Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Велогонщикам «Тур де Франс» необходимо ежедневно съедать объем пищи, эквивалентный 27 чизбургерам.

Еще   [X]

 0 

Жизнь языка: Памяти М. В. Панова (Сборник статей)

автор: Сборник статей категория: Языкознание

Книга посвящена памяти замечательного отечественного лингвиста – Михаила Викторовича Панова. В ней собраны воспоминания о нем, расшифровка стенограмм бесед с М. В. Пановым, некоторые неопубликованные ранее серьезные и шуточные произведения ученого о языке, а также научные статьи коллег, друзей и учеников Михаила Викторовича.

Год издания: 2007

Цена: 176 руб.



С книгой «Жизнь языка: Памяти М. В. Панова» также читают:

Предпросмотр книги «Жизнь языка: Памяти М. В. Панова»

Жизнь языка: Памяти М. В. Панова

   Книга посвящена памяти замечательного отечественного лингвиста – Михаила Викторовича Панова. В ней собраны воспоминания о нем, расшифровка стенограмм бесед с М. В. Пановым, некоторые неопубликованные ранее серьезные и шуточные произведения ученого о языке, а также научные статьи коллег, друзей и учеников Михаила Викторовича.


Сборник статей ЖИЗНЬ ЯЗЫКА Памяти Михаила Викторовича Панова

От редакторов

   Институт русского языка имени В. В. Виноградова РАН дважды проводил конференции, посвященные М. В. Панову, опубликованы некрологи, прочитаны доклады, написаны статьи – мы пытаемся осознать человеческий и научный масштаб личности Михаила Викторовича.
   Предлагаемая читателям книга продолжает традиции книги «Жизнь языка», и хотя это не юбилейное издание, а скорее мемориальное, оно хранит живой голос Михаила Викторовича, запечатленный в четырех магнитофонных записях и письмах, а также его неопубликованные стихи и некоторые другие произведения. В сборник включены и воспоминания о М. В. Панове, фотографии и автографы.
   Книга содержит более сорока научных статей. Тематика их разнообразна. Мы сознательно шли на это живое разнообразие, желая, с одной стороны, показать, как развивается проблематика, разрабатываемая в работах М. В. Панова, а с другой стороны, выявить темы, не связанные непосредственно с его научной деятельностью, но навеянные его личностью и творчеством.
   Его друзья, коллеги и ученики стремятся продолжать дело жизни Михаила Викторовича, и мы надеемся, что предлагаемая книга явится доказательством этого.

М. Я. Гловинская, С. М. Кузьмина (Москва). Слово о нашем Учителе

   М. В. Панов – представитель Московской лингвистической школы. Он научный правнук Ф. Ф. Фортунатова (его учителя и старшие коллеги – А. А. Реформатский, Р. И. Аванесов, П. С. Кузнецов, В. Н. Сидоров – «ученики учеников Ф. Ф. Фортунатова»). МВ всегда дорожил своей «родословной», храня верность школе и в то же время творчески развивая ее идеи. И его учителя смотрели на него как на продолжателя и хранителя московских традиций.
   Что ценно для нас в научной деятельности Михаила Викторовича?
   – ШИРОТА И РАЗНООБРАЗИЕ НАУЧНЫХ ИНТЕРЕСОВ: в его работах исследуются все языковые ярусы. От фонетики и фонологии как стартовой площадки он идет к другим ярусам – морфологии, словообразованию, синтаксису, лексике, последовательно исследуя их с функциональной, позиционной, «фонологической» точек зрения. В его работах представлены разные аспекты исследования языка: социолингвистика, фонетическая стилистика, фонетическая история и «микроистория», поэтический язык, сценическая речь, орфоэпия, теория письма, история науки.
   – ОСНОВАТЕЛЬНОСТЬ, ТЕОРЕТИЧЕСКАЯ ГЛУБИНА исследований, сочетающаяся с исчерпывающим описанием выбранного участка языковой системы. Так, его книгу «Русская фонетика» (М., 1967) можно назвать фонетической энциклопедией. Достаточно посмотреть, например, на постраничные сноски этой книги, дающие исчерпывающие материалы по любому, даже вскользь упоминаемому вопросу.
   – СИСТЕМНЫЙ ВЗГЛЯД НА ЯЗЫК и умение видеть общее в частном. Мысли Михаила Викторовича свойственно движение от углубленного изучения фрагмента к размышлению об устройстве целого. Он стремится увидеть тождество единицы самой себе в непохожести ее проявлений («= эма») и, с другой стороны, обнаружить одинаковость в устройстве разных языковых сущностей (изоморфизм). В творчестве М. В. Панова почти эстетическую роль играет единичный факт, перестраивающий систему. Михаил Викторович – великий мастер обнаруживать уникальные, драгоценные факты такого рода.
   – ЧЕТКОСТЬ, ЛОГИЧНОСТЬ и в то же время РАСКОВАННОСТЬ, сознательный антиакадемизм изложения. И в этом он – ученик А. А. Реформатского, который отметил «стилистическую афористичность изложения» МВ, «художественный прием детективного уклона». Научный стиль Михаила Викторовича – естественный сплав науки и искусства.
   Михаила Викторовича привлекали парадоксальные формы языковых законов и парадоксальные формы их выражения: развитие литературного языка состоит в том, что он всё меньше развивается; системность языка выражается им формулой 2–1=0 (например, если в языке меньше двух падежей, то в нем нет категории падежа вообще).
   – ТАЛАНТ ОРГАНИЗАТОРА. МВ умел создать среди учеников атмосферу студийности. Ирония, игра, шутка – неотъемлемые элементы, определяющие эту неповторимую атмосферу. Вот пример. Коллектив сектора современного русского языка, который возглавлял тогда Михаил Викторович, пишет монографию «Русский язык и советское общество». Каждые десять дней строго, придирчиво обсуждаются куски работы. В то же время МВ призывает каждого написать частушку о себе на тему социологии. А если у кого из учеников не хватает на это таланта, то он сам сочиняет за него и от его имени:
От усердия, кажись,
Протянула ноги я.
Отвяжись, худая жись
И социология.

   На лекции по фонетике в МГУ МВ полемически рисует образ ученого, который якобы сформировался в воображении студентов; идет такой ученый-лингвист домой и думает: «Вот приду, еще два глагола проспрягаю». А это случай из тех времен, когда МВ в МГПИ только начал читать лекции. Приводится шутливый «пример» из области фонетической стилистики: в высоком стиле произносится [фонэма], в нейтральном – [фан'эма], а в разговорном – [фан'ома].
   – Михаил Викторович – НЕ ПРОСТО ОРИГИНАЛЬНЫЙ ИССЛЕДОВАТЕЛЬ, но и замечательный ПОПУЛЯРИЗАТОР НАУКИ. Не только ученый, но и учитель, школьный, а потом вузовский. Им написаны блестящие популярные книги об орфографии, он составитель, редактор и один из авторов «Энциклопедического словаря юного филолога», вдохновитель, редактор и один из авторов новой школьной программы и написанного по ней экспериментального учебника в четырех томах для средней школы, автор глав в учебниках для вузов, автор вузовского пособия по фонетике русского языка, автор сборников упражнений для вузов.
   Ключевые научные интересы М. В. Панова определились еще в студенческие годы (он окончил Московский городской педагогический институт в 1941 г.). Он писал: «В институте в то время работал лингвистический студенческий кружок под руководством профессора А. М. Сухотина. Как и многие другие студенты, я участвовал в работе этого кружка; прочел сообщения: „О разных типах произношения слоговых сонорных согласных в русском литературном языке“, „Фонетические особенности рифмы у русских поэтов XX в.“, „Проблема праязыка“ (подготовлено под руководством А. М. Сухотина), „О значениях творительного падежа в русском языке“ (подготовлено под руководством проф. А. Б. Шапиро), „О ритмической организации прозы“.
   М. В. Панов был приглашен в Институт русского языка АН СССР академиком В. В. Виноградовым в 1958 г. С 1964 г. он возглавлял сектор современного русского литературного языка.
   В 1968 г. вышел из печати последний том коллективной монографии, выполненной под его руководством, – «Русский язык и советское общество». И потом, после его вынужденного ухода из Института в 1971 г., в секторе разрабатывались проблемы, выросшие из этой монографии и поставленные М. В. Пановым в ярком теоретическом Проспекте к ней (Алма-Ата, 1962 г.): роль антиномий в развитии языка, принципы социолингвистического исследования языка, основные тенденции в развитии грамматического строя русского языка, соотношение разговорной и книжной речи, фонетические изменения и их причины. Заметим в скобках, что за 40 лет, прошедших после выхода монографии, закономерности языкового развития, обнаруженные в ней, полностью подтвердились.
   Именно в эти годы переживает новый подъем МФШ («МВШ», как шутили ученики). Среди лингвистов в то время возникла такая шутливая периодизация науки: московская школа – новомосковская – «пановомосковская».
   В 70-е гг. М. В. Панов, как и некоторые другие лингвисты, почти не имел возможности публиковать свои работы. Поэтому многие его труды этого времени существуют только в устной форме. Таковы спецкурсы, прочитанные им в МГУ: о языке русской поэзии XVIII–XX вв.; о позиционном синтаксисе; о соотношении фонологии двух «функциональных» школ – Московской и Пражской; о том, что такое язык.
   Михаил Викторович – великолепный знаток поэзии, живописи, театра. Интересны некоторые критерии, сформулированные МВ. Хороший поэт – тот, у которого есть хотя бы одно хорошее стихотворение. Плохой читатель – тот, кому нравится хотя бы одно плохое стихотворение. Поэта, писателя судят по вершинам, а читателя – по провалам.
   Наука, как сказал Михаил Викторович в одном своем стихотворении, – это «дерево с живым и честным стволом». Это же можно сказать и о самом Михаиле Викторовиче. Это богатейшая свободная личность, яркая и индивидуальная, оригинальная во всем – в лингвистических идеях, в языке, стиле, в отношении к людям.
   Мы счастливы от сопричастности к жизни и делу нашего Учителя. Спасибо ему.

Е.В, Клобуков (Москва). Памяти Михаила Викторовича Панова

   Весть о кончине Михаила Викторовича нестерпимой болью отозвалась в сердце каждого, кто имел счастье знать выдающегося ученого, общаться с ним, слушать его лекции, читать его книги и статьи.
   Уникальным был диапазон научных интересов М. В. Панова. Лингвистика и литературоведение (правы те, кто говорит о реальном возрождении в его творчестве ломоносовского принципа филологического единства); работы по общему языкознанию и социолингвистике, теории синхронического и диахронического описания языка; исследования в области лексики и грамматики, фонетики и лингвопоэтики; анализ парадигматических и синтагматических отношений на всех уровнях словесного творчества. Это всё – Панов.
   М. В. Панов родился в Москве 21 сентября 1920 г. Когда отмечался восьмидесятилетний юбилей Михаила Викторовича, было много написано и сказано о его роли в отечественной науке, о тех направлениях филологии, где его слово оказалось решающим. Поэтому, навсегда прощаясь с М. В. Пановым, нет нужды еще раз подробно говорить о том, о чем уже было сказано, достаточно вспомнить материалы юбилейного сборника «Жизнь языка» (М.: Языки славянской культуры, 2001) или статью Л. Н. Булатовой, Е. А. Земской, С. М. Кузьминой и В. И. Новикова «Диапазон дарования» (Вопросы языкознания. 2001. № 1).
   Сегодня хочется говорить о другом – о том месте, которое занял М. В. Панов в нашей духовной жизни; необходимо попытаться понять, почему с уходом Михаила Викторовича все мы вдруг ощутили, что в невозвратном прошлом осталась какая-то важная часть нашей жизни.
   М. В. Панов не был выпускником МГУ, он никогда не числился в постоянном штате университета. Но со студенческих лет и до конца жизни тянулась ниточка, незримо и навсегда связавшая М. В. Панова с Московским университетом. В Московском городском педагогическом институте им. Потемкина, где он учился в довоенные годы и который всегда вспоминал с теплым чувством, читали лекции университетские профессора, уже при жизни ставшие классиками фортунатовской школы: Р. И. Аванесов, П. С. Кузнецов, Г. О. Винокур, А. М. Селищев. А любимыми учителями Панова в годы студенчества были Алексей Михайлович Сухотин и Александр Александрович Реформатский.
   Год окончания института совпал с началом Великой Отечественной войны. Артиллерийское училище, передовая. Михаил Викторович – командир взвода. Ранения, боевые награды… Затем в течение восьми лет работа в школе, о чем он всегда вспоминал с большой нежностью. Следует особо сказать, что преподавание русского языка в школе и вузе, разработка основ преподавания науки о русском языке школьникам занимали одно из главных мест на шкале жизненных ценностей М. В. Панова. Великий, с мировым именем ученый и великий педагог-практик – такое сочетание встречается крайне редко. Возможно, в нашей лингвистике только А. М. Пешковский с такой же страстью стремился сблизить школьную грамматику с академической. И последний курс, прочитанный Пановым студентам в Открытом педагогическом университете незадолго до смерти, был посвящен школьному преподаванию русского языка…
   В начале 50-х гг. – аспирантура в Горпединституте у Р. И. Аванесова, преподавательская работа в alma mater, первые публикации. Нужно сказать, что уже самая первая статья Михаила Викторовича («О значении морфологического критерия для фонологии»), опубликованная в 1953 г. в Известиях АН СССР, стала, как и многие другие его работы, в буквальном смысле хрестоматийной: А. А. Реформатский включает ее в свою хрестоматию «Из истории отечественной фонологии» (М., 1970). Получили широкую известность и другие ранние статьи М. В. Панова: «О слове как единице языка» (1956), «О грамматической форме» (1959), «О частях речи в русском языке» (1960). Эти исследования в значительной степени определили пути дальнейшего развития ключевых разделов русской лексикологии, морфологии и словообразования.
   В 1958 г. академик В. В. Виноградов, основатель и директор Института русского языка АН СССР, приглашает молодого перспективного ученого в свой институт. Кстати, была альтернатива – пойти работать в МГУ, где кафедрой русского языка заведовал тот же Виноградов. В итоге порешили: начать с института («А там посмотрим!»). Михаил Викторович является в начале 60-х гг. заместителем председателя Орфографической комиссии, созданной по постановлению президиума АН СССР. С 1964 по 1971 г. он заведует в институте сектором современного русского языка. Параллельно М. В. Панов осуществляет руководство социолого-лингвистическим научным проектом. Возглавляемый и направляемый им коллектив единомышленников подготовил к печати четырехтомную серию коллективных монографий «Русский язык и советское общество» (1968) – ив наши дни один из наиболее активно цитируемых трудов по русской лингвистике. Общепризнанно, что именно М. В. Панов возродил практически утраченные в отечественной науке традиции социолингвистического анализа языка.
   60-е гг., годы хрущевской «оттепели», были временем яркого расцвета мощного и многогранного научного дарования М. В. Панова. Рискну утверждать, что М. В. Панов до конца дней оставался шестидесятником в том благородном смысле, который вкладывала в это слово доперестроечная интеллигенция. Высокий профессионализм и соответствующий авторитет в научном сообществе, чувство чести и достоинства, высота гражданского чувства, стремление переделать жизнь к лучшему и бороться с попытками отбросить наше общество к прошлому – вот штрихи к социальному портрету Михаила Викторовича периода 60-х.
   В то время было модно делить всех на «физиков» и «лириков». М. В. Панов был выше этого деления, он был и физиком, и лириком одновременно. Панов-«физик», подобно Бодуэну и Фортунатову, мыслил категориями естественных наук. Он настаивал на знакомстве студентов-русистов с азами экспериментальной акустической фонетики. Он привлек самую передовую по тем временам вычислительную технику для обработки результатов массового анкетирования носителей русского литературного языка. А Панов-«лирик» в течение всей жизни любил поэзию (Маяковский, Пастернак, Хлебников, Хармс), читал лекционные курсы и публиковал научные исследования, посвященные поэзии. Да он и сам писал великолепные стихи. В 1999 г. вышел сборник его избранных стихотворений; журнал «Знамя» (1999. № 3) откликнулся на стихи Панова рецензией с выразительным заголовком: «Стих первой свежести».
   Но вернемся к 60-м. В 1967 г. выходит в свет основной фонетический труд М. В. Панова – книга «Русская фонетика». Характерная деталь: на обложке – некий абстрактный рисунок, что, казалось, отражало понятную почти всеобщую тягу к новой эстетике; на деле нагромождение пятен и линий оказывалось… спектрограммой слова «счастье»! Панов был ученым, в полной мере познавшим, что такое счастье настоящего исследователя. Уже на основании опубликованных к концу 60-х гг. исследований по теории языка и фонетике, графике и орфографии, лексикологии и морфологии можно было бы сказать, что М. В. Панов прочно вошел в историю отечественной лингвистики.
   Однако случилось так, что имя Михаила Викторовича Панова стало достоянием не только истории нашей науки. Его жизнь навсегда останется в качестве одной из вех становления в стране норм гражданского общества. Когда на рубеже 60 – 70-х гг. начался откат от «оттепели» к «застою», Панов остался верен тем же нравственным принципам, тем же представлениям о чести и достоинстве, которыми жили шестидесятники. Инспирированное сверху ужесточение идеологической цензуры в науке и борьбу с любым инакомыслием Михаил Викторович наблюдал и в Академии наук.
   …«Михаилу Викторовичу Панову – ученому, учителю, доблестному воину» – с таким посвящением был позднее опубликован в ознаменование 80-летия ученого сборник «Жизнь языка» (М., 2001). Последняя часть посвящения обращена не только к солдатскому периоду жизни Панова. Необычайная популярность Михаила Викторовича среди московской интеллигенции начиная с конца 60-х гг. (он был, как теперь говорят, поистине знаковой фигурой своего времени) была связана с тем, что, как все хорошо знали, и после войны он жил по нормам воинской доблести: сам погибай, а товарища выручай.
   Всю свою жизнь М. В. Панов не только боролся за признание идей своей научной школы, но и по-солдатски бесстрашно говорил о том, что ему казалось неправильным в жизни своего института после того, как коллективом перестал руководить В. В. Виноградов. Михаил Викторович, надеясь на восстановление справедливости, написал письмо в партийные инстанции, а инстанции решили защищать честь академического мундира. В итоге М. В. Панов был наказан. При этом как звезда первой величины он был наказан примерно, в назидание всем другим правдолюбам – исключен из партии (куда вступил, между прочим, под пулями, на передовой). Руководитель творческого коллектива, принесшего публикацией социолого-лингвистического исследования мировую славу академическому Институту русского языка, вместе с целым рядом других ученых был вынужден в 1971 г. уйти из института.
   Опальный ученый, к счастью, не остался без работы. Сначала был НИИ национальных школ и плодотворное сотрудничество с Р. Б. Сабаткоевым, затем, в 80-е гг., Открытый педагогический университет им. М. А. Шолохова, кафедра Е. И. Дибровой. Новые книги, ставшие бестселлерами, постоянно цитируемые в научной литературе: «Изучение состава слова в национальной школе» (Махачкала, 1979), «История русского литературного произношения XVIII–XX вв.» (М., 1990), вузовский учебник «Современный русский язык. Фонетика» (М., 1979) и фонетический раздел в университетском учебнике «Современный русский язык» под редакцией В. А. Белошапковой (М., 1981; 4-е изд. – 1997). Выходит в свет составленный М. В. Пановым «Энциклопедический словарь юного филолога» (М., 1984), публикуются новаторские «Экспериментальные учебные материалы по русскому языку для средней школы» в четырех частях (М., 1979, отв. редакторы М. В. Панов и И. С. Ильинская) – прообраз вышедшего позднее школьного учебника. Наконец, в 1999 г. выходит в свет монография «Позиционная морфология». Вновь, как и про 50 – 60-е гг., можно сказать: если бы у М. В. Панова были работы только этого («послеакадемического») периода, он и тогда мог бы претендовать на самое достойное место в истории нашей науки.
   А теперь вернемся к теме: Панов и МГУ. В 1971 г. в штатном расписании кафедры русского языка освободилась вакантная ставка профессора. И хотя Московский университет находился под не менее (а, судя по всему, даже более) жестким контролем партийных органов, нежели Академия наук, К. В. Горшкова, как раз в 1971 г. начавшая заведовать кафедрой, вместе с деканом факультета А. Г. Соколовым предприняли попытку зачислить М. В. Панова в штат кафедры. Для этого нужно было получить разрешение райкома. Клавдия Васильевна часто вспоминала трагикомические подробности похода с секретарем парткома факультета в райком: охрана, узнав о цели прихода филологов, попросту не пустила их за порог учреждения.
   Тем не менее кафедре удалось добиться, чтобы М. В. Панов был зачислен на полставки доцента. Это формально половинчатое, но по существу очень важное и для кафедры, и для М. В. Панова решение могло быть принято (под персональную ответственность соответствующих должностных лиц на факультете) на университетском уровне, поскольку ученый уже читал в течение четырех лет лекции на филологическом факультете (как и в Институт русского языка, он был приглашен в МГУ В. В. Виноградовым). В итоге лекции М. В. Панова в МГУ не прерывались и после злосчастного 1971 г. Все самые трудные для М. В. Панова годы вплоть до середины 1980-х, когда по состоянию здоровья ему стало трудно работать в поточной аудитории, он вел общий курс фонетики для студентов-первокурсников МГУ и читал разнообразные специальные курсы (история поэтического языка, история орфоэпии, позиционный синтаксис), начал вести занятия кандидатского минимума с аспирантами.
   Лекции М. В. Панова были, бесспорно, уникальным событием в филологической жизни 60 – 80-х гг. На эти лекции Панова студенты буквально рвались, заранее занимая места (опоздавшие сидели в проходах, стояли вдоль стен амфитеатра…). Съезжалась «вся лингвистическая Москва». Приходили коллеги Панова – известные ученые (например, Е. А. Земская), регулярно посещали их профессора и преподаватели факультета (как сейчас вижу Олега Сергеевича Широкова, из года в год входившего в аудиторию следом за лектором и усаживавшегося на «свое» место в первом ряду). Панов – единственный на моей памяти университетский лектор, каждая (!) лекция которого завершалась горячими аплодисментами слушателей. Лекции были глубоки по содержанию (за кажущейся простотой – яркие прозрения о природе языка). Они были блестящими по исполнению – это был чарующий театр одного актера.
   Но не только сказанным был обусловлен успех лекций Михаила Викторовича. Лектор являл пример гражданского мужества, образец того, что в любой обстановке можно оставаться порядочным человеком, не терять своего достоинства. Думаю, всё это отчетливо осознавалось аудиторией и было в то время очень важно для формирования нравственных ориентиров в сознании студентов. На лекции Панова ходили с тем же тревожно-радостным чувством, с каким открывали свежий номер «Нового мира», или слушали песни Окуджавы и Высоцкого, или стремились попасть на поэтический вечер либо на премьеру в «Современник».
   В МГУ М. В. Панов обсуждал только что вышедшие работы, например в конце 60-х – четырехтомник «Русский язык и советское общество» (запомнилось удивительное чувство стиля докладчика, четко и остро реагировавшего на нюансы полемики). На кафедре русского языка М. В. Панов обсуждал и готовящиеся к печати публикации – учебник по фонетике и фонетический раздел учебника под ред. В. А. Белошапковой. На филологическом факультете Михаил Викторович нашел единомышленников – многих из авторов «Словаря юного филолога». Здесь же он выступал в конце 70-х с докладом, в котором представил неосуществленный, к сожалению, проект толкового словаря нового типа – словаря «наивных», по Щербе, определений слов. Идея была воспринята с интересом, но должной поддержки тогда не нашла. Он вновь примерно на два десятилетия опережал свое время. Тогда, в конце 70-х, на кафедре и на факультете (да и в целом в нашей науке) не было сегодняшнего интереса к языковой картине мира. Теперь, если бы Михаил Викторович вновь обратился с призывом писать словарь наивных понятий, он нашел бы много сторонников. Поздно…
   Хочу сказать еще об одном. Думаю, по-человечески правильно и справедливо, что филологический факультет МГУ нашел, пусть и с изрядным опозданием, возможность исправить вопиющую несправедливость 70-х: Михаил Викторович Панов, истинный университетский профессор по роду своей многолетней лекционной деятельности, по своей высочайшей научной квалификации и уникальному педагогическому мастерству, лектор, которого искренне уважали студенты, ушел из жизни, будучи формально профессором МГУ (уточнение: профессором на полставки, в дополнение к основной профессорской работе в Открытом университете, – вряд ли умаляет значимость решения, что четыре года тому назад было принято на факультете). У кафедры русского языка и у М. В. Панова были планы творчески переработать с учетом изменившейся научной ситуации «Словарь юного филолога». Эти планы, к сожалению, не успели осуществиться.
…А боль,
нестерпимая, —
пусть она схлынет!
Отойдет!
Или хоть замрет, затаится…
Белые хлопья
падают, падают.
Забвенье.
Тишина. Снег.

(М. Панов. Декабрь сорок шестого. 1946)
   Тишина и снег– очевидно, ключевые слова в поэтическом творчестве Панова. Неслучайно по последней строчке этого стихотворения названа его книга стихов.
   Умер Михаил Викторович в день, хорошо известный всякому соотечественнику, – в Димитриевскую родительскую субботу, когда на Руси идет поминовение всех усопших, и прежде всего воинов. Это совпадение кажется теперь отнюдь не случайным.
   В день похорон, когда друзья и коллеги прощались с Михаилом Викторовичем Пановым, мела (правда, лишь утром, робко и недолго) поземка. По следам первого в том году снега в вечную тишину уходил Мастер, Ученый и Учитель. Все было так, как предсказывалось 55 лет тому назад: «Тишина. Снег»…
   Но не будет забвения. Михаил Викторович Панов останется в нашей памяти, как и то время, в которое он жил и которое связано с воспоминаниями о нем. А те, кто придет после нас, будут знать его книги. И это – навсегда.

I. Автобиография M. В. Панова

Автобиография

   Я родился в 1920 г. в семье служащего. После окончания средней школы поступил в Московский государственный педагогический институт на филологический факультет. Этот факультет был в 30-е гг. одним из центров лингвистической мысли; преподавателями кафедры русского языка были крупнейшие представители Московской лингвистической школы. Они много внимания уделяли воспитанию у студентов научного лингвистического мышления, готовили квалифицированных учителей.
   Я со второго курса получал повышенную стипендию. С благодарностью вспоминаю внимание ко мне А. М. Сухотина, А. Б. Шапиро, А. А. Реформатского.
   Окончил институт уже во время войны, осенью 1941 г. С октября 1941 г. – в действующей армии. В рядах Советской армии воевал под Москвой, на Кавказе, на Украине, в Румынии, Болгарии, Венгрии. Военная специальность – противотанковая артиллерия. Награжден орденом Красной Звезды, медалью «За отвагу» и другими медалями. Демобилизован в конце 1945 г.
   В Москве работал учителем русского языка. В 1952 г. защитил кандидатскую диссертацию на филологическом факультете Московского педагогического института им. Потемкина; работал преподавателем на кафедре русского языка этого института.
   В 1958 г. акад. В. В. Виноградов пригласил меня в Институт русского языка АН СССР; несколько позднее – на кафедру русского языка в МГУ (по совместительству с основной работой). Общение с В. В. Виноградовым, В. Н. Сидоровым, А. А. Реформатским во время работы в Институте русского языка много дало для формирования моих лингвистических взглядов. В МГУ много лет читал лекции по широкому кругу вопросов теории русской фонетики и грамматики. Лекции продолжались до настоящего времени.
   Основное место работы с 1971 по 1991 г. – Институт национальных школ РСФСР. Были написаны и напечатаны учебники по русскому языку и научные исследования, посвященные национальной (нерусской) школе РСФСР. В 1991 г. прекратил в нем работу в связи с ликвидацией института.
   В 1990 г. вышла моя большая работа «История русского литературного произношения XVIII–XX вв.» (изд. «Наука», 450 с.) – итог моих многолетних занятий. В этой работе сделана попытка выяснить закономерности развития русской произносительной системы за последние три века.
   30. VII. 91 Панов М. В.,
   д. филол. н.

«Я очень обрадовался, что светло»

   В Московском государственном открытом педагогическом институте (ныне – университете) Михаил Викторович Панов в 1990-е гг. читал (по приглашению завкафедрой русского языка проф. Е. Н. Дибровой) попеременно два курса – «Лингвистика и преподавание русского языка в школе» и «Язык русской поэзии». Мне посчастливилось студентом слушать лекции Михаила Викторовича. (Аудиозаписи лекций впоследствии были опубликованы в газете «Русский язык».) Хочу поделиться воспоминаниями, из которых складывается для меня облик Михаила Викторовича.
   Вот, например, Михаил Викторович рассказывает студентам об истоках Московской лингвистической школы, к которой он принадлежал. Об Ушакове. «Он обладал таким умением: излагать сложное ясно. „Краткое введение в науку о языке“ остается книжкой замечательной. Просто потому, что это не только научная книга, но это радостная книга. Это искусство ясности было свойственно Ушакову. Он создавал замечательные акварели. Он не был профессиональным художником, но пейзажные акварели у него – это настоящее искусство. Что он любил рисовать? Облака и небо. Листву, мощную листву древесную. Вот он любил то, что движется, то, что пронизано светом, ясностью». Искусством прояснять сложное в языке и объяснять это другим в высшей степени владел сам Михаил Викторович.
   Вспоминается одно весеннее занятие. Восьмое мая 1995 года. Михаил Викторович, сидя у окна, начинает беседу словами: «Надо наслаждаться этими днями, потому что лучше их ничего в году не будет. Смотрите, какая свежесть, какое чудо! Так бы и смотрел бы, и смотрел бы, и смотрел…». На том занятии Михаил Викторович учил, как на уроках русского языка заниматься текстом. А в конце занятия нам трудно было не попросить Михаила Викторовича рассказать о том, как он встретил конец Отечественной войны. «Я вам скажу очень просто. Войска наши вошли в Австрию… Карпаты – это горы, поэтому окопы сближены. Ну, ненависть невероятная. Вот сейчас вышел роман о Власове. „Генерал и его войско“не помните автора? Ну вот только что был напечатан. Н там будто бы как только начальство заглядится, то власовцы и Советская армия готовы брататься. Совершенное вранье! Власовцы – это были снайперы, которые убивали советских солдат, и ненависть была страшная: если снайпер времясвое пропустит и не успеет уйти, так солдаты штыками их закалывали. Не давали уйти. И даже в плен не брали.
   Так вот, ненависть огромная. Ночью подымаешь на палке цигарку – в распилке, вот она горит, – немцы начинают хлестать пулями по цигарке: думают, это человек виден.
   И вдруг – в одно майское утро: окопы, между ними травка майская, замечательная травка, уже довольно высокая, – вдруг солдат перемахнул через бруствер и пошел по траве! Это было такое же чудо, как хождение Христа по водам: не может быть! Невероятно! Мы просто остолбенели. Н ни одного выстрела!
   Мы поняли: война кончилась».
   Весной, во время последних занятий в большие окна аудитории на 3-й Владимирской смотрела небесная лазурь; солнечный свет падал на листы конспекта. И Михаил Викторович напоминал нам, видно, полюбившуюся ему «классификацию» вёсен по Пришвину: «Январь, февраль, начало марта – это все весна света. Небесный ледоход лучше всего виден в большом городе, наверху, между громадами каменных домов… Да, счастлив тот, кто может застать начало весны в городе и потом встретить у земли весну воды, травы, леса…»
   Годы спустя я обнаружил у себя листок с ответами Михаила Викторовича на вопросы предложенной студентами анкеты. Саму анкету трудно теперь найти, но по содержанию ответов можно определить характер многих вопросов. Публикуемый «Ответ на вопросы анкеты» ценен тем, что это словно маленький импровизированный автопортрет Михаила Викторовича. О счастливой минуте жизни Михаил Викторович написал: «Минута рождения. Я очень обрадовался, что светло. (Я родился днем.)»
   А. Э. Цумарев Москва, 2005 г.

II. Панов рассказывает и пишет

Четыре беседы с М. В. Пановым

Две беседы с Михаилом Викторовичем Пановым

(февраль и апрель 2001 г.)

   М.В.Панов любил делиться воспоминаниями с близкими людьми – учениками, друзьями, коллегами. Он рассказывал о своем детстве и школьных годах, о войне, преподавании в школе, занятиях в университете, своих учителях, работе в Институте русского языка и МГУ. Обо всей своей жизни.
   В этой книге мы публикуем две последние записи бесед с Михаилом Викторовичем, когда он уже был тяжело болен и не выходил из дома.
   Темы и содержание некоторых бесед, опубликованных ранее, повторяются. Михаил Викторович невольно возвращался к прошлому и иногда рассказывал то, о чем речь уже шла в прошлых беседах. Мы, однако, приняли решение сохранить некоторые повторы, чтобы не нарушать цельность повествования, «не калечить» рассказ (такие повторы встречаются, например, в книге «Жизнь языка», М., 2001).
   Наши разговоры проходили в непринужденной домашней обстановке, часто за чаем. Из записи изъяты лишь немногие бытовые «домашние» подробности. Некоторые пояснения введены в текст в квадратных скобках.
   Подготовка текста к печати Е. А. Земской.
   Расшифровка Д. В. Радзишевского.
   Запись вела В. Ф. Тейдер.
   Фонозаписи хранятся в ОФНБ МГУ и в Институте русского языка РАН.
   Приняты следующие сокращения говорящих:
   П. – Панов.
   Т. – Тейдер.
   З. – Земская.
   К. – Калло.
   Я. – Якимчик.

1. Разговор М. В. Панова с Е. А. Земской, Е. Калло и В. Ф. Тендер. 27 февраля 2001 г

   Т.: Хороший был человек Федор Дмитриевич [Ашнин].
   П.: Очень хороший, да. Загадка, почему он не… Все материалы ведь раздобыл он в архивах…
   Т.: Да.
   П.: У него есть статья об Алексее Михайловиче Сухотине, моем замечательном учителе, о котором я сегодня немножечко расскажу.
   П.: Все-таки я радуюсь тому, что я дожил до нашего… времени, до горбачевского и послегорбачевского времени.
   Т.: Так. Ну, начнем?
   З.: Начнем, начнем.
   Т.: Пожалуйста, Михаил Викторович. (Пытаясь докричаться) Начнем!
   П.: Я многие свои писания уничтожал. Почему? У меня были переписаны все книги Анны Ахматовой, я в Ленинской библиотеке… потому что у меня была такая мысль: Гитлер хотел тысячелетний рейх устроить – не удалось, а вот Сталину, наверно, удастся, потому что все так забито, все так… Все так было обесчеловечено – я думал, что я никогда не дождусь, чтобы издавали Ахматову, чтобы издавали Заболоцкого. У меня было три книги: «Столбцы», «Вторая книга», ну а третья уже продавалась – он вернулся из своей ссылки. Ну, толстые тетрадки, написанные моим уродливым почерком. Раздумывал: оставить как знак времени? Подумал: уж очень выглядит некрасиво – и уничтожил. Я всю Ахматову переписал (она осталась у меня), всю Цветаеву переписал. Ну, в общем, очень много можно говорить о том, каких поэтов я стихотворения переписал… Я выписал все, что мог в Ленинской библиотеке. Почему? Мысль была такая: эти не отпустят, человечности не будет. И то, что совершилось, – это чудо!.. Я вот уверен, что Михаил Сергеевич себе рай заработал и будет непременно в раю, а так как я там не буду, то, значит, мы с ним и не поговорим никогда. Вот.
   З.: Можно ему письмо написать, еще пока вы на грешной земле.
   П.: Может быть.
   Уходят люди, уходят вещи. Вот самое больное, что ушло, – вот сейчас об этом скажу. Когда в сорок первом году я уезжал в армию, я маме свою небольшую тогда библиотеку… у родителей была своя, у меня – своя… я сказал маме: «Берегите мою библиотеку». А когда вернулся в сорок шестом, мама мне сказала (с горечью): «Мишенька, прости, продали и свою библиотеку, и твою. (Сквозь слезы) Очень голодно было». И я подумал (растроганно): «Спасибо моим книжкам, мои папа и мама не умерли с голоду». Значит, видите, какая книжка хорошая штука-то (посмеивается). Но среди книг огромная потеря – это журнал «Ёж». В моем детстве… вы не могли его видеть, потому что он был до вас… двадцать восьмой и двадцать девятый год журнал «Ёж» – он создал меня. Вот посмотрите на меня: я, М. В. Панов, я такой, какой есть, потому что у меня в детстве был журнал «Ёж». Если бы его не было, я был бы совершенно другой Панов, малоценный очень, и вы бы меня не записывали.
   Журнал «Ёж». Двадцать восьмой год: редактор – Натан Венгров (такой поэт был), но на самом деле там уже буйствовали обэриуты. Это был журнал таких писателей, как Хармс, Заболоцкий, Чуковский, Маршак, Житков, Бианки, Шварц… ну, Олейникова я назвал, кажется. Ну, в общем, это человек двадцать великих русских писателей – затейников, изобретателей, баловников, озорников и серьезных, драматичных писателей. И я был в него влюблен вот прямо как в человека. Я все надеюсь, что доживу до того времени, когда можно будет – как сейчас, ксерокопировать можно и записывать можно, вот как вы записываете… человечество прогрессирует – и будет возможно когда-нибудь заказать в Ленинской библиотеке копии журналов. И я опять буду Панов журнала «Ёж».
   В одиннадцатом – двенадцатом номере за двадцать восьмой год и за весь двадцать девятый год редактором был Олейников. О-о! это был изобретатель, это был невероятно обэриутский человек. Он замечательно создавал вот этот детский журнал, потом его куда-то отстранили, но, в общем, этот дух изобретения царил в журнале. Вообще писатели делятся на две группы у всех людей: те, которые были любимыми у мамы и папы, то есть Пушкин, Лермонтов, там, Тургенев и все прочие – я их любил; и те, которых нашел сам. Вот обэриутов… я еще не знал, что они называются «Общество реалистического искусства» в конце – это суффикс: обэриу-, am – суффикс)… ну вот, я не знал ничего о них, а просто их очень любил. А самому мне пришлось открывать Маяковского. Мой первый взрослый любимый писатель – Маяковский. Он тоже в «Еже» участвовал. (Скандирует)
Улица рада, весной умытая,
Шагаем отрядом,
и мы,
и ты,
и я.

   Вот изобретательность Маяковского. «Умы-та-я», а рифма показывает, что это какое-то суставчатое насекомое: «умы-та-я» – «и мы, и ты, и я». Ну вообще много было всяких изобретений. Маяковского я полюбил. А вот дальше я должен сказать о своей мучительной жизни. У меня семья была необычно счастливая: никого не репрессировали, никого не арестовали, никто не сидел… но я скажу, что в моей жизни преобладали всяческие мучения. Полюбил Маяковского – так ведь травили невероятно, сейчас трудно представить. Когда Маяковский умер, значит, в девятьсот тридцатом году, я утром раненько выскочил на улицу… мы какие-то обыкновенно газеты выписывали, но я в день похорон закупил все газеты, чтобы осталась память об этом дне. Как писали о нем? Все эти газеты куда-то исчезли, хотя сейчас они, наверно, были бы интересны, но их я не жалею, в общем-то, потому что писали так: «шел к революции, но не дошел», «представитель мелкой буржуазии», «представитель люмпен-пролетариата», «анархическим бунтом пытался подменить социалистическое сознание».
   Особенно одно было мучительно… и вот я впервые познакомился с большевистским языком… У Маяковского есть такие строчки: «агитатора горлана-главаря», и вдруг в газете – какая-то официальная газета, может быть, «Рабочая газета» или какая-то – «Он сам себя называл горлопаем». Помилуйте, «горлан-главарь» – это совсем не «горлопай». Это такое отсутствие не только уважения к Маяковскому, но отсутствие чутья языкового. И дальше все эти из РАППа архаровцы всякие все время в газете «Правда» проходились насчет того, что он не преодолел формализма, не преодолел анархизма. Это было больно (потому что для меня… то что он большевик – это совершенно было для меня несущественно). Я теперь вот, уже после войны, подумал: а ведь его слова: «Вы говорите, – он обращался к слушателям, – что мне приказывают писать. А я хочу, чтобы мне приказывали»… ну, это был обычный его эпатаж, а потом я подумал: а это мало чем отличается от «дыр, бул, щыл» Крученых. Он отказывается от содержания, он не отвечает – «мне приказывают», а он себе оставляет только поэтическую обработку, работу поэта. И именно это было бесконечно ценно.
   И вдруг Сталин сказал, что он «лучший, талантливейший поэт». Вы думаете, радость была? Ну да, была, что прекратили травить… Но я к тому времени – это, значит, тридцать восьмой год – уже очень любил Пастернака и Ахматову, и мне было страшно больно. Почему «лучший, талантливейший поэт»? Почему же все остальные во второй сорт отошли? Поэты не делятся по сортам. Так же, как Пушкина изгадили всего, сделав его единственным поэтом России, – Кичин, такой публицист есть в «Известиях», – мне очень понравилась его статья, недавно, «Единственный поэт России». Вот эти торжества, когда казалось, что единственный поэт есть, ни Баратынского, ни Тютчева, никого нет. Вот. Очень было это тоже противно. И Кичин об этом писал в своей статье – о том, что это унижение всей русской поэзии. Вот.
   И дальше страдания продолжались. В Третьяковской галерее директором был Игорь Эммануилович Грабарь. Он очень не любил и кубистов, и тем более беспредметников, ну уж не говоря об «Ослином хвосте», и не любил… Кончаловского, Аристарха Лентулова… ну, я вам потом назову. А в Третьяковской галерее (звонок в дверь) – вот подлинная широта – были несколько… (Входит К.)
   К.: Здравствуйте.
   З.: Здравствуйте.
   (Перерыв в записи.)
   П.: Леночка, приветствую вас! Вот эти книжки снимите…
   К.: Сейчас я поставлю.
   П.: Снимите эту бумазею… мануфактуру…
   Т.: Давайте я.
   П.: Леночка [Калло] так же, как и я, так же, как и мы все, любит Мейерхольда.
   Т.: Ну, вот мы как раз и пришли к Мейерхольду.
   З.: Да.
   П.: Вот. Бумажки можно там взять, если вы хотите записывать. Так вот, значит, я рассказал о том, как я любил Маяковского и как меня раздражали всякие официозные его вначале гонения, а потом прославления.
   Ну вот. Папа мой был, боже мой, какой театрал! Он, наверно, каждую неделю водил меня в театр, и у него были кассирши знакомые, у него были барышники знакомые. Мама была домоседка, а мы с папой ходили в театр. (Грозно) Но папа был консерватор (К. усмехается). Он признавал в первую очередь Малый театр и, спасибо ему, научил любить меня Рыжову, Турчанинову, я их очень любил, несмотря на то, что я очень с ним спорил насчет Мейерхольда. Он Мейерхольда не переносил, но он водил меня, еще маленького мальчика, ученика, в Театр Мейерхольда, и вот у нас разгорались споры.
   З.: А можно тогда спросить?
   П.: Что?
   З.: А почему он водил, если не любил? Считал, что нужно познакомить?
   П.: Он меня водил.
   З.: Не, я говорю, ну да, но почему? Потому что считал, что нужно мальчика познакомить?
   П.: Потому что я просил – мол, «папа…»
   З.: А! Просился. Ага.
   П.: «…хочу в Мейерхольда!»
   З.: Понятно. (К. смеется.) Да. Нет, я думала, что сам, и очень удивилась.
   П.: Нет-нет-нет, он не любил. Тем более у Мейерхольда были сильно антирелигиозные мотивы… и причем совершенно напрасно. Он очень обижался на то, что там священников высмеивают. Ну вот. И когда мы – может, я об этом уже раньше говорил – спорили, я: «Вот твоя эта самая…, как ее?… „Любовь Яровая“ – ну, кто ее играл?… ну, в общем, одна из артисток…» Да! Я все время [нрзб] Садовского, Пров Садовский Второй. (Завороженно) О, какая это была ходульная фигура! Народный артист. И вот я: «Твой Пров Садовский ничего, кривляясь, не может сделать, он совершенно все представляет, а не играет». Ну, а он говорил: «Атвой…», там, предположим, «твоя Бабанова…», что меня очень обижало, потому что Бабанова была гениальная артистка.
   З.: Великолепная.
   П.: Да.
   З.: Мой отец больше всех любил Бабанову, и я тоже, отчасти вслед за ним, а отчасти и сама очень ее любила.
   П.: Ну вот. Мама меня всегда защищала, и она говорила отцу: «Ну что ты так ожесточенно споришь? Каждый имеет право на несогласие». И я думал, что это народное присловье (вот, «цыплят по осени считают», «каждый имеет право на несогласие»), и, кажется, один раз сказал это в райкоме.
   Ну вот. Значит, насмотрелся я на Мейерхольда. Мама ходила один раз. Мы на Остужеве с папой были в роли Отелло. Пришли – ну такой восторг! Тут и я – восторг, и он – восторг. Мама решила сходить в театр, папа ей добыл билет, но она со мной пошла, я два раза видел Остужева в роли Отелло с большим удовольствием. Ну, между прочим, Остужев имеет какое-то отношение к Мейерхольду, он что-то играл у Мейерхольда. Ну вот. Потом, когда я узнал, что в тридцать восьмом году закрыли по велению Сталина, по доносу… прикреплен к Театру Мейерхольда был Каганович, и вот, значит, по его всяким рапортам театр закрыли… это был страшный удар для меня. В то время никакие родственники еще у меня не умирали, я не знал, что такое смерть родного человека, но вот… А потом узнал, что он расстрелян. Гибель театра и гибель Мейерхольда для меня было равнозначно гибели родного человека, я это переживал в страшной горести.
   К.: Михаил Викторович, а вы последние спектакли смотрели? Вот «Даму с камелиями», потом…
   П.: Смотрел, смотрел.
   К.: По Островскому.
   П.: В «Камелиях» была замечательная игра, но все-таки это был уже академический Мейерхольд, и мне больше нравились его более ранние вещи – вот «Лес» и, там, «Вступление» по бездарной пьесе Юрия Германа (но пьеса была бездарная, а постановка была гениальная).
   К.: А «Клопа» видели?
   П.: «Клоп» был до меня. Их всех вывели, клопов-то (слушатели смеются). К тому времени, когда я стал ходить в Театр Мейерхольда, он снят был уже, много лет не шел. Ну вот. Значит, я о Лене [Калло] немножечко скажу вот. Елена Михайловна. Они в детские годы играли в ЛЕФ. Леночка была Маяковский.
   Т.: Да?
   П.: Анна Георгиевна (К. смеется) Лелеева была…
   З.: В школе играли в ЛЕФ?
   К.: В школе. Это у нас компания была такая.
   П.: Она [Лелеева] была Брик или кто?
   К.: Нет, она была Пастернак.
   П.: Пастернак, да?
   К.: Да, и ритуально с ней ссорились, потому что она уходила из ЛЕФа.
   П.: Поехали они в лагерь, а на своем имуществе написали свои псевдонимы. И потеряли один саквояж. И вот идет этот самый пионервожатый: «Кто из вас Брик? Кто из вас Брик?» (Смеются.)
   К.: И еще на пионерской линейке директор лагеря говорит: «Сева Мейерхольд из первого отряда, зайдите за своим чемоданом».
   П.: Вот. Поэтому я в них почувствовал родственные души.
   Т.: А кто был Мейерхольд?
   К.: Девчонка. Девочки были одни. Одни девочки, мальчиков не было, так что была девица Мейерхольд.
   Т.: Это какие годы?
   П.: Это, с одной стороны, одно страдание.
   К.: Это самое начало семидесятых – конец шестидесятых.
   П.: Я не докончил о… Грабарь – он был против беспредметной живописи и даже против «Бубнового валета», вот кого я забыл. «Бубновый валет», этот самый… «Ослиный хвост» – все это ему было не по душе. Но в Третьяковской галерее были целые залы этих художников, и я там впервые причастился вот этой так называемой левой, или формалистической, живописи. Страдание было в том, что их все время уничтожали, все время такое издевательство, такое угнетение, а я их очень любил, и по-настоящему любил, не из моды. Почему? А я уже в ОПОЯЗе… влюбился в опоязовцев. Почему? Вот мне это было… ужасна самая установка большевистская, я большевиков без всяких формулировок не принимал. Почему? «Искусство – это надстройка, она должна отражать решения Центрального Комитета. Искусство, поэзия должны выполнять задания товарища Сталина. Художники, писатели, поэты должны учитывать веления партии». И я уже понял: люди по-разному относятся к поэзии, к живописи. Для меня они стали единственным ценным в жизни, кроме папы и мамы, у меня (смеется) живопись, Мейерхольд, ОПОЯЗ. Почему? Они отстаивали независимость искусства – что искусство вовсе не надстройка, а оно самостоятельно. Вот. Елистратова вы знаете?
   З.: Я знаю.
   П.: Вот. Елистратов был у меня в гостях как-то, и я ему пожаловался, что у меня есть такой пробел. В журнале «Печать и революция» напечатано выступление Эйхенбаума (в каких-то двадцатых годах, двадцать пятом, скажем, двадцать шестом году), но я не помню номера журнала «Печать и революция», а Эйхенбаум говорил о чем: «Нас называют формалистами. Это неправильно. Мы изучаем и форму, и содержание, и литературный быт. Мы не формалисты, а мы спецификаторы. Мы исходим из того, что искусство специфично, оно не подобно ни науке, ни политике, никаким другим элементам человеческого бытия, оно особое». Спецификаторы. А потом стали выступать… наверно, на десять страниц выступление Эйхенбаума, а на тридцать страниц выступление Ольминского, Скворцова-Степанова, там, Когана, Луначарского – уж они его крыли! Причем он их называл по имени-отчеству. Они его называли… друг друга они называли «товарищ» («товарищ Коган», «товарищ Скворцов-Степанов»), а Эйхенбаума они называли «гражданин». Вот Луначарский: «Гражданин Эйхенбаум думает, он полагает, что мы такие простаки, что мы…», и так далее, и так далее. Разнос был страшный. Но я просил для контраста и эти выступления. Вот мне Елистратов ксерокопировал, нашел (я ему не мог номера журнала назвать, но он нашел), и теперь я могу наслаждаться и выступлением Эйхенбаума, потому что он смело очень выступил, он сказал, что «не формалисты, а спецификаторы», и очень смело выступал о том, что никакая не надстройка, а самостоятельная сущность. Вот это было мне страшно близко у формалистов, и я уже в старших классах перечитал все основные книги Шкловского, Эйхенбаума, Тынянова, этого самого… Томашевского я сказал, нет? Вот. И они были мне бесконечно дороги, и я писал школьные сочинения с цитатами, часто неточными, потому что нельзя было… из формалистов. Это уже в шестом классе.
   (Пропуск в записи – речь идет о романе Чернышевского; см. «Жизнь языка», 2002.)
   П.: Потому я и люблю Чернышевского романы.
   З.: Я Чернышевского не люблю, но я готова признать это сочинение экспериментальным, этот роман.
   П.: Это особое направление.
   З.: Да. Занудство, но экспериментальное.
   П.: Но одновременно с этим какое страдание? Выставка АХРРа. Насколько все время гадили вот этим формалистам всякие… какой-то Иогансон бездарный, какой-то там Бубнов бездарный, все эти Александры Герасимовы – все страшные… (С раскатом) АХРР: Ассоциация революционных художников.
   Т.: России.
   П.: Ассоциация художников революционной России. Страшная гнусность. И везде хвалебные отзывы, везде, значит, надо их прославлять. Вот это постоянное искажение эстетической перспективы. В пятом классе была учительница Акимова Маргарита… отчество забыл… тоже хорошая была учительница, но пятиклашкам, конечно… требовать особо нечего. Но она по программе шла. Мы учили наизусть стихотворение Жарова. «Зов о металле» – самое название до чего глупое! (Усмехаются с Т.) Я до сих пор помню:
Стали! Побольше стали!
Меди, железа – вдвойне!
Вы слышите, зов о металле
Льется по нашей стране!

   Вот такие стишки мы учили. Это было противно, я вам прямо скажу. Я уже в это время любил Маяковского и подбирался к Хлебникову. В тридцать шестом году вышел однотомник Хлебникова, стоил он очень дорого (я не буду вам вспоминать, сколько), и я целый месяц собирал на него деньги. Я был очень денежный мальчик. Во-первых, мне мама в неделю давала рубль – на завтраки в школу она давала рубль, но я брал из дома кусок хлеба, смазывал маслом и вместо завтраков покупал книжки. Еще были какие-то родственники, которые иногда рубль мне давали. На рубль можно было купить четыре книжки по двадцать пять копеек – ну, детские, конечно. А вот на эту книжку… до сих пор у меня сохранилась эта… стихи Хлебникова.
   Чтобы кончить с покупкой книг Хлебникова, еще скажу об одной покупке, уже после войны. Я учитель, приношу учительскую зарплату (вы, наверно, представляете, какая была в каком-нибудь, там, сорок седьмом году зарплата учителя), и вдруг в магазине на Сретенке (в самом начале был книжный магазин, он, наверно, и сейчас там есть) – пятитомник Хлебникова. Я сразу понял, что больше в жизни я его не увижу, настолько это была колоссальная редкость. И я пришел к маме и (надрывисто) говорю: «Мама! Букинисты продают пятитомник Хлебникова. Стоит (с расстановкой) сто рублей». Мама мне сказала: «Мишенька, покупай, (сквозь слезы) еда у нас будет очень простая, но голодать мы не будем». (Срывающимся голосом) Я просил ее надписать, что она его мне подарила (плачет). Этот подарок мамы у меня и до сих пор остался, пятитомник Хлебникова. (Отчаянно) Сознайтесь, что у вас нет пятитомника Хлебникова!
   К.: Нет.
   Т.: Сознаемся, что нет.
   П.: Потому что это на самом деле колоссальная редкость!
   З.: Нет, ну это, конечно, редкость, и молодец мама, ничего не скажешь. Хорошая, умная мама.
   П.: Вот. Ну, и на самом деле она нас кормила только кашами.
   З.: Да.
   П.: Вот. Ну вот. Тут я кончаю мой разговор о школьных годах, хотя школьные годы были долгие. Насколько была радостной жизнь до школы… И я помню – вот осталось впечатление: мама только что вернулась из больницы (она болела тифом), до чего красивая! Были у нее длинные волосы, как у женщин тогда большинства, – она вернулась остриженная, как девочка, до того красавица! Вот тогда я ее впервые увидел, эту короткую женскую стрижку, и навсегда влюбился в нее. В узенькой юбочке дудочкой, которые тогда носили, ну просто девчонка. А я тоже болел, и вернулся – глядь: выбегает ко мне навстречу (смеется) какая-то девчонка. Юбочка дудочкой, острижена. Боже мой, кто такая?! Да это мама (смеется) прибежала!
   Ну вот. Это была счастливая пора, а потом наступила школа. Это был ад. Грубость учителей… Были хорошие учителя: Шершнева Надежда Александровна… но я ей простить не могу – иногда она больше, чем меня, хвалила других (К. смеется) учеников, которые писали сочинения совсем не лучше меня, на всяких шаблонах. Был ученик Коган, он написал сочинение все на шаблонах: «Мрачная эпоха Николая Палкина наступила, и ночь опустилась над Россией», – в таком духе. Она прочла мое сочинение и сочинение этого Когана, все на шаблонах построенное. «Чье лучше?» – спрашивает она у класса. Глупый класс, где у меня вообще не было друзей, кричит: «Коган! Коган!» И Надежда Александровна вдруг меня предала – говорит: «А как – вы не родственник Петра Семеновича Когана, известного литературоведа?» (вульгарного социолога – это я добавляю). Вот. Самодовольный Коган говорит: «Нет, ведь это же по наследству не передается», значит, необыкновенный талант. И Надежда Александровна сказала: «Бывает, бывает». Но после этого я ее разлюбил. (К. смеется.)
   З.: Ну, это была ревность.
   П.: Вот. И когда я потом… она в следующем классе, в шестом уже, нас… в седьмом, не учила, я всегда, когда встречал ее в коридоре в школе, всегда здоровался с ней исключительно холодно. (К. смеется.)
   Т.: Наказали.
   К.: Ревнивы.
   З.: Ревнивый, ревнивый.
   П.: Да.
   П.: А потом была вот эта Караванова, о которой я говорил, Надежда Максимовна, очень хорошая. А потом пошли все эти [нрзб]. Ну, в общем, за исключением немногих учителей, всё была страшная серость. Кроме литературы, я по всем предметам учился очень средне, и если «математика» мне ставили удовлетворительно, то только чтобы не ссориться с литературным преподавателем. А потом настал рай. Вот я ничуть не завидую тем, кто попадет в рай, потому что я был уже в нем. (К. смеется.) Это Мосгорпединститут.
   Т.: Вы рассказывали о нем.
   З.: Да.
   П.: Да. Это я опущу.
   П.: Вот я бы рассказал еще немножко о Сухотине – то, чего я не рассказывал. Нас воспитывали в антимарристском духе. С одной стороны – это я рассказывал, – Сухотин на лекциях его расхвалил… а потом всячески объяснял, что он пустышка. И вдруг студент третьего курса Миша Панов заявляет, что он на лингвистическом кружке хочет прочесть доклад «Интеграция и дезинтеграция языков». Что сделал бы всякий обыкновенный преподаватель, профессор – вот что бы я бы сделал? Ну, я бы на студента ногами топать не стал и затрещину бы ему не дал, но я бы поиздевался – я бы: (раскатисто) «Вы-ы?! (Надменно смеется.) «Интеграция и дезинтеграция языков»? Вот через тридцать лет станете…»
   К.:…Пановым.
   П.: «…членом-корреспондентом – вот тогда вы об этом будете говорить. Это разве тема для студента? Да что вы знаете? Да как вы осмелились в моем присутствии такую тему назвать?» Ну, в общем, я бы распалился – ну, я преувеличиваю немножко, в общем, студентов я тоже не угнетал, – но Алексей Михайлович и усом не повел (у него были усы) и сказал: «Ну что же? Сделайте».
   З.: Я больше похожа на Алексея Михайловича, я бы тоже сказала: «Хотите? Ну, пожалуйста, делайте».
   П.: Вот. И я понял, зачем он так сказал. У меня была мысль… почему я решил… Марр кричал, что история языков – это их интеграция: они сливаются, сливаются, сливаются, – на глупейших примерах. А компаративисты (ну, мои учителя все были компаративисты), значит, говорили, что они расходятся, расходятся: был индоевропейский общий язык, а потом он распался на массу семейств индоевропейских языков. И я придумал, из пальца высосал (видите, какой тонкий, это потому, что я очень много (смеются) всего высасывал), что есть интеграция языков – она совершается путем революции языковой (революция – это слияние языков, когда возникает новый совершенно язык, не тот, который был, это языковая революция), и есть дезинтеграция, когда языки распадаются… они еще вначале очень похожи, русский и украинский, а вначале южнорусский и севернорусский были. Вот, и я эту идею развивал неубедительно, на всяких… я все-таки читал об этом много, я одолел… не все тома, пять томов…
   З.: Марра.
   П.:…Марра, большущие тома, а многие вещи прочел. Между прочим, сейчас в моей библиотеке есть пятитомник этого Марра. Вот кому-то он достанется – хлебнете вы с ним горя (смеется с К.).
   З. (задумчиво): Да.
   П.: Так вот, я так это и рассказал о том, что при революции появляется новый невиданный язык, это Pidgin English, это вот колониальные языки, которые непонятны тем, кто владел местными, туземными языками, их надо отдельно изучать, это ломаный язык. «Моя но твоя». Появляется новый совершенно язык: фонетика – английская, грамматика – частично английская, частично на туземных языках. А если дезинтеграция, распадается, то появляется… скажем, русский язык четырнадцатого века, но он понятен тем, кто владеет русским языком тринадцатого века.
   Ну вот. Алексей Михайлович меня не высмеивал, он просто сказал: «Новая мысль, которую я не читал, – вот это у Панова такая-то мысль, правильно ее изложил. Но я думаю, что вы не правы», – сказал он и показал, насколько это более сложный процесс, чем я представил. Вот это развитие многих языков из одного, дезинтеграция, сопровождается интеграцией. Русский язык вышел из общего языка восточнославянского, но он и включил в себя многое. Русский язык – справедливо говорят, что он отчасти южнославянский, потому что церковнославянский был ему привит всей историей русского языка. Русский язык и восточнославянский, но с огромным вкраплением наследия южнославянского, которое через болгар нам было передано. Поэтому говорить о том, что здесь только дезинтеграция, нельзя, и интеграция была. Ну, а о том, что Pidgin English имеет какое-то значение – ни один Pidgin English не породил литературного языка, литературы на пиджинах не существует. Ну, в общем, все-таки я был не обижен, он мою мысль понял, он меня не высмеял, я был очень рад. Вот.
   З.: Мудрый учитель, ничего не скажешь.
   П.: Но я получил прививку антимарровскую, поэтому, когда в пятидесятом году (видите, я семимильными шагами шагаю, уже я аспирант) в «Правде» была напечатана, девятого мая как раз, в юбилейный день – у меня, между прочим, вся эта дискуссия сохранилась, – статья Чикобавы на целый лист, и такое введение: «Мы начинаем открытую дискуссию»… нет, «Мы начинаем свободную дискуссию»… Это было страшно чудно. [Нрзб] «свободная дискуссия» – это все равно что «эта аптека продает лечащие лекарства» (а какие другие?) или «между этими двумя городами пущены едущие поезда». «Свободная дискуссия» – удивительная дикость. Но я решил в ней принять участие. Моя статья – я ее туда послал – не вызвала никакого отклика, ее не напечатали, конечно. Если в газете «Правда» сохранился архив дискуссии, то там она есть. Но я скажу, что я горжусь этой статьей.
   З.: А что там?
   П.: Мы со Сталиным единственные (К. смеется), кто заявил, что язык не является надстройкой. (Ну, там могли получить еще от десятков людей, кто это написал, что язык не надстройка.) А это была главная мысль Марра: язык – надстройка, он имеет классовый характер, поэтому все языки классовые, русский язык сейчас пролетарский, а раньше был он буржуазный и дворянский. Ну вот. Про Марра я очень нелюбезно написал. Мне запомнилась моя формулировка, потому что она очень нехорошая. Я кончал так, сердито: «Вместо того, чтобы молитвенно созерцать заднюю Марра, надо заниматься настоящим изучением языков» (Г. усмехается). Но так как «заднюю Марра» – это совершенно разговорное, неудачное выражение…, но на другое выражение… «вместо того чтобы изучать задницу Марра», я не решился. (Смеются с К.) Ну вот.
   К.: Поразительно.
   П.: Ну, в общем, это было очень сердитое антимарровское выступление.
   З.: Она сохранилась? Сохранился у тебя текст?
   П.: Может быть, сохранился, но под руками нет. Наверное, сохранился даже черновик. И когда Сталин выступил, вот некоторое время я его любил, потому что хотя он многое и неточно сказал, и неверно, но все-таки он сказал важную мысль, что то, что изучают компаративисты и изучали весь девятнадцатый век, и мои учителя, – это истина, вот. Опять-таки скажу, как реагировала на это большевистская рать. У нас в Мосгорпединституте – я уже преподаватель – преподавала марксизм-ленинизм Грекова. Не И. Грекова, которую вы любите, а И. Грекова, к которой вы относитесь с заслуженным презрением. Это И. Грекова, которая написала книгу «Моя жизнь», и предисловие к ней написал Максим Горький, всячески ее расхваливал, но что писала она, а что писали за нее, трудно сказать. Она батрачка, и вот Горький все это рассусолил: «Она настоящая батрачка, а сейчас пишет книги». Боже мой, какая это была преподавательница! Совершенно безграмотная. Студенты страшно любили ее лекции, потому что наперебой друг перед другом записывали глупости, которые она сказала (К. смеется). Я вот думаю, если они уничтожили их, то это очень жаль, потому что это надо как… марка этой фирмы, глупости невероятные. Ну, я сейчас не вспомню, и это неважно.
   У нас был другой, когда я был еще студентом, преподаватель тоже, из ГПУ, сотрудник ГПУ. И он не имеет никаких знаний, но он нам читал марксизм-ленинизм… практические занятия все-таки вел. И вел в таком духе: «Деборин был меньшевик, и потом он переметнулся к большевикам, но Ленин всегда учил: „Как только он начнет нести меньшевистскую вредную ерунду, сейчас же его хватать и тащить в тюрьму!“» (Усмехаются с К.) Ну, в общем, марксизм всегда преподают убогие. И вот это опять-таки, когда таким языком преподают… Итак, значит, чтобы закончить с большевистским языком, который тоже ранил. Я – учитель, наблюдаю за дисциплиной, хожу по коридору той школы, где работал. Две умницы удивительные, Макеева – Чихачева (я даже их фамилии запомнил), подходят с лисьими улыбками ко мне на перемене: «Михаил Викторович, а по-русски можно сказать: „Мы вырешили эту задачу“?» Я думаю: «Ах вы язвы! Это же просто цитата из „Краткого курса…“», который я, между прочим (в сторону реплика) (с расстановкой), я экзамены по этому курсу сдавал одиннадцать раз, и поэтому я знаю, где что написано. Я говорю: «Вы так не говорите». Лисички ходят-ухмыляются. Еще раз подходят ко мне – я уже в страхе. «Михаил Викторович, а можно сказать: „И эту теорию похоронили в гроб“?» (К. смеется.) …Они обе были Лиды… я говорю: «Лиды-Лиды, вы так не говорите». Хитрюги, только усмехаются. Ну, в общем, их поистине надо бояться было, но они, правда, не говорили, что я развенчиваю «Краткий курс партии».
   К.: А кто «Краткий курс…» писал?
   П.: Сталин, Сталин.
   К.: Сам Сталин?
   П.: Вначале говорили, что его написали коллективно, а потом включили в собрание сочинений. Но у нас до этого тома не дошло, а на Западе… было в плане включено, и на Западе… на Западе ведь закончили собрание сочинений Сталина, там выпущено двенадцать томов, а у нас до седьмого выпустили, и – стоп!
   З.: Неужели все он писал? Как-то это все-таки удивительно.
   П.: Нет, ну «Историю партии», конечно, писали и…
   З.: Вот эту великую главу, четвертую, или какую – вот, конечно, он.
   К.: Чего-нибудь, наверно, написал.
   З.: А включили, чтобы было больше сочинений.
   П.: Второй раз я обращался в верхи… ну, первый раз – это вот с письмом в «Правду», второй раз я написал письмо Брежневу о том, что надо амнистировать Синявского и Даниэля. <…> когда я писал, я не видел в этом никакой крамолы: член партии обращается к главе партии о том, что потом будет стыдно, вот. Письменно ответа я не получил, но когда прошло уже время, месяца два, вдруг мне в Институт русского языка звонят из ЦК: «С вами говорит инструктор ЦК по поручению…», как там?… «Леонида…»
   Т.:…Ильича.
   П.: «…Ильича Брежнева. Он поручил мне ответить вам, что ваше письмо получено и ответ на него вы прочтете в газетах». Но в газете была травля Синявского – Даниэля. Вот. Не тоскуйте, я заканчиваю.
   З.: Мы не тоскуем.
   К.: Михаил Викторович, и что – это было всё или потом было какое-то продолжение, вас стали с работы как-то уходить?…
   П.: Вот мне ответили по телефону…
   К.: И всё.
   П.: И всё. «Мне поручил Леонид Ильич ответить вам. Ответ на ваше письмо читайте в газетах», то есть никакого ответа, по существу, нет. <…>
   П.: Я не стал скрывать в комячейке. Не знаю, вы знаете или нет, Елена Андреевна, но я сказал, что я послал письмо в ЦК Брежневу с просьбой амнистировать Синявского – Даниэля, я ничего незаконного не просил.
   Т.: Какие это годы, Елена Андреевна? Шестьдесят шестой?
   К.: Шестьдесят шестой – шестьдесят пятый, вот, наверно, так.
   П.: Ну, партийная организация об этом знала, я не скрывал.
   Т.: Это тогда, когда шел судебный процесс.
   П.: Когда они были уже осуждены.
   П.: Я просил амнистировать, поскольку я не мог просить, там, прекратить процесс или что-нибудь еще. Вот.
   Т.: А вы не знали Синявского? Андрея Синявского?
   П.: Я лично их не знал. Вот так. Никто на заседании партячейки даже не обратил внимания, настолько это казалось естественным.
   К.: Это смотря где, Михаил Викторович. На филфаке была другая ситуация, их всех заставляли там подписывать какое-то письмо.
   Т.: В университете.
   П.: Это было все равно очень им плохо, потому что их сокращали и так далее. Эта ситуация вовсе не была лучезарной.
   К.: Да.
   К.: Конечно.
   П.: Так, значит. Ну, мне это прошло. У меня все время было такое впечатление, что эти блюстители партийности – это отбросы. Приезжал Якобсон…
   Т.:…Роман.
   П.:…во время первого… в Москве, на самом деле IV съезда славистов 1958 года. У нас вышло четырехтомное исследование «Русский язык советского общества».[2] Вокруг Якобсона толпился народ, ну, я подождал, пока схлынет, и вручил ему эти четыре тома, мы подписывали его. Подходит ко мне Катков, такой носитель большевизма в Институте русского языка: «Вам не кажется, что это не отвечает достоинству советского ученого – стоять очередь к Якобсону?» Конечно, он приехал после долгого отсутствия, конечно, к нему многие хотят подойти и что-то сказать, конечно, мне пришлось ждать, когда какие-нибудь пять-шесть человек отойдут. Вот. «Вам не кажется, что это не отвечает достоинству советского ученого?» (Пауза.) Чтобы с этой темой тоже кончить. Нет, я еще буду о Аванесове говорить.
   З.: Сейчас. Я два слова скажу только. Сергей Иванович Катков был заместитель директора нашего института, такой сверхпартийный человек.
   П.: Да. Ну, и вот я все время встречал, что блюстители этой партийности – это отбросы, как лекторы в Мосгорпединституте, так и так называемые ученые. Я думаю, что Катков все-таки был ученым, он издал какие-то рукописи, документы шестнадцатого – семнадцатого века. (Затяжная пауза.) Ну вот, значит. В это время Рубен Иванович Аванесов, мой замечательный учитель (о котором сейчас не буду говорить, потому что слишком много), написал в пятьдесят шестом году фонологическую работу, исследование, труд, где пытался пересмотреть фонологическую теорию москвичей. Рубен Иванович со мной разговаривал много, но я считаю, что это снижение уровня, и прямо ему сказал, что я не разделяю его новых взглядов. И стали все говорить, что он ищет золотую середину между традиционно московской школой, старой, и Щербой, хотя это была совсем другая середина – между Трубецким и Московской школой. И вот во время моей защиты докторской диссертации выступает Журавлев, очень симпатичный молодой человек, и говорит: «Хорошо сделал Аванесов. Он ищет дорогу в Бологое между Москвой и Ленинградом». Ну, меня это очень затронуло, и я сказал: «Да, Аванесов…». Я хотя не разделял эту точку зрения, но считал, что это важный шаг все-таки в фонологии, такая точка зрения должна быть высказана. Я говорю: «Но только он ищет другую середину – между Москвой и Прагой. Это дорога в Прагу». Был сентябрь шестьдесят восьмого года, и танки наши стояли в Праге. Подходит ко мне Катков…
   З.: Опять Катков.
   П.:…и говорит: «А вы не подумали, что вас могут не понять и перетолковать ваши слова?» Думаю: «Речь идет о фонологии, при чем тут вся политическая ситуация?» Ну видите, какие были идиоты. Я, может быть, рассказывал, как меня отринул Сидоров, а потом принял в свои объятья.
   З.: Это вы рассказывали. Михаил Викторович, а вы, может быть, расскажете, как вы уходили из института? Или не хотите?
   П.: Из вашего института?
   З.: Да.
   П.: Я хочу рассказать тогда, ну, ладно, о том, как меня исключили из партии. Значит, как меня приняли в партию. Мой отец служил в царской армии. Когда рухнул Брестский договор и немцы стали наступать, он, по своей старой офицерской чести, решил, что Россию надо защищать, и он пошел в Красную Армию. В двадцать пятом году ему сказали: «Панов, надо вступать в партию. Хоть ты и был офицером до революции, но мы тебе дадим хорошие рекомендации. Вступай в партию». Папа мой сказал: «Не могу». – «Ну, мы тебе дадим рекомендации, тебя примут». – «Не могу. Я верующий». – «Ну, это пустяки, мы тебе все объясним» (К. смеется). Папа говорит: «Ничего мне не надо объяснять. Верующий – на этом конец». Ему говорят: «Тогда надо уходить». И он в двадцать пятом году ушел. Теперь я только прочел – понял, почему двадцать пятый год. В двадцать пятом году ликвидирован институт комиссаров, и всю комиссарскую работу должен проводить был командир подразделения, и сочли, что для комиссарской работы беспартийный не годится.
   И так у меня было просто убеждение, что в Красной Армии командир должен быть партийным, а так как меня учили на командира-артиллериста, я был младший лейтенант, я понял, что это просто… Подошел ко мне замполит нашего дивизиона. Хороший был человек (вот, пожалуй, единственное исключение среди большевиков): он брал сторону бойцов, защищал их, не чуждался общения с ними. Он приходит как-то на позицию и говорит: «Панов, мы тебя принимаем в партию. Одну рекомендацию дает партийная организация, другую даю тебе я» (это честь-то какая: замполит, полковник дает мне рекомендацию), «а за третьей придешь в штаб, когда стемнеет, и получишь от командира дивизиона». У-у-у! какая у меня протекция. А я честно говорю (вот Елена Андреевна меня осуждает), что был очень рад, что я в штабе увижу женские лица. Парню, которому двадцать, что ли, там, было шесть лет, двадцать пять лет, не видеть месяцами женское лицо… все вокруг бородачи, бородачи да и усачи, и я думаю: «Погляжу-у! (слушатели усмехаются) какие они бывают».
   Пришел, значит, когда стемнело: «Товарищ полковник, младший лейтенант Панов за получением от вас рекомендации в партию». Он говорит: «А кто еще дает?» Ну, я сказал. Ну, вот он видит, что рекомендация, и говорит: «Маня! Отстукай ему, как всем». И Маня тр-р-р-р тр-р-р-р тр-р-р-р тр-р-р-р – только дым идет от машинки! Бах! бах на стол ему! Даже не повернулась ко мне, я ее не видел. (Смеется.) Но получил. И так я стал членом партии. У меня было такое мнение, что, раз мне дали образование, звание младшего лейтенанта, не уйдешь…
   Ну, вот теперь это, значит, последнее, коренное… мой… как этот номер называется?., смертельно опасный номер (смеется). Стали меня проверять в райкоме. Но я сказал, что я посылал письмо вот… потому что если потом откроют, что я скрыл, – я обманул партию, я трусливо ушел в кусты. Я сказал, что я в свое время написал письмо товарищу Брежневу о том, что, по-моему, он должен амнистировать. Они это письмо раздобыли из архива Брежнева. И вот начинается разбор старых коммунистов. Они судят меня за это уже… меня судили… Да, я… вот видите, что значит склероз… я написал еще второе письмо.
   З.: Ну, вот я все и жду. Самое-то главное (тут я скажу, можно, два слова?), что Михаил Викторович написал письмо – не Брежневу уже, а в ЦК – о положении в Институте русского языка.
   П.: О травле замечательных ученых. Причем кто травил? Это опять гнусные большевики Бахилина…
   К.: Какой год?
   З.: Наверно, семидесятый.
   П.:…Бахилина, Теплова и все прочие – их, наверно, десяток.
   З.: Это после дела Апресяна – Мельчука, вот это вот, которые уже заступались за…
   П.: О том, что вот существует антисоветское какое-то крыло в институте (подполье, правда, они не говорили).
   З.: Да-да-да.
   П.: И стали: вот, я работал на контрреволюцию. Трубачев, замдиректора института, сидел и от каждого заведующего сектором требовал: «А что вы скажете?…» Значит, какие-то работники института написали письмо в Центральный Комитет, Брежневу или куда-то, где говорили о том, что, ну, в общем, в институте положение абсолютной травли выдающихся ученых. Меня-то никто не травил, потому что я заранее им сказал. Ну вот. Трубачев два раза ко мне обращался… Это поставлено было так: заведующий сектором должен укорять подписанта, должен его срамить, должен говорить, что подписант должен дать обязательство, что он больше не будет так плохо поступать. У меня в секторе была милая Ламарочка Каранадзе подписант. Сам я тоже был подписант, но ввиду того, что я раньше уже сказал…
   З.: Ты это единолично написал… Не коллектив.
   П.:…то меня в это время не привлекли. Но я два раза Трубачеву сказал: «Я говорить ничего не хочу». Представляете, мою милую Ламарочку… она была не только мой студент, она была мой ученик в школе и человек, который мне был просто человечески близок, и ее порицать я уж никак не мог. Ну вот. Я написал письмо, потому что я видел, что их собираются исключать, убирать из института. Тут мне повезло. Во-первых, меня исключили из партии. (Смеется.) Что вы смеетесь, Елена Андреевна? Во-первых, меня исключили из партии. Но я не ходил на заседание партийной ячейки в Институте русского языка, просто не являлся – и всё, так что я, как меня ничтожил институт, не знаю, а как меня ничтожили старые коммунисты в райкоме партии, я вам могу рассказать. Это я никому не рассказывал, в том числе и вам. Вызвали меня на коллегию старых коммунистов. Я удивляюсь, как никто не подумал о том, что надо все-таки пригласить образованных людей. Пришел на коллегию. Сидят… такие морды поганые – необразованные, тупые, серые. Они нашли мое письмо в архиве Брежнева. «Вот, товарищ Панов…» – это член коллегии или группы, что ли, я не знаю, старых коммунистов…
   З.: Это в райкоме партии, это высокая инстанция.
   Т.: Всё, поняла.
   П.: Это предпоследняя ступень.
   З.: В институт Михаил Викторович не ходил тогда.
   П.: «Вот, Михаил Викторович, вот вы писали письмо в защиту людей, которые, пренебрегая своим долгом гражданина, заступаются за тех, кто подрывает нашу социалистическую демократию. Как вы думаете, это укрепляет?… Вы знаете, что у нас пролетарская диктатура?» Пролетарской диктатуры уже не было. Комиссия Куусинена приняла резолюцию, принятую еще Хрущевым, о том, что у нас всенародное государство, а не диктатура пролетариата. Но меня предупредил Левин – он говорит: «Имейте в виду, что вас в партии не оставят. Вот я сделал ошибку, я слишком много говорил и пытался их убедить, это совершенно бесполезно». И я понял, что мне говорить особо там не стоит. И вот он мне задает вопрос: «Укрепляет ли это нашу пролетарскую диктатуру?» У меня был один из двух выходов – ему объяснить, что комиссия Куусинена решила, что у нас уже не пролетарская диктатура, а общенародное государство, но я решил: ему надо, значит, долго объяснять, он ухитрился не знать… ведь последний съезд партии…
   З.: Он, наверно, ничего не читает и…
   П.:…это принял, это в Конституцию уже даже вписано. Я решил ответить как можно короче. «Знаете ли вы, что у нас диктатура пролетариата?» Я говорю: «Да». – «Как вы думаете, это укрепляет, ваше поведение, диктатуру пролетариата?» Я нахально говорю: «Да. (К. смеется.) Еще Ленин учил, что талант надо беречь». (Смеются с К.) Это он в своей статье об Аверченко, где он явно так иронию использовал. Ну вот. Ну, они настолько остолбенели от моего нахальства, что больше по этому вопросу не спрашивали.
   П.: Тогда выступает какой-то, по-моему, по национальности он скорее грузин, по состоянию ума тоже дурак (К. смеется). Сейчас я вспомню, чего он там нес. «Вот вы говорите, что они талантливые люди» (значит, Синявский – Даниэль), (испытующе-ехидно) «а откуда это вы знаете, а? Вы что – вы их читали?» Смысл такой, что их запрещено читать простым советским людям. Ну, я мог бы тоже ответить, что мы написали книгу «Русский язык и советское общество» и имели доступ в секретный этот самый отдел, и читали все, что хотели. Наверно, можно было ответить: «Это вам нельзя читать, а нам, ученым, это молено читать» (К. смеется). Но я решил ему короче отвечать. «Где это вы читали? Откуда вы получаете эту самую запрещенную литературу? Кто вам передает?» Я ему ответил: «Синявский – это известный советский критик. Он выступает в печати в разных журналах, и я читал его талантливые статьи, поэтому я мог написать, что он талантливый человек». – (Манерно) «Товарищ Панов, вот почему вы такой скользкий? Вы вот все время выскальзываете». Хотел я было… я очень рассердился, хотел [нрзб]: «Почему вы такой липкий и вонючий?» (К. смеется.) Но я потом подумал, что из этого могут сделать историю… <…> И вот сказал просто, что он много выступает в печати и ничего крамольного здесь найти нельзя. Но здесь стали вставать, какая-то тетушка кричала: «А теперь-то, теперь-то вы как оцениваете свой антисоветский поступок?» Я вижу, начался шумок, считал, что кончен разбор, и устремился к выходу. Вот.
   Теперь о радостном хотите – что вы будете радоваться и говорить: «Панов, у тебя были светлые минуты в жизни».
   К.: Да.
   З.: Да, хотим.
   П.: Значит, надо было… назначено уже на райкоме, это последняя ступень. Там кончилась лента? (Спрашивает о магнитофоне)
   Т.: Нет-нет-нет, не беспокойтесь.
   П.: Позвали меня на райком исключать,… но мне совершенно очевидно, что явно стараться остаться в партии мне не следует. Пришел, а это был день выдачи зарплаты. Я уже уходил из института, это была одна из последних моих зарплат в институте. Пришел и получил зарплату – какие-то деньги, сравнительно, там… не очень маленькие. Осталось мне два часа до райкома – куда деваться? И я пошел… (Обращаясь к К.) Я вам рассказывал это, Лена?
   К.: Это хорошая история.
   П.: И я пошел на Арбат. На Арбате за театром… (Обращаясь к З.) Я вам рассказывал?
   З.: Нет.
   П.:…За театром Вахтангова есть букинистический магазин. Я очень люблю Андрея Белого, и у меня есть такие редкостные книги, как «Символизм» (вот такая книга, редкость невероятная, и у букинистов редкость), у меня есть вторая книга его, критические статьи, это «Луг зеленый» (очень нехорошо он назвал, потому что лук зеленый – это в отличие от репчатого, а это «Луг зеленый») – книжка тоже у меня есть, но у меня не было книжки «Арабески», вот такая толстенная книга; третья книга его – а у меня ее нет. Пошел я с деньгами… Елена Андреевна велит говорить «с деньгами»…
   З.: Нет, я не велю. Я даже запишу.
   П.: Вот. Ну, значит, пошел в букинистический магазин на Арбате. Боже мой!
   З.: «Арабески»?
   П.: «Арабески».
   З.: Ура!
   П.: Денег хватило, я купил, в портфель спрятал и на крыльях (З. смеется) помчался в райком исключаться из партии (З. и Т. смеются).
   З.: Это действительно хороший знак был.
   П: И все время, когда они меня… да со мной там недолго разговаривали, вообще все уже поняли, что это дело хорошо, когда оно коротко, но все время я слушал – что-то они там… а слух у меня был лучше, так что я кое-что и слышал, – они там меня поносят, а я думаю: «А у меня „Арабески“» (З. и Т. смеются).
   Т.: Это замечательно, да.
   З.: Замечательно, действительно. (Г. смеется.) Замечательно.
   П.: И в радужном настроении побежал домой.
   П.: Так счастливо закончилось мое партийное присутствие.
   Т.: И после вы уже не были в институте? Или вы еще вернулись в институт?
   П.: Нет, нет-нет. Нет, больше я туда не ходил.
   К.: То есть исключение из партии – это автоматически…
   П.: У меня поведение было другое.
   К.:…было исключение из института, да?
   З.: Нет, по-моему, Михаил Викторович еще раньше ушел.
   Т.: А как назывался институт [в который ушел М. В. Панов]?
   П.: Институт национальных школ.
   П.: Институт национальных школ был из филиала Академии педнаук преобразован в отдельный институт, и директором его назначили партийного функционера, заместителя… члена Центрального Комитета… видите,…на защите диссертации, и не хватало им докторов. Доктор, исключенный из партии, – это ничего, что исключенный, для Ученого совета, им важен доктор, а меня [нрзб. ] из докторов тогда не исключали. Ну, и вот он меня принял старшим научным сотрудником.
   Т.: А! А где он находился, Михаил Викторович?
   П.: Он все время менял место. Он находился при министерстве…
   З.:…среднего образования, наверно, да?
   Т.: Да?
   П.: Наверно, министерство какого-то образования (Т. усмехается). Но не начального. <…>
   П.: Не высшего – не начального. По методу исключения выходит – среднего.
   З.: Находился он на краю где-то света, и было это такое болото. А я хочу несколько слов…
   Т.: Да, вот реплику вашу.
   З.:…просто вам для ясности сказать, что было в институте.
   П.: Что?
   З.: Я хочу немножко слов сказать о том, что было в институте и в чем это второе письмо состояло.
   Т.: Да-да-да.
   З.: Письмо было очень большое. Я его тоже читала, мне Михаил Викторович его показал заранее.
   П.:…потом они устроили экспертизу Института психологии. Я там написал, что травлей довели Веселитского… Веселитского, да?…
   З.: Да, Веселитского.
   П.:…до смерти, до самоубийства. Они организовали… приехал доктор психологических наук: «Мы проверили все данные. Нет, это не было самоубийство, просто он в пьяном виде перешагнул балюстраду балкона». Какой пьяный вид ни будь, но все-таки через перила перелезть очень трудно. Но я сказал: «Раз экспертиза установила, я не имею оснований на этом настаивать». Потом Левин говорил: «Вы зачем отказались? Ну все равно вас исключат». Я говорю: «Не мог, потому что экспертиза есть экспертиза, что поделаешь?»
   З.: В общем, было очень много, кроме вот истории с тем, что…
   П.: Что?
   З.: Кроме того, что писали письма в защиту Синявского и Даниэля, подписывали их коллективно, там, и Мельчук, Апресян, и другие, кроме этого, в институте была очень тяжелая атмосфера. В частности, вот Веселитский выбросился с балкона. Это был молодой сотрудник, никакой он был не пьяница… Веселитский. Никогда он не был пьяницей, серьезный сотрудник такой… Я бы сказала, одинокий молодой человек, и вот… В общем, все думали и считали, что это самоубийство и что… Над ним действительно издевались – даже не знаю, по каким причинам, по-моему, он не был членом партии, ну, как-то, в общем, муштровали его.
   П.: Нет, его преследовали явно.
   З.: Да, преследовали непонятно почему. Ну, и вот Михаил Викторович несколько таких фактов в этом письме изложил, и все это потом было оценено как клевета на положение в прекрасном Институте русского языка.
   П.: Лена, вы знакомы с тем, как партийная организация?… Меня вперли на один год секретарем партячейки. Боже! Я говорил, когда мне… Вы были свидетелем?
   З.: Я это знаю, Михаил Викторович, все помню, да.
   П.: Вот. Я говорю: «У меня голова болит, не избирайте меня секретарем!» И даже инструктора райкома я убедил. Он говорил: «Не надо, не надо его избирать. Вы видите, он говорит (К. смеется), что у него голова болит». Но тем не менее целый год я был секретарем. И вот партийная организация все время требовала, чтобы я поставил перед Виноградовым вопрос о том, чтобы он ушел с должности секретаря отделения. Вы не знаете эту историю? На каждом партийном заседании: «Он же все свое время уделяет… вот академик… то, что он академик-секретарь Отделения литературы и языка. Он должен все свое время уделять Институту русского языка. Вы должны с ним серьезно поговорить, чтобы он оставил отделение». Почему он должен оставить Отделение, когда он [академик-секретарь]?
   З.: Они хотели для Филина, что ли, это место?
   П.: Что?
   З.: Хотели это место для Филина? Какая у них была идея? Ведь это не просто так они требовали? <…>
   З.: Хотели, чтобы Виктор Владимирович ушел, а вместо него был Филин? Чего?…
   П.: Ну, может быть, да.
   З.: Я не знаю, зачем им иначе это было?
   П.: Не знаю. Ну, в общем, я просто не знаю, как я мог поговорить с Виктором Владимировичем, когда у меня нет никаких аргументов? Почему он должен уйти? У него обе должности: директор Института русского языка и академик-секретарь Отделения литературы и языка Академии наук.
   Т.: Понятно, да. Две должности.
   П.: Ну о чем я с ним буду говорить? «Виктор Владимирович, а вы бы ушли бы с должности академика-секретаря?» Почему? Хотя он вполне образцово в общем справлялся со своими обязанностями. Тогда я говорю: «Вы свои претензии…» или «мы свои претензии должны изложить самому Виктору Владимировичу. Пригласим его на партийное собрание». Пригласили. Львов: «Виктор Владимирович, вот нельзя ли уменьшить вашу нагрузку в секторе… в Академии наук?» Кто-то из этих дам, кто-то из них, партийных… Я забыл – как Львова звали? Андрей Степанович, кажется…
   З.: Неважно. <…>
   П.: «Вот вы считаете себя гениальнее самого Виктора Владимировича. Какие у вас основания делать свое предложение?» То сами все время орали… И вдруг один предложил вот сократить – не уйти, а как-то уменьшить. «Вы считаете себя гениальнее Виктора Владимировича». Ну такое подхалимство! Человеку сказать, что он гениален, то есть это… глупо.
   З.: Подлизы, как дети говорят.
   П.: И они все в таком подхалимстве расписывались. Но я был очень рад: прекратилось после этого требование, чтобы Виктор Владимирович ушел.
   З.: Я думаю, что наступило время торта.
   Т.: Да-да, надо отдохнуть.
   (Перерыв в записи.)
   З.: Очень много интересного.
   П.: Бархударов меня похвалил за мое секретарство.
   З.: Да?
   П.: Обычно секретарем низшей партячейки бывают два года.
   Т.: Два года?
   П.: И вот Бархударов ко мне подходит во время перевыборов (меня на второй год не избрали): «Вот если бы вы что-нибудь делали, я бы голосовал за вас, а так – не буду». (Смеются.)
   Т.: Да, вообще ситуация сложная, конечно, была.
   П.: Но Бархударов [нрзб. ] себя хорошо вел.
   К.: А вот вы записываете, это очень здорово, это просто для себя или…
   Т.: Нет, это…
   З.: Для истории.
   Т.: Для истории.
   К.: А вот жалко, что я не знала. Может быть, было бы в следующий раз, если вы будете еще это делать, на видеокамеру записать.
   (Перерыв в записи.)
   П.: Что бы я просил – вот то, что вы сегодня записали, при моей жизни не публиковали.
   Т.: Хорошо.
   П.: Это не наука, а где-то около, рядом.
   Т.: Да, это вокруг. Так и договоримся.
   П.: Отдельным лицам – пожалуйста, читайте. Но не общественности.
   Т.: Нет-нет. Даже отдельным людям, я думаю. Ну, вот Елена Андреевна, Леночка свидетель этого. Так что мы… <…>
   П.: Лена, а как вы узнали, что у меня сегодня гости?
   К.: Я никак не узнала, просто я записана на сегодня.
   П.: А-а!
   Т.: А вы часто бываете, простите?
   К.: Ну, стараемся.
   Т.: Да? Это дежурство?
   К.: Нет, это любовь.
   Т.: А-а! замечательно. (Смеются с К.) Простите!
   П.: Разных конфет много. Там пряники есть на столе.
   К.: Ага, хорошо, Михаил Викторович.
   Т. (полувопросительно): У вас каждый день кто-то бывает?
   П.: Нет, раз в четыре, в пять, в шесть дней.
   Т.: А! Над чем вы сейчас работаете, кроме вот этого школьного словаря?
   П.: Я хочу закончить работу, которой занимаюсь всю жизнь, а именно: написать историю русской поэзии как чистое движение эстетических форм. Как не политика движет поэтом, не религия, не медицина, не, там, то-сё, не физкультура, не экономика, а переживание – эстетическое переживание произведения искусства, именно поэзия. Вот я хочу об этом написать.
   Пока их нет, а то они запретили бы. Я первый раз написал такую работу… Я был знаком с Корнеем Ивановичем Чуковским, и он иногда более или менее любезно реагировал на мои всякие рукописи – ну, более именно, так сказать, в силу любезности, – и я первую свою вот такую работу «История поэзии как эстетического феномена»… Но я не знал, что он все время спорит и ссорится с формалистами… с обэриутами, а у меня был сплошной… (не с обэриутами, а с опоязовцами…) сплошной ОПОЯЗ. Он жил в Ленинграде, иногда приезжал в Москву в гостиницу «Националь». Ну, я узнал, что он приехал в Москву, и позвонил ему – как ему моя тетрадочка, страниц сорок, о развитии русской поэзии. И вдруг вместо приветливого голоса слышу: «Я ваше писание разорвал и выбросил». ОПОЯЗ ему был непереносим. Вот, это была первая попытка.
   Вторая попытка. Будучи студентом в Мосгорпединституте, я на литературоведческом кружке два занятия этого кружка занял своим докладом. Это уже был другой доклад, но в том же направлении: поэзия развивается не по велению политики, не по велению экономики… А вульгарный экономизм был очень силен, что есть поэзия дворянства, революционеров, потом Чернышевский, Белинский… потом революционная поэзия и так далее. Ну вот, значит, а я говорю, что, нет, самостоятельно движется, самодвижение поэзии. Ну, меня громили, но, я бы сказал, свои, свой брат-студент (это студенческий кружок), и они не говорили ни один, что ко мне надо принять меры. Это второе явление.
   Третье явление. Был я командиром взвода. Я говорю, что в целом хорошее было время, когда я в Мосгорпединституте учился. Грустное время было – я четыре месяца занимался в училище артиллерийском, получил звание младшего лейтенанта, это была полоска черная. И вдруг я стал командиром взвода противотанковых пушек. Это означает, что мне дают карту и говорят: «Поставишь пушки вот здесь». Я ставлю пушки вот здесь, ко мне никакое начальство не ходит, я совершенно [один] со своими братишками-солдатами (очень хорошие были братишки, большей частью крестьяне) и спокойно жду немецких танков (смеется).
   Т.: А какое отношение к поэзии это имеет?
   П.: А отношение к поэзии вот какое. Пушки таскали студебеккеры. Это вот такая машина, такой высоты, и между землей и днищем – вот такое расстояние.
   Т.: Полметра.
   П.: Туда можно залезть, и больше никто туда не лезет.
   Т.: Ты один.
   П.: А у меня две толстенные тетради, и я эти две толстенные тетради за войну исписал целиком. Это уже не сорок страниц и не сто страниц, как во время доклада, а это страниц триста (тетради эти сохранились) о том, как движется… самодвижение поэзии.
   Т.: То есть это ваши размышления о поэзии?
   П.: Да. Об истории поэзии. Почему появился Некрасов? Вот каждый скажет: «Да потому что был Белинский, а он у Белинского учился, а потом Чернышевский, а потом было крестьянское движение, а потом революционные демократы». Я отвечаю: все это было, все это имело значение, но была кроме того поэзия, и поэтика Некрасова есть продолжение поэтики поэтов предшествующих поколений. Лежу я это, занимаюсь писанием, ко мне лезет под студебеккер полковник. Во-первых, он по комплекции довольно… (Г. смеется), а я-то был так, фитюлька. Он говорит: «Лейтенант (даже повысил в звании), чем это ты тут все время занимаешься? Вот мне рассказывают, ты все пишешь» (значит, осведомители все уже ему сообщили). На мое счастье, я не эту теорию писал в это время, так очень трудно было бы объяснить артиллерийскому полковнику, что такое хориямб, что такое пиррихий…, что такое…
   Т.: Амфибрахий.
   П.:…размеры с трехударной стопой. Но я писал записи своих артиллерийских стрельб. Надо пристрелять так называемые реперы, чтобы потом от них вести отсчет стрельбы по танкам. Ну, он посмотрел: «Ну хорошо, хорошо. Артиллерийские стрельбы нужны». Так что я таким образом получил возможность до конца войны писать. Это какой [раз]? Это… Чуковскому – раз, Мосгорпед – два. Это третий. Четвертый раз – это читал лекцию в Московском университете.
   Т.: Да.
   П.: Ну, и одновременно… я потом работал еще там, где сейчас работает Открытый пединститут. Открытый – это означает, что можно не сдавать экзамен, а заплатить деньги.
   З.: Да-а? Разве это это означает?
   П.: Что?
   З.: Это разве в таком смысле?
   К. (из глубины комнаты): Елена Андреевна, вы взяли ложечки?
   П.: Да, да, да. Ну, только если сплошь двойки получил по экзаменам, то даже за деньги… (Смеется с Т.)
   П.:…А если получил тройки, то доплати тысчонок пять – я не знаю, сколько, ну, какую-то сумму, больше, чем билет в метро. Поэтому он называется Открытый.
   Т.: Поэтому открыто действует.
   З.: Нет, Михаил Викторович. А ваше шоссе Открытое почему называется?
   П.: Потому что его одна сторона не застроена. Одна его сторона уходит просто в поле, там Москвы уже больше нет.
   Т.: Михаил Викторович, есть такая детская игра – вот спрашивают, кого вы ставите на первое место, кого – на второе, кого – на третье. Вот некоторые играют в эту игру и взрослые. Скажите, есть поэты, которых вы поставили бы на первое место? или на вершину треугольника? (усмехается) вот кто у вас?
   П.: Их очень много. Перечислять их не стоит. Я… мне… не кто лучше… а кто мне ближе. Мне очень близок – и, наверно, потому, что все время приходилось за них сражаться, но и просто человечески близок, – конечно, Хлебников, конечно, Пастернак, конечно, Маяковский (я его не разлюбил), ну, а дальше… и некоторые другие футуристы. Конечно, Асеев. Асеев очень много дряни написал, но он написал и замечательные вещи.
   Т.: Да.
   П.: Конечно, Ахматова – хотя бы потому, что я целиком ее собрание стихотворений переписал. Конечно, Мандельштам – я его переписал целиком. Я же был уверен, что, конечно, врага народа издавать не будут.
   Т.: Никогда не будут.
   П.: Вот.
   Т.: А из классики?
   П. (зычно): Ха-армс!
   П.: Вот я и говорил, что я человек журнала «Ёж», я человек стихов Хармса. Какой-то дурак написал статью о Хармсе, что его детские стихи были халтура, вот взрослые стихи – это настоящие. Я не драчун, но если бы я его встретил и была бы под рукой палочка, я бы ему показал, какая это халтура. <…> Как вы здорово угадали, что сегодня попали на футуристов!
   К.: Да, Михаил Викторович. Ну, видите, жалко, что не знала, я хотела бы камеру взять… Видеокамеру, хорошо снять было бы все. Между прочим, вы были бы настоящий артист.
   З.: Да.
   Т.: Спасибо.
   П.: Не хочу я быть артистом.
   З.: Лен, вы запишите мой телефон…
   К.: Да, хорошо.
   З.:…и можно будет и созваниваться, когда…
   К.: Даже кажется, что он у меня есть.
   (Перерыв в записи.)
   П.:…Какая-то моя акция, а я не хочу никаких поэтических акций.
   З.: Ладно, не будем, не будем публиковать.
   П.: Это нечто вроде политической акции получается. Всю-то жизнь мне гадили эти самые большевики (Г. усмехается).
   П.: Я бы хотел написать рассказ, который основан у меня был… Мальчишечка, с которым я когда-то учился, – то ли он это выдумал, то ли на самом деле было – он говорит: «Я вырос в семье непререкаемо большевистской. Отец сколько раз мне говорил, что «Сталин – это величайшая фигура мировой истории, ты должен его» то-сё, пятое-десятое. Мама все время мне говорила: «Помни, что это наше счастье, что мы живем в сталинскую эпоху». Но, – он говорит, – я, – говорит, – был не дурак, и я его, Сталина, не любил». Сталин умер, пришел Горбачев, стало нестрашно некоторые свои мысли высказывать, и оказалось, что отец все время был ярым антисталинистом. Он очень любил свою жену, вот мать этого мальчика, очень любил, «но, – говорит, – я не был уверен, что, узнав, что я против Сталина, она не пойдет в НКВД».
   З.: Ну и отношения в семье, скажу я.
   К.: Да.
   П.:…Говорит, что его глупость, Сталина, у нее вызывала дрожь, но она не решилась ни сыну, ни мужу сказать, что она антисталинистка. Вы представляете состояние нервное. Значит, жена все время это говорила, чувствуя отвращение, и муж все время восхвалял Сталина, чувствуя тошноту, а маленький мальчик же должен был (смеется)…
   Т.: Да. (Пауза.) Страшно.
   П.: Я ему сказал, что все-таки они пересолили, и если они любили друг друга, то могли бы на ушко друг другу сообщить.
   К.: Да.
   Т.: А может быть, они и чувствовали это? (пауза) Потому и жили вместе?
   З.: Могу сказать, что мне в таком случае повезло.
   П.: Что?
   З.: Я говорю, мне в таком случае повезло. Во-первых, мои родители были откровенны друг с другом. Они не были настолько откровенны, чтобы говорить, что Сталин негодяй и так далее, но и никогда не говорили, что он хороший, и я вот помню, что, когда начиналась какая-то официальщина, отец подходил и выключал радио. Я очень хорошо помню, совсем я была маленькая. А потом уже, когда мы были постарше, он говорил: «Да плюс еще, – как-то он говорил, – грузинская кровь» или что-то в этом духе.
   П.: У меня тоже особенно отец совершенно не переносил вот антирелигиозную пропаганду… Как армеец он встречался со своими однополчанами по царской армии. Я вам рассказывал, что те были очень сильно антисоветски настроены, и он их утихомиривал – говорил: «Ну не кричите же „сволочи-болыпевики"» (усмехается). Вот. Но были и красноармейцы, те тоже Советскую власть не хвалили, а все говорили, что их недооценили. Так что я рос в окружении людей нехвалительных.
   З.: Добавлю, что мой отец был репрессирован, так что все это было на определенном фоне.
   Т.: Он погиб там, да?
   З.: Нет, слава богу, не погиб.
   Т.: Вернулся?
   З.: Нет, у нас более оказалась таинственная история. Он был арестован рано и выпущен, не будучи реабилитирован, в тридцать четвертом году.
   К.: И всё – и потом он с семьей уже был? Или скрывали?
   З.: Могу рассказать, это вообще история, полная тайн… (Вздыхает.) Значит, он был арестован в двадцать девятом году, сидел в Бутырках, потом был сослан и был в Красноярске, потом в Казахстане, в Кзыл-Орде. И мама со мной и моей сестрой старшей ездила его навещать. Мне тогда было лет семь, наверно, шесть, может быть, но я помню, что мы ездили к папе в Казахстан…у меня отдельные картинки остались… потом я помню, что мы встречаем папу на Ярославском вокзале, а газетчики-мальчишки кричат: «Сегодня похороны Сергея Мироновича Кирова!» – такими истошными голосами.
   Т.: Тридцать четвертый.
   З.: Значит, тридцать четвертый год.
   П.: Они переживали это как потерю?
   Т.: Нет, мальчишки.
   З.: Они газеты продавали.
   П.: У меня такое впечатление, что сталинщина сильно преувеличена, а на самом деле людей, которые Сталина сильно не любили, было очень много.
   З.: Нет, ну я вам доскажу уже, раз я начала.
   Т.: Да.
   З.: Потом, значит, когда он вернулся… он был доцентом того, что тогда называли Ленинским пединститутом. Его взяли туда работать, он работал… Да, еще одна такая полоса. Когда началась война, он пошел в ополчение. Он работал с Виктором Владимировичем Виноградовым, очень его любил, и Виктор Владимирович тоже пошел в ополчение, и, как потом говорила жена Виктора Владимировича и сам он, они говорили: «Андрей Михайлович отхлопотал Виктора Владимировича», потому что он ходил и всюду говорил, что нельзя такими учеными, значит, вот так вот распоряжаться, на передовую посылать.
   Т.: Это Надежда Матвеевна говорила?
   З.: Да. Вот. И Виктор Владимирович очень нежно относился к моему отцу, у меня даже хранятся его письма, которые он ему писал во время войны. И, значит, Виктор Владимирович был возвращен. А отец мой попал в окружение. Они были… вот это те люди, которые погибали, потому что там были минометы, а они даже не умели ими пользоваться, были минометы, но не было мин, понимаете, вот все это под Москвой было. Он попал в окружение и вышел, насколько я помню, в Тулу, без документов, еще с каким-то солдатом, без всего, заросший (у меня есть фотография, где он заросший бородой)… Его стали спрашивать – мол, кто? Мало ли, может, немецкий шпион. Значит, он зашел в книжный магазин и сказал: «Я доцент Земский, автор учебника. Спросите кого-нибудь из Пединститута, вот меня должны знать». И действительно, его как-то опознали – он приехал в Москву. А мы в это время с мамой (она была директором школы-интерната) были в Рязанской области, и мы на каком-то… в товарном поезде примчались тоже в Москву, оказались все вместе. Значит, это был… какой?., сорок второй, наверно, год. Да, и мы эвакуировались, потом вернулись (ну, это я все опускаю, так сказать, там много всего было интересного), потом он тяжело заболел и в сорок шестом году умер. Значит, осталась мама, я была студентка. Дальше были такие события. Сейчас я вспомню, в каком это может быть году. Ну, может, в шестьдесят четвертом. Да? <…>
   З.: В шестьдесят четвертом. То есть отца уже нет в живых давно. Умер он от саркомы, очень тяжело. Да. Мы жили в коммунальной квартире на Гоголевском бульваре, вот недалеко от этого Института русского языка, в котором я работаю. Звонок в дверь, солдат с ружьем. «Гражданка Земская». Значит, меня соседи вызывают. Вот. Ну, дает письмо под расписку, где написано: «Явиться к 10 ч. утра на следующее утро в военную прокуратуру», и адрес указан: Кропоткинская, там, что-то такое. Значит, у меня маленькая дочка, муж, в страхе мы, конечно, естественно, особенно муж (я так понимаю, мужчины более нервные люди): «В чем дело? Что?» Он решил так, такая версия была, что… он как раз какой-то рассказал анекдот, а вызывают меня потому, мол, с женщиной легче дело иметь.
   К.: А он тоже лингвист, ваш муж?
   З.: Нет, он был вообще химик, это был нормальный человек, ну, конечно, мог рассказать в каком-нибудь шестьдесят четвертом году… нет, он не был никакой не диссидент, ничего, обыкновенный человек. Вот. Он меня туда провожает, я подхожу к этому дому. Ничего – ни вывески, ничего вообще. Дом – просто особняк (вот с левой стороны, как входишь на Кропоткинскую). Вхожу – опять там человек с ружьем. Показываю письмо. «Ждите». Значит, такая огромная приемная, стою, довольно долго жду. Я думаю, что все это специально они так, да. Через, может, полчаса спускается человек с лестницы и говорит: «Пройдемте». Мы проходим. Колоссальный кабинет, трудно мне даже представить, но такой, что вот я сижу, а там этот человек…
   Т.: Маленький.
   З.: Да, где-то за огромным столом вот такой вот…
   К.: Гоголь такой.
   З.: Да, сидит военный (я плохо разбираюсь в чинах, но, наверно, в чинах) и говорит: «Вы догадываетесь, зачем вас вызвали?»
   З.: Я говорю: «Нет». Он мне снова: «Ну подумайте». Я говорю: «Нет». – «Что ж вы, так и не понимаете?» <…> Ну вот. Значит, ну так раза три он меня спросил, я раза три ответила, что «нет», и он сказал: «По поводу вашего отца». Я говорю: «Мой отец умер в сорок шестом году». Он говорит: «Да, нам это известно». Да, и надо еще сказать при этом, что мой отец похоронен на Новодевичьем кладбище, потому что там похоронены два его брата, которые были военными, и один был даже генералом, ну, значит, вот такая семейная могила. Да, он спросил: «А что вы пишете в анкетах?» Я говорю: «Что отец реабилитирован». – «Ваш отец не был реабилитирован, вы пишете неправду. Мы сейчас разбираем все дела, ну, значит, вы можете… вы, по-моему, даже не можете, а вы должны обратиться с просьбой о пересмотре дела».
   Т.: То есть это шестьдесят третий – шестьдесят четвертый год? Примерно так.
   З.: Да, я думаю, что шестьдесят третий скорее даже. Вот. Я говорю: «Хорошо». Причем сами понимаете, насколько я ошарашена, еще жива моя мама, она живет отдельно, там надо вместе все… Я говорю: «Мама еще…» – «Мы не стали ее трогать, она человек старый, решили обратиться к вам». Я еду к маме, значит, все ей рассказываю, мы пишем такое заявление… Да, значит: «Напишите заявление и принесите». Да, а я хочу сказать, какая у нас была дома легенда. Значит, во-первых, конечно, это все скрывалось, что отец наш был репрессирован, мы все-таки старались никому не говорить, во-вторых, было такое мнение, что… муж родной сестры моей мамы, который был белым офицером, у нас ночевал вот где-то, там, в двадцать девятом или в каком-то году, и вот донесли соседи, и отца поэтому арестовали.
   Да. На следующий день я прихожу – приношу это наше заявление, опять, значит, жду, опять этот человек спускается, на этот раз я уже все-таки немножко пришла в себя и спрашиваю – говорю: «А за что был арестован мой отец?» Он говорит: «По делу об участии в Белой армии в Самарской губернии». Я говорю: «Ну, это…» – «Он был в Самарской губернии?» Я говорю: «Да, он был, но он там работал по линии просвещения» (отец и мама оба были филологи). Вот. Он говорит: «А это совсем неважно, – знаете, так цинично, спокойно, – это совсем неважно. Мы закрываем все эти дела. Нам надо закрыть…». И через, там, сколько-то времени, может быть, через месяц-два, я получила письмо, что он, значит, посмертно реабилитирован.
   Т.: А! все-таки реабилитирован.
   З.: Да. Нет-нет, «закрываем…».
   Т.: «Закрываем» – это значит реабилитация.
   К.: Они уже его реабилитировали.
   З.: Да.
   К.: В шестидесятые годы.
   З.: Даже независимо от того, значит, был ли он в Белой армии, не был, и всё. Вот такая история.
   (Перерыв в записи.)
   К.: Есть какие-то вот такие рассказы, очень интересные…
   З.: Да.
   К.: Например, Михаил Викторович рассказывал про «Арабески» – ну согласитесь, что это почти художественное произведение…
   З.: Ну, конечно.
   К.:…Это не просто так.
   З.: Ну, конечно, конечно.
   Т.: Это новелла.
   З.: Да, да-да-да.
   К.: Этот человек с ружьем…
   Т.: Новелла, да.
   К.:…и этот огромный гоголевский стол… <…>
   К.: Какая-то символика есть, что-то больше…
   Т.: Поскольку у нас момент исторический, немножко… скажите два слова о себе – то, что мы не знаем. Вы закончили…
   К.: Я закончила тоже филологический факультет…
   Т.: МГУ?
   К.: МГУ. Вот. И Михаила Викторовича я слушала на первом курсе, лекции по фонетике, а потом весь этот вот курс по истории языка.
   Т.: Поэзии?
   К.: Поэзии, да. И не один год, а мы слушали, уже когда я даже закончила университет. А на последнем курсе я снимала фильм об университете, и мы снимали лекции Михаила Викторовича Панова. И он пришел к нам на просмотр фильма – назывался этот фильм «Реплика», об университете фильм – и Михаил Викторович мне сказал: «Вы возродили немой кинематограф». Я подумала: «Это комплимент или нет?» Так и не поняла.
   З.: В устах Михаила Викторовича это похвала.
   К.: Да.
   Т.: Да, конечно.
   К.: И через неделю, через вот тоже одну мою подругу, он пригласил нас в гости. Мы пришли всей нашей группой, это был, наверное, восьмидесятый год, и вот с тех пор мы стали ходить к Михаилу Викторовичу в гости очень часто… и большими компаниями, и малыми компаниями, и разными компаниями, и очень любим Михаила Викторовича. Вот я еще рассказала Елене Андреевне, что мы издавали журнал – и он хранится у меня – «Трамвай 13».
   К.: И я была как бы старостой этого журнала, и все эти номера находятся у меня. <…>
   З.: Лен, а где вы работаете?
   К.: Я работаю в Language Link, в «Альфа-банке» и в Менделеевском университете, и немножко в РГГУ.
   (Перерыв в записи.)
   Т.: А где сейчас этот фильм хранится?
   К.: У меня дома. Дело в том, что он снят на шестнадцатимиллиметровой пленке. <…>
   П.: Сейчас я особенно остро чувствую, что ушла какая-то эпоха… И очень ценно то, что от нее что-то успели оставить.
   Т.: Да, да. Это очень важно. Будем надеяться, что это останется.
   К.: Мы снимали об университете. Лекция Михаила Викторовича нам нужна была только, чтобы показать наш восторг от того, что, вот… там же сесть негде было, на этих лекциях, мы снимали толпу, ну и Михаила Викторовича, поскольку мы уже тогда его очень любили. Вот. А сейчас если вы будете что-то делать, я серьезно предлагаю, вы мне позвоните, вы это как-то с Еленой Андреевной… я принесу камеру и вам отдам пленку.
   З.: Нет, это действительно стоит.
   К.: Это, по-моему, интересно очень.
   Т.: Это очень важно, да, это наша мечта!
   К.: Потому что это мимика, это все уже совсем по-другому, это уже кино. Пока телевизионщики раскрутятся, уже ничего не будет.
   З.: Давайте не откладывая, где-нибудь в конце марта мы, в самом конце.
   К.: Вот. Давайте.
   Т.: Вот все зависит от вашего расписания и от состояния, конечно, Михаила Викторовича.
   З.: Ну, я могу сказать, что числа с десятого…
   К.: Давайте.
   Т.: А кроме вот этого фрагмента о Михаиле Викторовиче что еще есть в этом фильме?
   К.: А-а! это мы уже снимали такой ассоциативный ряд. И вот, кстати, я хотела сказать, за что Михаил Викторович хвалил. Мы поставили камеру… а там, знаете, дорога вот к гуманитарному корпусу, там яблони цветущие, это май был, и где-то, наверное, в восемь сорок пять мы поставили камеру и снимали толпу, просто долго снимали толпу. Там идея была безвременья, там были часы без стрелок, которые были все там, в университете, там было – полет, ну ощущение наше, вот мы кончали МГУ, что будет, и что было, и что нам дорого, ассоциативный ряд, что такое МГУ, у нас был свой театр, ну и так далее. И Михаил Викторович сказал, что очень интересный вот этот кадр, когда они все идут. Мы даже не поняли, почему. Он говорит: «Потому что ровно через пять лет все изменится: будут другие походки, будут другие лица, будут другие люди».
   Т.: Так оно все и было.
   К.: Так и произошло.
   (Конец записи).

2. Разговор М. В. Панова с Е. А. Земской, В. Ф. Тендер и Г. Б. Якимчик. 1 апреля 2001 г

   Т.: А когда это было, Михаил Викторович?
   П.: То-олстый спецвопрос.
   Т.: Это в аспирантуре?
   З.: В аспирантуре.
   Т.: Да? В аспирантуре это было, да?
   П.: Да, когда я был аспирантом.
   Т.: И как называлась эта работа?
   П.:…Наверно, толщиной вот в палец. И мой руководитель по этому спецвопросу, Введенский такой был… помните?., довольно скверная личность… он мне предлагал защищать не мою диссертацию, а вот этот «Язык жестов». А я очень начитался… Смотрите, как интересно. Языков индейцев страшно много, и в каком-то языке индейцев обернуться обозначают (ну, я сейчас не помню, я придумаю) тура, а равный – тура-тура. И почему. Это объясняется из языка жестов. Обернуться – вот жест, а равный… (показывает). То есть два раза… Если это тура, то это тура-тура. Два раза…
   Т.: Обернуться – это указательный палец, да?
   П.: Нет-нет-нет, не так. Вот это тура, а вот это тура-тура. То есть это равный, а это обернуться.
   Т.: Два пальца указательных смотрят друг на друга, да?
   П.: Что?
   Т.: Вернее, не друг на друга – параллельно два пальца.
   З.: Нет, вот так вот.
   Т.: Да. Два указательных пальца параллельно вот так вот стоят, да?
   П.: Что-то мой слуховой аппарат сегодня плохо работает, надо менять его.
   (Перерыв в записи. Тема разговора меняется).
   П.:…Марина Цветаева.
   Т.: А время какое? Или полностью – да? – творчество ее?
   Я.: (шепотом): «Принципы построения художественного текста».
   З.: Принципы – что?
   Я.: «Принципы построения художественного текста».
   П.: Вы говорили, Галочка, что этот самый…
   Я.: Баратынский?
   П.: Нет, нет, этот… лжегенетик, как его?…
   Я.: А! Лысенко.
   З.: Лысенко?
   П.:…Лысенко чего-то стоит. Это вы говорили потому, что вы слышали по телевидению выступление его сынка…
   Я.: Не-ет.
   П.:…и сынок всякую чушь нес о том, что Эфроимсон очень нехороший. А Эфроимсон как раз отважный рыцарь – боролся тогда, когда… и дважды побывал за это в лагере. Вот. И в газете – статья, где, во-первых, хвалится сын за то, что он папу любит, а во-вторых, говорится о том, что у него сплошное вранье.
   Т.: Эта передача была не в связи с Тимофеевым-Ресовским? Нет? Не знаете? <…>
   П.: Причем в этой статье в газете сказано: «Но таких лиц, как Берия, Лысенко, простить нельзя». Видите, в какую он компанию попал. Он губил настоящих ученых.
   (Перерыв в записи.)
   З.: Злодей, просто злодей.
   П.: Это губитель Николая Ивановича Вавилова.
   Я.: Я не о злодействе говорила, это как бы не подлежит сомнению, я о другом.
   З.: Ну, что в идеях что-то есть, да?
   Я.: Да, стояло ли что-то за его идеями или нет – вот об этом я спрашивала, потому что так все-таки… трудно себе представить человека, чтобы одной черной… чтобы уж такой был злодей.
   П.: Там даже сказано так, в газете, что Лысенко на всех перекрестках кричал, что не он погубил Вавилова, а из дела Вавилова, которое сейчас опубликовано, видно, что обвинение строилось в значительной степени на показаниях Лысенко.
   (Перерыв в записи.)
   П.: Я получил заказ рассказать о своем знакомстве с Виктором Владимировичем Виноградовым, да?
   З.: Да.
   П.: Я познакомился с Виктором Владимировичем примерно в шестом-седьмом классе… когда я был в шестом классе, а не он (З. смеется). Как я познакомился? Я страшно полюбил ОПОЯЗ, формалистов и набрел на книгу Виктора Владимировича… Набрел на книгу «Этюды о стиле Гоголя». Вот вы видите, такую замечательную книгу, а я у вас [к Е. 3.] спрашивал, есть ли она у Виноградова, – что значит старикан! Эта книга совершенно удивительная. Как-то физику, создателю атомной европейской бомбы Нильсу Бору принесли какую-то новую физическую теорию, он с ней познакомился и сказал: «Ну что же, похоже на то, что это дельная теория. Надо только проверить, достаточно ли она безумна, чтобы быть истиной». Так вот я познакомился с этой книгой, в которой высказана безумная идея у Виноградова, и поэтому она, по-моему, явно истина.
   Он что сделал в этой книге? Почему она школьника Панова потрясла? Хотя Виноградов не принадлежал к ОПОЯЗу, то есть он не входил в их сообщество, но он был явно идейно близок. Он перебрал огромное количество лубочных, полулубочных изданий… начало девятнадцатого века, первая треть, – это был разлив книг всяких безвестных авторов, которые писали для полуинтеллигенции, для народного покупателя, и литературоведы обычно на эти книги как на макулатуру не обращали внимания, а Виноградов обратил, и он доказывает такую мысль: все мотивы «Петербургских повестей» Гоголя, прежде чем они появились в его повестях… вообще, словарь говорит, надо говорить в повестях, но мне хочется говорить в повестях… А вы как говорите?
   З.: Я говорю в повестях, пожалуй.
   П.: Ну вот. Все вещи в его вот этих ранних «Петербургских повестях», прежде чем они появились у Гоголя, появились в этой низовой литературе. Гоголь что внес? Он их синтезировал, эти мотивы, ну и, конечно, внес свою гениальность. Мотив бедного чиновника? Был, был, был. Причем в отличие от гоголевских повестей эта низовая литература бедного ничтожного чиновника рассматривала как комическую фигуру, над которой Бог позволил издеваться. Месть бедняка, который раздевал на улицах богачей? Было, было. Ну, и так вот перебирать можно… Всё, что есть у Гоголя, врассыпную было в этих произведениях, которые не удостоились литературной памяти.
   Следовательно, как рождается новое течение? Вначале оно заявлено не в публицистике: «Напишем произведение в защиту бедного чиновника!», «Напишем гуманитарные повести!», – а вначале оно возникает в самом литературном ряду, но возникает врозь, врассыпную, без высокой литературной славы, а потом приходит гениальный автор, и он поднимает то, что уже есть в традиции. Ну, это идея опоязовская – что литература развивается сама по себе, из себя, для себя, не под влиянием публицистов-идеологов, а под влиянием внутреннего самодвижения. Вообще идея совершенно безумная, что какие-то башибузуки написали произведение, не удостоившееся бессмертной славы, но эти произведения служили зародышем величайших литературных достижений. Очень мне понравилось, что литература сама-король, сама-царь, сама развивается.
   В какое время я жил? Мои дорогие, вы в это время не жили и поэтому не имеете представления. Это было время, когда всё, что касается мысли, идеи, художества, всё это третировалось как совершенно несамостоятельное, ничтожное, под влиянием социальной действительности, под влиянием экономики, под влиянием классовой борьбы, под влиянием классового сознания. Гоголь-то кто был? Он был идеолог мелкопоместного, и поэтому наиболее реакционного, крестьянства. Я отвечал на уроках, что Пушкин был идеолог среднепоместного капитализирующегося дворянства.
   З.: Мне было чуть легче, все-таки я так не должна была отвечать.
   П.: Да. Ну, при мне это и исчезло, когда я еще в школе был. Причем очень хорошо, еще литература не выражала взгляды партии, взгляды прогрессивных общественных сил. Так вот это до того было… я был уже литературофил, и мне это было страшно тяжело и неприятно. И вдруг набрел на формалистов, которые как раз говорили, что литература развивается сама по себе. Потом я прочел замечательную статью Эйхенбаума, который спорил с вульгарными социологами в литературе, и он сказал: «Нас неправильно называют формалистами. Мы изучаем не форму, а всё в литературе, но всё как самодостаточность, всё как развивающееся самостоятельно, по требованию эстетических канонов… не канонов, а живых тенденций». Так вот Виноградов мне страшно понравился, я стал читать и другие его книги той поры, все они построены были на такой же мысли, что литература… но только потом он взял не только русские источники, но и французские. Вот. Итак, мои благодетели были, еще в школьные годы, не только Виноградов, но Шкловский, Эйхенбаум, Томашевский, Поливанов.
   Учился я в очень скверной школе. Меня потом Сморгунова Лена утешила – сказала (на улице Мархлевского школа): «Да это же школа, где учился Якобсон!» Ну, когда я учился, там никакого Якобсона давно не было, это была страшно обшарпанная, засаленная, со сломанными партами, с очень чиновными преподавателями школа. Кроме формалистов, меня никто не радовал, я как в аду вспоминаю это время. И вдруг я поступил в Мосгорпединститут. О-о! какая это была радость. Из ада попал прямо в рай. Целыми днями только математика там, в школе, была. Очень скверная, бином Ньютона на меня напал. А вдруг пришли… это был институт хотя как будто периферийный, поскольку он городской, а не всесоюзный, но там были замечательные педагоги (не буду их перечислять, чтобы от Виноградова не уходить).
   Ну, я вам рассказывал уже, как меня школил Абрам Борисович Шапиро, как он мне велел писать реферат по книге Виноградова «Современный русский язык». Надо сказать, что тогда я Виноградова эту книгу не оценил, потому что волевой Абрам Борисович Шапиро на мои слова, что «я не буду по грамматике читать, я фонетист», он ответил: «Именно поэтому вы будете делать реферат по книге Виноградова». Обиделся, сделал реферат, но легче мне от этого не стало, я не понял тогда величие Виноградова. А дальше я в аспирантуре и после аспирантуры читал многие книги Виноградова, восхищался его книгами, которые он написал в ссылке (это «Язык Пушкина» и «Стиль Пушкина» – «Язык Пушкина» в два пальца, а «Стиль Пушкина» в три пальца толщиной). Потом мне рассказывали, что… Его жена Надежда Матвеевна ведь?
   З.: Да.
   П.:…Что Надежда Матвеевна в ссылку… Он во Владимире был в ссылке?
   З.: Не-ет, нет. Он в Тобольске был.
   П.: Вот. Нет… значит, потом… Более близкая была…
   Т.: Он был и близко, да.
   П.:…ссылка еще, она в несколько этажей была. Она [Надежда Матвеевна] чемоданами возила ему книги.
   Т.: Да.
   П.: И такая эрудиция изумительная в этих книгах! Не только что много книг, но мастерское использование для своей концепции – новая концепция языка Пушкина, новая концепция стиля Пушкина. Вот в аспирантуре-то я и понял, что Виноградов – это гигант.
   Сижу я в своем Мосгорпеде на солнышке… Два слова позвольте об Иване Афанасьевиче Василенко, чтобы он вошел в историю, это заведующий кафедрой. Полон к нему глубочайшей благодарности. Он, может быть, и не оставил эпохальных работ, но вообще был дельный синтаксист. Аспиранты от него терпели – но не я, – терпели, потому что он очень любил наставления читать аспирантам, как вести себя со студентами; как вести себя, создавая всякие научные работы, но вообще это был настоящий папа и аспирантов, и студентов. Написал я работу (это все отступление) о понятии слова. Там такую высказал… явно не очевидное, что слово есть производная единица из морфем. Стал на кафедре читать – ну ни одного голоса за эту работу. Главное, все меня упрекали, что я высказываю мысли, которые в русской науке не существуют, что это не поддерживание великой русской традиции. Вся кафедра на меня ополчилась. В конце концов Иван Афанасьевич улыбнулся своей ангельской улыбкой – говорит: «Ну, мнение как будто общее – будем печатать» (смеются). Все – если бы они стояли, то остолбенели, но так как все сидели, то просто замолчали от удивления, и многие раскрыли рот.
   З.: Я считаю, что это одна из лучших ваших работ, Михаил Викторович, прекрасная работа.
   П.: Спасибо, Леночка, спасибо, милая.
   З.: Я ее всегда цитирую и ссылаюсь, где только могу.
   П.: А я ее тоже люблю, потому что я претерпел всякие муки, когда… я думаю: «Ну, не напечатают, провал полный», – и вдруг Иван Афанасьевич: «Ну, мнение общее, будем печатать» (смеется). И вдруг я получаю приглашение в Московский университет к Ефимову. Вы знаете, такой Ефимов был?
   Т.: Конечно.
   П.: Школа Виноградова напоминает штаны, потому что у нее две брючины. Одна ветвь – это блестящие замечательные ученые. Вот перед вами Елена Андреевна Земская,…Ковтунова…
   З.: Ковтунова, конечно.
   П.: Да.
   З.: Белошапкова. Мало ли у него?…
   П.: Белошапкова замечательно…
   З.: Много прекрасных у него учеников.
   П.: Вот это блестяще одаренные ученики. А другая ветвь – это тоже талантливые администраторы. Вот Ефимов – это был волевой администратор. Не для печати: а также и Шведова. Я потом скажу, как Виноградов отзывался о Шведовой, которая его ученица…
   З.: Я чуть-чуть отойду, вы говорите – я буду слушать все равно.
   П.: Ну вот, этот Ефимов меня приглашает на собеседование в МГУ. Я в страшном удивлении, потому что я с МГУ не связан, с Ефимовым не связан. А Ефимов был какой человек? Он хвастался, как он успел выпустить довольно много книг, три или четыре книги, по истории литературного языка. Он хвастался так: «Я написал первую книгу, а потом всю ее разрезал на куски по полстраницы, составил картотеку, перемешал эти листки и потом их тасовал в разном порядке – издавал новые книги, и никто не мог меня упрекнуть, что я переиздаю свою книгу, потому что после одного листка я подбирал другой, по теме близкий, но не тот, который был в первой книге, и никто не мог открыть, что это одна и та же рукопись». Ну, вот это такой был хвастун.
   Ну, вдруг… встречаю я его там, это еще в старом здании МГУ… Вы помните, было такое круглое здание?…
   З.: Я там училась.
   П.: Да. Круглое здание кафедры. И вот он говорит: «Виктор Владимирович Виноградов приглашает вас в университет». Я был страшно ошеломлен и что-то лепетал некоторое время, потом сказал: «Я очень благодарю Виктора Владимировича». – «Вот-вот-вот, с этого надо было начинать» (смеется). Вот. Ну, значит, я сопротивляться не стал, сказал, что я рад, только боюсь, что я не смогу помочь кафедре (это я из скромности), и договорились, что я пойду – уже после полпреда Виноградова, вот этого Ефимова, – пойду к нему [Виноградову] в Институт русского языка и представлюсь.
   Ивану Афанасьевичу надо было сообщать, что я ухожу. Иван Афанасьевич мне сказал… это было в Институте русского языка, где он не работал, но вот тоже туда пришел, наверно, по чьему-то вызову, – Иван Афанасьевич меня так уговаривал не уходить! «Вы не знаете, какое здесь положение. Здесь надо все время кричать: „Ура Виноградову!“ Здесь вот по этой доске нельзя пройти…». А тогда Виноградов в одной из своих статей написал, что предикативное сочетание подлежащее + сказуемое не есть словосочетание, потому что это уже предложение. Потом он эту, наверно, идею оставил, она была просто проходной, но его последователи так вцепились в эту идею! И вот Василенко говорит: «По этой доске нельзя пройти здесь, не выкрикивая: „Предикативное словосочетание не словосочетание!“ Вы тут завянете», и так далее. Но я все-таки сказал, что я уйду. Иван Афанасьевич не стал мне препятствовать и перед директором института, который тоже не отпускал меня… Я тогда был членом партии, и он стал сразу грозить, что он из партии меня исключит, директор Мосгорпеда, но Василенко за меня заступился – говорит: «Надо отпускать».
   З.: А я не соглашусь с Василенко. Я работала в Институте русского языка, и никогда Виктор Владимирович не требовал, чтобы его мнение так вот просто…
   П.: Это, наверно, именно так, но культ Виноградова там все-таки был среди второстепенных ученых. Но, между прочим, к этим культовикам сам Виноградов относился о-очень критично.
   Когда мы с вами, Елена Андреевна, писали работу «Русский язык и советское общество», долгое время не могли найти руководителя тома, посвященного синтаксису. Мы долго на эту тему беседовали с Виктором Владимировичем, перебирали имена, и я в отчаянии сказал: «Ну, может быть, просить NN?» Это ведь его ученик и вообще… обычно учителя преувеличивают значение своих учеников. И вдруг Виноградов (оцените трезвость его мысли, оцените его объективность) говорит: «Ни в коем случае. Это схоласт. Он не способен на мысль, классификатор». Я был потрясен его проницательностью. Меня поразила его объективность и справедливость. И много раз было именно так, когда он подходил к ученым не по тому, что мой ученик – не мой ученик. Вот вы говорили, Елена Андреевна, и я это сейчас повторю, сколько он пригласил ученых в Институт русского языка, ему духовно неблизких, начиная с Шаумяна, структуралиста, ну и, там, очень многих.
   З.: Апресян, Мельчук, это же он всех пригласил.
   П.: Да.
   З.: Левин.
   П.: Левин, да. Так что надо воздать Виктору Владимировичу хвалу именно за то, что у него был прямой взгляд.
   З.: Прежде всего за то, что он оценил Михаила Викторовича и его пригласил.
   Т.: Да, да.
   П.: И мне это особенно дорого. Так вот, идет у нас с Виктором Владимировичем разговор, и вдруг он говорит: «А как вы отнесетесь к тому, чтобы работать в Институте русского языка?» И я ответил (как всегда в минуту растерянности, очень неуклюже сказал): «Виктор Владимирович, вы ставите меня в положение буриданова осла. Я не знаю, куда мне двинуться – туда или сюда». Виктор Владимирович говорит: «Ну хорошо. Давайте мы сейчас решим, что вы будете работать в Институте русского языка», – решил все, значит, Виноградов. Взял – повернул на другую сторону. «А насчет университета мы потом посмотрим». И на самом деле потом он меня и в университет приглашал. Ну вот. Значит, мама была жива, и она даже встревожилась и спросила: «Мишенька, а ты сможешь?» (З. смеется.) Маме – спасибо ей, она заботилась обо мне… чтобы я не зазнавался. Ну вот. Значит, сейчас я посмотрю, чего… Теперь, почему меня Виктор Владимирович пригласил. Он же мои статьи [вряд ли читал]… там, три или четыре статьи напечатано в «Ученых записках МГПИ», которые никто не читал, они выходили очень маленьким тиражом. Раздумывая об этом, я подумал – вот почему. В журнале «Вопросы языкознания» шла дискуссия о преподавании в вузах истории русского языкознания, вернее, языкознания в России, и я написал статью, которая была напечатана, по повелению, конечно, Виноградова, в «Вопросах языкознания». И я думаю, что некоторые идеи этой статьи Виктору Владимировичу показались близки. А идеи эти – они были не менее близки и мне. (З. смеется.) Идеи такие. Надо прекратить издеваться над русскими языковедами. Они все рассматривались как люди, которые находились под влиянием западных ученых (компаративисты – это сначала на Западе, а потом Востоков и Буслаев у нас). Еще не полностью исчезло стремление изобразить всех языковедов как сторонников какой-нибудь социальной прослойки – «работали для каких-нибудь социальных сил». И я вот восстал против этого принижения русской лингвистики и написал о том, что надо изучать, как одно учение порождает другое учение, как одно вырастает из другого.
   З.: В духе «Этюдов о стиле Гоголя».
   П.: Да-да-да-да-да-да-да-да.
   З.: На самом деле это та же мысль.
   П.: Да. Сейчас я не помню уже… статья эта в журнале сохранилась, но я давно ее писал, и… ну, например, первые статьи Бодуэна написаны явно в потебнианском духе. Ясно, был мост, который от одного к другому был перекинут. И так дальше – Фортунатов оказал влияние на очень многих ученых, которые иногда далеко от него ушли, например Ильинский, убитый Сталиным (Ильинский есть артист, а это ученый). Вот. И эта идея пронизывает статью. Ну, я думаю, что Виктору Владимировичу это было близко, потому что ему, наверно, тоже было тошно от того, что русское языкознание всячески умаляется, то оно подражательное, то оно следует каким-то всяким социологическим схемам, и поэтому… Откуда он меня знал-то? Вот я догадываюсь. Наверно, только по этой статье.
   З.: А может быть, он статью о слове как единице языка знал?
   П.: Я думаю, что он вряд ли читал «Ученые записки МГПИ». Хотя, с другой стороны, Василенко, который был чинопочитающим человеком, вот особенно таких достойных людей, как Виноградов, может быть, ему дарил.
   З.: Дарил, наверно.
   П.: Ну вот. (Пауза.) Пришел я в ваш Институт русского языка, и меня (сейчас я буду рыдать) избрали секретарем парторганизации. Причем это сделал хитрый Левин. Ему надоело быть секретарем, и он подговорил меня выдвинуть. Боже мой, как я умолял меня не избирать! Вот до такой глупости, что сказал: «У меня все время голова болит». Но они были неумолимы. Потом мне сказали, что присутствовал на моем избрании, как на избрании вообще всяких секретарей, уполномоченный райкома, и он даже сказал: «Ну, если он говорит, что у него все время голова болит, не надо его избирать». Но они все-таки решили на мне отыграться.
   А идея-то у них была какая? Обыватели Института русского языка решили, что я любимчик Виноградова. [А в любимчики я почему попал?] Виноградов получил то ли от ЦК задание писать работу «Русский язык и советское общество», то ли это ему самому пришла в голову идея, и он меня назначил руководителем этой работы «Русский язык и советское общество», образовал для этого специальный сектор. Ожегов стал руководителем сектора культуры речи, а я – сектора современного русского языка. Ну, ясно, что я любимчик. Ко мне подходили сотрудники вашего института и говорили: «Вы попросите Виктора Владимировича, чтобы он дал в наш сектор две ставки». Я говорю: «Да как я буду просить Виктора Владимировича по вашему сектору? Я могу просить только по теме „Русский язык и советское общество“».
   А тут, действительно, было так. Ну, о чем я просил? Прихожу к Виктору Владимировичу – говорю: «Ламара Капанадзе очень была бы хороша…», а Ламара Капанадзе просилась в мой сектор от Шведовой… Я говорю: «Хорошо бы перевести Ламару Андреевну Капанадзе в мой сектор». Он говорит: «Ну что же, если она согласна, пожалуйста». Вот. «Мне нужна машинистка на две недели, дайте мне лишнюю машинистку только для нашего сектора». – «Ну что же…». Зовет… заведующую машинным бюро и говорит: «Дайте еще Панову» (или Михаилу Викторовичу) «две машинистки на две недели». Ну вот, в общем, так, [нрзб. ] легенда, что я его любимчик, хотя на самом деле он никаких поблажек мне не делал. Вот, Елена Андреевна, подтвердите.
   З.: Нет, я могу сказать, что он очень хорошо относился к Михаилу Викторовичу, действительно… с уважением, и я бы даже сказала, может быть, и с любовью.
   П.: Вот.
   З.: Неравнодушно, во всяком случае.
   П.: А я сначала относился к нему с восхищением, когда прочел «Этюды о стиле Гоголя» и другие его книги, потом с уважением, а потом с любовью и даже с возмущением, когда с ним несправедливо поступили. Вот. И вот я буду ходить к Виноградову и их глупые просьбы передавать, партийные просьбы! А какая у них была просьба? Они все взъелись на Виноградова, что он мало внимания уделяет Институту русского языка. А у него действительно нагрузка была колоссальная: он был директор Института русского языка… Давайте вспоминать отдельно: он был главный редактор «Литературного наследства» (было такое замечательное издание, требующее, конечно, очень большого внимания), он был академик-секретарь Отделения литературы и языка Академии наук (это колоссальная власть, это главный филолог в Советском Союзе), он был член Президиума Академии наук…
   З.: Он был главный редактор журнала «Вопросы языкознания».
   П.: Главный редактор «Вопросов языкознания». Заседает в ВАКе – Всесоюзная аттестационная комиссия.
   З.: Он был, по-моему, еще председателем российского или советского Комитета славистов.
   П.: Да, да-да-да. Ну, вообще в Комитете по связям с заграницей он очень [много работал]. И вот они вылезли, бездарные тетехи вроде… Бахилина, Сумкина, эта… Преображенская… ну, как назло, они все члены партии. Скворцов, там. И вот они, бездарники, решили, что у них получается не очень хорошо, потому что Виктор Владимирович ими не занимается. Черкасова такая, малоталантливая особа, кричала: «Я там четыре года, в этом институте, (истерически) ни разу со мной не побеседовал!» Я думаю: «Ну, он побеседует с вами, так что – вы талантливей, что ли, станете?» Это в течение года, Леночка, пожалейте меня.
   З.: Я жалею.
   П.: Я все время шел под этим градом: «Вы должны поставить вопрос ребром перед Виноградовым, что он должен остаться только директором Института русского языка». Я говорю: «Какие мотивы? Чем я могу мотивировать?» – «Вот, потому что мы хотим, чтобы нами подлинно руководили». Наконец я догадался, что надо сделать, и говорю: «Вот вы за спиной Виктора Владимировича все его обвиняете. Давайте пригласим его на открытое партсобрание, и мы ему выскажем свои претензии в лицо». О-о! если бы я был режиссером, какую бы я комедию замечательную поставил. Мы его пригласили. У него был разный вид, но иногда был вельможно-снисходительный. Он явился на партсобрание не с видом, так сказать, готовности исполнять руководящее решение партии, а с видом вельможным, посмотрел на них с вельможной высоты. И что вы думаете? Первым выступал Андрей Степанович Львов… Я его имя-отчество не перепутал?
   З.: Я не помню, как его звали.
   П.: Вот это страшная бездарность, но он первым попытался Виктора Владимировича поучать. «Вот, Виктор Владимирович, у нас в институте не совсем на высоте работа по этимологии. У нас нет эпохальных работ по этимологии. Вот вы бы обратили внимание на это». Тут Черкасова, которая была самая застрельщица, что ею не руководят, что мы глубокая провинция для Виктора Владимировича, что он нас забывает, – и вдруг сладенькая улыбочка: «Вы, Андрей Степанович, упрекаете Виктора Владимировича. Как вам не стыдно? Вы должны благодарить Виктора Владимировича за то, что он руководит всем институтом». Такая подхалимка! Куда делось ее злобное выступление против Виктора Владимировича? «Он с нами не работает! Он разбрасывается! Мы его редко видим!» Почему редко видим? Все время видим его все – принимает сотрудников.
   З.: Нет, он ходил в институт аккуратно, по-моему.
   П.: Ну, такая подхалимщина! Потом… И пошла… Это такой был сироп!
   З.: Да.
   П.: Целые полтора часа они перед ним ползали на коленях и лизали его ботинки. И я понял, что это был очень хороший шаг (З. смеется), потому что после этого прекратились разговоры о том: «Вы скажите, что он должен уйти оттуда – уйти отсюда, бросить то – бросить сё».
   Но я ничего не делал, абсолютно, как секретарь. Когда переизбирали… была такая традиция, что два года секретарь секретарствует, а потом, так как это утомительная работа, значит, он может уйти в сторону. Я ничего не делал. В Институте языкознания параллельно была секретарь – на моем, значит, месте – Гаджиева, если вы помните.
   З.: А! я помню, да.
   П.: Это жена Серебренникова. Да, академика Серебренникова. И она носом землю рыла. Получаем из райкома: «Провести заседание». Заседаний было очень много по заданию райкома. Все юбилеи, все постановления партии – всё надо было проводить собрания сотрудников (не партийцев только, а для всех сотрудников). Ну, Гаджиева, увидев, что я ничего не делаю, брала на себя инициативу в двух институтах провести заседание. Когда прошли перевыборы, Бархударов, академик… членкор, Степан Григорьевич подходит ко мне и, думая, что он меня обижает, сказал: «Михаил Викторович, я бы голосовал за вас, если бы вы хоть что-нибудь делали» (З. смеется).
   (Перерыв в записи.)
   З.: Ну, он был честный человек в этом смысле, Бархударов.
   П.: Да. И меня освободили.
   Я.: Без формулировок?
   З.: Нет, спокойно, просто, да.
   П.: А я скажу, что я освободил до этого Виктора Владимировича. Я к нему действительно не ходил, ни о чем не ходатайствовал.
   (Перерыв в записи.)
   П.: Надо сказать о независимости Виктора Владимировича – не научной только, а человеческой. Был какой-то при Хрущеве идеолог – вот как до этого Жданов, как после этого Суслов… забыл я его отчество, не помните?., который проводил всякие разборки с Вознесенским, там, и с другими, травил. Ну, в общем, это в ЦК высокая чинуха. Приглашают Виктора Владимировича на это свидание с главным идеологом. Ну, Виктор Владимирович надел ордена и пошел.
   З.: Нешто у него были ордена?
   П.: Ну, по-моему, были.
   З.: По-моему, не было.
   П.: Не было?
   З.: Какие у него ордена? Он был репрессирован, то-сё.
   П.: Ну вот. Ну, может быть, что тогда не надевал орденов. Пошел к этому чинуше. У него было совершенно обоснованное предположение, что ему дадут Героя Социалистического труда, у него были все данные для того, чтобы получить такое звание.
   З.: У него не было после ссылки.
   П.: Нет-нет.
   Т.: Вы знаете, его восстановили после ссылки.
   П.: Была такая легенда, судя по всему, справедливая, что после статей Сталина Виктора Владимировича пригласил Молотов и сказал: «Сталин вам поручает руководить языкознанием». Не слышали вы об этом?
   З.: Нет, это, может быть, и было, но никаких орденов – ничего такого не было.
   П.: Ну, ордена я с него снимаю. (Г. смеется.)
   З.: Да, снимайте ордена.
   Т.: Это мы можем установить.
   П.: Ну вот, в общем, поскольку это все знали, что вот Сталин ему поручил языкознание… это было одно из редких у Сталина положительных решений, ну, тем более что…
   З.: Нет, вот тогда он стал директором института, после этого… и академиком-секретарем был.
   П.: Да. Ну вот. Но у него были основания думать, что это какая-то почетная акция, и вдруг этот самый чинуша высокий: «Я сообщаю вам радостную новость. С вас снят негласный надзор». Я думаю: кто эту пакость устроил? То ли враги решили (врагов у него было, как у всякого большого человека, много), то ли это дураки, которые думали, что он обрадуется. Но вот рассказывают люди, которые это слышали от других людей, что Виноградов был настолько возмущен, что он топал ногами на этого самого чинушу и говорил: «Как вы смели меня вызвать по этому поводу?!» Я думаю, что это могло быть вполне.
   З.: Это могло быть.
   Т.: Конечно.
   П.: Ну, другие рассказы, более, может быть, достоверные. Ну, например, мы сегодня уже говорили про Лысенко, еще немножко о Лысенко. Трофим Денисович в ВАКе заседал и все время вмешивался не только в агрономию, но и в другие науки. ВАК обсуждал присуждение какой-то степени по филологии. Виктор Владимирович высказался, что диссертация недостойна, и вдруг Лысенко сказал: «Нет! это очень интересное исследование». Виктор Владимирович: «Ну, тогда, может быть, присудить ему звание доктора по агрономии?» (Смеются.)
   Еще один рассказ – тут я сам был свидетелем. Было заседание Ученого совета в кабинете Виктора Владимировича. Там, значит, присутствовали все заведующие секторами, все доктора. Речь шла о многом, но, в частности, о том, чтобы создать группу по какому-то чисто внутреннему заданию Виктора Владимировича, ну, скажем, разобрать архив диалектологического сектора. Ну, повторялось слово группа – группа… из трех-четырех человек – вот им поручить. Вдруг Протченко… я сейчас Протченко измочалю… Протченко, заместитель директора, ласково глядя на Виктора Владимировича (вкрадчиво): «Виктор Владимирович, здесь надо сначала проконсультироваться с Ивановым».
   З.: А Иванов был куратор…
   П.: Да.
   З.:…Института русского языка в ЦК партии.
   П.: Не знаю ваше впечатление, но у меня сама морда его тупая… вызывала тошноту. Это такая (брезгливо) тупость. Внутреннее дело института, но он знает, что группа – это дело опасное, вот надо с Ивановым посоветоваться. Виктор Владимирович на высоте: «Иванов? А кто такой Иванов? Милиционер…», и тут он пришел в ярость и сказал (громогласно): «Мильтон!» (смеются) – выкрикнул.
   З.: При этом я не присутствовала, к сожалению, да.
   П.: Когда расходились, кто-то сказал: «Ну, Протченко… У Протченко такие испуганные были глазенки…».
   З.: Да-да-да.
   П.: «…но Протченко сейчас побежит доносить в ЦК» (Иванов – это из аппарата ЦК).
   З.: Такой надсмотрщик за нашим институтом.
   П.: И умный Бархударов сказал: «Нет, побоится, он знает, что доносчику – первый кнут». (Усмехаются с Т.) Вот.
   П.: Значит, это я говорил о гражданской смелости Виктора Владимировича.
   З.: Ну, еще смелость, я добавлю, была в том, что он все-таки брал людей, которые были репрессированы…
   П.: Да.
   З.:…или находились на оккупированной территории, вроде… Оссовецкого.
   П.: Хотя бы Владимир Николаевич Сидоров.
   З.: Владимира Николаевича Сидорова, Оссовецкого Иосифа Антоновича.
   П.: Да.
   З.: Также и Виктор Давыдовыч Левин тоже по какой-то, там, был статье.
   П.: Какое-то время его держали взаперти, да.
   З.: Да. Так что он не боялся… таких людей он приглашал…
   П.: Да.
   З.:…если считал их ценными совершенно.
   П.: Теперь немножко хочется проехаться колесами по Протченко.
   З.: Давайте. Протченко Иван Федорович, замдиректора института.
   П.: Иван Федорович Протченко. Начну издалека. Он был аспирантом Мосгорпединститута – аспирантом Абрама Борисовича Шапиро, очень строгого руководителя. Ну, он уже работал в ЦК во время аспирантуры, и он, значит, был уже не в аспирантуре, а он был ответственный работник ЦК и секретарь какой-то организации внутри ЦК – какого-то отдела. Ну, и он должен был как аспирант нашей кафедры отчитываться. У него тема такая (сейчас вы будете смеяться над названием): «Именование в современном русском языке особей женского пола по профессии». (Смеются.)
   З.: Точно совершенно, занимался он…
   П.: Ну, это потом как-то изменили на более… чтобы от этих особей женского пола освободиться. Идея у него была такая, совершенно дикая, что современный русский язык при Советской власти очень усовершенствовался. В частности, все профессии раньше были мужского рода, а сейчас женщины стали равны мужчинам, и появилась масса наименований женщин по профессии – женскими именами: раньше было только директор, а сейчас директорша, раньше был контролер, а теперь контролерша, раньше был директор, а теперь директриса. И вот эту вздорную идею он притащил на сектор. Но перед тем, как он развернул эту идею, он первый делал доклад по диссертации. Он целый час докладывал о введении. Это только статистика о том, где у нас сколько женщин: вот докторов-женщин у нас столько-то процентов, кандидатов – столько-то, директоров заводов – столько-то, членов Верховного Совета – столько-то – ничего про язык. Ирина Сергеевна Ильинская в конце концов… я запомнил ее выступление, потому что это тоже была смелость – говорить с работником ЦК так: «Иван Федорович, я в недоумении. Это диссертация по языку? Но тут же ничего про язык не сказано». Но тем не менее он оставил это введение к диссертации, оно осталось.
   И дальше его концепцию стали разбирать, и Ирина Сергеевна Ильинская опять-таки сказала: «А мне кажется, есть другая тенденция – и мужчин, и женщин называть словом мужского рода, которое в таком случае уже общего рода: „Это Мария Ивановна, директор нашего института“, а не „директорша“. Вы обратили внимание, Иван Федорович, что если секретарь райкома партии, районного комитета, главный большевик в районе, то его секретаршей никто не называет – „секретарша райкома“, а если у него есть секретарша – возится с бумагами, то ее, может, назовут и секретаршей, но тоже необязательно. Видите, стилистическая разница не в вашу пользу». Ну, в общем, отрицательный дали отзыв. Абрам Борисович тоже высказался без удовольствия о написанных главах. Но все-таки он [Протченко] такую работу сварганил. И потом, уже когда он был в вашем институте, Институте русского языка, он все-таки мне излагал эту теорию как теорию, которую он поддерживает, что раз называют, скажем, докторша наук, то это, значит, равенство мужчины и женщины.
   З.: А можно я добавлю про Ивана Федоровича?
   П.: Да, пожалуйста.
   З.: Он был не так лингвист, как кадровик. И вот я была совершенно потрясена, мы с ним все-таки работали в одном институте, вдруг он ко мне подходит и говорит: «Елена Андреевна, а как поживает Всеволод Борисович?»
   П.: Кто?
   З.: Всеволод Борисович. А Всеволод Борисович был мой муж. А я никогда ему не говорила, что я замужем, что моего мужа зовут Всеволод Борисович. Я была совершенно сражена и думала: «Почему вдруг?» Значит, он про каждого человека вычитал все анкетные данные и таким образом устанавливал… дружеские отношения, контакт. Или вдруг про мою дочку, которая совсем была маленькая девочка: «А Людмила Всеволодовна как – хорошо учится?» – таким сладким голосом, понимаете?
   П.: Да.
   З.: То есть это вот…
   Т.: Да. Тактика такая.
   З.: Да, тактика и умение работать с кадрами.
   П.: Да. У него был набор интонаций. Когда Виктор Владимирович ко мне относился хорошо, это лиса была, и…
   З.: Да-да-да.
   П.:…готов идти навстречу. А потом одно время у нас настала размолвка с Виноградовым (временная, к счастью), и тон у Протченко сразу изменился. Он дал для работы «Русский язык и советское общество» машинистку дополнительно. Я к нему подхожу – говорю: «Иван Федорович, дайте нам эту машинистку еще на неделю, погодите ее у нас отбирать», или «подождите у нас отбирать». – (Надменно, скрипучим голосом) «Милый мой…»
   З.: Ага.
   П.: «…Довольно я ждал. Хватит!» Совсем иной тон.
   З.: Да-да-да.
   П.: Ну, он, между прочим, и сейчас чем-то руководит.
   З.: В Академии педнаук; он от нас давно ушел, у нас в институте он давно не работает.
   П.: Он где?
   З.: В Академии педнаук.
   П.: А! А я знаю, потому что из вашего института кого-то уволили…
   З.: Да.
   П.:…и он устроил, так что сейчас он, может быть, даже… положительную роль играет как такая отдушина.
   (Перерыв в записи.)
   П.:…В метро встретился. Подсаживается ко мне – было свободное место, – говорит: «Узнаёте? (Скрипуче) Помните, как мы работали в Институте русского языка?» Тут, спасибо, метро подошло к станции, я сказал: «Мне выходить» (смеются с З.).
   (Перерыв в записи.)
   П.: Про него сострил Реформатский. В Академии… Отделение литературы и языка имеет свой небольшой штат, и там в какое-то время собралось несколько лиц с украинскими фамилиями. Я не помню, но, предположим, Ефименко, Алексеенко, Протченко. Реформатский пошутил: «Все эти из Отделения: Ефименко, Алексеенко, Протченко и Томуподобенко» (смеются с З.).
   П.: Протченко – это протчий…
   З.: Да-да-да.
   П.:…и тому подобный. Ну, вот я, пожалуй, сказал все, что я хотел сказать о Викторе Владимировиче как о человеке. Об ученом говорить можно много, но это не только я могу сказать, а всякий. Но Виктор Владимирович был и очень упорный человек. Вот когда я говорил «Этюды о стиле Гоголя», он… это я уже о науке… он показал, как из самой литературы вырастают определенные передвижки, создание шедевров. Ну, и вот на эту же тему. Последняя его книга посвящена опять этой же теме. Он взял сюжет: девушка приняла своего любовника, а в это время кто-то пришел, она его положила под матрац в постель, и он задохнулся, и вот она мучается, как же быть, труп ее мучает[?]. И этот сюжет взяли опять-таки в низовой литературе очень многие писатели, и он исследовал в последней своей работе, как менялся с течением времени и в разные стилистические эпохи этот сюжет. И он как-то даже ко мне шутливо обратился: «Михаил Викторович, нет ли у вас какого-нибудь на примете произведения с таким сюжетом?» Ну, шутливо.
   З.: А можно я несколько слов скажу? Говорят… вот, в частности, в книге «Воспоминания об Анне Ахматовой» – там есть такая у кого-то реплика, что Виноградов был то ли сердитый, то ли недобрый, злой. Вот все-таки он человек был в сильной степени добрый и справедливый к людям. Я просто какие-то мелочи приведу. Ну, например, когда они с Надеждой Матвеевной жили на углу Арбата, ну, там, где дом Моссельпрома, – вот вы знаете этот дом?
   Т.: Да.
   З.:…последние свои годы, а там дежурил постовой на углу, и очень часто его приглашали что-нибудь поесть или Надежда Матвеевна выносила [ему еду]… вот человек замерзает, стоит зимой там. И Виктор Владимирович всегда старался помочь, кому мог и чем мог. Я одно время была при нем замдиректора, тоже вот согласилась из любви к учителю, и, может быть, года три я была при нем замдиректора (как раз рядом с Протченко, поэтому мне было видно, какой Протченко), так вот Виктор Владимирович мог острить, он мог сказать очень язвительно, например, я не буду говорить, о ком, но он про некоторых так говорил: «Ну, эта заведующая столовой. Разве она может?…»
   П.: Кто-кто?
   З.: Не буду говорить, кто. «Эта заведующая столовой. Ну, разве она может написать интересное лингвистическое исследование?» Вот такие у него были язвительные оценки. Но он никогда не делал несправедливых поступков. Он брал на работу, он, значит, платил… давал, если нужно, там, какие-то премии, помогал. Даже вот один я помню факт. У нас в секторе, которым заведовала Шведова, готовили сборник, и одна сотрудница написала довольно плохую статью. Обсуждалось, значит, печатать или нет, и Виктор Владимирович сказал: «Надо печатать. У нее муж умер». Понимаете? «У нее муж умер».
   П.: Да!
   З.: «Надо печатать. У нее муж умер». То есть, ну, вот, нельзя… мне кажется, считать его злым человеком никак нельзя, он действительно любил сказать остро и, так сказать…
   П.: Но вот при мне никогда не было ни одного случая, чтобы он про кого-нибудь сказал язвительно. Такое мнение существует, что он был язвительный человек.
   З.: Да, иногда был. Он определенно про одну сотрудницу так говорил: «Ну, чего от нее можно ожидать? Ведь она заведующая столовой».
   З.: Ну, конечно, я могу быть пристрастна, потому что это мой учитель и я у него, действительно, училась с первого курса университета, вот.
   П.: Леночка… Вот кто была любимица Виктора Владимировича – вполне понятно, почему, – это Леночка Земская.
   З.: Ну, не знаю. Этого я не знаю, но во всяком случае я его очень любила.
   П.: Я в прошлый раз говорил о том, как мы поссорились.
   З.: Да.
   П.: И долгое время было такое положение; приходит секретарь директора: «Елена Андреевна, Виктор Владимирович просит вас зайти». Елена Андреевна идет, возвращается: «Михаил Викторович (З. смеется), Виктор Владимирович просил вас сделать то-то и то-то». Он не пускал меня пред свои ясные очи. И потом подарил свою книжку и, значит, смилостивился.
   З.: Ну, Виктор Владимирович был еще, так сказать, по-старинному, по-старомодному вежлив. Я помню очень хорошо, когда он был как-то в гостях у меня дома, а моей дочке было лет шесть, предположим, он ее звал на вы и Людмила Всеволодовна, он не мог сказать Люся или как-нибудь еще.
   Т.: Шестилетнюю девочку.
   З.: Меня он никогда иначе (хотя я у него была с первого курса) – иначе как Елена Андреевна – никогда не называл. Так же как и Михаил Николаевич Петерсон, мой тоже университетский учитель. То есть я для них всегда была только Елена Андреевна. Никакая Лена, там, или Леночка – такого ничего никогда не могло быть даже похожего. Так же и с Надеждой Матвеевной, они ведь были на вы.
   Т.: Они на вы были с ней, да.
   З.: Да. Хотя у них было такое ласковое обращение милашенъки, но он говорил Надежда Матвеевна, и она говорила Виктор Владимирович, так что это все так и было.
   Т.: Вот культура.
   З.: Да, это культура, это старое такое вот поведение.
   П.: Но какой размах деятельности.
   З.: Да.
   П.: Начинал с диалектной фонетики…
   З.: Начинал о самосожжении старообрядцев. Первая его работа – о самосожжении старообрядцев.
   П.: А потом большая монография про «ять».
   З.: «История звука „ять“» – вторая большая работа. По-видимому, о старообрядцах ему уже не разрешили больше печатать…
   П.: Нуда.
   З.:…и изучать. Но ведь он кончил духовную семинарию в Рязанской губернии, а потом уже…
   П.: А вот потом он выпустил – вдруг совершенно иная область – «Этюды о стиле Гоголя».
   З.: Да-да-да.
   П.: Потом целый ряд работ о Гоголе и о других писателях. Потом работы по стилю Пушкина составили… целую библиотеку.
   З.: Ну, я еще могу вспомнить, что, когда был юбилей Виктора Владимировича, ему было шестьдесят лет, меня назначили секретарем юбилейной комиссии, а председатель был Бархударов (так же как Михаил Викторович был секретарем (П. смеется) парторганизации, так Степан Григорьевич был секретарем этой комиссии), и, когда я очень волновалась, чтобы все было хорошо, торжественно и так далее, приходила к нему, он мне говорил (благодушно): «Ай, дорогая! Ну стоит ли волноваться? Ну, все само сделается» и так далее.
   П.: Это кто?
   З.: Бархударов. А потом примерно за неделю до того, как должен был быть уже юбилей, приехал Дмитрий Сергеевич Лихачев из Ленинграда и совершенно меня потряс своей деятельностью и умением как-то все организовать. Я вот еще с тех пор к нему прониклась особыми чувствами, потому что он, собственно, все организовал, а я, так сказать…
   П.: И он стал председателем?
   З.: Нет, он не стал председателем, он просто все делал. Все делал.
   П.: Да-а. Замечательно.
   З.: А Степан Григорьевич, так, оставался в стороне. Но я хочу сказать, что вот когда был уже сам юбилейный вечер (он был в Доме ученых, в огромном этом зале красивом, полно было народу, там был Козловский, с которым дружил Виктор Владимирович, и Козловский там даже пел, и всё, в общем, всё было очень хорошо и торжественно), Виктор Владимирович произнес неформальную, очень интересную и, я бы сказала, проникновенную речь о своем пути. И вот только тогда я поняла, что он ушел из литературоведения сознательно, потому что понял, что ничего, что он хочет сказать, сказать будет нельзя.
   П.: Да.
   З.: И он обратился к лингвистике. Вот это он тогда так прямо сказал.
   П.: Это был многих достойных путь.
   З.: Да.
   П.: Путь Шпета, который тоже ушел из философии.
   З.: Да. К сожалению, тогда, наверно, даже не записывали ничего, но я помню, что я ошеломленно вот это все слушала и поняла тогда, значит, вот как и почему он так резко переменил [путь], потому что «Этюды о стиле Гоголя», «Гоголь и натуральная школа», «Гоголь и Достоевский» – все вот эти книги ранние, [а также] об Анне Ахматовой, и потом, значит…
   Т.: И резкий переход.
   З.: Да, резко-резко переменил.
   Т.: И его ссылка не сломила?
   П.: Про Зощенко у него есть статья.
   З.: Да, о Зощенко. Ну, что значит – не сломила? Вот, как вы видите, все-таки в нем осталась и смелость, и независимость, и всё…
   Т.: Да.
   З.:…но, конечно, это не могло, наверно…
   Т.:…не сказаться.
   З.:…не повлиять. Но я только вот потряслась, что, когда он был вот в пересыльной тюрьме… он был в Вятку вот потом… сослан.
   Т.: В Вятке.
   З.: Вот в пересыльной тюрьме он провел сутки, и он там писал вот эту свою великолепную статью о «Пиковой даме». Надежда Матвеевна ему с собой дала Пушкина; и вот там он находился в одиночке, и он, значит, вот ночь… он всегда работал, и, конечно, это его…
   Т.: Это его спасало.
   З.: Спасало, да, спасало. И в Вятке он тоже перечитал гору книг, она [жена] ему присылала. А когда… значит, он был освобожден, но без разрешения жить в Москве. Надежда Матвеевна жила в Москве, а он приезжал, днем мог находиться, а ночевать должен был уезжать, но иногда оставался тайно. И вот рассказывали мне, что у них был там черный ход в квартире (а квартира эта в Афанасьевском переулке – вот там, где кончается Гоголевский бульвар и идет поперек Афанасьевский переулок), на черном ходу всегда висело пальто, что если придет, значит, милиционер, то он сразу тогда надевает пальто и уходит, и был какой-то такой чемоданчик, всё это было приготовлено как бы заранее. Насчет не сломило – я боюсь так сказать. Ну, конечно, он все-таки умер рано. Наверно, и жил бы дольше, и всё.
   П.: Ну, еще бы.
   З.: Но человек был сильный; ясно, что он был очень сильный. И как много он на себе вез. Ведь это же все вот эти должности, о которых мы говорили, – он же не то что там ничего не делал. Ведь есть люди, которые только значатся, а он все-таки там многое делал. И журналом он руководил, и Комитетом славистов, и институтом, и много он очень делал, действительно.
   Т.: А Надежду Матвеевну вы знали?
   З.: Да, конечно, конечно. Я у них несколько раз бывала дома, еще когда я писала у него диплом. Причем он всегда был очень вежлив и внимателен к своим студентам. Я помню, один раз такой вот был тоже маленький случай. Он мне назначил прийти, я к нему пришла, а он должен был уйти, и он поручил Надежде Матвеевне специально меня ждать в той комнате, куда я должна была прийти… (У них было две комнаты на разных этажах – на первом и на четвертом, так вот как-то сложилось). Она меня ждала на первом этаже, извинилась, что Виктор Владимирович ушел, и угостила конфетами. Это было голодное такое время, я была студентка пятого курса или четвертого, я очень хорошо помню эти шоколадные конфеты. И она так вот как-то ласково со мной говорила, сказала, что «простите, вот Виктор Владимирович должен был уйти». Нет, я у них бывала и дома, и когда-то там и обедала, и все. Конечно, я ее знала. Что она была музыкантша, вы знаете?
   Т.: Да-да-да, у нее ученики были.
   З.: Да, сейчас вот эта Любовь Казарновская – это же ее ученица тоже.
   Т.: Да.
   З.: И Архипова. То есть она была прекрасный…
   Т.: Педагог.
   З.: У нее есть статьи, между прочим. У нее есть книга, которая скоро должна выйти, что-то такое – «Слово в романсе», значит, в музыке…
   П.: У меня была книга, но я ее за ненадобностью изничтожил – ее книга «Комментарии к музыкальным пьесам». Ноты, ее… рассуждения, как надо играть.
   З.: И уже когда Виктор Владимирович умер, она обычно в его день рождения собирала его учеников и приглашала кого-нибудь из своих учениц. И вот несколько раз она именно Любочку Казарновскую приглашала, и та, значит…
   П.: Кого?
   З.: Такая певица, сейчас уже очень известная, Любовь Казарновская, ученица Надежды Матвеевны.
   П.: А какое она имеет отношение к репрессированному поэту Казарновскому?
   З.: Очень может быть, что имеет, но я не знаю. Но вот эта Любочка приходила и пела, и мы наслаждались этим… Вот.
   Т.: Да, хорошо. Ну что, отдохнем?
   З.: Давайте отдохнем. Хотите еще чаю, Михаил Викторович?
   П.: Хотим очень чаю.
   (Перерыв в записи. Идет речь о М. Н. Петерсоне.)
   З.:…[Михаил Викторович его] не знал лично, так что…
   Т.: Не знал Петерсона лично?
   З.: Нет, нет, он его просто не знал, поэтому я и не стала так настаивать, они не были знакомы даже. То есть он его очень уважал, и всячески, но…
   Т.: А вы с ним были знакомы еще?…
   З.: А я как студентка была с ним знакома.
   Т.: Как студентка.
   З.: Я у него учила с первого курса санскрит три с половиной года, и он даже меня очень уговаривал писать диплом по санскриту. И я очень хорошо помню, что, когда вот пришла пора выбирать себе диплом, решать, я, как, знаете, невеста, положила под подушку бумажечки «Виноградов» – «Петерсон»…
   Т.: Даже так.
   З.:…Вытащила «Петерсон», но выбрала Виноградова (смеются с Т.). Это очень, по-моему, по-женски. (Г. смеется.) И тогда бы моя судьба была совсем другая, я была бы санскритологом и не занималась бы русским языком, и, думаю, что, может быть, не было бы это лучше, потому что все-таки русский язык живой, а санскрит, хоть он и очень интересен, но, конечно… Так что я не жалею, что я так выбрала. Но санскритом я занималась очень усиленно, и Михаил Николаевич очень меня хвалил и даже мне придумал тему: «Сложные слова в санскрите». Я начала собирать материалы какие-то, картотека у меня была, и всё, наизусть мы с ним… ну, не мы с ним, а… учили стихи. Но я была самая младшая. Там была группа, где была вот Кочергина, Серебренников, который потом стал академиком, такой историк Ильин, видимо, вот четыре человека нас было, но я одна и была только студентка, девчонка.
   Т.: Скажите, а Кочергина – она вроде бы в МГУ, да?
   З.: Она в МГУ, да.
   Т.: Да?
   З.: Да. Она меня несколько старше, Вера Александровна Кочергина.
   Т.: Вот мы с ней хотели тоже поговорить.
   З.: Да. То есть я была на первом курсе, а она, может быть, уже была на пятом, вот так вот, какая-то такая разница была. Ну, и она, действительно, специализировалась по санскриту.
   А я у Михаила Николаевича еще учила литовский. Вот, собственно, моих два было у него предмета – санскрит и литовский.
   З.: Ну, он был очень милый человек.
   Т.: Михаил Николаевич?
   З.: Да, да.
   Т.: Мне казалось, что он очень сложная такая фигура, нет?
   З.: Ну, в каком-то смысле сложный, а… Ну, вы знаете, наверно, у учеников с учителем всегда все-таки немножко другие отношения, и опять же ко мне тоже он хорошо относился. А знаете, как он учил? Хотите, запишите?
   Т.: Ну давайте, да.
   З.: Это очень интересно.
   З.: Значит, учить язык можно по-разному, там, можно учить слова, грамматику и все, а Петерсон учил так. Значит, вот санскрит. Мы ничего не знаем, совершенно белый лист бумаги. Мы даже не знаем это письмо деванагари, мы только вот его узнаем. И мы прямо начали с того, что разбирали текст, «Песню о Нале»: «Асúd-гаdжá-Налó-намá» – вот, предположим, одна строчка. И мы каждое слово разбирали: что за слово, какие звуки, как пишется, какая форма, что значит и так далее. Может быть, мы за занятие могли иногда, я даже не помню, сколько, ну, предположим, разобрать строчку, а может, и меньше, потому что там же все очень сложно – законы перехода звуков перед другими звуками, там, всякие ассимиляции, изменения и так далее. Тогда не было санскритско-русского словаря, а был словарь санскритско-немецкий и немецко-санскритский, который я купила у букинистов, и, значит, вот через немецкий язык я должна была искать эти слова. И он на дом задавал, там, предположим, еще строчку прочесть. И вот так вот мы читали, немножко, все больше и больше, значит, разбирая досконально вот каждое слово – и значение, и его звучание, и грамматику, и как меняется его звуковой состав, произношение, и так далее, и так далее. И вот эту вот «Песню о Нале», по-моему, мы прочли если не всю, то значительную часть. А потом уже, позже, ну, наверно, на втором или на третьем курсе, мы читали другую великолепную песню «Савитри».
   (Перерыв в записи.)
   З.: Там нету авторов…
   Т.: Да, конечно, да.
   З.:…Там нет понятия фольклор, просто вот это санскрит. И, значит, вот так он учил языку. Между прочим, точно так же учил он и литовскому. Не то что, вот, знаете, там, какой-нибудь букварь или отдельные слова, или всё, а там мы брали сказку, которая называлась «Kátinas ir zvirblis», значит, «Кот и воробей», и тоже вот так слово за слово, слово за слово мы вот учили эту сказку. В общем, я, пожалуй, ни у одного человека такой методики не встречала, причем такой последовательной… Он никогда не отступал от этой методики, вот так он занимался, и это давало свои плоды.
   Я.: А какие-то еще учебники вы читали?
   З.: Что?
   Я.: Какие-то учебники, там, по грамматике читали или нет?
   З.: По санскриту никаких учебников мы не читали. Литовский – я, честно говоря, тоже не помню, просто там был, наверно, словарь, было проще с литовским, а с санскритом это было иногда как головоломка, потому что слово очень сильно меняет свой состав в потоке речи в санскрите, и, чтобы понять, какая это исходная форма, мне приходилось, я не знаю, сколько лазить по словарю по этому вот (это был словарь такой Бётлинга в нескольких выпусках, значит, санскритско-немецкий и немецко-санскритский), чтобы найти эту исходную форму. Мне было очень интересно. Во всяком случае, мы так занимались.
   Т.: А группа была небольшая, да?
   З.: Я говорю, всего четыре человека было. Причем один был уже кончающий аспирант Серебренников (будущий академик), один был историк, ему было это нужно как историку, видно, и кроме того Кочергина и я…
   (Перерыв в записи.)
   П.: Компаративист, вообще немаррист – это уже было обвинением. И один какой-то, ну, лжелингвист на обсуждении, желая потрафить гонителям Виноградова, сказал: «Виноградову надо дать по кумполу». Знаете?
   З.: Да.
   П.: Вот пример научной дискуссии.
   Т.: У него были друзья?
   З.: У Виктора Владимировича?
   Т.: Да.
   З.: Были. Но все-таки, наверно, не очень, да.
   Т.: Мне кажется, он был не из тех людей, да? Он очень… Или это судьба просто такая?
   З.: Ну, отчасти судьба, но отчасти…
   Т.: Характер все-таки, да? (Пауза.) Из близких ему людей вот вы знаете кого-нибудь?
   З.: Вот я как раз думаю. Ну, я знаю, что были близкие, но это не были ни филологи, ни лингвисты, а какие-то другие люди, по другим линиям. (Пауза.)
   Т.: Бархударов какой был человек?
   З.: Остроумный, умный, ленивый (Г. смеется), добрый. Ох, как я на него сердилась, когда я была секретарем этой юбилейной комиссии, а он ну ничего не делал, то есть ну просто ничегошеньки буквально, и на все так говорил (размеренно): «Ну, дорогая, не надо беспокоиться», – я даже не могу передать его…
   Т.: Интонацию.
   З.:…восточную интонацию, да.
   Я.: А может, у него вообще такой стиль был, нет?
   З.: Нет, у него был и вообще такой стиль, но я думаю, что он не любил Виктора Владимировича; так это, не для записи, – думаю, что вряд ли он его любил.
   П.: Вообще, да?
   З.: Да. А Виктор Владимирович про Бархударова говорил… что он говорил?…
   П.: Виноградов был строгий. Только что я вошел в этот коллектив Института русского языка, а Виктор Владимирович меня еще ввел в редколлегию «Вопросов языкознания», и должны мы все, редколлеговцы, выступать, пропагандируя наш журнал. Вот была такая, что ли, перемолвка: в Библиотеке Ленина, в одном из таких каких-то зальцев там, собрались члены редколлегии и посетители, слушатели (это учителя, сотрудники институтов, просто любознательные люди), и все должны были говорить о нашем журнале, чтобы увеличить число подписчиков. Я тоже выступал, но, скажу, выступал очень плохо, потому что совершенно забыл о цели и на какую-то фонетическую тему размазню развел. Виктор Владимирович меня встречает после этого и говорит: «Вы нам принесли вред», – вы представляете?
   З.: Да. Представляю.
   П.: «После вашего выступления ни одного подписчика у нас не может прибавиться. Вы забыли цель выступления. Вы говорили про всякие свои фонетические дела, а ведь речь идет не о том, а о журнале шла речь». Вот он очень так строго сказал: «Вы нам принесли вред», – на меня это подействовало как огонь.
   З.: Я вспомнила, как он говорил про Бархударова. Ну, Бархударов же довольно мало сделал в жизни… почти ничего, надо сказать.
   П.: Что Бархударов?
   З.: Ну, довольно мало сделал в жизни, в смысле написал, почти ничего. Ну, вот хрестоматия есть, учебник есть – Бархударов и Крючков, там, ну, я не знаю, сколько статей… и он обычно начинал работу и никогда не кончал. И Виктор Владимирович про него так говорил: «партработник от языкознания», что он всегда был комиссаром при ком-то, при каком-то большом ученом. Вот. Но человек он был в каких-то смыслах очень хороший.
   П.: Кто – Виноградов или?…
   З.: Бархударов, Бархударов. Могу сказать совершенно вот такую личную вещь. Я здесь не рассказывала, как я занимала деньги, нет? Значит, был тяжелый период в моей жизни, когда мне надо было переезжать из коммунальной квартиры срочно и покупать кооперативную квартиру. Денег у меня, конечно, не было, и мне приходилось занимать, ну, может быть, у десятка или больше людей. Приходилось занимать понемногу у очень многих, и все люди вели себя по-разному. Вот я очень хорошо помню нескольких. Вот как себя вела Шведова. Она была моим непосредственным начальником. Я, значит, молодая женщина, работаю у нее в отделе, в секторе это тогда называлось. Я сказала: «Наталья Юльевна, не могли бы вы мне дать взаймы», там, «на такой-то срок», ну, не помню, там, сколько, предположим, «триста рублей». Она так на меня посмотрела и сказала: «Елена Андреевна, надо уметь жить по средствам». А у меня была ситуация критическая, но я ей не объясняла, какая. Я сказала: «Хорошо, Наталья Юльевна». После этого я стала думать, у кого бы мне еще занять. Все-таки занимать надо у людей, у которых есть деньги, понимаете? Обычные мои сверстники – у них не было денег. А были деньги у людей в основном старше меня. Я, значит, решила попробовать у Бархударова. Я подошла к нему и говорю: «Степан Григорьевич, не могли бы вы мне дать взаймы», ну, предположим, «четыреста рублей». (Громко) Я говорю: «Степан Григорьевич, не могли бы вы мне дать взаймы четыреста рублей?» Он сказал: «Хорошо, дорогая, в четверг принесу». (Г. усмехается.)
   П.: И принес?
   З.: Ну, конечно, принес, всё, да.
   Т.: Ни зачем, ни когда вернете…
   З.: Ни зачем, ни почему, ни на какой срок…
   Т.: Да.
   З.: Да. Вот.
   Т.: «Хорошо, дорогая…»
   З.: Да. Вот это вот характер, понимаете?
   П.: Всем приказано было громить этих самых – тех, кто поддерживал Синявского и Даниэля… как они назывались?., (пауза) диссидентов.
   З.: Да.
   П.: Ну, Бархударов не мог не выступать, директором был уже Филин, он должен был, иначе он не мог бы дальше работать. И Бархударов сделал такое длинное выступление. Он минут двадцать говорил: «Нам нужен дом. Это здание не годится, оно мало. В этом доме должно быть то-то, то-то», он перечислял, там, какое-нибудь машинописное бюро, ксерокопирующий кабинет. Последняя фраза: «Что касается всей этой истории, то я ее не одобряю». (Слушатели смеются.) Он не одобряет.
   Т.: Ушел.
   П.: Это похоже на Реформатского. По секторам надо было выступать, честить. Реформатский начал свою речь: «Вот вы молодежь, вы не знаете, что такое фашизм, а я знаю, поэтому я так настороженно отношусь ко всем случаям, когда снова забрезжит перед нами возможность фашистских репрессий». А про кого он говорил?., говорил ли он (слушатели смеются)…
   Т.:…про эту сторону…
   П.:…про германцев или говорил он про других фашистов…
   З.: Из чего мы заключаем, что все люди неоднозначны, в том числе и Бархударов. Он, конечно, был личность, и такая интересная, и самобытная, и всё, ну, вот как он мне давал деньги взаймы – это же очень…
   Т.: Конечно.
   З.:…характерная деталь просто.
   Т.: Человеческая.
   З.: Не каждый так… Я помню, что я еще занимала деньги у Оссовецкого, потому что они, вот все эти люди, были старше, и, в общем, можно было думать, что у них есть деньги, чтобы дать взаймы. Он мне не отказывал, не спрашивал, зачем и что, и я его спросила: «Написать вам расписку?» Он сказал: «Нет-нет, что вы. Конечно, не нужно», – вот так. Это я тоже помню.
   П.: Вы про Оссовецкого?
   З.: Да.
   П.: Он оказался достойным человеком?
   З.: Достойным, достойным. В этом смысле вот из всех этих людей так повел себя только один человек.
   (Перерыв в записи.)
   П.: Ламара Капанадзе перешла в мой сектор, и я получил согласие Виктора Владимировича. Ну, она села на мое место, у нас не было другого. Я пошел и сел на Ламарино место.
   З.: А-а! Я помню. Дело вот в чем было. Это я вам объясню, иначе непонятно. Ламара сидела в комнате, которая принадлежала сектору Шведовой, но поскольку она ушла в другой сектор, значит, надо было это место освободить. Ну где освободить-то, куда деваться? И Михаил Викторович очень хитроумно придумал, что Ламару она прогонит, а ему сказать: «Панов, уходите из моей комнаты» (П. посмеивается), – у ней язык не повернется. И была такая рокировка сделана, действительно.
   П.: На следующий же день это ее место было занято. Какая-то сотрудница пришла очень рано…
   З.:…и уже села.
   П.:…и когда я сунулся на Ламарино место, глядь – а там уже сидят.
   Я.: Ну, и потом куда же вы, Михаил Викторович? Потом где же вы сидели?
   П.: Потом был временно бродягой. Потом как-то это утряслось.
   Т.: Ну университет вы вспоминаете добрым словом, Михаил Викторович? К университету как вы относились, к работе в университете?
   П.: Ну, я вначале работал плохо, а потом стал работать лучше. (Г. смеется.)
   З.: Нет, в каком университете?
   П.: В вашем.
   З.: Нет, это…
   П.: В Московском.
   Т.: В Московском университете, я имею в виду МГУ.
   П.: МГУ.
   З.: Я думала, что Михаил Викторович не про то подумал. Не в Институте русского языка, а в МГУ, да?
   П.: Да-да-да.
   Я.: Мне жалко, что Михаил Викторович все время говорит: «ваш Институт русского языка», «ваш университет». Где же его?
   П. (указывая на З.): Вот эта гражданка целиком прослушала мой курс фонетики.
   З.: Да, прослушала.
   П.: Вытерпела.
   З.: Нет, я бегала так же, как вы, с наслаждением, каждые… по-моему, это было по субботам, я ехала, слушала, потом часто мы вместе ехали обратно (туда обычно поврозь), с большим удовольствием, и для меня была просто радость и неожиданность…
   П.: Спасибо, Леночка.
   З.:…как Михаил Викторович читает, – я могу сказать, свободно, артистично, красиво, научно, интересно… весело, вот еще добавлю – и весело. Аудитория хохотала как сумасшедшая, все вообще там смеялись, хватались за животики, вместе с тем было интересно, научно, не было подыгрывания никакого, было свободно и легко.
   П.: Елена Андреевна!
   З.: Да.
   П.: Вы поместили мой портрет, спасибо за статью.[4]
   З.: Да.
   П.: Почему у меня всегда такой самодовольно-омерзительный вид? (З. смеется.) Галь, вы видели?
   Т.: Это в «Вопросах языкознания»?
   З.: Покажите.
   П.: Как будто я облизанный… (З. смеется.)
   З.: Ну, здесь очень плохо, потому что это ксерокс.
   Т.: Ну, это да, тут качество…
   Я.: Ну, это Михаил Викторович даже на себя не похож.
   З.: Ну как же?
   П.: Как будто меня корова…
   З.: Нет-нет-нет-нет-нет. Ну, это просто…
   П.:…не зараженная бешенством, облизала.
   З.: А вы знаете, что вчера был митинг в защиту свободы слова?
   П.: Да?
   З.: Да. И моя Люся, и Марк ходили туда. Собралось очень много народу.
   П.: Мои студенты об этом говорили, но я не совсем понял. Значит, это митинг в защиту свободы. Они торопились на него.
   З.: Свободы слова. Не просто свободы, а свободы слова.
   Я.: Ну, это за НТВ и вот… все-таки?
   З.: Нет, ну НТВ как бы рядом, но это вообще шире было, просто…
   Я.: Ну понятно, но вот…
   З.: Да.
   Я.:…все-таки как бы и НТВ.
   П.: Что вы сказали, Галя?
   Я.: Ну, по-моему, инициаторы-то все-таки НТВ?
   З.: Нет, инициатор…
   Я.: Нет?
   З.:…«Яблоко», «Союз правых сил» и НТВ – три организации.
   Я.: Ну, это вот в связи с проблемами все-таки НТВ, ну да, но шире, но…
   З.: Прекрасно выступал Явлинский. Я не знаю, вы слышали или нет?
   Т.: Я только фрагмент видела.
   З.: Он вообще человек довольно… ну, я бы не сказала, что он оратор, но тут он выступил действительно как оратор – хорошо по мысли и прекрасно, эмоционально и просто зажигательно.
   Я.: Вы по телевидению смотрели?
   З.: Я по телевизору слышала. Я оставалась дома, потому что я не в силах была идти, но я слышала больше, чем мои дети, которые пошли, потому что там было, говорят, до пятнадцати тысяч народу, очень много, и, конечно, было не слышно, так сказать, все. Вот.
   П.: Бедная Россия! Все еще она должна отстаивать… право на… свободу слова.
   Т.: Да. Вот так.
   Т.: Ну, мы должны поблагодарить Михаила Викторовича.
   З.: Михаил Викторович, спасибо!
   Т.: Спасибо вам большое!
   П.: Спасибо, что пришли, очень вы меня радуете. Валентина Федоровна, приходите к нам в гости не записывать (Г. смеется), а просто так.
   Т.: С удовольствием, спасибо. Дорожку мы с вами теперь проторили. Так что спасибо и вам, Елена Андреевна, за этот подарок.
   З.: Спасибо вам. Вы здесь просто главный деятель…
   П.: А я Валентину Федоровну очень полюбил, хочу с нею встречаться независимо от записи.
   Т.: (Смеется.) Михаил Викторович, спасибо вам. Взаимно, надо сказать, у нас любовь.
   З.: Да, я тоже Валентину Федоровну полюбила, и даже мой зять, который говорит: «Звонит дама с очень вежливым интеллигентным голосом».
   П.: А то, что я, Елена Андреевна, вас полюбил, это вы знаете, и ко мне будете приходить.
   З.: Я надеюсь, Михаил Викторович.
   П.: И то, что я люблю…
   З.: И Галю.
   П.:…эту умницу… Галину Борисовну, это она тоже знает.
   З.: Я такие слова, как Галя Якимчик, давно слышала.
   (Конец записи.)

3. Разговор М. В. Панова с В. С. Елистратовым. 1 марта 2000 г

   Беседа состоялась 1 марта 2000 года. Продолжалась она около двух с половиной часов. Первая часть беседы, посвященная в основном воспоминаниям Михаила Викторовича о пединституте, о его работе со школьниками и вообще проблемам школы, была напечатана в газете «Русский язык» (1–7 мая 2002, с. 11–16). Вторая часть беседы воспроизводится здесь.

   <…>
   В. Е.: Скажите, а вот формалистов в жизни вы видели?
   М. П.: Никого из них я не видел.
   В. Е.: Не получилось, да?
   М. П.: Я видел только книги.
   В. Е.: А Виноградова часто видели?…
   М. П.: Виноградов был… рядом со мной. Вернее, я рядом с ним. Часто был. Он меня пригласил в Институт русского языка. Разговор шел такой… Довольно долгий. Час он со мной на всякие темы говорил. Какие-то извлекал сведения обо мне. Потом говорит: «А вы в институте не хотите преподавать?» Пригласил в Институт русского языка. Я говорю: «Виктор Владимирович, я в трудном положении буриданова осла. Куда мне двинуться?» А он: «Ну, ладно. Пока подождем. Пока – Институт русского языка. А потом будет видно». А потом меня пригласили в университет. Но вот, значит… Виноградов совершенно был человек доступный вниманию простых людей, как я. Я-то кто был? Кандидат наук. И все. И тем не менее он был очень внимателен и чуток.
   В. Е.: А это правда, что он был человек ехидный?
   М. П.: Очевидно, по отношению к тем лицам, которые заслуживали ехидства. Он был очень человек справедливый. Вот. Он был смел. Ну, например. Какое-то заседание… Заседает вся эта дирекция Института русского языка, кто-то из членов Ученого совета… Вот… я там тоже был приглашен. И Виктор Владимирович предлагает какую-то работу. Протченко, цековская свинья, был заместителем этого самого… забыл. Цекист, навязанный Институту русского языка. Заместителем Виноградова был Ожегов, уважаемое лицо, человек не случайный в науке. Вдруг сообщение, что ЦК посылает в качестве заместителя Протченко… Сейчас же вдруг незаслуженно Ожегов снимается с должности. Но он был заведующим… И все… так что… Но все равно обидно! Вдруг ни с того ни с сего сняли! Дубина стала заместителем! И вот в ответ на предложение директора – какое-то начинание института… возглавить… Вдруг встревоженный Протченко (испуганно): «Это надо согласовать заранее с Ивановым!» Был в ЦК такой… Вы знаете Иванова?
   В. Е.: Нет. Ивановых много.
   М. П.: Иванова из ЦК.
   В. Е.: Нет.
   М. П.: Вы счастливый человек. Это был шеф в Центральном Комитете Института русского языка. И он как раз… Протченко по его предложению нам навязали. Это был действительно тип абсолютной тупости, абсолютной наглости. (Продолжая подражать испуганному Протченко) «Да, да, да… согласовать с Ивановым!» И тут Виктор Владимирович (гневно): «С Ивановым?!. А что такое Иванов?!. Иванов – это милиционер!!.» И тут… у него так… (делает крайне разгневанное лицо) «Мильтон!!!» – сказал он. (Смеется.) И вот когда мы расходились, один сказал: «Ну, Протченко сейчас же побежит доносить в ЦК». И мудрый Бархударов Степан Григорьевич сказал: «Не побежит. Доносчику – первый кнут. Он побоится». (Смеется.) Вот.
   В. Е.: А Ушаков?
   М. П.: Ушаков умер до того, как я начал заниматься лингвистикой.
   В. Е.: Ну, в конце 30-х…
   М. П.: Я мог видеть Петерсона. Но, к сожалению, не видел. Из формалистов я видел… Первое поколение формозовцев.
   В. Е.: Формозовцев?…
   М. П.: (не расслышав) Да. Ушаков… Дурново – я его, естественно, не видел. Он был уже уничтожен в лагере. Петерсон… Вот три великих. Ну, кроме того, Поржезинский, верный оруженосец Формозова…
   В. Е.: Как?…
   М. П.: (нерасслышав) …уехавший в 19-м году в Польшу. Все вот забывают Поржезинского, а это был самоотверженно преданный Формозову человек. Формозов читал лекции по готскому языку… Вот что значит 80 лет! Не Формозов, а Фортунатов! Совсем я…
   В. Е.: А то я сижу…
   М. П.: (очень энергично раскачиваясь и скандируя) Фор-ту-на-тов! Фор-ту-на-тов! Фор-ту-на-тов!.. Фортунатов читал лекции по готскому языку. Они не остались в виде связанного текста. Конспекты… Поржезинский их закон-спе-кти-ровал все! У него был такой дар. Устную речь он законспектировал, записал, отпечатал и дал на просмотр Фортунатову. Теперь у нас есть лекции Фортунатова, потому что их записал Поржезинский.
   В. Е.: Как с Соссюром история…
   М. П.: Да-да… Вот. Но зато я второе поколение застал. Моими учителями были Аванесов – официально (и неофициально он был настоящий учитель), Реформатский – неофициально, но он сам называл меня своим учеником и даже представлял: «Мой ученик Панов». И Сидоров. Я написал воспоминания о Сидорове, и поэтому сейчас я вам говорить не буду. Они будут опубликованы в сборнике о Сидорове. Вот. Я довольно часто ходил к нему в гости. Я расскажу об этом. Как я с ним познакомился. Ведь было время, когда Аванесов и Сидоров были во враждебных отношениях. Вы знаете, что они даже не здоровались друг с другом… Пришел я в МГУ. Там мой руководитель научный как аспиранта Аванесов. Я подошел. На диванчике сидит Реформатский. И Сидоров. С которым я был знаком, потому что я всегда его видел на кафедре и – еще студентом – всегда здоровался. Вот. Я подхожу к ним. Сидоров встает и уходит к окну. Тот как закричит, Реформатский (с нечеловеческим отчаянием): «Володя! Ну нельзя же так! Миша ни в чем не виноват!» (Смеется.) Сидоров повернулся на 180°, вот так (показывает), мы пожали друг другу руки. Он опять на 180° повернулся и все-таки ушел. (Смеется.) И всегда мы здоровались так… что он был страшно сух со мной. Как лазутчик Аванесова, значит, я у него был. А потом вышла книга 56-го года Аванесова. Аванесов мне рассказывал просто в личных беседах. Мы с ним говорили об этой книге. Я понял, что это действительно очень крупное событие в истории языкознания и в истории теории фонем. Но я эти взгляды не принял. Их не разделял. И, значит, об этом я и не скрывал… Скажем, говорил, что я ценю новые взгляды Аванесова как много открывшего горизонтов науки. Но мне они чужды. Владимир Николаевич вдруг подходит ко мне: «Я слышал, вы тоже не принимаете взглядов Аванесова». Сменил гнев на милость. (Смеется.) Вот. И вскоре после этого я довольно часто стал ходить к нему в гости. Вот об этом я написал в воспоминаниях. Вот.
   В. Е.: А следующее поколение?…
   М. П.: Следующее поколение я знал очень хорошо. Это мое поколение. (Смеется.)
   В. Е.: Какие фигуры там для вас крупные?
   М. П.: До крупных мы еще недоросли. Вот Захарова… (вспоминает). Вот видите!.. Ксения… Захарова… Каса… Нет, Касаткин – это моложе гораздо. Горшкова, с которой мы дружили когда-то. Когда я стал преподавать в МГУ, то мы довольно часто встречались и разговаривали. Она у меня в гостях была несколько раз. Кто еще? Видите… Это старческое. Фортунатова в Формозова произвел. (Смеется.) Формозов – это биолог. У него есть книжка «Записки следопыта». Она довольно хорошая. Так что я Фортунатова не обидел. Формозов тоже ничего. (Смеется.)
   В. Е.: А вот Толстой, Иванов?…
   М. П.: Толстой и Иванов – это не мое поколение.
   В. Е.: Нуда…
   М. П.: Они моложе. А с другой стороны, они не лингвисты. Они структуралисты. В чем различие между «москвичами» и структуристами, Владимир Станиславович?… Я вас правильно назвал? В чем различие между Московской школой и структуралистами? Легче понять, в чем общее. Они соссюровцы. То есть они смотрят на язык как на систему отношений. Соссюрианцы они. И в то же время фортунатовцы, потому что это же была идея Фортунатова. И бодуэновцы, потому что Бодуэн также исходил из этого. Структуралисты хотят все отношения в мире, какие возможны, понять как знаковые отношения. В мире существует колоссальное количество знаковых систем. И существуют законы знаковых систем. Например, означающее должно одновременно иметь свое означаемое. Они соотносятся как синонимы, антонимы… и так далее. Мы имеем целый ряд законов, о которых писал Соссюр. Фортунатовцы именно это же… исповедуют. Но у Фортунатова была особая точка зрения: что язык не такая знаковая система, как все другие. Она – особая система, с особыми законами. Теми, которые семиотические, общие, плюс свои. Например… Но это уже в развитие взглядов Фортунатова… Это то, что ввели Аванесов, Сидоров и другие. Существуют законы нейтрализации. Законы позиционных чередований. Законы нулевых единиц. Ну, нулевые единицы структуралисты тоже принимают… Между тем нулевые единицы в языке играют гораздо большую роль, чем во всех других системах. В одну фонему фортунатовцы включают, например, фонему… Ну, вы пропали, Владимир Станиславович…
   В. Е.: А, нуда, понятно… Слово «фонема» прозвучало…
   М. П.: Потому что я как сел на фонему (смеется)… Так вы меня и не отгоните от нее… Так вот фонема <о> реализуется звуком [о], звуком [ö] между мягкими, звуком [а], звуком [и э], звуком [ы э]… «шорох, ш [ы э] роховатый»… И нулем. Ни один фонолог ни одной школы с этим не согласится. Потому что все остальные школы – кто явно, кто исподтишка – признают, что фонема должна иметь во всех своих кренах акустическое сходство. Если [а] – то что-то все-таки вроде [а]. То есть они (торжественно и стуча в такт словам ладонью по столу) не отряхнули со своих ног прах ничтожного эмпиризма! Когда все-таки исподтишка под понятие фонемы подсовывают звук, звуковой тип. Только московская школа последовательно приходит к мысли, что фонема – это отношение! Какой-нибудь… [том], [тλма]… Это в известных позициях абсолютно безысключительно! Раз позиционное чередование, значит, они различительны быть не могут. Значит, они друг другу не различители – они члены одной фонемы. Вот в чем корень отличия фортунатовцев в этом отношении. В параллели с ОПОЯЗом. Есть замечательная работа Эйхенбаума в журнале «Печать и революция». Эйхенбаум прочел этим… марксистам… Там был Скворцов-Степанов, всякие… Коган… Всякие там… Может быть, Свердлов и прочие марксюги. Прочел лекцию «Что такое формализм?» И он начал с того, что неправильное название – «формализм». «Мы не изучаем форму, мы изучаем все в литературе. Мы – спе-ци-фи-ка-торы! Мы замечаем, чем литература спе-ци-фич-на и отличается от всего прочего. Это прямая параллель к Московской лингвистической школе… Изучается самостоятельность. Для формалистов, для литературоведов это было очень важно, потому что они тоже отрясли прах со своих ног… Вот. Я бы назвал этих других „отрясатели“. Потому что они отрясают прах со своих ног – чего? Лингвисты – прах эмпирических воззрений. Это, между прочим, не мешает им заниматься именно наиболее плодотворно экспериментальной фонетикой. Поскольку в фонему входят разные звуки, надо их тщательно изучить. И Розалия Францевна занимается в своей фонетической лаборатории замечательно точным изучением звука. Именно она-то и есть „москвич“, потому что ей важно знать, какие именно звуки составляют позиционные чередования, то есть входят в одну фонему. Так вот значит – отрясти с ног прах приземленного отношения к языку, когда материя важна, а не отношения. Для того чтобы знать отношения, надо знать, какие материальные объекты соотносятся. Но не они сами важны, а они важны как члены системы отношений. То есть фонемы.
   В. Е.: Я боюсь вас рассердить… Но хочу сказать одну вещь. Для меня фонема была всегда абсолютно платонической сущностью, понимаете?
   М. П.: Ну, это совершенно верно!..
   В. Е.: То есть вот «пещера теней»… Звуки – тени фонемы, эйдосы…
   М. П.: Конечно, это система идей, отношений! Конечно, она… фонема не имеет никаких акустических параметров. Скажи я, что <о> – огубленная фонема. Какая же она огубленная, когда она представлена неогубленными единицами?! Что бы ни сказал – все будет неверно. Совершенно правильно. Конечно, фонема есть абстракция. А формалисты – это отстаивание языковой системы как внутренне самостоятельной, как внутренне, в языке только существующей. И формалисты-литературоведы такого же типа мышления. Все время орали: литература развивается под влиянием классовых отношений! Это вот вульгарные социологи… Под влиянием политики. Под влиянием идеологии. Под влиянием указаний партии. Все время слуга, все время на побегушках… Формалисты возмутились тем, что… каждому ясно и понятно, что искусство са-мо-сто-ятель-но и ничему не служит. Оно специфично. Оно само в себе, самодостаточно. И вот Эйхенбаум говорит: «Мы – спецификаторы». И он объяснял этим обалдуям-марксистам, что такое учение формалистов. Они изучают образную систему, изучают систему идей, претворенных в произведении. Вот я все надеюсь, что у меня будет аспирант, мальчик, который… Мальчики-аспиранты отличаются энергией. Когда он пойдет в Ленинскую библиотеку, он посмотрит 12-е номера журнала «Печать и революция». И там по оглавлению за год найдет, где, в каком году, в каком номере напечатана беседа Эйхенбаума с литературоведами-марксистами. И для себя, и для меня ксерокопирует. Это не переизданная статья Эйхенбаума. Она гениальна!.. Он, понимая умственную недостаточность марксистов, им объяснял все это страшно популярно и, так сказать, ничего не требуя, чтобы они знали дополнительно. Но – любопытная деталь. Друг к другу марксюги обращались «товарищ»… «Товарищ Скворцов-Степанов», там… «Товарищ Ольминский»… Эйхенбауму они: «Гражданин Эйхенбаум!» Честное слово! Все-таки, во-первых, это хамство. А во-вторых, до какой степени они чувствовали, что это… не по ним все это! Им противоречит. На самом деле это был совершенно иной подход к литературе. Но вот, значит, меня привлекли ОПОЯЗовцы именно тем, что они были людьми с достоинством. Мы живем в стране, где самый главный порок – отсутствие чувства собственного достоинства у людей. Возьмите пьянство беспробудное, возьмите мат беспробудный, стремление друг друга оскорбить непременно. Выключите, я сейчас насчет мата… (Диктофон выключен. Михаил Викторович рассказывает историю о том, как один высокопоставленный начальник оскорбил подчиненных, используя соответствующие выражения. И как однажды ему ответили в соответствующих выражениях. История очень смешная. Жалко, нельзя напечатать). А профессиональное чувство достоинства! Когда все эти литературоведишки говорят: «В свете требований Центрального Комитета все наши литературные организации должны перестроить свою работу! Вы в своих художественных произведениях должны отразить великие высказывания Никиты Сергеевича!» – это отсутствие чувства достоинства. Профессиональное чувство достоинства допускает только одно: то, чем я занимаюсь, бесконечно важно, ценно, и я в своих воззрениях не подчиняюсь никому, кроме своего объекта изучения. А мой объект изучения, в свою очередь, он совершенно самостоятелен и представляет величайшую ценность, потому что он приносит людям радость и счастье. Ни одного человека нет такого, который прочел бы какую-нибудь басню Крылова и перестал бы врать, и перестал бы воровать, но это… Басни Крылова почему радостны? Да по языку своему родному радостны! По меткости характеристик, по наблюдениям! Ничему они не учат кроме того, что они учат любить русский язык и любить искусство. Вот все… Теперь я точно устал, Владимир Станиславович…
   В. Е.: Спасибо.
P. S.
   Когда запись была закончена, я сказал Михаилу Викторовичу, что, если он не возражает, я могу разыскать для него статью Эйхенбаума, о которой он упомянул. Михаил Викторович ответил так: «В таком случае это будет самая счастливая весна моей старости». Михаил Викторович был неподражаемо куртуазен. Напомню, что запись делалась 1 марта. Через некоторое время я отослал ему статью и получил письменную благодарность, которую воспроизвожу полностью:
   «Дорогой Владимир Станиславович! Огро-о-омное спасибо за Эйхенбаума. Читаю – не могу начитаться! Какая ясность и глубина мысли! И великолепная (в стиле барокко) рама: громоздкая, витиевато-глупая „критика“ „марксистов“-„литературоведов“. (Кавычек на них не напасешься.) Радовался этой статье долго и неистово. Посылаю Вам книжку своих стихов.
   М. Панов.»
   И я – радовался книжке стихов М. В. Панова. «Долго и неистово».
   В. С. Елистратов

В.С. Елистратов (Москва). Панов: к метафизике языка и личности (комментарий к диалогу)

   Обстоятельство первое. Масштаб и структура, или, если угодно, тональность, личности исследователя должны совпасть с масштабом и структурой (тональностью) личности М. В. Панова. Например, так, как М. М. Бахтин «совпал» с Франсуа Рабле. Глубинно (метафизически) Рабле и Бахтин, несмотря на кажущиеся различия, очень схожи. (С параллелью «Бахтин – Достоевский» сложнее. Но это отдельный разговор.)
   Обстоятельство второе. Должны совпасть все те же масштабы и тональности эпох, в которые жил М. В. Панов и будет жить исследователь «глубинных структур» его личности. Потому что, как это ни банально, эпоха выражается через личности. Эпохи личностны. Когда поэт сказал, что «большое видится на расстояньи», он имел в виду, в частности, это. Прибегая к предыдущему сравнению: «кроваво-карнавальная» эпоха 20–30 – 40-х годов XX века, которую пережил Бахтин, более чем созвучна не менее «кроваво-карнавальной» эпохе, в которую жил Рабле. Об этом, например, убедительно писал Н. Турбин.[5] Писал, опять же, скорее эмоционально, чем «систематически».
   Дело не в том, что современники М. В. Панова, среди которых немало людей «масштабных» и «созвучных» ему, не могут его понять. То, что М. В. Панов глубоко понимаем, свидетельствует данный сборник. Дело в Эпохе. Даже чисто «технически». Во второй половине XX века идеи и личность М. В. Панова и благодаря, и вопреки специфике эпохи были широко востребованы. Благодаря – потому что существовала отлаженная и вполне эффективная система лингвистического и гуманитарного образования, в которой М. В. Панов занимал видное место (достаточно вспомнить аншлаги на его спецкурсах в МГУ), и потому что труды ученого печатались достаточно большими тиражами и входили в списки обязательной литературы для студентов-филологов.[6] Вопреки – потому что существовала официальная идеология, которой М. В. Панов не то чтобы противостоял. Скорее, он ее презирал. Так или иначе, М. В. Панов был «отдушиной» для окружающих, таким же «глотком свободы», как С. Аверинцев, Ю. Кудрявцев и другие.
   В конце XX века и в начале века нынешнего, и это приходится со стоической горечью признать, М. В. Панов – скорее достояние «цеха», чем широкой публики. Десятки тысяч студентов-лингвистов, будущих специалистов по какой-нибудь «лингвистике и межкультурной коммуникации» не только не знают, кто такой М. В. Панов, но и не слышали, что такое, например, фонема или Московская школа фонологии. Все это (и многое-многое другое) просто «не проходится» в вузах. «Коммуникативистика» (я тоже не очень хорошо понимаю, что это такое) «проходится», «культурная антропология» (судя по всему, есть, соответственно, и «некультурная антропология») тоже «проходится», а М. В. Панов – нет.[7] В целом же о «тональности» нынешней эпохи умалчиваю: боюсь слишком эмоционально выразиться.
   Одним словом, «открытие» М. В. Панова неизбежно в будущем. Потому что он там нужен. И прежде всего в силу специфики той самой «метафизики языка и личности» ученого, освещение которой заявлено в данной статье. Сразу оговорюсь: употребление слова «метафизика» не есть претензия на некие недоступные другим головокружительные глубины. Это обычный философский ракурс, не более того. Термин «личность» употреблен здесь преимущественно как лингвофилософский, хотя без «аллюзий» к социологии и психологии обойтись нельзя.
   Традиционно, как известно, в философии метафизика как наука о «сверхчувственных принципах и началах бытия»[8] противопоставляется диалектике как «учению о наиболее общих закономерных связях и становлении, развитии бытия и познания и основанному на этом учении методу мышления».[9] Типологически метафизика противопоставлена диалектике так же, как, например, язык в лингвистике противопоставляется речи. Если смущает термин «метафизика», его можно (в рабочем порядке) заменить термином «онтология». Онтология, как и метафизика, – «общие сущности и категории сущего».[10] Иногда онтологию отождествляют с метафизикой, иногда считают ее частью, но для нас это не принципиально.
   Любой лингвист понимает, что система языка эволюционирует, хотя и медленно, но, изучая синхронный срез, он как бы становится «метафизиком». Изучая же историю языка (диахрония) или актуальные речевые реализации системы, он становится «диалектиком». Можно сказать, что история языка – это своего рода «большая лингвистическая диалектика», изучение же стихии речи, «тенденций» и т. п. – «малая лингвистическая диалектика». Понятно, что этим двум диалектикам друг без друга не обойтись. Хотя часто они делают вид, что друг друга не замечают. Структурализм, «разведя» синхронию и диахронию, словно бы создал некие правила игры, при которых «метафизики» и «диалектики», занимаясь разными вещами, не должны встречаться. Русская лингвистика конца XIX–XX века (Ф. Ф. Фортунатов и И. А. Бодуэн де Куртене) с самого начала заговорила о том, что, хотя у «диалектиков» и «метафизиков» разные компетенции, тем не менее друг без друга им не обойтись. Характерная черта русской лингвистики – философский, я бы сказал, подспудно религиозный синтетизм. И это закономерно, поскольку существует теснейшая связь между русской лингвистикой XX века и русским Серебряным веком. По моему глубокому убеждению, наша лингвистика есть неотъемлемая часть нашего Серебряного века.[11] Кроме того, в силу сложившихся обстоятельств, серебряный век русской лингвистики просуществовал на несколько десятилетий дольше. Можно сказать, он продолжается до сих пор. По крайней мере, М.В.Панов – человек Серебряного века. Прежде всего своей синтетичностью.
   Наверное, если выбирать на чисто интуитивном уровне между словами «метафизик» или «диалектик» применительно к имени М. В. Панова, то как-то сразу больше склоняешься к определению «диалектик». Действительно, сам стиль этого человека (поведения, устной и письменной речи,[12] реакций и т. д.) скорее «диалектически динамичен», чем «созерцательно статичен». Проблемы, которые он изучал, терминология, которой он пользовался и которую вводил в научный обиход, казалось бы, скорее сродни диалектическому Огню-Логосу Гераклита, чем «неизменному и шарообразному» миру элеатов-метафизиков. Сами семантика и стилистика терминов говорят о многом. Антиномии развития системы языка, позиционная морфология и вообще постоянный интерес к динамике и нюансам позиционных мен на всех уровнях языка (введение понятия «эквиполентная оппозиция» и т. д.), функциональная социология, динамика развития жанров речи, диалогизм, движение системы русского языка к аналитизму[13] и т. д. – все эти термины, за каждым из которых целая сфера научных интересов, всё это скорее «диалектика», чем «метафизика».
   И все же, рискуя вызвать массу возражений, я настаивал бы на глубинно метафизической сущности личности М. В. Панова. Выдающийся «диалектик», М. В. Панов – еще более выдающийся «метафизик».
   М. В. Панов сформировался как ученый в недрах Московской фонологической школы. И нельзя не согласиться с тем утверждением, что «обобщение идей Московской фонологической школы в виде целостной концепции, отражающей ее состояние в 60 – 70-х гг., осуществлено М. В. Пановым».[14] Сюда можно было бы добавить, что в 80 – 90-е гг. М. В. Панов активно переносит основные (по сути не только лингвистические, но и философско-лингвистические) идеи М. ф. ш. из фонологии на другие уровни.[15]
   Суть, «сердцевина» концепции М. ф. ш. – учение о фонеме. Неслучайно во время записи (см. приведенный в данном сборнике диалог с ученым) М. В. Панов, произнеся слово «фонема», тут же иронично добавил: «Ну, вы пропали… <…> Потому что я как сел на фонему… так вы меня и не отгоните от нее…».
   М. ф. ш. в отличие от «ленинградцев» («петербуржцев») и «пражан», вкладывает в фонему, на мой взгляд, глубочайшее метафизическое содержание. «Московская» концепция фонемы – глубоко «платоническая».[16] Фонема, которая имеет множество реализаций, – своего рода идея, «эйдос», «дух» (можно назвать ее и более «приземленно» – «абстракцией», «отношением», как и назвал ее М. В. Панов во время записи, но это не меняет сути). «Ощутить» фонему нельзя, можно «ощутить» лишь ее воплощения. «В фонему можно только верить». Эта «вера в фонему» по своему духу близка ко многим, казалось бы, совершенно «идеалистическим» учениям Серебряного века, например учению В. С. Соловьева о Софии, которое (на этот раз осознанно) ведет свою родословную от Платона и платонизма. Концепция фонемы, которую полностью разделял и страстно проповедовал М. В. Панов, будучи полнокровной научной (т. е. вроде бы «метафизической» концепцией), тем не менее глубоко идеалистична и метафизична. Московская фонология – «лингвистический извод» объективного идеализма, т. е. веры в нечто неизменное, вечное, находящееся вне нас. Именно поэтому она (московская фонология), по словам М. В. Панова, «отряхнула со своих ног прах ничтожного эмпиризма» (см. диалог).
   И здесь есть еще одна важная составляющая личности М. В. Панова.[17]
   Ученый настойчиво сближал фортунатовцев и формалистов (тоже «продукт» Серебряного века). При этом подчеркивая, что «формалисты» – неверное название. Верное же – «спецификаторы» (определение М. Эйхенбаума). Что это значит? Это значит, что формалисты-спецификаторы ставят перед собой одну глобальную задачу: определить, в чем специфика искусства по сравнению с другими областями человеческой деятельности. Фортунатовцы же в отличие от «других» структуралистов ставят своей задачей определить и отстаивать специфику языка как знаковой системы по сравнению с другими знаковыми системами. И там, и там – культ специфики, уникальности, неповторимости. Чрезвычайно русская идея! Созвучная идеям Ф. Достоевского, Н. Розанова, «цветущей сложности» К. Леонтьева и др. М. В. Панов (отдавая должное) не мог не принять, например, «семиотического глобализма» в науке, как не мог принять и перенесения идеологических схем на искусство вульгарными социологами. И очень характерно, что от разговора о фонеме, фортунатовцах и «спецификаторах» он тут же переходит к разговору о достоинстве личности («самостоянии», как говорил Д. С. Лихачев), о «профессиональном» чувстве достоинства и о национальном языке: «Профессиональное чувство достоинства допускает только одно: то, чем я занимаюсь, бесконечно важно, ценно, и я в своих воззрениях не подчинюсь никому, кроме объекта изучения. А мой объект изучения, в свою очередь, он совершенно самостоятелен и представляет величайшую ценность, потому что он приносит людям радость и счастье. Ни одного человека нет такого, который прочел бы какую-нибудь басню Крылова и перестал бы врать, и перестал бы воровать… Басни Крылова почему радостны? Да по языку своему родному радостны! По меткости характеристик, по наблюдениям! Ничему они не учат кроме того, что они учат любить русский язык и любить искусство».
   «Метафизику» М. В. Панову, глубоко осознававшему глобальные, интегральные законы языка, был, тем не менее (а вернее – именно поэтому), свойственен культ специфичности, «самости», будь то та или иная сфера человеческой деятельности, сфера национального или сфера личного. Именно М. В. Панов первым, еще в 60-е гг., веско выдвинул идею разработки методов описания речевого портрета личности и осуществил идею, развернув ее в «Истории русского литературного произношения XVIII–XX вв.». «Специфичное» же может существовать только в условиях свободы, свободного диалогизма. Отсюда, в частности, и отстаивание М. В. Пановым взгляда на языковую норму в наши дни как на «выбор», а не как на «запрет».[18]
   Культ «личного», неповторимого и специфичного при отчетливом видении единой метафизической глубины мира и веры в нее – может быть, все это и есть подлинная сущность интеллигентности.

4. Разговор М. В. Панова с Е. В. Красильниковой и Л. Б. Парубченко. 10 декабря 1998 г

   Запись, компьютерный набор и подготовка текста к печати Л. Б. Парубченко.
   Оригинал хранится в Институте русского языка им. В. В. Виноградова РАН.
   М. В. – Михаил Викторович Панов.
   Е. В. – Елена Васильевна Красилъникова.
   Л. Б. – Любовь Борисовна Парубченко.

   М. В.: <…> В свой университет когда писал заведующей кафедрой, сказал, что Вы совершили подвиг – переписали лекции. И я возгорелся желанием доделать эту книгу. Потому что, конечно, книжка – это одно, а лекции – другое, там кое-что изменить, очень многое добавить, но Вы меня вдохновили на эту работу. Чтобы получилась книжка. Может быть, не «Лингвистика и преподавание русского языка», а просто «Преподавание русского языка», а там из содержания они увидят, что есть еще и лингвистика.
   Л. Б.: У меня эту книгу уже многие читали, многие учителя читали (я авторские права Ваши ставлю все время под угрозу), студенты читали и слушали. Вы знаете, она очень нужна, эта книга, я это поняла.
   М. В.: Спасибо. А вот я сейчас хочу ее доделать. Стал смотреть свои методические материалы, я же всю жизнь их собираю… Ох, я боюсь Вашего шевеления на этом стуле, лучше вот сюда…
   Л. Б.: Нет-нет, все нормально.
   М. В.: Так вот. Всю жизнь все собираю, и вдруг стал рассматривать, и заметил там любопытные вещи. Ну вот, например. Приходит учитель, новый учитель, в новый класс, знакомится с учениками. Ну, как всегда, он строгость напускает, спрашивает, проводит опрос, чтобы узнать, каковы знания. Говорит: «Что такое существительное?» – Ученик: «Слово, которое изменяется по родам, числам и падежам». – Учитель: «Вот слово стол. Измени по родам». – Ученик отвечает быстро: «Парта!» (Смеются.) Началась игра. Я думаю, после этой игры дети хорошо запомнили, что существительное не изменяется по родам.
   Приходит он на следующий день, учитель этот, в класс, спрашивает: поезд – как женский род? Ученик, в ус не дуя, говорит: «Электричка!» (Смеются.) А потом говорит, что мы узнали, что это называется тематические группы слов. Иначе говоря, приемы введения веселого духа на уроке русского языка очень могут быть разнообразны.
   (Пауза)
   И вы, отчаянные люди, чаю не хотите!
   Е. В.: Нет, обязательно выпьем. Просто надо паузу, у нас уже столько перемен.
   Л. Б.: Михаил Викторович, знаете, чем в Ваших лекциях студенты оказались покорены? Они слушали несколько лекций в курсе истории преподавания русского языка в школе, ну, и когда фонетику изучают, я тоже даю им про историю Московской фонологической школы слушать… Вот я даю им слушать Ваши лекции, потом мы с ними беседуем. И самое сильное впечатление на них произвело, даже неожиданно для меня, – они были поражены тем, что Вы очень хотите, чтобы студентам было ясно, о чем Вы говорите, что Вы очень об этом заботитесь, постоянно…
   М. В.: Это очень редкий случай! (Все смеются.)
   Л. Б.: Да! Я из этого заключила, что не все лекторы так себя ведут с ними…
   Е. В.: Абсолютно!
   Л. Б.: И они были вот этим потрясены. Несколько раз мне говорили: как он заботится о том, чтобы поняли, чтобы студенты поняли! А второе – они знаете еще чем потрясены? Они были потрясены тем, что Панов любит студентов.
   М. В.: Честно вам скажу: люблю! (Смеются.) Вот ко мне ходят студенты разных выпусков. Вот сейчас выпуск, были один раз студенты православного университета. После того, как они у меня несколько часов пробыли, я чувствую себя помолодевшим. На самом деле. И сил прибавляется, и, в общем, и жизнь все-таки неплохая: если были сомнения, то они исчезли.
   Л. Б.: Михаил Викторович, а можно я Вам вопросы буду по лингвистике задавать? Потому что есть вопросы, на которые мне никто не ответит.
   М. В.: Если я знаю. Потому что… вопросы есть, на которые ответить нельзя.
   Л. Б.: Вначале у меня вопрос про Пешковского. Вы в статье «Московская лингвистическая школа. 100 лет» Пешковского не назвали в числе «москвичей».
   М. В.: Это ведь очень сложный вопрос. Я думаю, что его надо называть в Московской школе. Он фортунатовец, он близок ему. Но в последних работах он стал очень сильно пропагандировать Потебню, и у многих появилось такое впечатление, что он отошел от Московской школы к потебнианцам.
   А в чем это сказалось? В том, что Потебня был психологист, то есть он думал, что язык – это особый способ мышления, то есть это тема психологии. У нас было три больших ученых-психологиста: это Потебня, это Бодуэн, это, наконец, Поливанов. А потом пришла Московская школа и начала с борьбы против психологизма. Это очень любопытно.
   Почему Потебня был психологист? Вот почему. Идея Потебни – то, что язык течет. До него компаративисты Востоков, Буслаев – строгие законы, соотношения строгие между славянскими языками: одна эпоха, другая эпоха, между ними – границы. Старославянский язык один, соотносится таким-то образом с русским языком, с другими. Получилось так, что все в клетки заключено. Строгие закономерности, строгие квадраты таблиц.
   Потебня сделал колоссальный шаг. Уже у Буслаева значительное влияние именно исторического взгляда: вот было то, а стало так. У Потебни язык все время течет. Его спрашивают: что такое – я имею в виду в работах, конечно, спрашивают – что такое предложение? А сказать, что такое предложение, невозможно. В разных языках по-разному, в разные эпохи по-разному, и даже у разных людей предложение наполняется разным содержанием. Его, скажем, спрашивают: а что такое вид глагола? А вид глаголов – это неясно. Потому что в XII веке одно, в XVI веке другое, а у нас третье. Ну, и что у него не спросят…
   Е. В.: Такая мудрость глубокая, да?
   М. В.: Это глубокая мудрость! Что язык непрестанно течет. Язык есть какое-то решето, сквозь которое протекает, язык – несколько решет, и, перетекая из одного решета в другие, он представляется каплями одними – то более крупными, то более мелкими…
   А как ему доказать это? Как обосновать, что язык – непрестанное течение? А он сказал, что так же, как мысль непрестанно течет и мысль все время меняется: человек думает, он новые доказательства приводит, новые факты, одни факты сталкиваются с другими… Мысль есть непрестанное действие, работа. Вот он и на язык смотрел как на непрестанное действие, аналогичное мышлению. Поэтому он был психологист, считал, что надо рассматривать язык как психологическую деятельность.
   При этом он выиграл одно очень важное. Во-первых, новый взгляд сам по себе был плодотворен когда-то, а с другой стороны, он первый заметил, что в разных говорах гласные изменяются по-разному. Ну, например, в русском языке: гълава, хъдуном, а в каком-нибудь там говоре NN по-другому, другое решето, а в каком-нибудь еще третьем говоре по-другому гласные изменяются. Гласные все время преобразуются, они протекают сквозь решета диалектов. Получается так: единый взгляд на язык – как то, что постоянно изменяется и зависит от физической деятельности человека, от возраста, от того, какое мышление в каждом регионе, чуть ли не в каждом говоре – в общем, он был психологист.
   Дальше пришел Бодуэн. Он стал высказывать мысли совершенно непривычные. Ну, например, вот эти самые [гълава]: в ударном – [о]: г[ó]ловы; [а] – в первом предударном: г[а]лов; во втором предударном – г[ъ]лова – [ъ]. А почему? Как можно в одну фонему объединить столь разные единицы: [о], [а], [ъ]? Это и сейчас многие не признают, а тогда это был просто, я бы сказал, скандал в честном лингвистическом семействе! Как это так? Объединяет в одну единицу то, что совершенно непохоже! И Бодуэн отвечал: в сознании это объединяется. Мы должны обратиться к сознанию говорящих, а в сознании объединяется все, что чередуется позиционно. Как бы ни было, по-разному ни произносились, вообще, как бы единицы ни изменялись, но если они в сознании единство, они единство в языке.
   Для него, значит, совсем по-другому встал психологизм. Надо было обосновать новые идеи, доказать, что объединяются в одно целое совершенно непохожие единицы. Раньше, как там ни говори, это было все-таки представление натуралистическое: звуки объединяются, потому что похожие, формы объединяются, потому что они имеют общее значение, омонимы различаются с полисемией, потому что омонимы не имеют общего значения, а полисемия имеет общее значение – то есть речь шла о сходстве. Обычном, примитивном сходстве. О элементарном наблюдении.
   А Бодуэн показал, что в языке есть очень неэлементарные связи. Как доказать, что эти разные факты надо объединить? Он обращался к сознанию. В сознании говорящего они объединяются. Спросите человека грамотного, но не филолога: голова – какие там гласные? – О, о, а. – Почему о? – Потому что у него в сознании это. Почему там, скажем, не слышат, что кость с мягким [с'] произносится? Какое же там [с'] – мягкого знака-то нету! Потому что объединяет кость и косточка – в сознании у него объединено. И тысячи таких примеров! Горсть – нет, здесь всегда будет мягко. Кость – косточка – мягкое [с'] и твердое [с] размещаются позиционно, объединяются – где? Функционально, можно сказать, а функция отражается в сознании. В сознании объединяются единицы, функционально тождественные. Вот Бодуэн.
   И кроме того, у Бодуэна была еще одна важная причина: он разделял синхронию и диахронию, не менее твердо, чем Соссюр. Так-то у него этих терминов не было – синхрония и диахрония – забыл я, вылетело из головы, у него какой-то другой термин. Делит факты, соотносящиеся в одно время друг с другом, – и факты меняющиеся. А как? Критерий того, что это к одной системе относится? – Есть в одном и том же сознании. Вот кричали: как можно избавиться от буквы ять, это особый звук, вот он дифтонгично произносился! – В сознании современного говорящего есть это дифтонгическое ять? Нет, в современный язык тянется то, что было когда-то. Значит, вот требование строгой синхронности выдвигал как такой критерий. Синхронно то, что есть в сознании говорящего в определенную эпоху.
   Ну и наконец Поливанов. Во-первых, как ученик Бодуэна де Куртенэ и как человек, занимающийся орфографией, он подхватил идеи Бодуэна де Куртенэ о том, что в сознании есть – значит, надо отражать в письме. А то, что в письме не отражается – возьмите вон, взял он тему, которую все мы с вами любим, – ошибки. Человек, если его специально, искусственным правилом не научить, где ять, он делает бесконечно ошибки. Почему? У него в сознании нет разграничения ять и е.
   После этого пришел Николай Феофанович… правильно я его имя называю? Вот до чего я постарел…
   Л. Б.: Яковлев?
   М. В.: Яковлев.
   Л. Б.: Феофанович.
   М. В.: Николай Феофанович, да. Он взял этот самый… пику тореадора – и пошел на психологизм. Говорит: психология – это не лингвистика. Психология летуча, колеблется, у разных людей по-разному. И самое главное, в эпоху начала материализма, марксизма у него был довод: это субъективизм в языкознании. Психология у всех разная, а язык один для всех. Поэтому надо освободиться от психологизма. И фонема – это не то, что объединяется в сознании, а фонема то, что объединяется в языке. Путем че-ре-дований. Вот Яковлев начал антипсихологизм.
   Это подхватил Рубен Иваныч Аванесов, Владимир Николаич – они все антипсихологисты. И так как они узрели у Пешковского какую-то, я думаю, очень незначительную, склонность к психологизму, они Пешковского вывели за, они его не упоминают обычно в составе учеников Фортунатова.
   М. В.: Но я думаю, это была все-таки кампания, которая прошла. Сейчас вопрос о психологизме не стоит, сейчас мы опять можем говорить: надо учитывать психологию учащегося – не потому, чтобы мы отказывались от взглядов Бодуэна де Куртенэ, Аванесова, Сидорова. Так что можно считать, я бы Пешковского считал «москвичом», и только из страха перед учителем Аванесовым я его не упоминаю иногда. (Смеются.)
   Л. Б.: Михаил Викторович, а почему – я, может быть, в этом неправа, но вот я читаю литературу 30-х годов – мне показалось, что Пешковского ругают больше всех. Или это не так? А если так, то почему именно Пешковского? Его до 50-х, еще в 55-м году ругали, как имя такое вот…
   М. В.: Пешковского, его не ругали, а с ним спорили. Спорил Сергей Осипович Карцевский, ну, и многие другие. Я думаю, что с ним спорили именно когда он… Человек скажет, не предвидя из сего никаких последствий, что ученики воспринимают какие-то формы как… Ах, воспринимают какие-то формы как – о-о-о! это отступление! Они считали, что… во-первых, он по поколению гораздо старше. Вот. А старшие, например я, все любят рычать на младших, например на вас (смеется).
   Л. Б.: А он своей смертью умер, Пешковский, в 33-м году?
   М. В.: Что?
   Л. Б.: Как умер Пешковский?
   М. В.: Лег в постель, (со смехом) а встать не смог (все смеются).
   Л. Б.: Да? (Смеется.) Понятно.
   М. В.: Нет, его никто не репрессировал, <…>.
   Л. Б.: Не успели. Михаил Викторович, а как правильно… (снова смеются) как правильно говорить: основную принадлежность или основную принадлежность слова?
   М. В.: Наверно, основную принадлежность.
   Л. Б.: Основную, да? Михаил Викторович, а вот теперь у меня вопрос, который я вам два года подряд боялась задавать; думаю, скажет: совсем ничего не знает, а еще фонетику читает. Вопрос вот какой. Михаил Викторович: что такое позиционный ряд фонемы. Ну, допустим, вот фонема (а). Вот у нее позиционный ряд вот такой: <а>: [ρ] // [á] // [ä] // [и]… и так далее. А как тогда быть с единством морфемы? Потому что вот, допустим, вот этот звук: [а] и этот звук: [и] – они ведь не встретятся в одной морфеме…
   М. В.: Они встретятся в одной морфеме. Пять – …нет, не это. Сел – сидя – сяду: это чередование не позиционное, потому что это чередование именно морфонемное, да, Леночка?
   Е. В.: (Кивает головой.)
   Л. Б.: Ну, вот я хочу сказать: вот это: [а] между мягкими и [а] между твердыми – не встретятся в одной морфеме. А почему тогда…
   М. В.: Посадка – сядь. (Улыбается) Но это редкий случай. Ну, я думаю, что… важно вот что. Что есть, значит, пять и [п'и]тм – попарно их соединять можно. Посадка – сядь. Попарно их можно свести к сильной позиции под ударением между твердыми.
   Л. Б.: Ну, а вот посадка – и сиди: они почему попадут в одну фонему?
   М. В.: Они встречаются не в одной позиции, они чередуются с [а], которое… ведь никто не говорит, что эти звуки должны в одной позиции встречаться, они должны позиционно чередоваться. А эти звуки позиционно чередуются. Знаете, когда [а] и [и] будут в одной и той же морфеме? Это в каких-нибудь аффиксах. Какой-нибудь чужак – вот суффикс – ак.
   Л. Б.: Босяк.
   М. В.: Бос'[а]к. О бос'[ш]ке. Бос'[ä]ческий. Вот: бос'[ä-ä-ä-]ческий1 Вот они могут встречаться все в одной морфеме. А позиции у них будут разные. А какое-нибудь окончание – ами и – ну, это уже нахальный обман: – ам – дательный падеж и – ами творительный. Если вы скажете вот: плечами – (утрируя): плеч[ä-ä-ä-]ми (Е. В. и Л. Б. смеются), а какое-нибудь там ногам – [ä] и [а] чередуются. Ну, правда, это разные падежные окончания, так что это не в одной морфонологической позиции.
   Л. Б.: Михаил Викторович, а какой фонемный состав у слова след[уш':]гш? Кто след[уш':]ий?
   М. В.: Вот так, значит. Если вы след[ущ]ий связываете со словом следует…
   Л. Б.: Не связываю.
   М. В.: А есть вариант: след[yjy]щий. Такой есть. Значит, все-таки есть полное произношение этого слова и краткое. И если след[yjy]щий, тогда… Вот для меня все-таки следовать – это связывается со словом следующий. Но если не связывается, тогда следующ– есть корень. Если следующий не тот, кто следует, а тот, кто за мной.
   Л. Б.: То есть для вас связывается со следующий, да?
   М. В.: Связывается. Кто за вами следующий? Раз за вами – значит, очевидно, следовать за кем-то. А без за вами – это сокращенный оборот.
   Л. Б.: И тогда получится, что здесь две нулевые фонемы, да? В произношении? Мы же след[уш':]ий говорим.
   М. В.: Да. Если след[уш':]ий?
   Л. Б.: Да, след[уш':]ий.
   М. В.: Тогда, значит, они факультативно бывают нулевыми. А если зануда говорит: след[y-jy]щий! (утрируя) – то они у него проясняются. У него два фонемных варианта этого слова.
   Л. Б.: Понятно. Михаил Викторович, а вот еще два вопроса у меня. Мы с Еленой Васильевной ехали и говорили. Она говорит, что очень трудно аспирантами руководить, что она лучше бы лекции читала. Я хотела бы Вам вопрос задать: вот как Вы руководите дипломниками, как Вы руководите аспирантами, что они у Вас пишут все, и пишут хорошие работы?
   М. В.: Вот в прошлом году, Вы помните, эта неблагодарная моя дипломница, и я поступил так же неблагодарно – я фамилию ее забыл. Она писала на тему: «Переводы Катулла в русской поэзии». И даже не пришла, и не сказала «спасибо» после защиты. Да. Ну, и я решил ей отомстить – я ее фамилию забыл.
   Но мы с ней, наверное, раз двадцать встречались. Она приезжала, привозила переводы Катулла. Причем так как я латынь в студенческие годы знал на «хорошо», а сейчас знаю на «минус пять» – не на единицу, а гораздо меньше, так у нее был второй руководитель, который проверял ее переводы с латинского на русский. А дальше мы с ней беседовали. Она очень девочка была хотя неблагодарная, но работящая, она нашла, она взяла десять стихотворений Катулла, и каждое стихотворение в пяти, шести, семи переводах. И она эти переводы сравнила: что ближе к тексту латинскому, что дальше, чем вызвано отдаление, какие есть тенденции в переводах – ну очень интересная работа.
   И вообще дипломники в прошлом году один раз всего приехали, вот. Нет…
   Е. В.: Курсовые они писали.
   М. В.: Курсовые. Они мне просто сами написали и принесли. Спасибо, оказалось, что ничего написали, и я им поставил пятерки, по-моему, заслуженно. Вот я так и руководил: поставил им отметки. (Смеются.)
   Е. В.: Ну, это зависит от человека.
   М. В.: Что?
   Е. В.: Я говорю, зависит от студента: кто хочет получить, тот получает. Кто не хочет, ну…
   М. В.: Вот, значит, сейчас мне две, нет, одна, не знаю точно, моих дипломницы, не дипломницы, а курсовики, так их можно назвать, курсовые работы, – я им пожаловался, что есть страшно редкая книжка, автора ее я не помню, я им назвал – «Методология творчества Мейерхольда». И вдруг они позвонили Гале Якимчик, сказали, что они эту книжку нашли. Ну, я надеюсь, они ее не загонят (Е. В. смеется) и мне все-таки когда-нибудь отдадут? Но, может быть, и загонят. Но вот я ожидаю, что все-таки они будут ездить. Это для Катулла надо было ездить бесперечь туда-сюда, туда-сюда, а так – три-четыре раза приехали, и все.
   Е. В.: Ну, курсовые часто пишут сами.
   М. В.: Я хочу им, когда они приедут, что-нибудь спеть, и тем самым привлечь, чтобы они еще раз приехали (смеются).
   Л. Б.: А как Вы с ними беседуете? Ну, пусть не курсовики, пусть постарше кто-нибудь, дипломники, аспиранты… Они Вам приносят текст, и Вы его читаете, и после этого Вам есть что сказать, да?
   М. В.: Мы сначала беседуем. Вот это непременно надо о чем-то сказать, чтобы они знали, в каком направлении двигаться. Вот так я жестом Ленина направляю (смеются), а они потом начинают в разные стороны двигаться. Что-то хорошо написали, потом надо все-таки несколько раз приехать, чтобы получилось.
   Л. Б.: Михаил Викторович, а можно задать совсем нахальный вопрос: а вот Вы сами как пишете? Допустим, статью, у вас какая манера работы?
   М. В.: Я крохобор! Что бы я ни читал, я обязательно что-нибудь выписываю. Причем мне многие говорят: но тогда это – прервать наслаждение чтением, я не могу читать стихи или прозу художественную и все время думать: не пойдет ли в это, не пойдет ли туда. А вот меня эти перерывы не лишают удовольствия.
   Я вдруг читаю: и мы с ней вместе часто плакивали. У меня сейчас же ушки на макушке: ага, у меня есть картотека с суффиксами – ива– многократное. Плакивали я сейчас же выписываю. Вот собирается большой материал, потом я вижу, что уже с этим материалом можно уж чего-то делать, раздумывать, и начинаю пасьянсы раскладывать: вот это к этому, это к этому. Так получается иногда. А иногда не получается.
   Л. Б.: Хорошо. Спасибо.
   Е. В.: Но это один тип работы. А вот, скажем, про членимость слова, степени членимости как Вы?…
   М. В.: Я каждое слово спрашивал: ты как членишься?! (Смеются) Вот. А (нрзб. пример) какая-нибудь говорит: а я не членюсь. Я сейчас же его на карточку.
   Л. Б.: Понятно. (Пауза) Михаил Викторович, а Вы… вот я не знаю… Вы подарите мне сборник стихов с автографом?
   Е. В.: Да!
   М. В.: Я этого очень хочу! (Е. В. и Л. Б. смеются) У меня такое впечатление, что я Вам уже много раз ее дарил…
   Л. Б.: Нет, еще ни разу!
   М. В.: Ну, это значит, я в уме подарил. Сейчас я… одну минутку… (подписывает).
   Конец записи

Из писем Панова к Л. Н. Булатовой

I
   Три письма из четырех, помещенных в первой части, посвящены словарю терминов Московской лингвистической школы (МЛШ), который задумал и начал осуществлять Михаил Викторович. Из трех писем датировано только второе (май 1973 г.), но все они, как это ясно из их содержания, написаны на протяжении небольшого промежутка времени, одно за другим.
   Обе эти работы упоминаются в четвертом письме (янв. 1997 г.) как актуальные задачи, стоящие перед участниками лингвистического кружка, организованного М. В. Пановым (причем ответственным за словарь назван Л. Л. Касаткин). Но при жизни Михаила Викторовича ни один из этих замыслов не был реализован.
   Между тем потребность в обзоре идей и деятельности МЛШ сохраняется и даже усиливается, так как эта школа продолжает успешно развиваться: растет число ее приверженцев, расширяется сфера применения ее идей. Хочется надеяться, что публикация писем М. В. Панова будет способствовать возобновлению в той или иной форме работы в этом направлении.
   Письма М. В. Панова о МЛШ интересны не только своим содержанием, но и своим стилем: раскованный синтаксис, свободное словотворчество, шутка среди серьезного рассуждения, призванная еще сильнее подчеркнуть мысль (см., например, придуманные автором названия словарных статей).
   Дорогая Лидия Николаевна!
   Мы думаем в одном направлении.[20] Вы правы: для словаря надо запастись материалом с большим запасом. Не знаешь, где найдешь, где потеряешь. Те высказывания, которые на первый взгляд кажутся неважными, могут в общей связи приобрести большое значение. При дальнейшем отборе выяснится.
   Словарь терминов или лингвистический словарь? Образец остается тот же, что был выбран с самого начала: И. Вахек.[21]
   Пути могут быть такие: либо дифференциальный словарь, либо «сплошной». В первом случае отбирается то, что отличает «москвичей» от разных других; во втором – берем все, что образует единую систему московских взглядов, хотя бы в иных клетках этого организма было сходство с другими лингвоорганизмами. Думаю, что верен второй путь. Общепризнанное положение, попадая в систему московских взглядов, начинает светиться. И хорошо светится! Пусть, например, у ВНС[22] определение прилагательного дано «как обычно» (как и у NN, GG, из Тюмени и Конотопа, не «москвичей»). Но рядом с определением наречия – немаркированной категории, соотнесенной с маркированной, т. е. с прилагательным, – это обычное определение оказывается обновленным и получившим особое, «московское» содержание.
   Но тут есть и опасность: не набить бы словарь тривиальностями. А то скажут: фу, московская школа! Поистине школа вся вылезла из школьного учебника. Я думаю, что здесь, действительно, не найдешь общего правила; в окончательном тексте будет виднее – придется ориентироваться на чувство такта и на другие, столь же уязвимые и неопределенные. Поэтому-то важно коллективно просмотреть текст; и на какой стадии? Когда цитаты будут еще не рассыпаны алфавитно, а собраны в тематические разделы (напр., «Грамматика» и т. д.).
   О форме изложения. Я думаю, и здесь Вахек показал пример. Кроме цитат (которые должны, конечно, быть преобладающим материалом), может быть и своесловное[23] изложение. У Вахека есть. Или: своесловное переходит в цитату.
   Надо уже подумать о строении статьи в словаре. Заранее обсудить. Прошу Вас, внимательно. Здесь Ваше мнение мне очень важно.
   План статьи:
   I. Название.
   Важная часть! Я бы хотел обойтись без чопорности. Как Вахек. Например, назвать так: «Падеж. Инвариантность значения?» (и цитата из «Очерков по морфологии праславянского языка» ПСК[24]). Или даже так: «У падежа – инвариантное значение? О-го-го!» Плохо, что надо помещать на букву «У». М. б. лучше так (на букву – «О»): «Ого-го! У падежа инвариантное значение?» Может, и не так, но озаглавливать надо, по-моему, посвободнее. Без надутости.
   П. Далее суть. Цитаты или пересказы (в крайнем случае). Эта часть может быть разбита на подчасти (1–2 – 3-я), на «версии». Если у разных «москвичей» разные истолкования понятия и рискованно говорить, что они совместимы, что они тавтологичны или уточняют друг друга. Могут быть ведь и разные мнения, хотя и в пределах одной школы.
   III. Третья часть короткая. Такая, например: «По-другому: В. Н. Сидоров, А. Б. Шапиро». Это значит: известно, что BHG и АБШ изложенный взгляд не разделяли. По существу, и это указание на особую «версию», но нам могут быть неизвестны мотивы неприятия таких-то взглядов, точные критические формулировки. Не желая делать ответственными за определенное мнение всех «москвичей», надо дать оговорку. Напр., фонологические взгляды РИА не приняли BHG, ААР, ПСК,[25] надо как-то это отразить. Не будет ли предложенная здесь форма бестактной? нелепой? или, напротив, дубово-настырно-прямолинейно-лобовой? обидной?
   IV. Надо дать связь понятий. Каждое (или некоторые) понятие связать с более общими и – иногда – с более частными. Напр., при статье «Аканье» надо дать такие слова: «См. Нейтрализация фонем. См. Система фонем. См. Слабая позиция».
   Это – путь вверх.
   Другим шрифтом – путь вниз. Например: в статье «Нейтрализация фонем» надо указать ряд других статей, в том числе «Аканье». Это путь вниз, к частному случаю.
   V. Но как-то надо показать и иные связи, не вверх и вниз, а просто сопоставительные, «изоморфные», показывающие, что разные вопросы решаются на тех же основаниях. Например, в той же статье «Падеж. Инвариантность значения?» я бы дал какое-то советование: «Посмотрите, ведь и у фонемы (в ряду ее реализаций) нет инвариантности (акустической) общности. Почему бы ей быть у значений падежной формы в разных словосочетаниях?» Или как-нибудь более степенно это сказать.
   Нужны мосты, показывающие, что решение одного вопроса однотипно с решением другого. Это не путь вверх (к большему отвлечению) и не путь вниз (в сторону большей конкретности), а вбок. Здесь еще много надо додумать.
   VI. Мне кажется, надо петитом, отступя, дать ссылку на мнения других школ. Вахек часто невнятен, потому что неясно, против каких недодумств направлено то или иное положение «пражцев». Скажем, к статье «Категория состояния? Ни боже мой!» дать оттолк: «См. иную трактовку (с иных позиций? в других лингвистических направлениях?)…» – и ссылка на ЛВЩ и ВВВ.[26]
   VII. Красивая виньетка должна заканчивать статью. Но эта часть необязательная.
   Очень хочу знать: как бы Вы предложили компоновать статью? Какие части?
   Рад я, что Вы разметили ПСК-ву книжку.[27] И я разметил. Вот прекрасный случай проверить, насколько объективен выбор! Знай я, что Вы размечаете, нипочем бы не стал сам размечать. И Вы бы так же, я думаю. Потому что здравомыслящим людям свойственно лениться и отлынивать. Но раз судьба сама послала нам возможность проверить себя – ведь хорошо?
   Вы бы не могли прислать мне, Лидия Николаевна, книжку ПСК-а с Вашими отметками? Я бы вернул, п. ч. у меня эта книга есть. И послать мне ее совершенно безопасно. В каком-нибудь благонамеренном, кожистом, надежном конверте. А я через неделю в том же конверте – ее Вам назад.
   (Конец письма, не связанный с темой словаря, опущен. – Л. Б.)
   Ваш М. Панов.
   Дорогая Лидия Николаевна!
   Благодарю Вас за ПСК.[28] Ваша разметка помогла мне. Теперь все это стукается на машинке.
   Подбираю другие тексты ПСК – и значение его трудов все растет для меня – растет, хотя я всегда знал о том, что Петр Саввич – замечательный ученый. Вот еще одна польза, которая могла бы быть от лингвистического словаря МЛШ, – те, чья подлинная величина только предполагалась, обнаружатся во весь свой великанский рост (я бы еще раз хотел повторить: необычность, яркость ПС была для меня всегда ясной, и все-таки…).
   М. П. V-73
   Анкету бы, а?
   Дорогая Лидия Николаевна!
   Страницы ААР и ПСК из Travaux[29] я переснял и Вашу разметку перенес. Очень рад, что Вы мне помогаете, и надеюсь на продолжение вспоможения.
   Сейчас я хочу подготовить грамматическую часть словаря и просить ААР и РИА посмотреть, вычеркнуть лишнее, добавить недостающее (я думаю, надо дать некоторые заглавия словарных статей без текста, со знаком вопроса – пусть решают, надо ли давать эти статьи, и, если надо, пусть напишут текст).
   Сделано вот что:
   1. Размечен (с Вашей помощью) труд ПСК о грамматике, его книжка; разметка вся перепечатана на машинке (как ряд неозаглавленных цитат).
   2. Так же поступлено с «Введением» ААР[30] (перепечатано на машинке).
   3. Размечен текст «Очерка» 1945 г.,[31] его грамматической части; готов для перепечатки на машинке.
   4. Так же поступлено с «Глаголом» ПСК (и его «Введением») в «Морфологии» МГУ (1952 г.).[32] Как освободится машинистка, перепечатаю.
   5. Просмотрены учебники для техникумов Аванесова – Сидорова;[33] там, по-моему, взять можно очень немногое. Эти страницы (где все-таки возможно взять) пересняты в Ленинской библиотеке.
   Остается: поиск разных статей и их разметка. Если попадется Вам под руки что-нибудь такое важное – Вы бы карандашик в руку и пометили, где важное.
   Всегда целиком Ваш
   М. П.
   Дорогая Лидия Николаевна!
   В этом, новом, 97-м, двенадцатимесячном году у нас, дятлов,[34] ух дел! ух дел!
   Первое – написать учебник для 7-го класса. У Вас долг – «Рассказ о русских народных говорах». Вышла очень хорошая книжка Кармаковой и других,[35] в нашем учебнике рассказ о диалектах будет, конечно, гораздо короче (в печати страниц 10–15, не больше), но ведь по интересности он не должен уступать книжке! Второе – словарь терминов Московской лингвистической школы. Здесь хозяин Л. Л. Касаткин. «Он жезлом правит, чтоб вправо (влево, прямо, наискосок) шел!» И опять трудов много, не перечесть… Ничего! Без трудов мы бы захирели в одночасье.
   Третье – большое полотно «Московская школа сегодня». Вы уже дали хорошую часть в эту книжку, надо еще… И всех, Лидия Николаевна, давайте взбадривать! В смысле напоминать и шпынять. Нужна такая книга, а то невежественный недотепа заявит: московская теория фонем – это-де устарело, уже много-де нового есть.
   Желаю всем нам всласть потрудиться…
   Ваш МВП (Письмо приводится в сокращении)
II
   Из двух писем, публикуемых в этой части, датировано только одно. О времени написания другого можно лишь сказать, что оно также приходится на период работы над монографией «Русский язык и советское общество». М. В. Панов писал эти письма будучи в командировках. Его отношение к городам, где он находился, и то, как выражено это отношение, очень характерно для Михаила Викторовича.
   Дорогая Лидия Николаевна!
   Мы бы и остались в Алма-Ате, такая она хорошая, да все друзья в Москве, а без них жисти нет.
   А какая в Алма картинная галерея! Там Борисов-Мусатов, Рерих, Головин, К. Коровин, Малявин, Бакст, Добужинский… Просто прекрасная галерея. Мы втроем (Е. А., ДН[36] и я) так в нее крепко вместились, что потом пришлось с трудом друг друга из нее вытаскивать.
   На улицах снегу! На улицах деревьев! Прекрасная конструктивная архитектура. Любезные (и частично нахальные) алмаатинцы. Прекрасные, чистые горы в снеговых нахлобучах. Нет, ей-богу, командировки полезны и двигают вперед…
   Заседания на конференции были скучноваты и дали в общем немного. Но завязаны деловые отношения с некоторыми русистами и обеспечено распространение нашего вопросника…
   Скоро вернемся в Москву и будем снова заниматься русским языком и обществом. Здесь это как-то не удается…
   Передайте мой привет Софье Владимировне, Елене Васильевне, Ирине Борисовне.[37]
   С уважением М. Панов. 23. XI. 62
   Дорогая Лидия Николаевна, посылаю Вам хорошего Вламинка. Он в подлиннике хорош, а репродукция его, конечно, портит.[38]
   Я ленинградсгвую вовсю, поглощаю его целыми кусками. Притесняю ленинградских участников темы,[39] пользуясь тем, что их профсоюз мне не указ, а до московского далеко. Большую часть времени провожу у эрмитажного Матисса. Хорошо жить на свете! В Ленинграде это особенно ясно.
   С уважением М. Панов.

Н.А. Еськова (Москва). Из моей переписки с Михаилом Викторовичем Пановым

   Переломным моментом было следующее письмо, отмеченное чертами оригинальности и по форме, и по содержанию.
   Оно написано крупным старательным почерком Н. Е. Ильиной. Над написанным ее рукой «Дорогая» сверху почерком М. В. Панова надписано:
   Глубокоуважаемая Наталья Александровна!
   Нам было бы дорого, если бы Вы пришли на обсуждение работы В. А. Редькина 25 декабря в 11 час.
   Мы хотели отложить это обсуждение до Вашего возвращения из отпуска, но Рубен Иванович гонит нас в хвост и в гриву. Он присоединяется к нашей просьбе и даже выражает робкую надежду, что увидит Вас на этом заседании.
   Мы все тоже были бы рады Вас видеть и слышать.
   Ваши друзья
   18 дек. 1969 г.
   Своим отрицательным отзывом я, очевидно, помогла отменить докторскую защиту В. А. Редькина в Институте русского языка. (Где-то в другом месте защита состоялась.)
   В награду я получила от М. В. Панова новогоднее поздравление (с 1970 г.) на открытке с изображением кузнечика, играющего на скрипке перед «аудиторией», состоящей из божьих коровок. К пожеланию «счастья, успехов в науке и всего остального» добавлено: «На открытке нарисовано, как Вы выступаете на обсуждении диссертации В. А. Редькина».
   В последующие годы переписка несколько раз возникала по разным поводам, быстро прекращаясь. Я сохранила не только письма МВ, но и копии своих ответов. Решаюсь на публикацию, переступая через опасения, что меня можно обвинить в нескромности, ибо в письмах МВ много похвал «в мой адрес». Но и в этих оценках находит выражение неповторимое своеобразие моего корреспондента, чем и ценны его письма. К тому же наша переписка лингвистически содержательна и может представить интерес для «историка науки XXI и ел. веков» (см. ниже письмо МВ).
   В 1976 г. я получила по почте анкету о Московской лингвистической школе с таким письмом.
   Глубокоуважаемая Наталия Александровна!
   Буду Вам очень благодарен, если Вы ответите на анкету о МЛШ – на те вопросы, которые сочтете интересными и близкими Вам. Анкета – в помощь историку науки XXI и cл. веков.
   С уважением М. Панов
   Очень интересно ответили ААР, ПСИ, ЛНБ, КВГ и др.
   XI 76
   Расшифровываю «для ясности» достаточно прозрачные «буквенные аббревиатуры»: А. А. Реформатский, И. С. Ильинская, Л. Н. Булатова, К. В. Горшкова.

   Я написала, что не в состоянии ответить ни на один вопрос, так как не понимаю, что такое МЛШ, и спросила, надо ли вернуть текст анкеты.

   Следующее полученное мной письмо явилось ответом на этот мой отказ и на посланный по почте последний машинописный вариант «Печальной повести о j-ике» (сделанный специально для шуточного сборника к 75-летию Рефор матского).
   Глубокоуважаемая Наталья Александровна!
   Спасибо за йотик. Он все хорошеет и хорошеет раз от разу.
   Анкету Вы, конечно, можете оставить себе на память.
   Хотя Ваш ответ и лаконичен («МЛШ нет!»), но исчерпывающ и впечатляющ. (Эва какие краткие причастия я стал употреблять! С чего бы это? Не к добру!)
   Ваш М. Панов
   А все-таки она хорошая! (Школа)
   III 77
   «Печальная повесть о j-ике» теперь опубликована в книге: Семиотика, лингвистика, поэтика. К столетию со дня рождения А. А. Реформатского. М., 2004. Там рассказана многолетняя «история» этого «произведения», над «совершенствованием» которого автор много работал; первый вариант М. В. Панов «опубликовал» в далеком 1953 г. в стенгазете «Языковед», которую выпускал в Горпеде вместе со студентами.
   В «Russian linguistics» 9 (1985) – номере, посвященном 50-летию А. А. Зализняка, напечатана моя статья «К морфологии русского императива». В начале 1986 г. я послала оттиск по почте М. В. Панову и не сразу получила подтверждение, что мое заказное отправление благополучно достигло адресата. У меня сохранилась копия текста с просьбой подтвердить оное получение, в котором представляют интерес два постскриптума.
   P. S. Меня очень интересует Ваше мнение о примечании 9.
   P. P. S. Если Вам интересно иметь отзыв об орфоэпическом словаре W. Leh-feldt'a в «Russian linguistics» 9 (1985), могу прислать (у меня есть лишний экземпляр).
   Н. Е.
   Ответное письмо.
   Дорогая Наталия Александровна!
   Спасибо за статью. Прочел внимательно, подумал и еще буду думать над ней. Стиль статьи Ваш: пристальнейшее внимание ко всем деталям языка, предельная точность в описании его и неожиданные повороты мысли.
   К сноске о зализняковом о – отнесся с повышенным вниманием. Поди ж ты! Углядел! Ай да Зализняк!
   Буду Вам очень благодарен, если Вы мне пришлете германскую рецензию на «Словарь». Нет ли сведений о других малодоступных рецензиях? Я бы попытался их разыскать в Ленинской библиотеке и ксерокопировать – для Вас и для себя.
   В окошке у меня лето. Зеленое, лис'т'венное*). Хорошо!
   А у Вас?
   С уважением
   Панов М. V86
   *) Назло С. Н. Боруновой произношу мягко.
   Примечание 9 относится к словоформам повелительного наклонения мусори, сахари и выброси, выстави с «дактилическим» акцентным рисунком, способствующим появлению неударной флексии – и. Приведу его полностью.
   «Это появление в заударной части словоформы через слог после ударения флексии – и вместо ожидаемой нулевой интересно сопоставить с некоторыми фактами из области фонетики. Исследуя древнерусскую рукопись XIV века, А. А. Зализняк обнаружил в говоре этого памятника явление усиления второго заударного слога. Подтверждение возможности такой ритмической организации заударной части слова (с усилением через слог) он нашел у других авторов – в диалектологических исследованиях О. Брока и в наблюдениях М. В. Панова, относящихся к особенностям строения заударной части слова в литературном языке (см.: Зализняк А. А. Противопоставление букв о и в древнерусской рукописи XIV века «Мерило Праведное» // Советское славяноведение. 1978. № 5. С. 40–68; ссылки на О. Брока и М. В. Панова см. на с. 55)».
   Перед следующим моим письмом вышла из печати рецензия МВП в «Вопросах языкознания» (1986. № 2).
   5. VI. 86
   Дорогой Михаил Викторович!
   Посылаю обещанную рецензию.
   Из прочих откликов представляет интерес рецензия в «Die Welt der Slaven». Я надеюсь, что в издательстве «Русский язык» сделают ксерокопию и на Вашу долю.
   Но главная задача – ксерокопировать… Вас. ВЯ, оказывается, не продаются и не покупаются. Есть, конечно, надежда на оттиск, но, во-первых, по моим наблюдениям, оттиски появляются – с поистине академической оперативностью – лет эдак через пяток, а во-вторых… вдруг Вы станете дарить по алфавиту и мне не хватит?
   Когда я стану счастливой обладательницей Вашей рецензии и смогу над ней поразмыслить, я, возможно, выскажу некоторые соображения. А пока (уже целый месяц) радуюсь. Еще раз убедилась в Вашей способности содержательно хвалить (содержательно ругать – куда проще!).
   Да, вспомнила, что на обсуждении словаря Караулов заинтриговал рецензией «из-за океана». Кажется, он туда (за океан) едет или уже уехал. Может, привезет?
   Ответное письмо.
   Дорогая Наталья Александровна!
   Спасибо за присыл рецензии. Она написана дельно и мне понравилась. Видно, с мозгом этот немчура Лефельдт.
   Само собой разумеется, как только «Вопр. яз-ия» отвалят мне оттиски моей рецензии (отваливают ли их в этом журнале?), я Вам первой его, оттиск-то, и пошлю.*)
   Вы главная созидательная сила этого словаря.
   Но дни, к сожалению, уже уменьшаются. Осень стоит за углом. Беда! Придется терпеть.
   Ваш Панов МВ VI 86
   *) Примечание. По иронии судьбы я получила этот оттиск… почти через «пяток лет». Привожу дарственную надпись.
   Дорогой Наталье Александровне уважительно
   Панов М.В.
   Мой старый долг.
   1990.
   Не комментирую.

   Мое следующее письмо.
   Дорогой Михаил Викторович!
   Посылаю обещанную ксерокопию еще одного отзыва. Он хоть и по-немецки написан, но не немчурой.
   Мне больше всего понравился последний абзац*) и то, что рецензенты обратили внимание на слоновость в одной из записей Яхонтова (но не их предложение включать в словарь окказионализмы!). Не иначе это потому, что рецензия из Варшавы. (Кстати, я заметила, что эту запись Яхонтова норовят сейчас заводить без строфы**), которая, как, очевидно, считают, может изменить к худшему отношение к нам поляков – будто это возможно!) Вообще безобразник этот поэт-интернационалист: «разных прочих шведов», «в авто насажали разных армян» – ну куда это годится?
   Появление этой рецензии было неожиданностью. Может, предстоят еще другие?
   P. S. Постарайтесь быть не таким дальновидным и порадуйтесь еще лету!
   P. P. S. Рецензенты поняли буквально грубый ляпсус нашего титульного листа в первом издании, где указание количества слов дано тем же шрифтом, что и подзаголовок, и получилось: произношение, ударение, грамматические формы… такого-то количества слов! (вот она – энциклопудия). А как Вам понравилась опечатка в Вашей рецензии? Подумать только, 635 тысяч слов! Не везет с указанием количества!
   4. VII.86
   Примечания
   *) Содержащий похвалу языку и стилю теоретических статей, качеству корректуры и полиграфии издания и предсказывающий основополагающее значение «Орфоэпического словаря» для культуры русского языка.
   **) Строфы «Стихов о советском паспорте», начинающейся словами: «На польский – глядят, как в афишу коза».
   Ответное письмо.
   Дорогая Наталья Александровна!
   Спасибо за рецензию Н. Перчиньской и З. Салони. А как они догадались, [что – зачеркнуто] dass N. A Es'kova in dem Autorinnenkollektiv die fuhrende Rolle gespielt hat? По чутью или с помощью населения?
   Отзыв серьезный, но менее интересный, чем рецензия Лефельдта. Приятно, что есть немцы, которые разбираются в русской орфоэпии и грамматике.
   Вопрос о «счетных формах» очень интересен и дискуссионен. Падежные ли это формы, т. е. образуют ли они особый «счетный» падеж? Это было бы несомненно, если бы мы, следуя по пути Р. О. Якобсона («художники чего-то ищут в снеге» – «вороны чего-то ищут в снегу»), нашли формы битов – бит, граммов – грамм в одном и том же контексте, и притом они бы имели разное грамматическое значение.
   Примеры типа: «это прибор для определения ватт (числа ватт)» – «определение омов, ваттов найдете в любом учебнике физики» – неубедительны. А лучших, пожалуй, и не найдешь. Итак: особый падеж или не особый? Очень возможно, что это позиционные вариации одной и той же падежной формы.
   За Маяковского я бы заступился. «И разных прочих шведов» – это ведь с точки зрения тех, которые «не повернув головы кочан». Что-то вроде несобственно-прямой речи.
   «Насажали всяких армян»… Но, ведь Вы сами знаете, армяне на самом деле бывают разные. Есть очень красивые. Это, наверное, и хотел сказать Маяковский.
   С уважением Панов M.B.
   VII 86
   К сожалению, не помню почему, получилось так, что я не ответила на это письмо. И не объяснила, что насчет Маяковского просто валяла дурака… А МВ так серьезно все воспринял и так постарался «защитить» поэта. Насчет «разных армян», впрочем, неубедительно…

   В марте 1998 г. Е. В. Красильникова передала мне следующее письмо. Сохраняю авторскую орфографию.
   Дорогая Наталья Александровна!
   Сейчас я сдаю в печать работу, в библиографии к которой хочу дать список трудов, особенно хороших. Вы привыкли писать особенно хорошие работы. Но разыскать их и найти библиографические справки мне сейчас не в мочь (я стал невыездной и невыходной). Я бы был Вам очень благодарен, если бы Вы написали мне, библиографически достаточно, названия 4–6 – 8 Ваших работ по морфонологии и грамматике, особенно важных с Вашей точки зрения, и, несомненно, с моей*). Таких как «К интерпретации некоторых фактов русской глагольной морфологии» (1989).
   Очень хотелось бы дать библиографию, которая состояла бы сплошь из изюма, по морфонологии и морфологии.
   МП
   *) Мнения о качестве Ваших работ у меня и у Вас, как Вы знаете, совпадают.
   В ответ я послала список своих работ (пять из них вошли в библиографию) и в начале 1999 г. получила «Позиционную морфологию русского языка» с дарственной надписью: «Наталии Александровне с глубоким уважением. М. Панов. 99». Привожу (с купюрами) свое письмо от 18.03.99.
   Глубокоуважаемый Михаил Викторович!
   Благодарю за книгу.
   К сожалению, мне не близка ее общая концепция. Никак не могу поверить в существование московской лингвистической школы (к которой меня норовят причислять). Не убедили меня в существовании таковой и прошедшие конференции, в организацию которых вложила так много души Ваша верная помощница и моя подруга Леночка Красильникова.
   С интересом отнеслась к библиографии, которая, как Вы мне писали, должна «дать список трудов, особенно хороших». Удивилась, не найдя в ней книгу, являющуюся самым значительным вкладом в изучение русской морфологии во второй половине уходящего века. Спохватилась: так это же потому, что она «не московская»! Но тут же удивилась вторично, найдя в списке Морфологию, в значительной степени «списанную» с означенного труда (причем списанную… не без ошибок). Я имею в виду, как нетрудно догадаться, книгу А. А. Зализняка и морфологический раздел Грамматики-70 Могла бы подтвердить свою оценку рядом примеров*) []
   Желаю успеха Вашей книге
   Р. S. [не привожу мелкое замечание]
   Р. Р. S. К вопросу об оценке собственных работ Я решила «взять на вооружение» одно высказывание Вашей однофамилицы Закончив первые две главы будущих «Спутников», она писала близкой знакомой «Мне они нравятся Это очень нагло писать так' Но, по-моему, просто бестактно подсовывать людям то, что самой не нравится, правда'»
   Р. Р. Р. S. [тоже мелочь]
   *) Примечание [Из первоначального варианта моего письма, сохранившегося в компьютере, МВ был послан сокращенный текст, но в этой публикации уместно привести материал, подтверждающий мою оценку Грамматики-70]
   Так, из параграфа 957 следует, что все прилагательные на – ый (кроме каждый и счетных прилагательных) имеют краткие формы' Этот параграф воспроизводит списки ААЗ на с 98–99, но у него специально оговорено, что речь идет о формальных правилах, не учитывающих реальное наличие / отсутствие кратких форм, в Грамматике-70 оговорка отсутствует
   Параграф 908 воспроизводит списки ААЗ для второго родительного (с 282–283) – с заменой обратноалфавитного порядка прямоалфавитным, опять-таки игнорируются оговорки ААЗ о трудности установления круга таких слов и о неизбежном элементе субъективности, когда дело доходит до приведения точных списков
   [Приписка в письме МВ о книге «Хорошо ли мы знаем Пушкина?»]
   Благодарю Вас за письмо о моей «Позиционной» Как здорово современное поколение умеет на компьютере печатать! А я ковыляю своим старческим почерком МП
   В начале 1999 г. вышла моя маленькая книжка «Хорошо ли мы знаем Пушкина?» Михаилу Викторовичу я подарила ее примерно с такой надписью: «Дорогому…, который (по слухам) не любит Пушкина».
   Большой и приятной неожиданностью было письмо, которое привожу лишь с одной купюрой (опускаю обращение).
   Какую чудесную книгу Вы написали! Вся проникнута любовью к Пушкину, проницательной и глубокой' В книге везде чувствуется именно проницательность любящего человека
   Пушкин мучителен тем, что он весь захватан руками равнодушных «Пушкин – наше все» – эти слова А А Григорьева используют затем, чтобы самодовольно не любить русскую поэзию И так драгоценно встретить живое преклонение нет-нет, не преклонение, а живую преданность Пушкину
   В Вашей книге не только внимательная «заметливость» знатока Пушкина, но и ревнивое стремление уберечь его от равнодушного губошлепства толпы В эти мрачные дни, когда приближается двухсотлетие и когда велико неистовство черни (норовящей поцеловать Пушкина то в животик, то в задок), такая отрада вдруг узнать, что есть люди, по-настоящему любящие поэта – действительно великого на все века. Это редкость – любить АСП!
   Не согласен, пожалуй, с одним: с Вашим пониманием образа Татьяны. По-Вашему, она – героиня двух ошибок. И притом книжных ошибок. Я думаю, что этот образ гораздо значительнее.
   Радуюсь Вашей книге, радуюсь разносторонности Вашего таланта.
   Спасибо!
   М. Панов
   Привожу свое ответное письмо. Купюра вначале касается «обыгрывания» обращений.
   Дорогой Михаил Викторович!
   Большое спасибо за письмо. Оно занимает первое место среди доставивших мне радость реакций на мою книжечку. Я давно оценила Ваше умение содержательно хвалить и тепло реагировать на вышедшие книги. (Много лет назад Сан Саныч давал мне прочесть Ваше очень теплое письмо по поводу, очевидно, одного из «Введений», которое произвело на меня большое впечатление.)
   Похоже, я не так уж далека от истины в своей дарственной надписи (которую писала не без робости). Все-таки удивительна Ваша фраза «Это редкость – любить АСП!» Редкость – не любить его, но он совсем не нуждается в том, чтобы быть любимым поэтом, он выше или вне этого понятия. Я хочу даже не предложить ответ на модный во все времена вопрос «За что вы любите Пушкина?», а попытаться сформулировать, почему он занимает такое исключительное, ни с чем не сравнимое место среди всех литературных любвей и пристрастий. Причина этого – в почти неправдоподобном приближении к совершенству, чем он и пробуждает в большинстве людей те самые «чувства добрые». Известно, что Пушкин – едва ли не единственный автор, которого невозможно пародировать. В самом деле, как можно пародировать совершенство? В замечательной статье о пародии, разоблачавшей лжепародиста Александра Иванова, Бенедикт Сарнов тоже объясняет непародируемость Пушкина; не помню точно его формулировку, моя мне нравится больше.
   Должна «объясниться» насчет Татьяны. Я ведь не писала школьное сочинение «Образ Татьяны» (в школе я ненавидела сочинения и очень плохо их писала), а точно ответила на вопрос «Что читала Татьяна?», «разоблачив» очень меня удивляющие заблуждения двух замечательных авторов. Ну разве же она не заблудилась (видовая пара к заблуждаться) дважды в отношении Онегина, основываясь на прочитанных книгах?
   Кстати, у меня есть претензия к великому автору. Про Онегина мы знаем, что у него были и Madame и Monsieur, а у Татьяны? Ведь не няня же так выучила ее французскому!
   И еще об одном недоумении. Не странный ли вопрос задает Онегин: «Скажи, которая Татьяна?» Это, может быть, можно понять «по Фрейду», но не с точки зрения светского обихода: Онегин просил друга представить его невесте. А там ведь были всего-навсего две девицы!
   Еще раз спасибо за письмо.
   Н. А. Есъкова
   [В постскриптуме я выразила мысль, что при желании можно продолжить переписку, но ответа на свое письмо не получила.]
   Последнее письмо от Михаила Викторовича я получила «с оказией» в начале 2000 года. Это было поздравление с юбилейной датой.
   В сентябре того же года отмечалось 80-летие Михаила Викторовича Панова. Я поздравила его посланной по почте «телеграммой» (текстом, составленным из газетных заголовков, наклеенных на стандартный телеграфный бланк: этот «заголовочный жанр» был распространен в нашем институте). «Телеграмма» заканчивалась пожеланием: «чтоб хотелось и моглось!»
   Кроме того, я послала МВ по почте мой материал для подготовленного сборника к юбилею А. А. Реформатского (16 октября 2000 года «ему исполнилось бы 100 лет» – как теперь стало принято писать): «Хронику реформатских чтений», мемуар «Вспоминая Учителя» и упоминавшийся выше «j-ик». Мне очень хотелось, чтобы Михаил Викторович прочел мои воспоминания о Сан Саныче, и я не без основания считала вероятным, что напечатанного сборника он не увидит… Сборник вышел только в 2004 году, а в конце 2001-го Михаила Викторовича не стало…
   Я не имею подтверждения, что мои почтовые отправления благополучно достигли адресата.

III. M. В. Панов в нашей памяти…

«Еще не раз вы вспомните меня и весь мой мир, волнующий и странный»

Н. А. Еськова. Иванова-Лукьянова (Москва). Панов – педагог[40]

   Михаил Викторович начал свою педагогическую деятельность в школе, где проработал учителем русского языка восемь лет. Сейчас, когда ему исполнился 81 год, этот период словно приблизился: он часто вспоминает школу, создает для нее учебник, работа над которым не прерывается в течение трех десятилетий; к нему до сих пор приходят его школьные ученики. Когда-то я написала ему, что перехожу работать из школы в институт, – и он ответил, что теперь общение со студентами уже не будет таким ярким, как со школьниками, хотя и в институте можно найти много интересного. Работа в школе помогла М. В. Панову стать уникальным методистом. Его методические приемы преподавания русского языка, изложенные в разные годы в докладах, спецкурсах, учебниках для русских и национальных школ, поражают своей изобретательностью, остроумием и абсолютной практической ценностью. Особенно интересен иллюстративный материал, его познавательная и эстетическая полезность. Эти тексты воспитывают. Обращение к детям у Михаила Викторовича – не стариковское прощание с жизнью, а энергичное усилие поднять уровень школьного преподавания, используя в полной мере детскую одаренность. Так, в экспериментальном школьном учебнике М. В. Панов не идет по пути упрощения, а уже в младших классах вводит понятие фонемы и позиции. Настоящим подарком детям стал «Словарь юного филолога», которому ученый отдал часть своей жизни, тщательно продумывая сначала состав авторского коллектива книги, а потом терпеливо работая с ним над каждой статьей словаря и подбирая такие иллюстрации, которые разбивают стереотипные представления о писателях и филологах и показывают их с незнакомой, неожиданной стороны.
   Так легок слог, так доступны и увлекательны многие пановские тексты, что кажется: и писал он их с необыкновенной легкостью. Но легкость эта – результат огромного, титанического труда. Недавно я спросила, легко ли он пишет. «Очень трудно, – последовал ответ. – Много раз переделываю. Стремлюсь, чтобы ритм напоминал разговорный». И рассказал, что, когда кто-то из Челябинска опубликовал его лекции по методике, он впервые заметил, что их ритм действительно похож на разговорный.
   Возможно, работа в школе определила и особенности Панова как вузовского преподавателя. Свои первые лекционные курсы Михаил Викторович начал читать в Московском городском педагогическом институте им. В. П. Потемкина. До него «Введение в языкознание» вел А. А. Реформатский. В институте это имя было овеяно легендой, о нем говорили с восхищением и страхом. Вспоминали, как трудно сдавать ему экзамены: одному ни за что «отлично» ставит, а другой все знал, все учил – и «неуд». Рассказывали, что кто-то только вошел, рассказал лингвистический анекдот – и сразу вышел с пятеркой, а кому-то он задал такой вопрос, на который даже в коридоре никто не смог ответить. Сам облик Реформатского совпадал с образом старинного профессора. Мы знали, что он дружит с Рихтером (за билетами на его концерты мы уже тогда простаивали сутками), и это чрезвычайно усиливало притяжение к нему. Но наша нулевая лингвистическая подготовка не позволила нам тогда в полной мере оценить великих учителей.
   А ведь Мосгорпед собрал в своем скромном школьном здании в Гавриковом переулке (около станции метро «Красносельская») лучших лингвистов и литературоведов того времени. Здесь читали свои лекции Рубен Иванович Аванесов, Григорий Осипович Винокур, Владимир Николаевич Сидоров, Абрам Борисович Шапиро, Лидия Николаевна Шатерникова, Иван Афанасьевич Василенко, Андрей Чеславович Козаржевский, Сергей Михайлович Бонди, Виктор Давыдович Левин, Леонид Петрович Гроссман, Юрий Михайлович Кондратьев, Николай Иванович Балашов, Ольга Александровна Державина, Сергей Федорович Елеонскин, Евгений Борисович Тагер, Лидия Павловна Гедымин и другие замечательные преподаватели. Дух захватывает от простого перечисления имен этих ярких и прекрасных людей. Мы любили их и гордились ими. Годы учебы в МГПИ прошли в обстановке взаимной любви студентов и преподавателей. Никто не заставлял нас часами просиживать на кафедре, обсуждая, редактируя, рисуя очередной номер «Языковеда» – газеты, выпускаемой на факультете под руководством Михаила Викторовича. А Евгений Борисович Тагер, приобщивший нас к своим любимым поэтам Марине Цветаевой и Борису Пастернаку, водивший студентов на интересные доклады в Институт мировой литературы АН СССР, на выставки Р. Фалька, А. Матвеева, М. Шагала, импрессионистов, в Музей изобразительных искусств им. А. С. Пушкина! Никто не заставлял его это делать. А на один из литературных вечеров в институт он пригласил И. Оренбурга. Почти на всех концертах Рихтера мы видели Е. Б. Тагера. Тогда еще преподавателей вузов направляли в рабочие коллективы проводить антирелигиозную пропаганду. Л. Н. Шатерникову послали на ЗИЛ (тогда ЗИС). Она так замечательно изложила содержание и особенности всех четырех Евангелий (от Матфея, Марка, Луки и Иоанна), что рабочие очень заинтересовались. Начали заглядывать в церковь даже те, кто раньше об этом и не помышлял.
   Все, что любили наши преподаватели, любили и мы. И эти интересы у большинства из нас остались на всю жизнь.
   Читать лекции в таком институте, да еще после своего знаменитого предшественника и учителя, было для М. В. Панова, наверное, совсем не просто. С одной стороны, нельзя было опустить высоко поднятую планку, с другой – как теперь кажется, нужно было самый трудный предмет сделать самым понятным. Как в школе. Мы, выпускники 1959 года, были первыми слушателями лекции Михаила Викторовича. Ему было тогда 35 лет. Аудитория в 100 человек дышала одним дыханием, сидели как загипнотизированные. Все было не только интересно, но и абсолютно понятно. Самые трудные понятия фонологии, введенные А. А. Реформатским, были доведены до такой ясности, что на всю жизнь закрепились в памяти.
   С первых же лекций вокруг Панова образовалось некое магнитное поле, сила которого увеличивалась с каждой лекцией.
   Учебник Реформатского, казавшийся нашим предшественникам невообразимо трудным, становился не только понятным, но и глубоким, а его автор предстал перед нами лингвистом, провозгласившим систему языка как философскую и эстетическую сущность. Так ученик Реформатского подготовил нас к восприятию новой тогда теории своего учителя. Перефразируя слова Белинского, можно сказать, что Панов смог стать учителем для всех нас потому, что он был гениальным учеником. С благоговением он вспоминает Д. Н. Ушакова, А. М. Сухотина. Вспоминает, как он первокурсником в первый раз присутствовал на собрании лингвистического кружка, где А. М. Сухотин делал доклад о ритме прозы. С тех пор он берег эту тему, хотя никогда не говорил о ней. А. А. Реформатского он называл человеком эпохи Возрождения, имея в виду широту его интересов, глубокое знание и понимание искусства. Эти черты присущи в полной мере и самому Панову.
   Своим старшим наставником и ангелом-хранителем Михаил Викторович считал Ивана Афанасьевича Василенко, много лет возглавлявшего кафедру русского языка в МГПИ. Это был большой, толстый, веселый и добрый человек. Он предоставил молодому преподавателю полную свободу действий. Нам казалось, что для молодых русистов, работавших тогда на кафедре, он был не начальником, а старшим другом. Такое же отношение уважительности было и у этих молодых преподавателей к студентам. И мы, студенты, в свою очередь, любили их и до сих пор никого не забыли. Это Марина Сергеевна Бунина, Светлана Георгиевна Капралова, Татьяна Николаевна Кандаурова, Ольга Александровна Князевская, Ирина Артемьевна Кудрявцева. Они были молоды, талантливы, доброжелательны и вносили струю задора и свободомыслия в нашу студенческую жизнь. Однажды на первом курсе мы в первый раз сбежали с какой-то лекции и крадучись спускались по лестнице. Вдруг перед нами выросла огромная фигура Василенко. Сердце замерло. А он, загородив проход, грозно прогремел: «Не всякий вас, как я, поймет!» С какой радостью выбежали мы тогда из института, впервые ощутив настоящую свободу студенческой жизни, как мы тогда ее понимали.
   Взрослые понимали свободу по-своему: именно наш институт открыл свои двери для лингвистов – бывших политзаключенных и эмигрантов. Так, на кафедре русского языка стал работать В. Н. Сидоров. Поведение наших преподавателей определенно и явно свидетельствовало о том, что мерилом человеческой ценности является не политическая активность и партийная принадлежность, а ум, совесть и талант. Это была другая сторона свободы, и за нее многие ученые дорого заплатили. «Талантливым людям не прощают их таланта» – не раз слышала я от Панова эту горькую фразу, которую к себе он, конечно, не относил, но беда коснулась и его: Панов-ученый был лишен работы в академическом институте в самый яркий и плодотворный период своей деятельности.
   Но, к счастью, Панов-лектор был сохранен для московской общественности. Заведующая кафедрой русского языка МГУ К. В. Горшкова, проявив опасную по тем временам гражданскую смелость, из года в год приглашала Михаила Викторовича читать спецкурсы. Вот на них-то и повалила вся Москва. Самая большая аудитория филфака переполнялась за четверть часа до начала лекции. Сидят на подоконниках, на ступеньках, стоят около доски и преподавательского стола – войти в аудиторию невозможно. Но вот к аудитории подходит Панов. Толпа раздвигается ровно настолько, чтобы пропустить одного человека, и снова смыкается. Лекция начинается – и проходит на одном дыхании.
   Студентам университета уже привычно стало видеть на задних партах пожилых людей. Среди них и мы, его первые студенты, «пановские девочки», как нас называли. Но новые студенты смотрели на него такими же влюбленными глазами.
   Казалось бы, можно ли слушать одну и ту же тему по орфоэпии четыре-пять раз? Оказывается, у Панова можно, потому что лекции всегда разные и новая лекция всегда интереснее предыдущей: в ней новые имена, новые факты из разных областей науки, культуры, искусства, неожиданные параллели.
   Когда Михаил Викторович читал спецкурс по истории русского поэтического языка, каждая лекция становилась событием. Помнится, одна лекция пришлась на 31 декабря. Аудитория почти пустая – всего человек 20. Панов спокойно говорит: «Да, не зря бытует мнение, что Тютчев – поэт для немногих». И начинается таинство поэтических откровений. Выходим – опьяненные тютчевской поэзией и своеобразием его языка. Кто-то говорит: «Каждая лекция – это концерт». Его манера чтения стихов – не актерская, не поэтическая (вспоминается любимая тема Михаила Викторовича: противопоставление актерской и авторской манеры чтения стихов), но здесь она особенная – пановская: тихий голос, монотонная интонация, щемящая печаль в оглушении концовок строфы – и при этом отчетливая слышимость выразительных поэтических средств. А совсем недавно все узнали, что и сам он поэт. Вышел маленький сборник его стихов, написанный в течение большой жизни.
   Однако никакой жизни не хватит для того, чтобы реализовать идеи, которые переполняют его лингвистическое сознание. Новые темы рождались из самой жизни. Как-то еще в институте, пробегая мимо него по лестнице, я весело поздоровалась: «Здрась, Мих. Виктч!» Он задержал меня и сказал, намеренно растягивая слова: «Галя, я все жду, когда вы мне скажете: „Здрав-ствуй-те, Михаил Викторович!“ – тогда я смогу поговорить с вами о газете». Это сопоставление разговорного «здрасьте» и размеренного «здравствуйте» было, возможно, началом работы над произносительными стилями. А когда, будучи заведующим сектором современного русского языка, он написал на заявлении сотрудницы об отпуске резолюцию «Надо дать» вместо «Не возражаю», чем вызвал недоумение бухгалтерии, он был поглощен новой тогда идеей функциональных стилей и показал на практике, что деловой стиль не терпит модификаций и состоит из штампов.
   Мне посчастливилось быть первой аспиранткой Михаила Викторовича. «Первенькая» – как говорит он иногда. Занятие лингвистикой превратилось в творчество. В этом и состоит преподавательский талант Михаила Викторовича – учителя и ученика объединяет единый творческий процесс, в котором всё общее: и напряженность поиска, и радость открытия. Так, по крайней мере, казалось ученику.
   Со мной так было и в институте, когда он руководил моей первой курсовой работой, и в аспирантуре… и потом… да и сейчас. Когда мы обсуждали тему диссертации, он спросил: «А что вы больше всего не любите?» Я призналась: «Морфологию». «Ну, тогда я вам дам тему по морфонологии», – сказал он. С этим я и уехала к себе в Ленинград. Я тогда преподавала литературу в старших классах и, конечно, хотела бы заниматься языком писателей. Но возражать было опасно: при всей нашей любви к Михаилу Викторовичу мы его побаивались. И вот в течение месяца я разыскивала в Публичной библиотеке сведения по морфонологии, перевела статью Трубецкого, но полюбить эту тему так и не смогла. Приезжаю в Москву, рассказываю об этом Панову, а он говорит: «Да что вы, Галя, я же пошутил». И предложил тему: «Ритм прозы». Это было счастливое время, несмотря на полную нагрузку в школе и заочную аспирантуру. Михаил Викторович сам ценил свободу и мне предоставил ее в полной мере. Никогда не подгонял, не торопил. Общение с руководителем – в письмах и открытках. Например, я пишу: «Ничего не сделала. Кажется, что вот-вот схвачу быка за рога, но бык носится как угорелый». Получаю ответ: «Быка за рога возьмете, и не одного. Выбирайте породистого». Когда я привозила отдельные куски диссертации, чаще всего был равнодушен, говорил скучая: «Это интересно», – что означало: плохо. Не сердился и не хвалил. Один раз только был недоволен – потом за это же и похвалил. Как-то в самой середине работы я показала ему таблицы и неожиданно услышала: «Готово. Оформляйте работу». Я стала возражать: ведь у меня еще почти год. «Ничего, – говорит, – будете лежать на печке и плевать в потолок». Так и вышло – диссертацию защитила за полгода до окончания аспирантуры.
   Я и сейчас по-прежнему хожу в ученицах. Люблю приезжать к нему, а ухожу каждый раз с зарядом энергии и желанием работать. Он всегда интересен, остроумен и нов. Это и неудивительно: на его столе появляются все новые и новые книги. Говорит: «Как хорошо, что есть „Книга – почтой“». Поистине книги – его друзья; уходишь – и чувствуешь, что он не один. Правда, кажется, что книги отнимают жизненное пространство; они везде, даже на кухне и в прихожей, пирамиды из книг загородили и балконную дверь – единственный выход на воздух. Свободна только маленькая ниша, чтобы спать, и часть стола, чтобы писать.
   А на подоконниках – голубые озера нежных фиалок, которые цветут в этой квартире круглый год.

Е.В. Красильникова (Москва). Помню…

   После окончания Московского университета в 1973 году я получила направление в Институт русского языка, в сектор современного русского языка, которым руководил Михаил Викторович Панов. Два года я была стажером-исследователем, а затем стала сотрудником сектора. Всякий начинающий принимает на себя разнообразную техническую работу. Так было и со мной. Но с самого начала М. В. организовал для нас (Светланы Кузьминой, Марины Гловинской, Гали Бариновой, Лени Крысина, Ламары Капанадзе и меня) семинар, где читались и обсуждались доклады.
   Когда возник вопрос о теме будущей кандидатской диссертации, была выбрана тема «Членимость слова». М. В. представил меня А. А. Реформатскому. Так сложилось, что я защитила диссертацию по плановой теме сектора «Русский язык и советское общество». Но благодаря М. В. возникли и сохранились до конца дней Александра Александровича мои добрые отношения с ним. Позднее мы пригласили в сектор для рассказа о МФШ Владимира Николаевича Сидорова. В университете я написала «исторический» диплом под руководством Петра Саввича Кузнецова. Госэкзамен сдавала Р. И. Аванесову. Так по-разному я начала узнавать «москвичей».
   Михаил Викторович стал признанным главой школы в последней четверти XX века. К ее столетию он опубликовал специальную статью. Видимо, неслучайно в домашней беседе он делает такую запись: «Мое желание-совет: где можно, употреблять название:
   МЛШ = Моск. лингв, школа.
   МФТ = Моск. фонолог, теория.
   Но не уродливое МФШ = Моск. фонолог, школа.
   Не в одной фонологии дело!»
   Вскоре я стала бывать в доме Михаила Викторовича. Большую часть пространства в нем занимали книги – филологические, художественная литература, альбомы, книги по искусству. Рабочий стол, за ним – фотографии Виктора Васильевича и Веры Алексеевны – родителей Михаила Викторовича. В комнате и кухне множество цветов в горшках, за которыми М. В. заботливо ухаживал. Над столом повешены легкие игрушки – подарки.
   В доме нет телевизора, только приемник. Кроме книг М. В. собирал и хранил также многочисленные вырезки из газет, интересные в языковом отношении или с проблесками вольности. Книги дома, походы в книжные магазины, библиотека с редкими старыми и новыми книгами. Вместе с М. В., особенно в последние годы, мы бывали часто в букинистических магазинах. Однажды в букинистическом в конце Остоженки (у метро «Парк культуры») – чудо! – лежат «Столбцы» 1929 года Н. Заболоцкого, которым я занималась. Эта общая радость стала для меня и напутствием в работе над языком этого поэта.
   Когда Михаил Викторович уже не мог выходить из дому, он просил покупать ему книги. Вот его заказы (по его запискам):
   1) М. М. Пришвин. 20-е годы.
   Дневник. Клюн (Автобиография)
   Гинзбург Л. Дневник.
   Переписка Л. Гинзбург и Н. Мандельштам.
   2) «Минувшее» (сборник). Т. XXIII.
   Малевич К. Собр. соч. Т. 2.
   Лосев А. Ф. Дневник.
   Русская стихотворная эпитафия.
   Мейерхольд В. Э. К истории творческого метода.
   Хабиас. Стая.
   3) К. Малевич. Сочинения. Т. 3.
   Я. Друскин. Дневники.
   В. Даль. Соч. Т. 4.
   Клюн (воспоминания).
   Из книжных оценок М. В. приведу одну. У меня сохранилось его письмо о книге Евг. Трубецкого «Смысл жизни» (М., 1918): «Книга Евг. Трубецкого очень интересна, спасибо, что дали ее прочесть. Остро и совестливо поставлены мучительные вопросы христианства… без попыток обойти трудное. Автор близок мне в первую очередь пониманием, несглаженным, того, что может (и должно?) возбуждать мучение у тех, кто хотя бы и не принадлежит к этому мировоззрению, но хочет (нрзб.) с открытым сердцем понять его. Книга Е. Т. многое объясняет.
   Очень глубоки его размышления об искусстве, о природе».
   Мы виделись в Ленинской библиотеке. В докторском зале разговаривать нельзя, поэтому сохранились его записки:
   «Простите, Леночка. Трудно ходить, и я хотел бы сэкономить свои шаги, чтоб еще не углубляться в каталог».
   «Осталось работы на 1 час. Давайте сейчас сиганем в буфет. Я пойду медленно, а Вы – спустя 10 минут – быстро. Да?»
   «Ура! Леночка! Лето! Я сплю уже без валенок и без шапки-ушанки».
   В последние годы М. В. был профессором Московского открытого педагогического университета (теперь имени Шолохова). Кафедру русского языка в нем возглавляла Е. И. Диброва, которая проявляла к М. В. максимальное внимание. Здесь было отпраздновано и его 75-летие. В МОПУ он читал курсы по истории поэзии, по содержанию и методике преподавания русского языка в школе и др. Ежегодно делал доклады на институтских конференциях (они опубликованы).
   Руководил дипломными работами. Сохранился один список предложенных им тем:
   I. Взаимодействие рифмы и звуковых повторов в стихотворениях Пастернака.
   Рифма Маяковского и Асеева (сопоставительное описание).
   Ритмика Александрийских песен М. А. Кузмина.
   Ритмические парадоксы в стихотворениях Андрея Белого и их значение для его поэтики.
   Ритм и синтаксис у И. Бродского.
   Звуковая гармония Батюшкова и Мандельштама (сопоставительный анализ).
   П. Сравнение у Маяковского.
   Символика быта у А. А. Блока (лингвистический анализ).
   Двуплановая образность в лирике А. Белого (лингвистический анализ).
   Приятие – неприятие мира в поэмах Павла Васильева (лингвистический анализ).
   III. Сопоставление московской и пражской фонологических теорий.
   Значение исследований Р. И. Аванесова для развития фонологических идей в лингвистике.
   Под его руководством написаны дипломы (я была их рецензентом) Ю. В. Афиногенова «Звуковая гармония в поэзии Батюшкова», О. М. Тиунова «Звуковые повторы Б.Пастернака», две кандидатские диссертации – С. Барышевой и М. Яшуничкиной.
   Во время заседаний кафедры М. В. просил меня записать для него самое существенное. Разумеется, от краткости возникал особый стиль. Сохранились и его шутливые реплики.
   – У Вас научный и творческий потенциал.
   – Это Ваше убеждение. Или по слухам?
   – Говорят.
   – Врут.
   – Это коренные характеристики языка.
   – А где лиственные?
   – Рецензент – Телия.
   – Поет песенку протяжно.
   Иногда возникал диалог между нами:
   – А диплом? Gut?
   – Честный.
   Кода буит интересная скажити мне.
   Кто эти вредные тетушки?
   А Ваша – пообедавши?
   В те же годы он был приглашен в Православный университет Иоанна Богослова. Курс по истории поэзии читал для студентов дома. Позднее они стали его друзьями и помощниками. Через субботу бывали у него. Остались с ним до последних дней. Максим Федоров, Аня Гусева (Ткаченко) были у него в ночь в конце октября 2001 года (ночь – его рабочее время), когда он пришел в себя, поел, говорил с ними. Потом снова стало хуже.
   Михаил Викторович предложил и мне читать лекции в МОПУ и Православном университете. Так что в эти годы преподавание объединяло нас. Но в те же годы шла напряженная работа над учебником для средней школы.
   Она началась в конце 70 – 80-х годов. Был написан и издан первый вариант учебника под ред. М. В. Панова и И. С. Ильинской. По нему началась проверка в Харькове (В. В. Репкин, М. Я. Левина, П. С. Жедек ежедневно работали с учителями). Учебник поступал к ним частями. Рассказывают, что когда новый раздел попадал к ребятам, они сразу прочитывали его. Мы (и М. В.) постоянно ездили в школу в командировки. В харьковской школе новую программу начинали с первого класса. «Мы наблюдаем за работой, которая происходит у нас в рту», – так отвечали первоклассники на вопрос учителя, чем же они занимаются на уроках русского языка. Это было замечательное живое сотрудничество.
   Затем эта работа трагически оборвалась. Разгромили экспериментальную школу в Харькове. В Москве из Института русского языка ушел М. В. Панов. Работа над вторым, усовершенствованным, изданием учебника под руководством М. В. (с изменившимся составом авторов: ушли В. Д. Левин, В. А. Ицкович, В. В. Лопатин, пришли новые авторы – Н. Е. Ильина, Т. А. Рочко, И. А. Крупская) началась позднее, в 90-е годы. Сколько изобретательности в обсуждениях, сколько труда вложил М. В. в каждый раздел.
   Михаил Викторович – мастер изобретать новых героев, придумыватель слов. Приведу два не включенных в учебник кусочка из моего архива. Записи показывают, что языковая фантазия М. В. была неиссякаема:
   

notes

Примечания

1

2

3

4

5

6

7

   Русистам, как мне кажется, было бы интересно подробно исследовать текст «Государственного образовательного стандарта высшего профессионального образования». Там много интересного. Например, в требованиях, предъявляемых к культуре речи, содержится следующее словосочетание (т. н. дидактическая единица): «Понятливость речи». Есть в этом, согласитесь, что-то от восхитительной корявости языка Андрея Платонова: «речь» олицетворяется через нарушение законов лексической сочетаемости. М. В. Панову понравилась бы эта «понятливая речь».

8

9

10

11

12

   В устной и письменной речи М. В. Панов, будучи, конечно же, абсолютно уникальным феноменом, тем не менее типологически близок таким языковым личностям, как В. Шкловский или Л. Гумилев. Он в большей степени «ритмичен», чем «мелодичен». Это проявляется в короткой, «упругой» фразе, в широком использовании синтаксической парцелляции и в ряде других черт, которые начали «входить в моду» в научном и научно-публицистическом стиле лишь в конце 80-х – начале 90-х гг. Стихи ученого – «Тишина. Снег» (1998) и «Олени навстречу» (2001), – написанные преимущественно верлибром, опять же, внутренне невероятно динамичны и обладают сложным внутренним ритмом.

13

   Здесь, как мне кажется, очень показательный момент для характеристики личности М. В. Панова: он словно бы настаивает на том, что движение к аналитизму пусть небольшое, но все-таки есть. М. В. Панов вводит соответствующие термины («аналитические прилагательные»), словно бы «торопя» события, словно бы «подстегивая» систему. Лишь наметившуюся тенденцию (рост числа «аналитических прилагательных») он тут же замечает и широко освещает. И идея становится пророческой.

14

15

   Прежде всего речь идет, конечно, о морфологии: См.: Панов М. В. Позиционная морфология русского языка. М.: Наука – Школа ЯРК, 2000. Интересно, что перенос, применение идей М. ф. ш. М. В. Пановым идет и по «метафизическому», и по «диалектическому» направлениям. Законы позиционных отношений в языке, согласно М. ф. ш., по сути своей универсальны, а значит, возвращаясь к нашей проблематике, метафизичны (онтологичны). Они продуцируют бесконечные изменения, но сами они неизменны. В своей книге 1990 г. «История русского литературного произношения XVIII–XX вв.» (М.: Наука) М. В. Панов разворачивает «большую лингвистическую диалектику» русской звучащей речи, опять же исходя из идей М. ф. ш. Таким образом, М. В. Панов создает свою «диалектическую фонетику» и «метафизическую морфологию».

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →