы больно уж алчный!.. – начал Путилин, вынимая горсть медяков и несколько серебряных монет. – Без откупа, видно, к вам не влезешь. Что с вами делать? Нате, держите!
   Картина вмиг изменилась.
   – Давно бы так… – проворчала старая мегера.
   – А кому деньги-то отдать? – спросил Путилин.
   – Горбуну Евсеичу! Он у нас старшой. Он – староста.
   Безобразная лапа чудовища-горбуна уже протянулась к сыщику. Ужасающая, бесконечно алчная улыбка зазмеилась на его страшном лице.
   – За себя и за товарища? Только помните: две недели третью часть выручки – нам на дележ. А то все равно сживем!..
   Ранняя обедня подходила к концу. Путилин с неподражаемой ловкостью завязывал разговор с нищими и нищенками о вчерашнем трагическом случае у паперти Спаса.
   – Что вы, почтенный, насчет этого думаете? – с глупым лицом обращался он несколько раз к горбуну.
   – Отстань, обормот!.. Надоел! – злобно сверкал тот глазом-щелкой.
   – У-у, богатый черт, надо полагать! – тихо шептал новоявленный побирушка соседу-нищему.
   – Да он нас с тобой, брат, тысячу раз может купить и перекупить! – ухмылялся тот. – А только бабник, да и заливает здорово!..
   По окончании обедни оделенная копейками, грошиками и пятаками нищая братия стала расходиться.
   – Мы пойдем за горбуном… – едва слышно бросил мне мой знаменитый друг.
   Горбун шел быстро, волоча по земле искривленную уродливую ногу. Стараясь оставаться незамеченными, мы следовали за ним, не выпуская его из виду ни на секунду. Раз он свернул налево, потом – направо, и вскоре мы очутились перед знаменитой Вяземской лаврой. Горбун юркнул в ворота этой страшной клоаки, истории о которой приводили в содрогание людей с самыми крепкими нервами.
   Это был период расцвета славы Вяземки – притона всего столичного сброда, безжалостно обрушивавшегося на петербургских обывателей. Отъявленные воры, пьяницы-золоторотцы[3], проститутки – все это отребье свило здесь прочное гнездо, разрушить которое было не так-то легко. Подобно московскому Ржанову дому Хитрова рынка, здесь находились и ночлежки – общежития для этого почтенного общества негодяев и мегер, и отдельные комнатки – конуры, сдаваемые за мизерную плату аристократам столичного сброда.
   Притаившись за грудой пустых бочек, мы увидели, как страшный горбун, быстро и цепко поднявшись по обледенелой лестнице, погребенной под человеческими экскрементами, ступил в черную галерею грязного, ветхого надворного флигеля и скрылся, отперев огромный замок, за дверью какого-то логовища.
   – Ну, теперь мы можем возвращаться, – задумчиво произнес Путилин, не сводя глаз с таинственной двери, скрывшей чудовище-горбуна.
   – Ты что-нибудь наметил? – спросил я его.
   – Темно… темно… – как и предыдущей ночью, ответил он.
Мать жертвы
   В сыскном управлении Путилина ожидал сюрприз. Лишь только мы вошли, предварительно переодевшись в свое платье, в кабинет, как дверь распахнулась и в сопровождении дежурного агента вошла, вернее, вбежала небольшого роста худощавая пожилая женщина. Одета она была так, как обыкновенно одеваются мещанки или бедные, но благородные чиновницы: на голове ее громоздилось некое поношенное подобие черной шляпы, прикрытое черной же косынкой, сама она была облачена в длинное черное пальто. Лишь только она вошла, как сейчас же заплакала, вернее, заголосила.
   – Ах-ах-ах… ваше… ваше превосходительство…
   – Что такое? Кто эта женщина? – спросил Путилин агента.
   – Мать вчерашней девушки, найденной мертвой у паперти церкви Спаса на Сенной… – доложил служака.
   Лицо Путилина хранило бесстрастность.
   – Садитесь, сударыня… Да вы бросьте плакать, давайте лучше побеседуем… – пригласил несчастную знаменитый сыщик.
   – Да как же не плакать-то?! Дочь единственная… Леночка моя ненагля-а-адная… Видела ее, голубушку…
   Из расспросов женщины выяснилось следующее. Она была вдовой скромного канцелярского служителя, умершего от запоя. После смерти кормильца в доме наступила страшная нужда. Она шила, гадала на кофейной гуще, даже обмывала покойников – словом, прилагала все усилия, чтобы «держаться на линии» со своей Леночкой.
   – А она раскрасавица у меня была! Характер был гордый, замечательный, можно сказать. И-и! Никто к ней не подступайся! Королева прямо! В последнее время тоже работать начала. Для лавок белье шили мы… Шьет, бывало, голубушка, а сама вдруг усмехнется да и скажет: «А что вы думаете, мамаша, будем мы с вами богатые, помяните мое слово!» Да откуда, говоришь ей, богатство-то к нам слетит, Леночка? А она только бровью соболиной поведет. «Так, – говорит, – верю я в счастье свое…»
   Безутешные рыдания продолжали сотрясать вдову-чиновницу.
   – А вот какое счастье на поверку вышло! А-а-ах!..
   – Скажите, сударыня, ваша дочь часто отлучалась из дома?
   – Да не особенно… Когда работу относить надо было…
   – Когда в последний раз до трагического случая ваша дочь ушла из дома?
   – Часов около семи вечера. Жду ее, жду – нет. Уж и ночь настала. Тоскует сердце. Ну, думаю, может, к подруге какой зашла, ночевать осталась. Ан – и утро! А тут вдруг услышала: девушку нашли мертвой у церкви Спаса. Бросилась туда. Говорят, отвезли уж куда-то. Разыскала. Взглянула – и с ног долой… Моя Леночка ненаглядная…
   – Скажите, известно ли вам, что за лифом у вашей дочери были найдены сорок девять тысяч семьсот рублей?
   Вдова застыла в оцепенении.
   – К… как? Сколько? – обомлела она.
   Путилин повторил.
   – А… где же деньги? – загорелись глаза у чиновницы.
   – У нас, конечно, сударыня.
   – А вы… куда их денете? Я ведь мать ее, я – наследница.
   Мы невольно улыбнулись.
   – Нет уж, сударыня, этих денег вы не наследуете… – ответил Путилин. – Лучше вы скажите: откуда, по вашему мнению, у вашей дочери могла взяться такая сумма?
   Вдова захныкала:
   – А я откуда знаю, господин начальник!
   Путилин сдал вдову на руки своему опытному помощнику. У нее следовало выяснить подробные сведения обо всех знакомых семьи, о тех магазинах, куда «Леночка» сдавала работу. В соответствии с этим целая рать агентов должна была отправиться на розыски по горячим следам. Но я ясно видел, что Путилин распоряжался как бы нехотя, словно не видел целесообразности в тех мерах розыска, которые сам же предпринимал. Я хорошо изучил моего гениального друга. Я чувствовал, что делает он все это скорее ради соблюдения пустых формальностей, для очистки совести.
   – Позовите ко мне Х.! – отдал он приказ.
   Х. был любимым агентом Путилина – силач, бесстрашный и находчивый.
   – Слушайте, голубчик, сейчас мы с вами побеседуем кое о чем, – начал сыщик, затем обратился ко мне: – Поезжай, дружище, домой и жди меня ровно в восемь часов вечера. Сегодня ночью мы продолжим наши похождения. Только отпусти лакея.
В логове зверя
   Стрелка часов показывала ровно восемь, когда я услышал звонок в прихожей. Я поспешно открыл дверь и попятился, удивленный: первой вошла в мою переднюю… девушка, которую я вчера видел убитой на Сенной площади. Крик ужаса готов был сорваться с моих уст, как вдруг раздался веселый смех Путилина, вошедшего вслед за девушкой.
   – Не бойся, дружище, это не привидение, а всего лишь моя талантливая помощница в трудном и опасном ремесле.
   – Черт возьми, Иван Дмитриевич, каждый раз ты устраиваешь какую-нибудь необыкновенную шутку! – вырвалось у меня. – Но, боже мой, какой великолепный маскарад! Точь-в-точь она! Одно лицо!
   Я, детально осматривавший труп, заметил даже большую черную родинку на левой щеке девушки. Путилин был искусно загримирован, но одет в обыкновенную, сильно поношенную и подранную триковую «тройку».
   – А мне в чем ехать? – спросил я.
   – Да и так хорошо будет, как есть… Только помни воротник и обсыпь себя мукой или пудрой…
   Я исполнил распоряжения моего друга, и через несколько минут мы вышли из квартиры. У ворот нас ждал любимый агент Путилина.
   – Все?
   – Все, Иван Дмитриевич.
   «Малинник», знаменитый вертеп пьянства и разврата, гремел массой нестройных голосов. Если ужасы Вяземки днем были отвратительны, то неописуемые оргии, происходившие по ночам в «Малиннике», казались поистине поразительными. Все то, что днем было собрано, наворовано, награблено, – все вечером и ночью пропивалось, прогуливалось в этом месте. Тут словно бог совершенно отступился от людей, и люди, опившиеся, одурманенные зверскими животными инстинктами, находились во власти сатаны.
   Когда мы подошли, стараясь идти не группой, а поодиночке, к этой клоаке, Путилин сказал:
   – Барынька, вы оставайтесь здесь, с Х. Мы с доктором войдем сюда и, наверно, скоро вернемся…
   Мы зашли в ужасный притон. Первое, что бросилось нам в глаза, была фигура страшного горбуна. Он сидел на стуле, свесив свои страшные изуродованные ноги. Создавалось такое впечатление, будто за столом возвышаются только огромный горб и огромная голова. Лицо горбуна было ужасно. Сине-багровое, налившееся кровью, оно было искажено пьяно-сладострастной улыбкой. На коленях его, если только можно было эти искривленные выпуклости назвать коленями, сидела пьяная девочка лет пятнадцати. Размахивая стаканом с водкой, она что-то кри– чала тоненьким сиплым голоском, но что она кричала – за общим гвалтом разобрать было невозможно.
   – Горбун! Дьявол! – доносились возгласы обезумевших от пьянства и разврата людей.
   Кто-то где-то хохотал животным хохотом, кто-то рыдал пьяным плачем.
   – Назад! – шепнул мне Путилин.
   Мы быстро, не успев обратить на себя ничьего внимания, выскочили из этого смрадного вертепа. Я был поражен. Для чего же мы отправились сюда? Какой гениальный шаг рассчитывает сделать мой друг?
   – Скорее! – отдал приказ Путилин агенту и агентше, поджидавшим нас.
   Нас толкали, отпуская в наш адрес непечатную брань. Кто-то схватил в охапку агентшу, но, получив могучий удар от агента Х., с проклятием выпустил ее из рук.
   – Дьявол! Здорово дерется!..
   Минуты через две мы очутились перед той лестницей, ведущей на «галдарейку» флигеля, по которой сегодня утром поднимался горбун. Путилин стал взбираться первым. За ним – агент Х., потом – я, последней – агентша-сыщица.
   – Может быть, вам что-нибудь известно? – терзаемый любопытством, негромко спросил я девушку.
   – Да разве вы его не знаете? Разве он скажет что-нибудь наперед? – ответила она загадочно.
   Вот и эта галерея, вонючая, зловонная. В ней было почти темно. Только в самом ее конце из крошечного оконца лился тусклый свет сквозь мутное разбитое стекло, заклеенное бумагой. Перед нами была небольшая дверь, обитая старой-престарой клеенкой. На ней выделялся длинный засов, на нем – огромный висячий замок.
   – Начинайте, голубчик! – обратился Путилин к агенту.
   Послышался чуть слышный металлический лязг инструментов в руках агента Х.
   – А теперь, господа, вот что… – великий сыщик обратился уже к нам. – Если замок открыть не удастся, тогда я немедленно возвращаюсь в «Малинник», а вы… вы караульте здесь. Смотрите, какое тут чудесное помещение.
   С этими словами Путилин подвел нас к какой-то конуре, напоминавшей нечто вроде сарая-кладовой. Я приходил во все большее замешательство.
   – Иван Дмитриевич, да объясни ты хоть что-нибудь!..
   – Тсс! Ни звука! Ну как? – спросил он агента.
   – Великолепно! Кажется, сейчас удастся, – ответил Х.
   – Ну?
   – Готово!
   – Браво, голубчик, замечательно сработано! – довольным голосом произнес сыщик.
   – Пожалуйте! – раздался шепот агента Х.
   – Прошу! – пригласил нас Путилин, показывая на открывшуюся дверь.
   Первой вошла агентша, за ней – я. Наш наставник остановился в дверях и обратился к Х.:
   – Ну а теперь, голубчик, закройте, вернее, заприте нас на замок тем же образом.
   – Как?! – в сильнейшем недоумении и даже с некоторым страхом воскликнул я. – Как?! Вы хотите, чтобы мы оказались заперты в логове того страшного урода?
   – Совершенно верно, мы должны быть заперты, дружище… – невозмутимо ответил мой друг. – Постойте, господа, пропустите меня вперед, я немного освещу вам путь.
   Путилин полез в карман за потайным фонарем. В эту секунду я услышал звук запираемого снаружи замка. Много, господа, лет прошло с тех пор, но уверяю вас, что этот звук и сейчас стоит у меня в ушах, точно я его снова слышу.
   Ледяной ужас охватил все мое существо. Такое чувство испытывает, наверно, человек, которого хоронят в состоянии летаргического сна, когда он слышит, что над ним заколачивают крышку гроба, или осужденный, брошенный в темницу-подземелье, при звуке навеки захлопываемой за ним двери каземата.
   – Ну, вот и свет! – проговорил Путилин.
   Он держал перед собой небольшой фонарь. Узкая, но яркая полоса света прорезала тьму. Мы очутились в жилище страшного горбуна. Первое, что поражало, был холодный, пронизывающе сырой воздух, пропитанный отвратительным запахом плесени.
   – Брр! Настоящий склеп! – произнес Путилин.
   – Да, неважное помещение, – согласился я.
   Небольшая комната – если только это логово, грязное и смрадное, можно было назвать комнатой – была почти вся заставлена всевозможными предметами, начиная от разбитых ваз и заканчивая пустыми жестяными банками, пустыми бутылками, колченогими табуретами, кусками материи. В углу стояло подобие стола. На всем этом скоплении «богатств» толстым слоем лежали пыль и грязно-бурая паутина. Видно было, что страшная лапа безобразного чудовища-горбуна не притрагивалась ко всему этому в течение многих лет. У стены было устроено нечто вроде кровати – настил из нескольких досок на толстых поленьях, на этих досках – куча отвратительного тряпья, служившего, очевидно, подстилкой и прикрытием уроду.
   – Не теряя ни минуты, я должен вас спрятать, господа! – проговорил Путилин.
   Он зорко осмотрелся.
   – Нам с тобой, дружище, следует быть поближе к дверям, поэтому ты лезь под кровать с этой стороны, а я в последний момент займу вот эту позицию.
   И Путилин указал на выступ в этой убогой конуре, образующий как бы нишу.
   – Теперь – и это главное – мне надо вас, барынька, устроить. О, от этого зависит многое, очень многое! – загадочно прошептал гениальный сыщик.
   Он еще раз оглядел логовище горбуна:
   – Гм… скверно… Но делать нечего! Придется вам поглотать пыли и покушать паутинки, барынька. Потрудитесь спрятаться вот за эту пирамидку из всевозможной дряни, – указал Путилин на груду различных предметов. – Кстати, снимайте скорее ваше пальто. Давайте его мне! Его можно бросить куда угодно, лишь бы оно не попадалось на глаза. Отлично… вот так. Ну-ка, доктор, извольте взглянуть на сие зрелище!
   Я, уже залезший под кровать, выглянул и испустил сдавленный крик изумления. Передо мной стояла… нет, я не так выразился: не стояла, а стоял… труп Леночки, убитой девушки. С помощью удивительного трико телесного цвета создавалась – благодаря скудному освещению – полная иллюзия обнаженного тела. Руки и ноги казались кровавыми обрубками, вернее – раздробленной кровавой массой. Длинные волосы, смоченные кровью, падали на плечи беспорядочными прядями.
   – Правильно? – спросил Путилин.
   – Но… это… – заплетающимся языком пролепетал я. – Это черт знает что такое!
   На меня, съежившегося под кроватью, нашел, положительно, столбняк. Мне казалось, что это какой-то страшный, тяжелый кошмар, что все происходящее не действительность, а сон. Но увы! Все это происходило наяву и было одной из гениальных задумок И. Д. Путилина, моего друга.
   – Ну, по местам! – тихо скомандовал гениальный сыщик, гася фонарь. – Да, кстати, барынька: зажимайте крепко нос, дышите только ртом. Здесь слишком много пыли, а пыль в делах уголовного сыска иногда преопасная вещь… Тсс! Теперь ни звука.
   Наступили тьма и могильная тишина. Я слышал, как бьется мое сердце – тревожными, неровными толчками.
Из могилы
   Время тянулось страшно медленно. Секунды казались минутами, минуты – часами. Вдруг до моего слуха донеслись шаги человека, приближающегося к двери. Послышалось хриплое бормотание, точно ворчание дикого зверя вперемешку со злобными выкриками, проклятиями. Загремел замок.
   – Проклятая!.. Дьявол!.. – совершенно явственно долетали до нас слова.
   Лязгнул засов, скрипнула как-то жалобно дверь, и в конуру ввалился человек. Кто он, я, конечно, не мог видеть, но сразу понял, что это страшный горбун. Чудовище было, очевидно, сильно пьяно. Извергая отвратительную ругань, горбун натолкнулся на край своей лежанки, потом отлетел в противоположную стену и направился пошатывающейся походкой в глубь логова.
   – Что? Сладко пришлось, ведьма? Кувырк, кувырк… Ха-ха-ха! – вдруг разразился исступленно-бешеным, безумным хохотом страшный горбун.
   Признаюсь, я похолодел от ужаса. Вдруг конура осветилась слабым, трепещущим синеватым светом. Горбун чиркнул спичкой и, должно быть, зажег сальную свечу, потому что комната озарилась тускло-красным пламенем.
   – Только ошиблась, проклятая, не то взяла! – продолжал рычать горбун.
   Он вдруг быстро наклонился, заглянул под кровать и потащил к себе небольшой черный сундук. При мысли, что он меня увидит, кровь заледенела в моих жилах. Я даже забыл, что у меня есть револьвер, которым я могу размозжить голову этому чудовищу. Горбун, выдвинув сундук, дрожащей лапой поставил около него свечку в оловянном подсвечнике и, все так же изрыгая проклятия и ругательства, отпер его и поднял крышку. Свет слабого пламени свечки падал на его лицо. Великий Боже, что это было за ужасное лицо! Клянусь вам, это было лицо самого дьявола!.. Медленно, весь дрожа, он стал вынимать мешочки, в которых сверкало золото, а потом – целая кипа процентных бумаг и ассигнаций. С тихим, захлебывающимся смехом он прижимал их к своим безобразным губам.
   – Голубушки мои… Родненькие мои… Ах-хо-хо-хо! Сколько вас здесь… Все мое, мое!..
   Человек-чудовище беззвучно хохотал. Его единственный глаз, казалось, готов был выскочить из орбиты. Страшные цепкие щупальца-руки судорожно сжимали мешочки и пачки. Но почти сейчас же из его груди вырвался озлобленный вопль-рычание:
   – А этих нет! Целой пачки нет!.. Погубила, осиротила меня!
   – Я верну их тебе! – вдруг раздался резкий голос.
   Прежде чем я успел опомниться, я увидел, как горбун в ужасе запрокинулся назад. Его лицо из сине-багрового стало белее полотна. Нижняя челюсть отвисла и стала дрожать непрекращающейся дрожью. К нему медленно приближалась, тихо, плавно, словно привидение, девушка-покойница. Ее руки были простерты вперед.
   – Ты убил меня, чудовище, но я… я не хочу брать с собой в могилу твоих постылых денег. Они будут жечь меня, не давая покоя моей душе.
   Неистовый дикий крик, крик, полный смертельного ужаса, огласил мрачное логовище.
   – Скорее! Ползи к двери. Сейчас же вон отсюда, – услышал я сдавленный шепот Путилина.
   Я пополз из-под кровати к двери.
   – Не подходи, не подходи, исчадие ада!.. – охваченный ужасом, лепетал горбун.
   Девушка-покойница все приближалась к горбуну-чудовищу.
   – Слушай же, убийца! – загробным голосом говорила девушка. – Там, на колокольне, под большим колоколом, прикрытые тряпкой, лежат твои деньги. Я пришла к тебе с того света, чтобы сказать: поторопись туда скорее, ты свободно пройдешь на колокольню и заберешь эти проклятые деньги, за которые порешил меня такой страшной смертью.
   Обезумевший от ужаса, горбун, сидевший к нам спиной, замер. Путилин быстро и тихо, толкнув меня вперед, открыл ногой дверь.
   – Беги немедленно что есть силы! Спускайся по лестнице! К воротам!
   Я несся что было духу. Оглянувшись, я увидел, что за мной следом летят Путилин и Х. Вдруг из логова горбуна вырвалась белая фигура и с ловкостью акробатки сбежала с лестницы.
   – Поздравляю вас, барынька, с блестяще удачным дебютом! – услышал я голос Путилина.
На колокольне
   Мы поднимались по узкой винтообразной лестнице Спасской колокольни. Я, еще не успевший прийти в себя после всего пережитого, заметил кое-где фигуры людей. Очевидно, мой гениальный друг заранее отдал известные распоряжения. Фигуры почтительно уступали нам дорогу, затем, после того как Путилин им что-то отрывисто шептал, быстро исчезали. Когда мы вошли на колокольню, было ровно два часа ночи.
   – Ради бога, друг, зачем же мы оставили на свободе этого страшного горбуна? – обратился я, пораженный, к Путилину.
   Путилин усмехнулся:
   – Положим, дружище, он не на свободе. Он кончен, то есть пойман – за ним установлен надзор. А затем… Я хочу довести дело до конца. Знаешь, это моя страсть и моя лучшая награда. Позволь мне насладиться одним маленьким эффектом. Ну, блестящая дебютантка, пожалуйте сюда, за этот выступ! Я – здесь, вы – там!
   Мы разместились. В первый раз в своей жизни я был на колокольне. Колокола висели большой темной массой. Вскоре выплыла луна и озарила все вокруг своим трепетным сиянием. Лунный свет заиграл на колоколах, и что-то таинственно-чудное было в этой картине, полной мистического настроения. На лестнице послышались шаги. Кто-то тяжело и хрипло дышал. Миг – и наверху появилась страшная, безобразная фигура горбуна. Озаренная лунным блеском, она, эта чудовищная фигура, казалась плодом больной, кошмарной фантазии. Боязливо озираясь по сторонам, страшный спрут-человек быстро направился к большому колоколу. Тихо ворча, он нагнулся и стал шарить своей лапой…
   – Нету… нету… Вот так!.. Неужели ведьма проклятая надула?..
   Огромный горб продолжал ползать под колоколом.
   – Тряпка… где тряпка? А под ней мои денежки!.. – бормотал человек-зверь.
   – Я помогу тебе, мой убийца!
   С этими словами из места своего укрытия выступила девушка-труп, помощница Путилина. Горбун испустил жалобный крик. Его опять, как и там, в конуре, затрясло от ужаса. Но это продолжалось одну секунду. С бешеным воплем злобы страшное чудовище одним гигантским прыжком бросилось на мнимую Леночку и сжало ее в своих страшных объятиях.
   – Проклятая дочь Вельзевула! Я отделаюсь от тебя! Я сброшу тебя во второй раз!..
   Крик, полный страха и мольбы, прорезал тишину ночи.
   – Спасите! Спасите!
   – Доктор, скорее! – крикнул мне Путилин, бросаясь сам, как молния, к чудовищному горбуну.
   Наша агентша трепетала в руках горбуна. Он высоко поднял ее в воздух и ринулся к перилам колокольни. Путилин первый с недюжинной силой схватил горбуна за шею, стараясь оттащить его от перил колокольни. Вот в это-то время некоторые случайно проезжавшие и проходившие в сей поздний час мимо церкви Спаса на Сенной и видели эту страшную картину: озаренный луной безобразный горбун стоял на колокольне, высоко держа в своих руках белую фигуру девушки, которую собирался сбросить со страшной высоты.
   Я ударил по ногам горбуна. Он грохнулся навзничь, не выпуская, однако, из своих цепких объятий бедную агентшу, которая была уже в состоянии глубокого обморока.
   – Сдавайся, мерзавец! – приставил Путилин блестящее дуло револьвера ко лбу урода. – Если сию секунду ты не выпустишь женщину, я раскрою твой безобразный череп.
   Около лица горбуна появилось дуло и моего револьвера. Страшные лапы чудовища разжались и выпустили полузадушенное тело отважной агентши-дебютантки.
   Урод горбун до суда и до допроса разбил себе голову в месте заключения в ту же ночь. При обыске его страшного логова в сундуке было найдено… триста сорок тысяч двести двадцать рублей и несколько копеек.
   – Скажи, Иван Дмитриевич, – спросил я позже моего друга, – как тебе удалось напасть на верный след этого чудовищного преступления?..
   – По нескольким волосам… – усмехнувшись, ответил Путилин.
   – Как так?! – поразился я.
   – А вот слушай. Ты помнишь, когда незнакомый мне горбун протиснулся к трупу девушки, прося дать ему возможность взглянуть на покойницу? Вид этого необычайного урода невольно привлек мое внимание. Я по привычке быстро-быстро оглядел его с ног до головы, и тут мой взор случайно упал на пуговицу его полурваной куртки. На пуговице, зацепившись, висела целая прядка длинных волос. Волосы эти были точно такого же цвета, что и волосы покойной.
   В то время, когда я поднимал холст с лица покойницы, то незаметным и ловким движением сорвал локон с пуговицы. При вскрытии я сличил эти волосы. Они оказались тождественными. Если ты примешь во внимание, что я, узнав, что девушка разбилась со страшной высоты, поглядел на колокольню, а затем выяснил, что горбун – постоянный обитатель церковной паперти, то… то ты несколько оправдаешь мою смелую уголовно-сыскную гипотезу. Но это еще не все. Я выяснил, что горбун богат, кроме того, он пьяница и развратник. Тогда, мой друг, мне все стало ясно. Я выработал свою особенную линию, которую я называю мертвой хваткой.
   – Что же тебе стало ясно? Как ты провел нить между горбуном и Леночкой?
   – Чрезвычайно легко. Показания ее матери пролили свет на характер Леночки. Она безумно хотела разбогатеть. Ей грезились наряды, бриллианты, парадные выезды. Я узнал, что она работала на лавку, расположенную близ церкви Спаса. Разве удивительно, что она, прослышав про богатство и женолюбие горбуна, решила его пощипать? Сначала, пользуясь своей красотой, она вскружила безобразную голову чудовища. Это было время флирта. Овладев всецело умом и сердцем горбуна, она безбоязненно рискнула прийти в его логово. Там она отыскала и похитила эти сорок девять тысяч рублей. Горбун узнал об этом, и… любовь к золоту победила любовь к женской красоте. Он решил жестоко отомстить, что и сделал.

БЕЛЫЕ ГОЛУБИ И СИЗЫЕ ГОРЛИЦЫ

Исчезновение сына миллионера
   – Вас хочет видеть по не терпящему отлагательства делу купец Вахрушинский, ваше превосходительство… – доложил агент.
   – Вахрушинский?.. – удивленно поднял бровь Путилин. – Это кто же, не тот ли миллионер?
   – Должно быть, он.
   – Просите его войти.
   Через секунду в кабинете появился высокий, тучный, кряжистый, как дуб, старик. Если бы густая шевелюра и длинная роскошная борода не были белы как лунь, его нельзя было бы назвать стариком – так свеж был румянец на его полных щеках, еще не тронутых морщинами, таким молодым блеском сверкали его красивые глаза. Одет посетитель был в очень длинный, из дорогого сукна сюртук и в лакированные высокие сапоги гармошкой. На шее его и на груди красовались регалии – несколько медалей и два креста-ордена.
   «Какой великолепный образчик именитого, честного торгового человека!» – подумал я.
   – Я к вам, ваше превосходительство… – взволнованно начал наш гость.
   – Господин Вахрушинский?
   – Так точно. Сила Федорович Вахрушинский, потомственный почетный гражданин, купец первой гильдии и кавалер…
   – И очень щедрый благотворитель. Я много слышал о ваших крупных пожертвованиях на богоугодные дела, господин Вахрушинский. Прошу вас, садитесь. Чем могу служить?
   Вахрушинский сел, при этом бросив на меня косой взгляд.
   – Не беспокойтесь, господин Вахрушинский, – поймав этот взгляд, проговорил Путилин. – Это мой ближайший друг, доктор Z., прошу познакомиться. Он – мой верный спутник во многих темных и запутанных расследованиях. В его присутствии вы можете говорить совершенно спокойно и откровенно. Но если почему-либо вам нежелательно…
   – Ах, нет, в таком случае очень рад, мне очень приятно! – пожал мне руку купец-миллионер.
   Путилин выжидательно посмотрел на него.
   – Такое дело у меня, ваше превосходительство, что и ума не приложу, как сказать. Горе на меня свалилось непосильное: сын мой единственный, наследник мой пропал!
   Голос старика-красавца задрожал. Он судорожно схватился за красную ленту с медалью, словно она сдавливала его горло.
   – Я вижу, – проговорил знаменитый сыщик, – что вы очень взволнованы. Очевидно, вам будет трудно связно рассказать мне о постигшем вас несчастье. Поэтому будьте добры, отвечайте подробно на мои вопросы.
   – И верно… я сам не свой… – с болью в голосе проговорил именитый купец.
   – Сколько лет вашему сыну? – начал допрос мой друг.
   – Двадцать четыре.
   – Холост или женат?
   – Холост… хотя одно время был как бы на положении жениха.
   – Когда исчез ваш сын? – продолжил свои расспросы знаменитый сыщик.
   – Дней пять тому назад. Я сначала думал, что он вернется, мало ли, думаю, куда отлучился, а вчера старший приказчик вдруг передал мне письмо. Прочел – от него!
   – Письмо с вами?
   – Так точно. Вот оно. – И миллионер протянул Путилину листок и конверт из дешевой сероватой бумаги.
   Вот что содержалось в послании:
   «Дражайший мой родитель! Сколь мне ни прискорбно покидать вас, оставляя на старости лет одного, я, однако, делаю это, памятуя слова Священного Писания: «И оставивши дом свой и пойдешь за Мною». Знаю, как вы будете убиваться, но Господь в Сионе своем простит меня, а вас поддержит. Простите меня и за то еще, что захватил с собой те восемьдесят тысяч рублей, которые были у меня на руках от получки за поставки товара. Не на худое дело, а на Божье взял я эти деньги. Великое спасение уготовлю себе и вам. Меня не разыскивайте – не найдете, хоть я и неподалеку от вас жить буду. Буду денно и нощно молиться, чтобы и вы обратились на путь истинного спасения души. Любящий вас во Христе и Богородице сын ваш Димитрий».
   Путилин задумчиво повертел записку в руках.
   – Скажите, пожалуйста, вы не замечали каких-нибудь странностей в характере вашего сына?
   – Как сказать? Особенного ничего. Тихий, скромный, вином не баловался, насчет женского пола до удивительности воздержан был. Любил книжки читать духовного, божественного содержания.
   – В вашем доме появлялись странники и странницы?
   – Когда жена-покойница была жива, она их принимала. С Афона, от разных монастырей. А после ее кончины я положил этому конец, потому что, скажу откровенно, не люблю я этих ханжей. Лукавые они праведники.
   Купец-миллионер вдруг поднялся и чуть ли не в ноги поклонился Путилину.
   – Ваше превосходительство! Господин Путилин! Явите божескую милость, разыщите моего сына! Подумайте, ведь он единственный у меня, ему, помирая, все дело передать хотел. Радовал он меня нравом своим примерным, денно и нощно благодарил я Создателя за него! Ничего не пожалею: озолочу агентов ваших, миллион пожертвую на богадельни, разыщите только его! Образумлю его, может, и переменится парень. Вы вон ведь орел какой! Каких только дел не раскрыли! Помогите же бедному отцу!.. К вам обращаюсь, не хочу дело предавать полицейской огласке… – И Вахрушинский нудно зарыдал тяжелым мужским рыданием.
   – Голубчик… бросьте… не надо так отчаиваться… может быть, и отыщем вашего сына! – в чрезвычайном волнении проговорил Путилин. – Я сам, лично, приму участие в вашем деле. Вот что: сейчас я должен поехать к вам домой и тщательно осмотреть комнату вашего сына.
   Лицо старика-красавца осветилось радостной, почти детской улыбкой.
   – Лошадки мои меня тут дожидаются. Живо доставлю вас, благодетель, в мой домишко!..
Жирное пятно
   Домишко Силы Федоровича Вахрушинского оказался настоящим дворцом. Мы прошли анфиладой роскошно убранных комнат, сверкающих позолотой. Миновав несколько коридоров и спустившись по маленькой лестнице, мы очутились в совсем ином царстве. Тут обстановка царила серенькая, мещанско-купеческая. Пахло постным маслом, щами.
   – Это у вас черная половина? – спросил Путилин.
   – Точно так, ваше превосходительство. А вот и комната сына моего.
   В ту минуту, когда мы собирались войти в нее, дверь ее быстро распахнулась, и на пороге появилась фигура седого старичка.
   – Ты что здесь делал, Прокл Онуфриевич? – спросил его Вахрушинский.
   – Да горенку Дмитрия Силыча прибирал… – слегка дребезжащим высоким голосом ответил старик, бросив на нас удивленный взгляд голубоватых выцветших глаз, и быстро скрылся в темных закоулках коридора.
   Комната молодого Вахрушинского отличалась поразительно скромным убранством. Простой дере– вянный стол, на котором аккуратной стопочкой, в порядке, лежали синие тетради. Над столом – такая же простенькая полочка, на ней – книги в темных переплетах. В углу – кровать, накрытая дешевым шерстяным одеялом. Иконы в углу, стул с продранной клеенкой – вот и вся обстановка.
   – Ого, ваш сын – настоящий отшельник! – произнес Путилин, зорко оглядывая комнату-келью молодого миллионера.
   – Господи, я ведь предлагал ему золото и всяческую роскошь. Не захотел! Ничего лишнего мне, говорит, не надо, папаша. От прихотей грех заводится.
   Путилин принялся разглядывать книги, тетради. Вдруг, рассматривая одну из тетрадей, он быстро повернулся к почтенному купцу и спросил его:
   – Скажите, пожалуйста, у вас по средам и пятницам подают постное?
   – Да-с! – ответил удивленный Вахрушинский.
   – Ну, а могу я узнать, что у вас, например, сегодня варили на горячее слугам и приказчикам?
   Лицо негоцианта приняло чрезвычайно глупое выражение: оно попросту окаменело от удивления.
   – Сейчас узнаю, ваше превосходительство! – только и смог пролепетать он, быстро выходя из комнаты.
   – Прости меня, Иван Дмитриевич, – начал я, подходя к своему другу, который быстро вырвал половину страницы из тетради, – что я в самом начале вмешиваюсь в твое расследование. Но скажи, ради бога, неужели горячее может играть какую-нибудь роль в деле поиска пропавшего единственного наследника и любимого сына миллионера?..
   – Как всё – нет, а как частность – да… – усмехнулся мой гениальный друг.
   – Сегодня варили щи, ваше-ство… – проговорил купец-миллионер, входя в комнату своего сына, исчезнувшего необъяснимым, таинственным образом.
   – С грибами? – спросил Путилин.
   – А… а откуда вы это знаете? – удивленно спросил Вахрушинский.
   – Не о том речь, голубчик. Скажите, кто это сейчас, при нас, вышел из комнаты вашего сына? Это ваш старший приказчик?
   – Вы воистину кудесник, ваше превосходительство! – вырвалось у старика купца восторженное восклицание. – Правду изволили сказать: это мой старший приказчик.
   – Пригласите его сюда!
   Путилин зажег свою лампу-фонарь, свой знаменитый потайной фонарь, и спрятал его в кармане. По дому уже растекались темные сумерки короткого зимнего дня.
   – Скажите, пожалуйста, любезный Прокл Онуфриевич, – обратился Путилин к вошедшему старичку, – кто доставил вам письмо от исчезнувшего молодого хозяина Дмитрия Силыча?
   – Да какой-то неизвестный не то мужик, не то парень. Сунул мне в руку – и давай деру!..
   – Так-с… А вы лицо этого таинственного посланца не разглядели?
   – А именно-с? – насторожившись, почтительно спросил тот.
   – Он был с бородой или без бороды?
   – Не приметил-с… – сказал старший приказчик.
   Путилин быстро вытащил из кармана фонарь и направил луч света на лицо старого приказчика.
   – И ни одного гнуса не заползало в дом в то время, когда вам, любезный, передавали письмо? – прогремел вдруг Путилин громовым голосом.
   От неожиданности и я, и хозяин-миллионер вздрогнули и даже привстали со своих мест. Старший приказчик, седенький старичок, отпрянул от знаменитого сыщика.
   – Виноват-с… Невдомек мне, о чем изволите спрашивать…
   – Больше ничего… Ступайте, голубчик… – мягко ответил Путилин.
   После этого Иван Дмитриевич долго сидел, задумавшись.
   – Скажите, пожалуйста, господин Вахрушинский, вы вот давеча говорили мне, что сын ваш какое-то время считался почти женихом. Что это за история с его сватовством? Кто была его невеста?
   – А вот, извольте видеть, как дело обстояло. Около года назад отправился сын мой по торговым делам на Волгу. Пробыл он там порядочно времени. Познакомился в Сызрани со вдовой купчихой-миллионершей Обольяниновой и с ее единственной дочерью красавицей Аглаей Тимофеевной. Вернулся. Сияет весь от радости. Поведал о знакомстве. Я сразу смекнул, в чем дело. Вскоре прибыли в Питер и Обольянинова с дочкой. Поехал я к ним, стал в доме бывать. Однажды сын меня и спрашивает: «Отец, дашь свое родительское согласие на мой брак с Аглаей Тимофеевной?» Дам, отвечаю, с радостью. Однако вдруг все дело круто изменилось: перестал сын бывать у волжской купчихи, стал темнее тучи. Вижу, тоска его так и терзает, душу не отпускает. Стал я допытываться о причине происходящего. Отмалчивается или на пустяки разговор переводит. А ночи почти все напролет ходит по комнатке этой, охает, вздыхает, то молиться начинает, то плачет. А теперь, как уже известно вашему превосходительству, и вовсе исчез…
   – Скажите, с момента исчезновения вашего сына вы не бывали больше у волжской купчихи и ее дочки?
   – Нет-с. Что мне у них делать?..
   – У них есть какое-нибудь торговое дело?
   – И не одно. И мануфактурное, и железное, и рыбное.
   – Отлично. Поскольку мне хотелось бы увидеть бывшую невесту вашего сына, то мы сейчас устроим вот что: вы меня отвезете к Обольяниновым и представите им как крупного петербургского промышленника. Доктора мы можем выдать за моего доверенного управляющего.
   – Слушаю-с, ваше превосходительство! – живо ответил Вахрушинский.
Коленкоровый платок
   – Это их собственный дом? – спросил Путилин, когда мы остановились перед великолепным каменным особняком близ церкви Иоанна Предтечи.
   – Нет-с, это дом их тетки, петербургской богатейки.
   Дверь нам открыла пожилая женщина с понурым видом, одетая во все черное.
   – Здравствуйте, Анфисушка, дома ваши-то?
   – Дома-с… – ответила женщина в черном. – Пожалуйте.
   – Так вы скажите самой-то, что приехал, дескать, Сила Федорович с двумя промышленниками о деле поговорить.
   Мы быстро разделись и вошли в залу. Тут не было той кричащей роскоши, что царила в доме у Вахрушинского, но, однако, обстановка казалась богатой. Не успели мы присесть, как дверь из какой-то соседней комнаты распахнулась, и вошла девушка. Очевидно, она не ожидала нас здесь увидеть, потому что громко вскрикнула от удивления и испуга.
   Одета она была довольно необыкновенно. Длинный, светло-лилового цвета бархатный сарафан облегал ее роскошную, пышную фигуру. На груди сверкали ожерелья из всевозможных драгоценных камней. Руки были все в кольцах. На голове – простой коленкоровой белый платок, низко опущенный на лоб. Из-под него выглядывало красивое, удивительно красивое лицо. Особенно замечательны были глаза: огромные, черные, дерзко-властные.
   – Простите, Аглая Тимофеевна, мы, кажется, вас напугали? – направился к ней Вахрушинский. – Неужели Анфисушка не предупредила? Мы к мамаше, по торговому делу. Позвольте представить вам незваных гостей.
   Путилин, назвав меня и себя вымышленными купеческими фамилиями, низко и почтительно поклонился красавице в сарафане.
   – Очень приятно… – раздался ее певучий голос.
   Она все еще пребывала в сильном замешательстве. Путилин, удивительно ловко подражая купеческому говору и даже упирая на «о», стал сыпать кудреватые фразы. Я видел, что он не спускает пристального взора с лица красавицы, но главное – с белого коленкорового платка, покрывавшего ее голову.
   – Эх, Аглая Тимофеевна, сразу видно-с, что вы с Волги-матушки, с нашей великой поилицы-кормилицы!
   – Почему же это видно? – усмехнулась молодая Обольянинова.
   – Да как же-с? Я и сам на Волге жил. Где в ином месте можно сыскать такую расчудесную красоту? Вы извините меня, я человек уж немолодой, комплиментом обидеть не могу. А потом и наряды-с: у нас теперь в Питере все норовят по-модному, а вы-с вот в боярском сарафане. Эх, да ежели бы к нему кокошничек вместо белого платочка…
   Быстрым, как молния, движением девушка сорвала с головы коленкоровый платок. Я заметил, как сильно дрожат ее руки.
   – Извините… я совсем забыла, что в утреннем наряде щеголяю…
   Глаза ее сверкнули. Губы тронула тревожная усмешка. Женщина в черном, Анфисушка, явилась и доложила, что «сама» извиняется, что из-за недомогания не может нас принять.
   – Ничего-с, в следующий раз заглянем! – проговорил Путилин.
   Когда мы вышли, он обратился к Вахрушинскому:
   – Вот что я вам скажу: дело ваше далеко не легкое. Однако надежды не теряйте. Помните только одно: вашего сына нужно как можно скорее отыскать. Он в серьезной опасности.
   Возвращаясь к себе, Путилин был хмур и задумчив.
   – Белый или черный… Черный или белый… Гм… – бормотал он себе под нос.
   Я не проронил ни слова, потому что хорошо знал привычку моего гениального друга говорить с самим собой.
   – Скажи, пожалуйста, – вдруг громко обратился он ко мне, – тебе никогда не приходила мысль, что черный ворон может обратиться в белого голубя?
   Я уставился на Путилина во все глаза:
   – Бог с тобой, Иван Дмитриевич: ты задаешь такие диковинные вопросы…
Путилин – московский гастролер
   На другой день, часов около четырех, ко мне приехал Путилин. В руках он держал чемодан, под шубой я заметил перекинутый через плечо ремень дорожной сумки.
   – Я не мог предупредить тебя раньше, потому что был по горло занят. Если тебе улыбается мысль совершить со мной одно путешествие…
   – Куда?
   – В Москву. Но поторопись. До отхода поезда остается совсем немного времени.
   Я наскоро уложил чемодан, и через час мы уже сидели в купе первого класса. Утомительно долгой дорогой (тогда поезда ходили куда медленнее, чем теперь) Путилин не сомкнул глаз. Просыпаясь, я заставал его за просматриванием каких-то бумаг-донесений. Откинувшись на спинку дивана, он что-то бормотал себе под нос, словно заучивая необходимое наизусть.
   – Ты бы отдохнул, Иван Дмитриевич… – несколько раз обращался я к нему.
   – Некогда, голубчик! Надо зубрить особую тарабарщину.
   – Скажи, мы едем по тому таинственному делу об исчезновении сына купца?
   – Да. Ах, кстати, я забыл тебе сказать, что сегодня по этой же дороге, но несколько раньше нас, проследовали знакомые тебе лица.
   – Кто именно? – удивился я.
   – Старший приказчик Вахрушинского и красавица в бархатном сарафане с белым платочком на голове.
   – Как? Откуда ты это узнал?
   Путилин расхохотался:
   – Прости, но ты говоришь глупости! Ты вот называешь меня русским Лекоком. Какой же я был бы Лекок, если бы не знал того, что мне следует знать?
   – И какова же причина их столь внезапного отъезда?
   – У первого – желание как можно скорее спасти от опасности своего молодого хозяина, у второй… как бы тебе получше объяснить?.. Ну, загладить свой промах с белым коленкоровым платочком, что ли…
   – Стало быть, этот приказчик будет помогать тебе в деле розыска молодого Вахрушинского?
   – О да! И очень… – серьезно проговорил мой гениальный друг, этот великий русский сыщик. – А теперь не мешай мне, спи.
   Сквозь полудрему, овладевшую мной из-за мерного покачивания поезда, до меня доносилось бормотание Путилина:
   – По пиво духовное… По источника нетления…
   «Что за чертовщину несет мой знаменитый друг?!» – неотвязно преследовала меня докучливая мысль.
   Подъезжая к самой Москве, Путилин мне сказал:
   – Из многих дел, свидетелем которых ты был, это – одно из наиболее опасных. Если меня не разорвут в клочья, я окончательно уверую в свою счастливую звезду.
   К моему удивлению, лишь только поезд подошел к платформе, как мы увидели направлявшегося нам навстречу Х., любимого агента знаменитого сыщика. Путилин о чем-то отрывисто его спросил, и мы все вместе тронулись в гостиницу для приезжих, оказавшуюся чрезвычайно грязным заведением и находившуюся на одной из окраин тогдашней патриархальной Москвы.
   – Почему тебе пришла фантазия остановиться в этом вертепе? – спросил я Путилина.
   – Так надо… – ответил он.
   Несмотря на то что уже наступил вечер, мой друг отправился куда-то в сопровождении агента Х. и вернулся далеко за полночь. Поздним вечером второго дня нашего пребывания в Москве (в течение всего этого времени Путилин почти не бывал дома) он вытащил чемодан и, порывшись в нем, достал из него какое-то странное облачение.
   – Необходимо, доктор, немного преобразиться. Сегодня мне предстоит нанести весьма важный визит.
   – Мне? – спросил я с легким укором. – Но отчего же не нам?
   – Увы, мой друг, на этот раз я никого не могу взять с собой туда, куда собираюсь. Дай бог, чтобы хотя бы мне одному удалось туда проникнуть!
   – Стоило мне тогда понапрасну тащиться в Москву… – недовольно проворчал я.
   – Не говори так. Ты и мой милый Х. – вы можете мне оказать существенную помощь. Слушайте. Пока я окончательно не убедился в правильности своего предположения, я по многим соображениям не хочу обращаться за содействием к моим московским коллегам. Вдруг знаменитый гастролер оскандалится! Конфуз выйдет… Я оставлю вас неподалеку от того места, куда постараюсь проникнуть. У меня есть сигнальный свисток с очень резким звуком. Если вы его услышите, можете с револьверами наизготовку немедленно бросаться ко мне на помощь. Кстати, голубчик Х., вот вам приблизительный план.
   И Путилин подал агенту листок бумаги, на котором было что-то начертано.
   Перед тем как надеть пальто, в каких обыкновенно ходят мещане, Путилин облачился… в белый плащ-хитон с изображением красных чертей.
   – Это что такое? – попятился я от него.
   – Мантия Антихриста, любезный доктор! – тихо рассмеялся Путилин. – Кто знает! Быть может, она избавит меня от необходимости прибегать к револьверу. Последнее было бы весьма нежелательно. Ну, а теперь в путь!
   Была половина двенадцатого, когда мы покинули нашу затрапезную гостиницу и углубились в глухие улицы и переулки этой удаленной от центра московской слободы. Темень стояла страшная. Не было видно ни зги. Улицы были совершенно безлюдны. Только время от времени откуда-то из-за заборов доносились злобный неистовый лай и вой цепных собак. Вскоре мой отважный друг замедлил шаг.
   – С минуты на минуту мы подойдем к нужному месту.
   Перед нами, на левой стороне улицы, черной массой высился дом, за ним тянулся ряд построек. Все это скопление сооружений было обнесено высоким дощатым забором.
   – Ну-с, господа, я встану здесь, у ворот. Вы переходите на другую сторону. Вы помните, Х., тот забор, окружающий пустырь, который мы с вами вчера осматривали?
   – Еще бы, Иван Дмитриевич! – с готовностью ответил агент.
   – Ну, так вы с доктором за ним и притаитесь.
   Время тянулось медленно. Где-то послышался крик первых петухов. Почти одновременно с их криком на пустынной улице стали вырисовываться темные силуэты людей. Они крадучись, боязливо подходили к воротам таинственного дома, в котором не светилось ни малейшего огонька.
   Поскольку, господа, я люблю рассказывать связно и последовательно, то позвольте мне теперь продолжить историю со слов самого великого сыщика – Ивана Дмитриевича Путилина. Вот что он поведал мне о своем смертельно опасном посещении этого таинственного дома.
В страшном «Сионе» – мантия Антихриста
   Я, рассказывал он, зорко вглядывался в ночную тьму. Лишь только я увидел приближающихся людей, как сейчас же трижды постучал в ворота.
   – Кто там? – раздался тихий голос.
   – Человек божий… – так же тихо ответил я.
   – А куда путь держишь?
   – К самому батюшке Христу.
   – А почто?
   – По пиво духовное, по источник нетления.
   – А сердце раскрыто?
   – Любовь в нем живет.
   – Милость и покров. Входи, миленький!
   Ворота, или, вернее, калитка в воротах распахнулась, и я быстро направился внутрь, пробираясь по узким переходам в особую пристройку к нижнему этажу, выдвинувшуюся своими тремя стенами во двор и представлявшую из себя нечто вроде жилого летнего помещения. Тут, занимая почти все пространство пристройки, был навален всевозможный домашний скарб.
   Услышав за собой шаги, я спрятался за ткацким станком. Мимо меня прошел высокий детина. Подойдя к углу, он быстро поднял крышку люка и скрылся в нем. Через минуту молодец вылез оттуда.
   – Еще никого из деток там нет… – довольно громко пробормотал он, выходя из пристройки.
   Быстрее молнии бросился я к этому люку. Дверца его теперь была открыта. Я спустился по узкой лесенке и попал в довольно обширную подземную комнату, слабо освещенную и разделенную дощатой перегородкой на две части. Там не было ни души.
   Я быстро вошел в смежную, еще более просторную и ярко освещенную паникадилом подземную комнату. Тут тоже никого не было. В переднем углу, перед божницей, с завешенными пеленой иконами стоял большой, накрытый белоснежной скатертью стол с крестом и Евангелием посередине.
   Я стремительно забрался под него. К моему счастью, он был на простых ножках, без перекладины, так что я спокойно уместился под ним. Но из-за спадавшей почти до пола скатерти я не мог ничего увидеть! Тогда я осторожно прорезал в скатерти маленькую дырочку, в которую и устремил лихорадочно-жадный взор. Не прошло и нескольких минут, как в странную, таинственную комнату стали входить люди обоего пола в необычных облачениях. Эти люди были одеты в длинные белые коленкоровые рубахи до пят.
   – Христос воскресе!
   – Свет истинный воскресе!
   – Сударь-батюшка воскресе!
   – Царь царям воскресе! – посыпались странные взаимные приветствия.
   Я не буду тебе сейчас за недостатком времени рассказывать подробно все, что делали эти субъекты. Скажу только, что вдруг я побледнел и задрожал от радости. Я увидел среди собравшихся изуверов старшего приказчика и Аглаю Тимофеевну. И один, и другая были одеты в такие же белые рубахи. Красавицу Обольянинову все величали, помимо «сестрицы», еще и титулом «Богородица».
   Затаив дыхание, я смотрел на старшего приказчика. Лицо его было ужасно! Глаза, в которых полыхало пламя бешенства, казалось, готовы были испепелить всю собравшуюся здесь обезумевшую братию.
   – И тако реку: бых среди вас, но ушед аз есмь, во новый Сион тайного белого царя путь продержал, яко восхотев плодов райских вкусить в кипарисовом саду… – загремел вдруг старый изувер.
   Он быстро уселся на пол и, точно одержимый бесами, стал бить себя в грудь кулаками. Страшная комната и страшные люди в белых рубахах содрогнулись, замерли, затаив дыхание. Сотни воспаленных глаз, в которых бушевало сектантское безумие, устремились на того пророка, который, по его словам, был когда-то среди них, но теперь ушел в какой-то таинственный кипарисовый сад.
   – И паки реку: проклятию, треклятию и четвероклятию подлежит всяк женолюбец! Ужли не читали вы: «Откуда брани и свары в вас? Не отсюда ли, не от сластей ли ваших, воюющих во удех ваших?» Рази не сказано: «Да упразднится тело греховное» и паки: «Умертвите уды ваша, якоже блуд, нечистоту, страсть и похоть злую; оне блуд и есть, да погибнет един от уд твоих, а не все тело твое ввержено будет в геенну огненную». «Погубится душа от рода своего у того, кто не обрежет плоти крайней своей в день осмый!» А вспомните, детки, что вещает пророк Исайя: «Каженникам лучшее место сынов и дщерей дается». Апостолы вещают: «Неоженившийся печется о господних, как угодить Господеве, а оженившийся печется о мирских, как угодить жене». Вникните и рассудите, детки, куда ведет вас ваше жало греховное, ваш змий-похотник? На погибель вечную, на погибель! Зане глаголено: «Блудники и прелюбодеи и осквернители телесем своих отыдут во огнь негасимый навеки. И горе им будет, яко никто же им не подаст воды, когда ни ороси глава их, ниже остудит перст един рук их, ни паки угаснет или переменит течение свое река, или утишатся быстрины реце огненней, но вовеки не угаснет никогда же».
   Старший приказчик-изувер вскочил. Его всего трясло, лицо стало багровым.
   – Гляньте, как живете вы, что вы делаете?! Вожделение содомское, плотское похотение, лобзание и осязание, скверное услаждение и запаление – вот ваши утехи, ваши боги. Аще реку вам: не заглядывайтесь, братья, на сестер, а сестры – на братьев! Плоть ибо взыскует плоть, вы же духовное есте и, яко сыны света, вослед батюшки Искупителя тецыте, истрясая в прах все бесовские ополчения. Бойтесь, страшитесь! Трепещите! Накроет вас земля и прочие каменья за ваше к вере нераденье!
   Несколько минут после этой странной сектантско-бесовской проповеди в ритуальной комнате царило гробовое молчание. Все были подавлены, поражены, словно пригнулись. Но… прошли эти минуты, и при пении «Дай к нам, Господи, дай к нам Иисуса Христа» все словно чудом преобразились. Куда подевались страх на лицах, понурость, смирение! В глазах этих чудовищ в человеческом обличье засверкали прежние безумные огоньки. Мужчины стали приближаться к женщинам.
   Клубы кадильного дыма стали обволакивать комнату, фигуры сектантов. Вся комната наполнилась как бы одним общим порывистым горячим дыханием. Чувствовалось, что то безумие, которое властно держит в своих цепких объятиях эту массу людей, вот сейчас, сию минуту должно прорваться и вылиться во что-нибудь отвратительное, гадкое, страшное. И действительно, так и случилось.
   Я увидел, как около красавицы-волжанки – купеческой дочери – завертелся на одной ноге рыжий детина. Вдруг вся масса сумасшедших закружилась, завизжала, затопала и, подобно урагану, понеслась друг за дружкой вкруг, слева направо. Страшная комната задрожала. Отрывочные слова песни, ужасный топот босых ног о пол, шелестение взвивающихся вокруг разгоряченных тел, подолов, рубах, свист мелькавших в воздухе платков и полотенец – все это образовало один нестройный, страшный, адский гул. Казалось, в одном из кругов ада дьяволы и дьяволицы справляют свой бесовский праздник.
   – Ай, Дух, ай, Дух! Царь Дух! Бог Дух! – гремели они.
   – О, Ега! О, Ега! Гоп-та! – исступленно кричали другие.
   – Накати! Накати! Благодать накати! – захлебывались третьи.
   – Отсеките уды раздирающая и услаждающая, да беспечалие примите! Струями кровей своих умойтесь, и тако с Христом блаженны будете! Храните девство и чистоту! Неженимые – не женитесь, а женимые – разженитесь! – высоким и тонким, бабьим голосом до ужаса страшно кричал старший приказчик. – Отсеку! Отсеку! Печать царскую наложу! В чин архангельский произведу! Божьим знаменем благословлю! Огненным крестом окрещу! Кровь жидовскую спущу!
   Но старика приказчика теперь плохо слушали. За общим гвалтом, за этим диким ужасным воем его слова терялись. Едва ли не один я был тем, кто их слышал. Огни вдруг стали притухать. Я увидел, как бесновато скачущий перед Аглаей Обольяниновой рыжий парень в белой рубахе исступленно схватил ее в свои объятия и повалил на пол.
   Времени терять было нельзя. Я решил уйти, воспользовавшись всеобщим безумием, ибо началась отвратительная по своему бесстыдству оргия. Я тихонько выбрался из-под стола и пополз по направлению к входной двери, в комнату, откуда можно было выбраться через люк. Благополучно миновав – благодаря полутьме – это пространство, я бросился к лестнице люка и быстро поднялся по ней. Но, как только я попал в верхнюю пристройку, передо мной выросла огромная фигура.
   – Стой! Откуда? Почему до пролития благодати? – раздался свистящий шепот.
   Я почувствовал, как железная по силе рука схватила меня за шиворот.
   – Сатана бо есмь![4] Сатана бо есмь! – дико вскрикнул я и, быстро выхватив свой фонарь, направил свет его на лицо державшего меня.
   Я забыл сказать, что пальто свое я снял и спрятал за ткацким станком, так что стоял теперь перед ним в своей мантии Антихриста. Страшный крик ужаса вырвался из груди могучего детины. Он отпрянул от меня и застыл.
   – Свят, свят, свят!.. Сатана, дьявол… Чур меня!..
   – Погибнешь! – грянул я и быстрее молнии бросился бежать к воротам.
   Стражник, прислуживающий около них, при виде развевающейся белой фигуры с изображением красных чертей, мчащейся с фонарем, бросился лицом на землю. А остальное вы знаете.
   Да, остальное мы знали, я и агент Х., чуть ли не три часа стоявшие и мерзнувшие под прикрытием забора. Мы видели, как около трех часов ночи из ворот таинственного дома выскочила белая фигура.
   – Это он! – шепнул мне агент Х.
   Мы бросились к белой фигуре, которая действительно оказалась Путилиным. Агент накрыл его своим пальто. Мы не шли, а бежали и вскоре очутились в нашей гостинице.
   Таков был рассказ Путилина о его приключениях. Стрелка часов показывала около шести утра. Путилин был спокоен, хотя немного бледен. Мы с агентом Х. слушали все это, затаив дыхание.
   – Вот что, голубчик, сию минуту летите на телеграф и сдайте эти депеши! – распорядился Путилин, обращаясь к агенту.
   Он быстро набросал несколько слов на двух листках бумаги, вырванных из записной книжки. Когда мы остались одни, Путилин подошел ко мне и сказал:
   – Запомни на всю свою жизнь, что я никогда не испытывал такого леденящего кровь ужаса, какой испытал несколько часов тому назад. Я, закаленный в сыскных боях, был близок к обмороку.
   – Скажи, есть ли смысл в таком безумном риске?
   – Как посмотреть на этот вопрос… – загадочно ответил он.
   – Но ты ведь разыскиваешь сына миллионера?
   – Да.
   – Какое это имеет отношение к нему?
   – Никакого. И, представь, в то же время – огромное. Ты знаешь мою кривую? Если она вывезет меня завтра, я буду триумфатором. Я упрям. Я, если хочешь знать, скорее упущу дело, чем разрушу эту кривую. Но мне кажется, что я не ошибаюсь в данном случае.
   – Стало быть, завтра предстоит похождение…
   – Решительнее сегодняшнего… – усмехнулся Путилин. – Честное слово, или завтра в одиннадцать часов вечера твой друг совершит подвиг, или московские сыщики будут смеяться над знаменитым Путилиным, богом русского сыска. Дай мне рюмку коньяка. Я чувствую себя прескверно… Сейчас засну.
   Действительно, минут через десять послышалось мерное похрапывание Путилина, не спавшего почти трое суток.
«Кипарисовый сад». Пророк тайного белого царя
   На другой день Путилин исчез еще утром. Уходя, он бросил нам:
   – Я вернусь ровно в семь часов вечера.
   Признаюсь, я провел отвратительный день. Мысль о том, что сегодня ночью должен разыграться финал таинственной истории, не давала мне покоя. «А если вместо успеха – полное фиаско?» – проносилось в моей голове.
   Мы с милейшим Х. передумали и переговорили немало. Ровно в семь часов вернулся Путилин.
   – Телеграммы нет?
   – Есть, – ответил я, подавая ему полученную около трех часов дня депешу.
   Путилин быстро проглядел ее и протянул мне. Вот что значилось в ней: «Мчусь с экстренным заказным. Машинист старается вовсю. Прибуду к восьми часам. Вахрушинский».
   – Сию же минуту, голубчик, летите на вокзал и встретьте его! – отдал Путилин приказание агенту. – Везите его сюда.
   Когда мы остались одни, я спросил его:
   – Мы его будем ожидать?
   – Да. Но только до девяти часов. Если поезд задержится, Х. доставит Вахрушинского вот туда. – И Путилин наскоро набросал несколько слов агенту.
   – Ну что, доктор, сегодня ты хочешь сопровождать меня в моем походе?
   – Ну разумеется! – ответил я, ликуя.
   – Отлично, отлично! – потер руки великий сыщик.
   – Ты сегодня без переодеваний? Без своей страшной мантии?
   – Да. Сегодня это не потребуется… – усмехнулся он.
   В половине девятого дверь нашего номера распахнулась, и в нее ураганом влетел старик миллионер. Он так и бросился к Путилину.
   – Господи! Ваше превосходительство, неужели нашли?
   – Пока еще нет. Но, кажется, напал на след… – уклончиво ответил мой гениальный друг. – Я вызвал вас так спешно потому, что, может быть, вы мне понадобитесь… Слушайте, Х., вы помните тот трактир, где мы были?
   – Конечно.
   – Так вот, вы отправитесь туда вместе с господином Вахрушинским. Там находится переодетая полиция. Пароль – «белый голубь». Как только явитесь туда, сейчас же возьмите с собой пять человек и оцепите с соблюдением самых строгих предосторожностей ту часть сада, которую я вам показывал. Ждите моего сигнального свистка и тогда бросайтесь немедленно. Пора, господа, двигаться! Мы поедем с доктором.
   Нас ожидали сани, быстро помчавшие нас по столь же безлюдным, пустынным улицам. Мы очутились на окраине одной из подмосковных слобод, но не той, где были вчера. Путилин слез и велел кучеру (впоследствии я узнал, что это был переодетый полицейский) ждать нас тут.
   Перед нами расстилался огромный огород с бесчисленными рядами гряд, опушенных снегом. Рядом возвышался каменный двухэтажный дом. Окна старинного типа, как верхнего, так и нижнего этажей, были наглухо закрыты железными ставнями с железными болтами. Ворота были с дубовыми засовами. Высокий бревенчатый забор с большими гвоздями вверху окружал сад, примыкавший к дому.
   – Нам надо пробраться туда, в самую середину сада… – шепнул мне Путилин.
   – Но как нам это удастся? Смотри какой забор! И гвозди…
   – Иди за мной! Мы поползем по грядам и проникнем с той стороны огорода. Я высмотрел там отверстие.
   И мы поползли. Не скажу, господа, что это было особенно приятное путешествие. Мы ползли на животе по крайней мере минут восемь, пока не уперлись в забор. Путилин приподнял плохо закрепленную доску забора и первый пролез в образовавшееся отверстие. Я – за ним. Мы очутились в саду. Он был тих, безмолвен, безлюден. В глубине его виднелась постройка – хибарка типа бани.
   – Скорее сюда! – шепнул мне Путилин.
   Через секунду мы были около нее. Путилин прильнул глазами к маленькому оконцу.
   – Слава богу, мы не опоздали! Скорее, скорее!
   Он открыл дверь, и мы вошли в домик. Это действительно оказалась баня. В ней было жарко и душно. Топилась большая печь. Яркое пламя бросало кровавый отблеск на стены, потолок, лавки. Путилин зорко оглядел мрачное помещение, напоминавшие собой мрачные застенки инквизиции.
   – Скорее, доктор, лезь под полок! Там тебя не увидят. Я спрячусь тут, за этим выступом. Торопись, торопись, каждую секунду могут войти!
   Действительно, едва мы разместились, как дверь бани открылась, и послышалось пение старческого голоса на протяжно-заунывный мотив:
Убить врага не в бровь, а в глаз.
Разом отсечь греха соблазн,
попрать телесно озлобленье,
окрушить ада средостенье…

   Признаюсь, меня мороз продрал по коже. Эта необычайная обстановка, этот заунывный напев, эти непонятные мне, какие-то кабалистические слова…
   – Иди, иди, миленький!.. – раздался уже в самой бане тот же высокий, тонкий старческий голос. – Иди, не бойся! Ко Христу идешь, к убелению, к чистоте ангельской.
   Вспыхнул огонек. Теперь мне стало все видно. Старичок, худенький, небольшого роста, вел за руку высокого стройного молодого человека. Он зажег тонкую восковую свечу и поставил ее на стол, на котором лежали на белом полотенце крест и Евангелие. Старик был в длинной холщовой рубахе до пят, молодой человек – тоже в белой рубахе, поверх которой было накинуто пальто.
   – А ты теперь, миленький, пальто-то скинь. Жарко тут, хорошо, ишь как духовито! Благодать! Пока я крест раскалять буду, ты, ангелочек, почитай Евангелие. От евангелиста Матфея. Почитай-ка: «И суть скопцы, иже исказиша сами себе Царствия ради Небесного».
   Страшный старикашка подошел к ярко пылавшей печке, вынул острый нож с длинной деревянной ручкой и всунул его в огонь, медленно поворачивая. Нож, накаляясь, стал быстро краснеть. Я не спускал глаз с молодого человека. Лицо его было искажено ужасом. Широко раскрытые глаза были устремлены на скорчившуюся фигуру старика, сидевшего на корточках перед печкой и все поворачивавшего в огне свой нож. Время от времени в глазах его вспыхивало бешенство. Казалось, он готов был броситься на проклятого гнома и задавить его. Губы его, совсем побелевшие, что-то тихо, беззвучно шептали…
   – Страшно… страшно… не хочу… – пролепетал он.
   – Страшно, говоришь? И-и, полно, милушка! Сладка, а не страшна архангелова печать… И вот поверь, вот ни столечко не больно… – утешал молодого человека страшный палач. –  Ну, пора! – поднялся на ноги старик. – Пора, милушка, пора! А то и так вчера дьявол явился в страшной пелене. Не к добру это!.. – И он с раскаленным добела ножом стал приближаться к молодому человеку.
   – Встань, Митенька, встань, милушка! Дело божеское, благодатное… Одно слово: «Духом святым и огнем»… Не робей, не робей, не больно будет.
   Молодой человек вскочил как безумный. Он весь трясся. Пот капал с его лица.
   – Не хочу, не хочу! Не подходи!
   – Поздно, миленький, поздно теперь! – сверкнул глазами старик. – Ты уже причастие наше принял…
   – Не дам… убегу… вырвусь… – лепетал в ужасе молодой человек.
   – Не дашь? Хе-хе-хе! Как ты не дашь, когда я около тебя с огненным крестом стою? Убежишь? Хе-хе-хе, а куда ты убежишь? Нет, милушка, от нас не убежишь! Сторожат святые, чистые, белые голуби час вступления твоего в их чистую, святую стаю. Поздно, Митенька, поздно!.. Никто еще отсюда не уходил без убеления, без приятия чистоты… Брось, милушка, брось, не робей! Ты закрой глазки да «Христос воскресе» затяни.
   – Спасите меня! Спасите! – жалобно закричал молодой человек голосом, в котором зазвенели ужас, мольба, смертельная тоска.
   – Никто не спасет… никто не спасет, Христос тебя спасет, когда ты убелишься! Слышишь? – прошептал «мастер» с перекошенным от злобы лицом.
   И он решительно шагнул к молодому человеку, одной рукой хватая его за холщевую рубаху, другой – выставляя вперед нож.
   – Я спасу! – раздался в эту страшную минуту голос Путилина.
   Быстрее молнии он выскочил из засады и бросился на отвратительного старика. Одновременно два страшных крика пронеслись в адской бане – крик скопческого «мастера»-пророка и крик молодого человека.
   – А-ах!..
   – Доктор, скорее к молодому Вахрушинскому! – крикнул мне сыщик.
   Я бросился к несчастному молодому человеку и едва успел подхватить его на руки. Он упал в глубоком обмороке. Страшные пережитые волнения да еще испуг при внезапном появлении Путилина дали сильнейший нервный шок. Путилин боролся с проклятым стариком.
   – Стой, негодяй, я покажу тебе, как убелять людей! Что, узнал меня, Прокл Онуфриевич, гнусный скопец?
   – Узнал, проклятый дьявол! – хрипел тот в бессильной ярости, стараясь всадить нож в Путилина.
   Но под дулом револьвера, который мой друг успел выхватить, изувер затрясся, побелел и выронил из рук нож. Быстрым движением Путилин надел на негодяя железные наручники и, выйдя из бани, дал громкий сигнальный свисток.
   В саду бродили какие-то тени людей. Это «чистые, белые голуби» ожидали с каким-то мучительным наслаждением крика оскопляемого. Для них не было, как оказалось, более светлого, радостного праздника, как страшная ночь, в которую неслись мучительные вопли жертв проклятых изуверов.
   Крики ужаса старшего приказчика и несчастного Вахрушинского были поняты «белыми голубями» именно как крики «убеления». И вот они, дожидавшиеся этого сладостного мгновения, выскочили из горенок своего флигеля и приблизились к зловещей бане. Не прошло нескольких секунд, как в сад нагрянула полиция, руководимая агентом Х. Начался повальный осмотр-облава этого страшного изуверского гнезда, оказавшегося знаменитым скопческим кораблем.
   – Оцепляйте все выходы и входы! – гремел Путилин. – Никого не выпускайте!
   К нему, пошатываясь от волнения, подошел старик миллионер.
   – Господин Путилин… Ради бога, жив сын? Нашли его?
   – Нашел, нашел, голубчик! Жив он, идемте к нему! – радостно ответил гениальный сыщик.
   С большим трудом мне удалось привести в чувство несчастного молодого Вахрушинского, едва не ставшего жертвой подлых изуверов. В ту секунду, когда он открыл глаза, в страшную баню входили Путилин и потрясенный отец-миллионер.
   – Митенька! Сынок мой! Желанный! – увидев сына, закричал, бросаясь к нему, Вахрушинский.
   Молодой человек, не ожидавший, конечно, в этом месте мрачного «обеления» увидеть отца, вскочил, точно под действием электрического тока.
   – Батюшка, дорогой батюшка! – вырвался из его измученной груди крик безумной радости.
   И он бессильно опустился на грудь старика. Слезы, благодатные слезы, хлынули у него из глаз. Они спасли его от нервной горячки или, быть может, даже от помешательства.
   – Господи… – сквозь рыдания вырывалось у старика Вахрушинского. – Да где мы? Куда ты попал? Что это, почему ты в этой длинной рубахе?.. Митенька мой, сынок мой любимый…
   Путилин стоял в сторонке. Я увидел, что в глазах его, этого дивного человека, сверкали слезы.
   – Вы спрашиваете, господин Вахрушинский, где вы находитесь? – начал я, выступая вперед. – Знайте, что вы и ваш сын находитесь в мрачном гнезде отвратительного скопческого корабля. На вашем сыне белая рубаха потому, что вот сейчас, вернее, с полчаса тому назад, ваш сын должен был быть оскопленным, если бы… если бы не гений моего дорогого друга, который явился в последнюю минуту и вырвал вашего сына из рук палача.
   – Боже Всемогущий! – хрипло вырвалось у миллионера.
   Он пошатнулся.
   – Как?! Его, моего сына, единственного, моего наследника, опору моих старых лет, хотели оскопить? Сынок мой, Митенька, неужели правда?
   – Правда, батюшка… – еле слышно слетело с побелевших губ несчастного молодого человека.
   Старик-миллионер осенил себя широким крестом, сделал шаг вперед и вдруг грузно опустился на колени перед великим сыщиком и поклонился ему в ноги, до земли.
   – Спасибо тебе, Иван Дмитриевич, огромное спасибо! Буду признателен тебе по гроб жизни моей! За то, что ты сделал – сына мне спас, – никакими деньгами не отблагодаришь… В ноги тебе поклониться надо, и это я делаю!
   Растроганный Путилин поднял старика миллионера. Через несколько минут мы выходили вчетвером из бани, в которой «ангелы» и «пророки тайного белого царя» изуродовали не одну молодую жизнь. Во флигеле мелькали огни, слышались испуганные крики, возня…
   К великому сыщику подскочил видный полицейский.
   – Идите, ваше превосходительство, повальный обыск… Мы ожидаем вас.
   – Меня? – иронически произнес Путилин. – С какой стати меня? Я, любезный полковник, свое дело сделал. Я ведь гастролер у вас и, кажется, роль свою выполнил успешно. Теперь дело за вами. Я предоставляю вам, как местным властям, знакомиться с тем гнусным притоном изуверов, который столь пышно расцветал… у вас под носом, под вашим бдительным надзором. Имею честь кланяться! Моим московским коллегам передайте, что я не особенно высокого мнения об их способностях.
   Остаток ночи мы провели впятером в грязной гостинице, где остановились. Мы были все настолько взволнованы, что о сне, об отдыхе никто и не помышлял, за исключением молодого Вахрушинского, которого я чуть ли не насильно уложил в кровать.
   – Дорогой Иван Дмитриевич, как вы дошли до всего этого? – приставал старик миллионер к моему гениальному другу.
   – С первого взгляда на комнату-келью вашего сына, господин Вахрушинский, я сразу понял, что сын ваш страдает известной долей того религиозного фанатизма, которым так выгодно и плодотворно умеют пользоваться представители всевозможных изуверских сект, орденов, братств. В проклятом старике, вашем старшем приказчике, которого мы застали в комнатке вашего сына, я распознал не особенно старого скопца. По-видимому, он перешел в скопчество года три-четыре назад, потому что еще не вполне преобразился в «белого голубя». Но уже голос его стал бабьим, щеки его стали похожи на пузыри, словно налитые растопленным салом. Когда же я увидел на одной из тетрадей вашего сына свежее жирное пятно, для меня стало ясно, что по каким-то тайным причинам почтенный изувер залезал в тетрадь молодого человека. У Обольяниновых бывшая невеста вашего сына допустила непростительный промах, сразу раскрыв, что она хлыстовка[5].
   – Хлыстовка?! О господи… – содрогнулся Вахрушинский.
   – Волжская красавица забыла снять с головы белый коленкоровый платочек, надетый на особенный хлыстовский манер. Что исчезновение вашего сына тесно связано с приказчиком-скопцом и с бывшей невестой-хлыстовкой, я уже не сомневался, но был вопрос, куда он попал – в хлыстовский или же в скопческий корабль. Узнав о внезапном отъезде в Москву скопца и хлыстовки, я бросился за ними, послав предварительно в том же поезде господина Х., который сидит перед вами. Он проследил, куда направились с вокзала и волжская купеческая дочь, и ваш приказчик. На другой день я был на радении хлыстов. Среди них я не увидел вашего сына. Тогда я бросился к скопцам – «белым голубям». Остальное вы знаете.
   Молодой человек, оказывается, не спал. Раздался его дрожащий голос:
   – Совершенно верно. А попал я к скопцам потому, что не понимал, в чем заключается та «чистота», о которой они говорили и пророчествовали. Проклятый Прокл якобы от имени Аглаи мне передавал, что она решила только тогда выйти за меня замуж, если я «убелюсь», восприму «христову печать – огненное крещение», если сделаюсь «белым голубем». Об ужасе, который меня ожидал, я сообразил только в последнюю минуту, там, в страшной бане. Но было поздно, и не явись господин Путилин – я бы погиб.

ПОЦЕЛУЙ БРОНЗОВОЙ ДЕВЫ

Бурная исповедь
   – Скромный служитель алтаря приветствует вас, сын мой. Исповедь – великое дело, – ласково проговорил упитанный, но подвижный ксендз[6], настоятель N-ского варшавского костела, когда перед ним за исповедальными ширмами предстала высокая стройная фигура молодого красавца графа Болеслава Ржевусского, сына местного магната. – Облегчите свою душу чистосердечным покаянием.
   – Я прихожу к вам в последний раз, отец мой, в последний раз… – несколько неуверенно начал молодой граф.
   – Почему в последний раз?
   – Потому что я люблю и собираюсь вскоре жениться.
   – Но разве женатые не исповедуются, сын мой? – вырвалось удивленное восклицание у служителя католической церкви.
   – Вы не дали мне докончить. Я люблю русскую, я собираюсь жениться на православной.
   Лицо ксендза как-то сразу потемнело и сделалось угрюмо-суровым.
   – Что ж… – усмехнулся он. – Таких случаев, как ни прискорбно это признавать, немало. Это дело вкуса и известного влечения. Но вы сами, конечно, останетесь добрым преданным сыном великой матери нашей, святой католической церкви?
   Молодой граф с печалью отрицательно покачал головой.
   – Нет… – твердо произнес он.
   – Как?! Вы…
   Ксендз-исповедник даже отшатнулся, отпрянул от молодого человека.
   – Я перехожу в православие. Родители невесты ставят непременным условием нашего брака такой непростой для меня шаг, как смену вероисповедания, а именно переход из католичества в православие.
   – И вы?.. – гневно, с металлом в голосе спросил один из верных слуг ордена Игнатия Лойолы.
   – И я принял это условие, – ответ не заставил себя ждать.
   Какие-то хриплые звуки вырвались из груди духовника-иезуита.
   – Я… я не верю своим ушам… Я не хочу, не могу этому верить, вы шутите…
   – На исповеди не шутят, отец мой… – серьезно ответил молодой граф.
   – Вы, вы – единственный отпрыск высокочтимого рода Ржевусских, самых пламенных и верных католиков, переходите в иную, чужую веру?!
   – Чужая вера? Что это за странное определение, отец мой? Разве Бог не един для всех своих чад? Разве существуют по отдельности Христос специально для православных и Христос – покровитель добрых католиков?
   – Не смешивайте Господа с церковью! – в гневе прошептал исповедник.
   – Вот именно я-то и не смешиваю, это делаете вы, растащившие Христа по разным алтарям разных церквей… – в тон ему ответил граф взволнованно.
   – Берегитесь! Вы богохульствуете…
   В глазах ксендза-фанатика разгорелось пламя безумия.
   – Я? Вы ошибаетесь. Если бы я переходил в магометанство, в иудейство, я мог бы понять взрыв вашего негодования, вашей духовной скорби. Но я перехожу в ту же веру, которая высоко почитает Бога-Христа. Чем же вас так устрашает мое решение, отец мой?
   – Вы переходите в веру тех, которые являются врагами нашего народа, наших отцов, матерей, сестер и братьев.
   – Позвольте, отец мой, вы затрагиваете уже ту область, которая менее всего касается вопросов души, веры, религии: вы говорите о политике. Но разве это уместно здесь, в храме, на исповеди, перед святым распятием? Или католическое духовенство отлично совмещает в себе служение политическим интригам со служением Богу?
   Лицо ксендза сделалось багрово-красным.
   – Еще раз вас предупреждаю: берегитесь! Вы начинаете издеваться над священнослужителями католической церкви. Вы с ума сошли! О, я узнаю в этом проклятое влияние православных фанатиков… Сколько наставлений вы выслушали от их попов?..
   – Мне стыдно за вас, отец мой, – отчеканил молодой граф, – вы, слуга Господа милосердного, позволяете себе в святом месте предавать проклятию православных, наших братьев по вере, таких же христиан, таких же христианских священнослужителей, как и вы сами. О, подлый орден Игнатия Лойолы живуч! Вы оптом и в розницу торгу– ете Богом, вы остаетесь верны проклятому, вовсе не христианскому завету «цель оправдывает средства». И вы, собрат и сподвижник тех, кто посылал на костер сотни ни в чем не повинных христиан «для вящей славы Бога», действительно не брезгуете никакими средствами. Я не ребенок, отец мой… Мне отлично известны проделки католического духовенства, менее всего думающего о догмах христианского Евангелия. Прощайте. Я ухожу отсюда, примиренный с Богом, но не с вами. – И, поклонившись, граф повернулся, чтобы выйти из исповедальни.
   Секунду ксендз-исповедник стоял пораженный, словно оглушенный… Потом он вздрогнул и резко крикнул:
   – Стойте, граф! Я вас предупреждаю, что сегодня же сообщу об этом вашему отцу. Посмотрим, как он отнесется к вашему ренегатству.
   – Вы сообщите? Но разве духовник имеет право рассказывать кому бы то ни было о том, что ему сообщил на исповеди прихожанин?
   – Ради спасения погибающей души… для торжества церкви… – залепетал ксендз-иезуит.
   Молодой граф рассмеялся:
   – Ну разве я был не прав, когда только что сказал, что у вас цель оправдывает средства? Вы готовы стать клятвопреступником, дабы выслужиться перед вашим орденом, а заодно… и перед знатным, богатым магнатом. Salve te, padre![7]
   – Погодите… стойте! – исступленно схватил графа за руку верный прислужник католической церкви. – Я заклинаю вас именем Господа Бога нашего отказаться от своего безумного решения!
   – Нет! – коротко и решительно ответил Ржевусский.
   – Но вы об одном забыли, ведь наш милосердный Бог иногда очень сурово карает вероотступников. Знаете ли вы это, безумец? – пронесся по исповедальне угрожающий шепот ксендза-фанатика.
   Глаза его зловеще сверкали. За этим безумным блеском, за этим почти змеиным шипением таилась молчаливая угроза.
   – А-а… – отшатнулся от священника молодой граф. – Я вас понимаю, святой отец: вы угрожаете мне местью не Бога, но его служителей? Что ж, и этого я не боюсь… Работайте, старайтесь, но не забывайте, что теперь иное время – не Средние века, что ужасы, творившиеся святой инквизицией, отошли в область мрачных, отвратительных преданий. Прощайте!..
«Спасите графа!»
   Перед Путилиным в его служебном кабинете сидел посетитель с дорожной сумкой через плечо. Это был красивый моложавый старик с манерами старого барина былых годов.
   – Сколько же прошло уже дней со времени исчезновения молодого графа, господин Ракитин? – спросил посетителя Путилин.
   – Около недели.
   – А почему вы полагаете, что он исчез?
   – Потому что никогда еще не бывало, чтобы он так долго не появлялся у нас в доме. Последнее время, когда он попросил руки моей единственной дочери и сделался ее женихом, он приезжал к нам каждый день.
   – Скажите, пожалуйста, господин Ракитин, вы не узнавали о молодом человеке в замке графа Ржевусского, его отца?
   – Нет, господин Путилин. Прошло вот уже несколько месяцев с тех пор, как мы прекратили знакомство домами.
   – Для пользы дела мне необходимо знать причину этого разрыва.
   – О, это не составляет никакой тайны… Причиной окончательного разрыва послужил резкий спор о России и «Крулевстве Польскием». Граф Сигизмунд Ржевусский, гордый, даже надменный магнат, высказал такую непримиримую ненависть ко всему русскому, что я не мог сдержаться и взорвался. Мы расстались врагами.
   – Предполагаемый брак его сына с вашей дочерью, конечно, не мог вызвать сочувствия и согласия у старого графа?
   – Безусловно. Я говорил об этом Болеславу, на что он ответил, что личное счастье ему дороже вздорных прихотей его отца.
   – Не знаете ли вы, состоялось ли у него все-таки объяснение по этому поводу с отцом?
   – Не знаю. До самого прощания при последнем нашем свидании он ничего об этом не говорил.
   – Не можете ли вы рассказать мне что-нибудь о своей последней встрече с молодым графом?
   – Он приехал к нам к обеду. Как и всегда, был нежен с моей девочкой, но я заметил, что он пребывает в несколько взволнованном состоянии духа.
   – Ого, он был взволнован? Вы не спрашивали его о причинах?
   – Он сам со смехом бросил вскользь, что его страшно разозлил духовник.
   – По какому случаю господин Ржевусский с ним встречался?
   – Он отправился на исповедь. Затем, уезжая, Болеслав сказал мне, что ему хотелось бы ускорить свадьбу, обещал приехать на другой день, но – увы! – с тех пор мы его больше не видели. Мы все в отчаянии, господин Путилин. Горе моей дочурки не поддается описанию. Она все время твердит, что с женихом, наверно, случилось какое-нибудь несчастье. Откровенно говоря, у меня самого появляются тревожные мысли.
   – Скажите, старый граф любит своего сына?
   – Безусловно. Но, как однажды с горечью вырвалось у молодого человека, старый надменный магнат любит не его душу, не его сердце, а в нем – самого себя. Он, Болеслав, в глазах отца – единственный продолжатель знаменитого рода Ржевусских, он – блестящий представитель старинной польской фамилии, он тот, кем можно кичиться и бесконечно тешить этим свой шляхетский гонор. Если вам знакома поразительная спесь польских магнатов, их фанатизм, вам будет совершенно понятна любовь старого графа к своему сыну. И вот я решил обратиться к вам. Вы, только вы один, господин Путилин, можете пролить свет на загадочное исчезновение этого бедного молодого человека, которого я люблю как родного сына. Спасите его!
   Путилин сидел, казалось, целиком погрузившись в свои мысли. Какая-то тревога читалась на его симпатичном и решительном лице.
   – Не правда ли, ваше превосходительство, ведь вы не откажете нам с дочерью в нашей просьбе?
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →