Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

По статистике человек за свою жизнь человек проводит 3350 часов, удаляя 8,4 метров щетины

Еще   [X]

 0 

Дневник одного плавания (Воробьев Сергей)

Это третья книга автора, связанная с морской темой и путешествиями. Первая «По ту сторону земного шара» была посвящена 21-й Антарктической экспедиции и вышла в свет в 2005 году. В 2010-м появилась книга морской прозы «Форс-мажорные обстоятельства» – сборник морских рассказов и былей, которая вошла в шорт-лист Бунинской премии. Продолжение этой темы – «Дневник одного плавания» вы держите в руках.

Год издания: 2015

Цена: 164 руб.



С книгой «Дневник одного плавания» также читают:

Предпросмотр книги «Дневник одного плавания»

Дневник одного плавания

   Это третья книга автора, связанная с морской темой и путешествиями. Первая «По ту сторону земного шара» была посвящена 21-й Антарктической экспедиции и вышла в свет в 2005 году. В 2010-м появилась книга морской прозы «Форс-мажорные обстоятельства» – сборник морских рассказов и былей, которая вошла в шорт-лист Бунинской премии. Продолжение этой темы – «Дневник одного плавания» вы держите в руках.


Сергей Воробьев Дневник одного плавания

Пароходом и велосипедом

   Уже много лет я задаю себе вопрос – когда же, наконец, появится долгожданная книга, в которой будут отражены эпохальные события конца 20-го века, затронувшие души и жизни людей на одной шестой части нашей планеты, когда произошёл грандиозный слом привычных реалий, мировоззрений, нравственных ориентиров. Этот слом в итоге повлиял на весь политический, экономический и нравственный климат многих государств, втянутых в стратегию общей глобализации. На фоне великих исторических перемен ломались человеческие судьбы, и на их примере можно было бы увидеть и почувствовать, с какой подозрительной лёгкостью ниспровергались казавшиеся незыблемыми истины, как вставали на их место новые толкования событий, новые верования и новые цели.
   Нельзя сказать, что за почти четверть века, прошедших со дня того памятного крушения, не было попыток написать на эту тему что-либо животрепещущее и актуальное. Но вряд ли кому-то удалось создать целостную и широкую картину перехода огромной страны и миллионов её граждан в иное качество, в иную, параллельную, реальность. Хочется верить, что великий роман, пусть не «Война и мир», но произведение, хотя бы приближающееся по своей социальной значимости к «Отцам и детям» или «Тихому Дону», ещё ждёт нас впереди.
   В этой книге, по крайней мере, сделана попытка отразить и где-то обобщить ту реальность, которая не успела ещё остыть во времени и которая встряхнула всех нас, как говорят, по полной программе, не дав ещё толком задуматься над происшедшим. Здесь в очень личной форме, в частном, так сказать, порядке, следуя предначертанному пути, по которому передвигался корабль с языческим именем «Тог», повествуется о бытие и быте небольшого экипажа, выбитого из привычного русла советской действительности и кинутого на самовыживание в условиях жёсткого капиталистического рынка. Здесь можно чётко проследить и драматические повороты сюжета в пёстрых биографиях простых моряков, и некие изменения психологического рисунка той роли, которую каждый из нас играет на театральных подмостках жизни. Не последнее место занимают в книге виды – виды морских пейзажей, описание портов, и прибрежных городов Южной Европы, Северной Африки.
   «Дневник одного плавания» – это именно дневник, написанный практически в документальном жанре. Здесь нет завязки, интриги, развития сюжетной линии, развязки и всего остального, что требуется в рассказе, повести или романе. В своём предисловии автор сам говорит, что «…читатель абсолютно свободен в выборе стартовой точки чтения и может наугад или согласно своей интуиции выбрать для себя любой пункт повествования». Но это нисколько не умаляет художественных достоинств текста, написанного прекрасным, стилистически точным, языком, сдобренного значительной долей юмора, самоиронии, с огромным вниманием к деталям, на первый взгляд, малозначительным, но иногда – определяющим. Что касается философских обобщений, то они, как жемчужины морского дна, разбросаны по всему тексту. «Иногда представляется, что вершина человеческого дерзновения – это первый шаг в космос, полёт к Луне… Но это всё цели видимые, в какой-то мере, знаемые. Христофор Колумб со своими спутниками совершили более дерзновенный и отчаянный шаг – они шагнули в неведомое, только предполагаемое. В Неизвестность, в Никуда, в Бездну. Единственно, что вело их – это Вера. Возможно, и даже наверняка, сюда примешивалась жажда славы и наживы – двигатели пресловутого человеческого прогресса».
   «Дневник одного плавания» – третья книга автора, связанная с морской темой и путешествиями. Первая «По ту сторону земного шара» была посвящена 21 – й Антарктической экспедиции и вышла в свет в 2005 году. В 2010-м появилась книга морской прозы «Форс-мажорные обстоятельства» — сборник морских рассказов и былей, которая вошла в шорт-лист Бунинской премии за 2012 год. И, наконец, 2015 год – «Дневник».
   Но вернёмся в 1993 год, когда из Рижского пароходства даже высококвалифицированных специалистов «выдавливали» с работы по языковому принципу. Наверняка это касалось и других компаний и ведомств. В итоге автор, неожиданно для себя, оказался на пароходе «Тор», ходившем под флагом Антигуа и Барбуды. Так появился на свет «Дневник одного плавания», который вы сейчас держите в руках.
   Во время трёхмесячного морского путешествия рассказчик (согласно должности – судовой электромеханик, а по характеру своему – философ-созерцатель) наблюдает на море и на суше всё, что попадает в поле его зрения. Повествование разворачивается неспешно и идёт как бы в пенном кильватерном следе, отображаясь и проявляясь на нём словами, главами и шелестом страниц будущей книги. Иногда, если выпадает такая возможность, автор меняет средство передвижения, пересаживаясь на старенький, видавший виды, советский велосипед. Это помогает ему внедряться в самую гущу событий, становясь одним из главных действующих лиц в калейдоскопе следующих друг за другом сюжетов.
   Видимое в живой реальности вызывает целый ассоциативный ряд, заставляет анализировать и сравнивать, наталкивает на лирические отступления, раздумья, связанные с днём вчерашним, побуждает перенести на бумагу неоценимые для потомства свидетельства очевидца нашей недавней общей истории. Страница за страницей читатель сталкивается с отдельными размышлениями, всплывающими как бы из-за горизонта, по ходу плавания, мысленно сопереживая, споря или соглашаясь с предположениями и утверждениями рассказчика, отвечая на его вопросы и задавая свои. А если в процессе этой «интерактивной» беседы собеседник, то есть, читатель, вдруг ощутит себя единомышленником автора, то в душе его воцаряются лад и гармония от созвучия слов и мыслей. Собственно, в этом и есть одна из задач художника – переманить читателя на свою сторону, передать ему своё видение мира.
   А вот как о задачах художника говорит сам писатель:
   «Было очевидно, что я, на своём зелёном, обшарпанном велосипеде времён некогда существовавшего СССР, в пропотевшей застиранной майке, и шортах, вырезанных из старых вытертых джинсов, выглядел здесь босяком и отщепенцем. В какой-то степени я являлся отражением постсоветской эпохи. Но меня это нисколько не смущало. Я чувствовал себя свободным художником в миг озарения. А тогда уже неважно, модный замшевый камзол или истёртые брезентовые штаны на твоём бренном теле. Главное, чтобы живые картины не ушли в череду безвозвратно исчезающих времён».
   Рассказывая об увиденном, делясь с читателем своими мыслями, анализируя факты и события, давая оценку происходящему, сомневаясь в общепринятых постулатах, автор при этом не устаёт восхищаться красотой нашего хрупкого мира. И в этом он всегда остается художником в самом широком смысле слова. Написанные им вербально картины природы оставляют впечатление абсолютно зримых, ярких и выпуклых, доносят ароматы морского бриза, запахи цветов, в них слышны крики чаек, шорох прибоя и шелест пальм.
   «…хорошо было проехаться по ровной асфальтовой дорожке вдоль кипящего прибоем Атлантического океана, насладиться быстрой ездой и открывающимися видами, сменяющими друг друга, как в детском диаскопе. В натуре же эти виды превращаются в видения, и трудно осознать и даже поверить, насколько красива и благоуханна бывает наша Земля в своих нерукотворных проявлениях. Не даром Дух Божий во тьме носился над водою, чтобы, в конце концов, создать свет, а затем твердь небесную и земную (и стало так). «И назвал Бог сушу землёю, а собрание вод назвал морями: и увидел Бог, что это хорошо» (Бытие, 1; 10). И возник пейзаж, которому нет равных, ибо в нём проявились осмысление и радость. И нет ничего более прекрасного, чем эта граница на стыке океана и тверди».
   Иногда, наблюдая за переменами, произошедшими в нашей жизни за последние 25 лет, начинаешь понимать, насколько размытой стала полоса между добром и злом, свободой и распущенностью, божественным и бесовским. Казалось бы – огромное расстояние разделяет эти взаимоисключающие понятия. Ан нет! Как от любви до ненависти – один шаг, так плюс и минус, как полюса одного магнита, возможно, разнятся всего-то одним нюансом.
   «Как-то в ирландском порту Корк довелось мне зайти в тамошний храм. По ходу служения пастор в нужных местах обращался к словам самого Христа. При этом он возвещал: «Jesus said…» (Иисус сказал…). В этом «сказал» кроется большой подвох. Если Иисус не говорит вам сейчас, а сказал когда-то давно, 2000 лет назад, он может быть воспринят просто как человек. Спаситель должен говорить здесь и сейчас, и всегда, и во веки веков. И Он так и делает. Только мы не всегда Его слышим. Этот нюанс почти незаметен обывателю, но он существенным образом сказывается на дальнейшем мироощущении и мировоззрении паствы и её отношении к сущему. И вообще, как ни странно, мир строится на нюансах. Они застревают в подсознании и создают непредсказуемые конструкции и модели человеческого общежития. Обращайте внимание на нюансы. В них часто кроется потаённый смысл будущего, в них живёт энергетика происходящего».
   Наверняка, «Дневник одного плавания» откроет перед читателем богатый и неоднозначный мир. Внутренний мир самобытного и творчески мыслящего человека.
   Анжела Гаспарян, член Союза журналистов СССР и Латвии,
   г. Рига

Неизбежное предисловие

   Ничто так не отражает действительность, как рука художника, в которую вложена кисть или перо. У меня имелось перо, но не было никакой художественной школы. Отсутствовала даже обычная бумага. Случайно подвернулись под руку две пачки чистых бланков для судовых радиограмм. Кто подсказывал мне заполнять их проступающими из глубин настоящего текстами, и до ныне представляется для меня загадкой. Мне оставалось только обводить едва проявленные контуры букв, слов и предложений, придавать им остроту и ясность, иногда задумываться над содержанием, перечитывать и изредка добавлять свои комментарии. Лишь большое желание не упустить возможность показать наш мир в тех красках, которые виделись моему глазу, возобладало над скудостью моих сподручных средств.
   В итоге я сжёг те жёлтые, исписанные мною бланки с пришедшими как бы из ниоткуда текстами. Я хотел проверить известное утверждение, что рукописи не горят. Бумага долго не поддавалась огню, но, наконец, занялась и явно нехотя, медленно и постепенно, превратилась в обугленный остов моего дневника, где местами в виде чернильного праха проступали, как призраки, некогда выведенные шариковым пером строки. Но и они в скором времени опали вместе со страницами, на которых держались. И весь мой труд превратился в пепел.
   И всё-таки дневник остался. Я успел перенести его на электронный носитель, обманув тем самым природу огня и отчасти подтвердив тезис о несгораемости рукописей. Единственное, что я не смогу сделать – это предъявить вещественные доказательства подлинности нижеприведённых текстов (поскольку сам подлинник уже развеян ветром над миром). Остаётся только уповать на доверие самого читателя.

С чего всё начиналось

А. Шопенгауэр
   1993 год оказался не лучшим в истории нашей страны. Если не сказать – худшим. Проживая в Латвии, мы, «русскоязычные», лишались работы по языковому и национальному принципу. Нас выжимали из всех сфер деятельности. С установлением независимости и приобретением государственности, за которую мы ратовали вместе с латышами, на свет божий вылезли латентные националисты, начавшие «охоту на ведьм». Всё это готовилось исподволь и хорошо ощущалось по косвенным признакам почти все 80-е годы. А когда полупьяный Ельцин произнёс историческую фразу, явившуюся одновременно и спусковым механизмом, и руководством к действию: «Берите суверенитета столько, сколько можете унести», – Союз пополз по швам. И все «понесли», сколько захотели.
   В нашем небольшом пароходстве, совсем недавно закупившем на ещё московские деньги новые румынские пароходы, стали проводить аттестацию на знание латышского языка. Т. е. ещё вчера мы все общались на русском, а сегодня нужно было срочно переходить на латышский, иначе ты оказывался профнепригодным. Недаром в те годы ходила присказка, актуальная и по сей день: «Лучшая специальность в этом государстве – латыш».
   Бывший зам. начальника отдела кадров, одномоментно заменив своего русского босса и избавившись от ненавистного теперь партбилета, создал языковую комиссию, которая должна была отсеять и отделить русских от латышей. Фамилию этого начальника я очень хорошо запомнил – Дундурс. В переводе на русский – Овод. Соответствуя своей фамилии, жалил он без устали и с явным удовольствием. Меня ужалить было трудно. В сорок с лишним лет я уже успел обрасти довольно толстой кожей, чтобы выживать в окружении всевозможных неблагоприятных обстоятельств. После прохождения языковой комиссии, где Дундурс сидел, зажав ладонями уши, чтобы не слышать моей исключительно русской речи о нелепости данной процедуры, я зашёл к председателю нашего, ещё действовавшего, профсоюза и высказал ему следующую мысль. Начал я с вопроса:
   – Вы знаете, что меня хотят уволить за незнание латышского языка?
   Председатель, отъевшийся на профсоюзных харчах, молчал и тупо глядел на меня. Тогда я продолжил:
   – Могу Вам сообщить, что на улице Лачплеша открылось недавно шведское посольство и что я собираюсь туда с заявлением о нарушении прав человека, поскольку ни в одной стране нет права выгонять с работы за незнание языка.
   Здесь я, конечно, лукавил. О законах и правах в других государствах я почти ничего не знал. А шведам, в частности, было наплевать на мои проблемы. Но, думаю, и бывший советский профсоюзник тоже «плавал» в этом вопросе. У меня всё-таки таилась надежда на то, что председатель, как русский человек, поймёт другого русского человека и подойдёт к этому вопросу с пониманием. Но в профсоюзные паруса дули уже совсем другие ветра, и наш капитан профсоюзного корабля как-то внутренне преобразился, сделал значительное, но недоброе лицо и, сказав мне, что это серьёзное заявление, поспешил будто бы в туалет.
   Выждав для приличия минут пять, я решил покинуть его кабинет, а заодно и заглянуть к Дундурсу, чтобы сообщить ему, что я уйду из пароходства только с одной формулировкой: за незнание второго языка, который в одночасье стал государственным и которому нас никто не учил.
   В кабинете начальника ОК уже сидел наш председатель профсоюза и с заговорщицким видом косил глаза в сторону.
   – Меня тоже не учили вашему второму языку, – отпарировал Дундурс, – но я же его знаю. А теперь ваша очередь выучить наш латышский. Время подошло.
   – За один день? – переспросил я. И добавил для пояснения: – Если бы Вы не знали русского, Вы не стали бы начальником отдела кадров. А вот если я выучу латышский, вряд ли когда-нибудь займу ваше место. Короче, профсоюз, по всей видимости, Вам всё доложил, мне нужно вещественное доказательство – запись в трудовой книжке об увольнении и его истинные мотивы. Поскольку по собственному желанию увольняться не собираюсь. Вы же к этому меня подталкиваете?
   Дундурс, понимая, что моя угроза может осуществиться (а мне терять было нечего), задал мне упреждающий вопрос:
   – А что Вы предлагаете?
   – Я ничего не предлагаю. Как и положено, после отпуска я возвращаюсь на свой пароход.
   – Ваше место занято.
   – Временно, – пояснил я. – Испокон веков существует морская этика. Специалист, принявший новый пароход, имеет преимущество оставаться на нём, если у него нет взысканий и нарушений по работе. Но там, на моём месте, наверное, уже специалист коренной нации. Этика в этом случае у вас не работает. Или, вернее, работает, но с национальным уклоном.
   Дундурс молчал и желчно играл желваками.
   – Хорошо, – вдруг произнёс он, – могу предложить Вам место на «Энгуре».
   «Энгуре» был старым, и даже не старым, а дряхлым пароходом. Он отходил свой предельный срок в Латвийском морском пароходстве, был списан на лом, но в последний момент перекуплен Рижским речным пароходством, которое на свой страх и риск стало эксплуатировать его в основном в Балтийском бассейне. Я ещё в период сдачи этого парохода Морскому Регистру забраковал его по нескольким параметрам и написал соответствующий рапорт о невозможности дальнейшей эксплуатации судна. По-видимому, Дундурс знал эти подробности и предложил заведомо не приемлемый для меня вариант. В любом случае это была маленькая победа: согласись я на это предложение, то какое-то время мог бы работать на этом разваливающемся пароходе и обеспечивать себя и семью. Но принципы были дороже. Я знал, что других вариантов не будет.
   – Спасибо за лестное предложение, – съязвил я, – «Энгуре» плавучий металлолом. Вы знаете об этом не хуже меня. А я не самоубийца. Вы своего добились. Я увольняюсь.
   Так я ушёл из пароходства с формулировкой «уволен по собственному желанию». И не только я. Ушёл и начальник этого пароходства, и многие специалисты с русскими фамилиями. В стране менялась власть, менялись приоритеты, деньги, институты, экономика, политика, отношения между людьми. Пропадала уверенность в завтрашнем дне.
   Из старых советских времён оставался лишь памятник Красным Латышским стрелкам, которые в июле 1918 года поддержали Ленина в подавлении мятежа левых эсеров. Практически они спасли тогда советскую власть. А последний потомок одного из этих стрелков сам застрелился, когда эта власть была предана и попрана наследниками недобитых контрреволюционеров, стоящих у власти в 80-х годах и похоронивших её в 1991-ом. В Латвии по этому поводу кто-то написал стихотворение:
И снится мне вдруг не прекрасная дама,
Которую взял да и выдумал Блок,
А снится мне драма, ужасная драма,
В ней Пуго – последний латышский стрелок.

   Я остался без работы и средств к существованию, т. к. золотого запаса у меня не было. В Советском Союзе мы привыкли жить от зарплаты до зарплаты и, как правило, ни в чём не нуждались, поскольку наши потребности никогда не превышали наши возможности. А мысли потерять или не найти работу не возникали уже по той простой причине, что на каждом предприятии висели доски с надписью «Требуются» и перечнем необходимых предприятию профессий. Надо отдать должное русскому человеку – он всегда чуток к переменам. Этому научила его история и сама жизнь. Наша смекалка с её ощущением времени всегда находила выход из создавшихся ситуаций, если, конечно, слепо не придавливало катком кровавых революций. Но даже в период политических ненастий люди умудрялись выживать, лавируя в изгибах гибельных волнений. Из рассказов отца знаю, что мой дед, в зависимости от продовольственной ситуации в период между 1917 и 1930 годом, перемещался вместе с семьёй то из деревни в город, то из города в деревню. Таким образом и выживали.
   Ехать в деревню мне было не с руки, хотя такой вариант тоже рассматривался. Довольно скоро мне позвонил капитан, с которым мы в последние перестроечные времена делили полученный в Олтенице (румынский город на Дунае) пароход «Рига», и который был уволен по тому же принципу, хотя его фамилия имело не совсем русское окончание.
   – Мне нужен электромеханик, – сообщил он без лишних церемоний, – едем в Нижний Новгород на приёмку новых судов.
   – Что, тоже экзамен по языку не сдал? – спросил я для приличия.
   – Дело тут даже не в языке, а в национальной принадлежности, – пояснил он уже понятную всем вещь.
   Выбора не было. Главное, – платили. Суда оказались 30-35-летние. Предельный износ. Все списаны на металлолом. Даже местные команды не решались ступать на их палубы из-за боязни провалиться через истончённые ржавчиной листы металла. Основная масса этого ещё плавающего лома сосредоточилась в большом затоне старинного города Городец, по преданию основанного самим Юрием Долгоруким. От Нижнего всего-то километров пятьдесят. Суда были сцеплены бортами и, как ни странно, держались на плаву. Они принадлежали к серии «VI Пятилетка».
   – Где же их «новость»? – спросил я его при удобном случае, имея в виду обещания капитана о приёмке именно новых судов.
   – Их «новость» в том, что мы видим их в первый раз. Ты ходил на таких пароходах?
   – На таких ещё не приходилось… – признался я.
   – Вот! А наша задача, – пояснил капитан, – привести их в порядок, завести главные двигатели, оживить динамки, рулёвку, и вперёд с песнями вверх по Волге. Дальше каналами в Ладогу, Ленинград, стоянка, добро на переход морем и – в Ригу. Это была одна из афёр новой маргинальной деловой элиты: купить по дешёвке списанные речные пароходы, сделанные из пионерского металлолома в середине пятидесятых, омолодить их на 10–15 лет, путём подделки Регистровых документов, перегнать в Прибалтику, в частных доках сделать косметическую модернизацию под класс «река-море» и выпустить на морские просторы, предварительно хорошо застраховав. Узнав о наших планах, местные экипажи недоумевали: «Вы что, камикадзе? Мы на них водохранилище пересекали со спасжилетами наизготовку. На реке оно проще: если течь, то к берегу подрулил и на мель выбросился. А в море такие мели вряд ли и найдёшь».
   Мы сами были в шоке. Я отказался от старого «Энгуре», а попал на реликт ещё страшнее и плоше. Ловушка захлопнулась. От чего бежишь, нередко к тому же и приходишь, только в худшем варианте. Капитан же возлагал на меня большие надежды по восстановлению всего электрооборудования на вверенном нам судне, на котором, судя по всему, побывала не одна партия мародёров. Правда, надо отдать должное далёкому рижскому руководству, деньги на это выделялись почти неограниченно. Да и мы все были сыты, обуты и нос в табаке. А табачок нужно отрабатывать.
   Забегая вперёд, хочу отметить тот факт, что все пароходы, задействованные в той сомнительной сделке и переоборудованные в конечном итоге под смешанное плавание «река-море», – а пароходов тех числилось не менее тридцати, – закончили свою судьбу в большинстве случаев трагически. Все они были переименованы. Раньше на своём борту они носили, как правило, названия приволжских городов. После покупки к ним прикрепили женские имена, якобы соответствующие именам жён всей этой полумафиозной структуры, которая вложилась и управляла вновь созданным совместным предприятием под непонятным названием «LIK». Возможно, подразумевался лик новой буржуазии. Переименование судна, да ещё на женское имя – вдвойне плохая на море примета. И она постепенно стала сбываться. Выходившие в море бывшие речные суда один за другим – одни раньше, другие позже – стали, как картон, ломаться на крутых валах далёких и близких морей. Мне довелось даже видеть один из этих пароходов под именем «Тамара» в итальянском порту Ортона. Я не верил своим глазам: он был целый и невредимый. В то время уже ушли под воду многие из них. Достоверно знаю лишь о двух утопленниках. «Светлана» с грузом леса переломилась в ночное время надвое на выходе из Ирбенского пролива в Балтийское море. Судно из-за дополнительной плавучести груза не сразу ушло под воду, и весь экипаж успел высадиться на спасательные плотики, а радист, в свою очередь, успел подать сигнал «SOS». «Елена», шедшая в балласте из египетского порта, прошла Босфор, но, сунувшись в Чёрное море, тоже наскочила на особенно горбатую волну и затрещала по швам. В трюмы стала поступать вода, помпы не успевали её откачивать, судно стало оседать, и экипажу ничего не оставалось делать, как скинуть спасательные плотики, пересесть в них и дождаться помощи от проходившего рядом сухогруза. А «Елена» успешно ушла под воду. Бывшие экипажи этих списанных судов, работавшие на них во внутренних водах СССР, были провидцами, а мы – тупыми исполнителями чужой воли. Но ни инициаторы, ни исполнители этого убийственного проекта не любят вспоминать подробности и очень скупо делятся фактами и воспоминаниями. А капитаны означенных реликтовых полупароходов-полусубмарин, как сговорившись, заявляли, когда я пытался выведать некоторые детали той эпопеи, что лучше эти детали не знать. Жизнь – дороже.
   Я не буду рассматривать на этих страницах личности наших новых работодателей. Они наверняка были по-своему пассионарными людьми, но все, как один, с весьма низким уровнем моральных качеств. Одни из них находились на виду, другие пребывали как бы за ширмой событий. Думается, те, кто прятались за ширму, играли более весомую роль в той почти криминальной афёре. Но таково было время. А каково время, таковы и люди. Обратный тезис тоже имеет силу. Гораздо позднее выяснилось и то, что наш начальник пароходства, уволенный гуртом с нами, тоже участвовал в том пароходном бизнесе и имел в нём свою долю. Тогда бывший Союз растаскивали по частям, и кто чем руководил, то и тащил в свою берлогу.
   Распродажа мёртвого флота состоялась, а мы, выкинутые за борт истории, с великим старанием оживляли его, поскольку знали, что нас оживлять никто не станет, если мы опустим руки и предадимся пагубным течениям недоброго рока. Конечно, мы тоже соучаствовали в том преступлении. Нас оправдывает только то, что поначалу мы ничего не знали о нём. А догадываться стали намного позже. Мы были рядовыми статистами того авантюрного проекта и одновременно его заложниками. В принципе у нас даже не было выбора. Нужно было как-то выживать.
   Вырученные от сделки деньги недавний начальник пароходства пустил на покупку тоже старого, но вполне приличного морского парохода голландской постройки под языческим именем «Тор». Для этого ему ещё пришлось взять банковский кредит под бешеные 90 %. Во всяком случае, так он уверял, не то жалуясь, не то бравируя этим обстоятельством… Всё-таки судно, пусть и не новое, 18-летней выдержки, стоило около миллиона долларов.
   Для своего нового пароходства с одним единственным пароходом он арендовал небольшое помещение в центральной части города и предложил моему знакомому капитану набрать экипаж и 10 % от прибыли. Капитан, облачённый властью и выгодным для него предложением, стал сзывать к себе проверенных в деле специалистов, с которыми он бок о бок трудился ещё на советских судах. В этот список попал и я.
   Купленный в кредит пароход производил хорошее впечатление. Голландцы умеют строить суда. В то время как всюду всё распродавалось, а большие пароходные компании типа Латвийского морского пароходства, Тралового, Рефрижераторного и Транспортного флота срочно, направо и налево, отдавали свои суда в аренду, продавали другим фирмам, резали на иголки, наперекор этому процессу плыл вновь приобретённый «Тор» – языческий бог грома и бури.
   – Я думаю, название менять не будем, – сообщил нам старый начальник уже нового пароходства, – пусть остаётся «Тором». Мы – убеждённые атеисты, нам и чёрт не брат, а с языческим богом как-нибудь договоримся.
   Экипаж у нас собрался из уволенных по национальному признаку. Отверженные, мы были рады любому случаю проявить себя в деле и не остаться на обочине дороги. Ведь именно с этих времён начался процесс формирования непризнанного института бомжей, куда попадал не только выброшенный за ограды заводов пролетариат, но и невостребованные профессора всевозможных наук, бывшие работники конструкторских бюро и прочий балласт нового государства, в котором человеку отводилась лишь вспомогательная роль. Лозунг «один за всех, а все за одного» не работал. Каждый за себя, а все ни за кого – стало новой моделью нового очередного безбожного общества.
   Контракты, которые мы подписали, были явно липовыми, оклады жалованья минимальные, контора пароходства, называвшаяся «Обществом с ограниченной ответственностью «Рекорд», напоминала контору по заготовке рогов и копыт, и в ней находилось всего двое служащих: сам начпароходства и его сын-заместитель, занимающийся поиском грузов для своего же парохода. Они даже зиц-председателя не завели. Но это было хотя бы что-то на фоне всеобщего развала и неразберихи. Мы приняли «Тор» у немецкого экипажа, где капитан являлся одновременно и хозяином парохода. Ещё вполне приличное состояние судна позволяло его эксплуатацию с минимальными издержками. Я поселился в отдельную малогабаритную каюту со сдвоенным прямоугольным иллюминатором, выходившим на лобовую надстройку, что позволяло наблюдать не только всю грузовую палубу, но и перспективу нашего движения.


   Итак, после всех мытарств мы тронулись в путь на Европу. Удивляли лишь несколько обстоятельств: впервые в жизни мы выходили в загран-плавание без виз, под чужим флагом и без помполита (он же первый помощник). Они, эти верные помощники и партийные соглядатаи – обязательное приложение к любому «дальнобойному» судну, – в одночасье все куда-то исчезли. А число их было – легион.
   На кормовом флагштоке у нас развевался флаг Антигуа и Барбуды. Этот, так называемый удобный (или дешёвый) флаг давал возможность хозяину эксплуатировать судно с минимальными издержками. То есть всё по минимуму: зарплаты, налоговые ставки, регистрационные сборы, сроки регистрации, требования в отношении гражданства членов экипажа и т. д. Хорош был лишь девиз государства, под флагом которого мы решились пуститься в плавание: «Старанием каждого свершается общее».
   По штатному расписанию я числился третьим механиком. Но нештатная должность электромеханика тоже висела на мне, поскольку никто из механиков не хотел брать на себя ответственность за эксплуатацию электрооборудования, да ещё с высоким классом автоматики. В лучшем случае механик знал, в какую сторону нужно закручивать лампочку. Столкнувшись с новыми реалиями, мы поняли, что капиталист на всём экономит. Эта экономия на флоте выливалась, в частности, и на сокращение численности экипажей. По старой советской системе на пароходе подобного класса экипаж составлял бы минимум пятнадцать человек. Нас было десять.

Дневник одного плавания

(Матф 5:37)

30.04.1993. Harlingen



   Первый порт, который мы посетили, оказался в Голландии, стране, где был построен наш пароход. Наверное, это не случайно. Старику «Тору» при новом хозяине захотелось ещё раз взглянуть на свою родину, чтобы, оттолкнувшись от неё, совершать свои подвиги, как и положено древнему богу.
   Порт Харлинген. Что меня поразило, так это горы алюминиевых отливок на причалах Харлингена. Алюминий (так называемое стратегическое сырьё), конечно, российский. Россия тогда избавлялась от всего, что было ценного в стране, нужно было срочно накапливать первичный капитал рождающимся на свет божий нуворишам. А местным нуворишам – по дешёвке и впрок закупать ценное стратегическое сырьё, чтобы потом на мировых биржах повышать или понижать ставки, умножая тем самым свои капиталы.
   На пути много искусственных каналов, дамб и всевозможных парусников от мелких яхт до океанских винджаммеров. Нас поставили рядом с двухмачтовой яхтой – марсельной шхуной «IDE MIN»[1], кишащей блуждающими по палубе панк-тинэйджерами. То ли они накурились травы или перебрали абсента, то ли родители не сумели вложить в этих юношей приличествующую их наклонностям брутальность, но такие экипажи я встречал впервые. Их хаотичные перемещения по обширной тиковой палубе напоминали движение инфузорий в жидкой среде – пародия на театр Кабуки, где каждому персонажу уготована индивидуальная роль без общего скрепляющего сюжета. Казалось, выпусти этот парусник сейчас в море, и он тут же станет «Летучим Голландцем». Во всяком случае, матросы (если это были матросы) уже походили на призраки.
   В обособленной заводи видны старые парусники идиллических времён. Здесь умеют ценить и хранить старину. Все яхты в идеальном состоянии: свежепокрашенные, полаченные, прибранные. Выделяется «BOREUS» ANNO 1897 – двухмачтовый парусник с косым вооружением. Судну почти 100 лет! Действительно, делали на века. Длинную рукоять румпеля оседлала деревянная фигура то ли борца сумо в партере, то ли откормленного не в меру ребёнка в позе сфинкса, но с поникшей ниц головой. Отполированная до идеального состояния попа смотрит в корму. Фигура сделана с большим тщанием из разных пород дорогой древесины, склеенной толстыми слоями в сэндвич и покрытой стекловидным лаком. На мифического крылатого и мужественного Борея, брата Зефира, явно не тянет. Этим именем ещё называют пронзительный северный ветер, который временами наверняка дует в отполированную заднюю часть румпельной фигуры.
   Трудолюбие голландцев проявлено всюду: и в благолепии зданий, и в подстриженности газонов, и в ухоженности земель и частных территорий, и в повсеместной устроенности быта. И при этом нигде не видно никакого трудового энтузиазма, подвига передовиков. Всюду планомерная уравновешенность. Создаётся впечатление, что всё здесь делается само, по щучьему велению. Но у нас в основном в сказках, а у них в жизни. И это всё, несмотря на известные язвы капитализма. Недаром Пётр Великий обратил свой взгляд именно на Голландию. Она являет собой пример благоприобретённого трудолюбия и векового последовательного консерватизма, соседствующего с разумным прогрессом.
   Про Голландию ещё можно смело сказать, что это страна высокой аграрной культуры и довольно свободных нравов, где легализованы проституция, «лёгкие» наркотики и с наступлением сумерек тоже «лёгкий» бандитизм со стороны, в основном, темнокожей популяции. В дневное время эта часть населения просто слоняется без дела, кучкуется у злачных мест и поглядывает недобрым взглядом на свои потенциальные жертвы. С приходом же темноты, когда в городах возгорается электрическое освещение, делающее отдельные углы Древних Нидерландов особенно тёмными, полиция уже не ручается за абсолютное благополучие вечерних путников, кажущееся столь явным при благостном свете дня. К вам элементарно могут подойти в укромном месте черномастные парни с хорошо накаченными бицепсами и, приставив нож к горлу, на международном английском попросить, например, кошелёк или снять с руки дорогие часы. Если вы не будете рыпаться, то вся акция пройдёт тихо и быстро, и даже без вреда вашему здоровью.
   Нас об этом предупредили местные голландские доброхоты.

01.05.1993. La Manche



   Вошли в Ла Мант. Пять дней осталось до открытия 50-километрового евротоннеля под этим проливом. Благодаря ему из Лондона в Париж можно будет попасть за 2 часа. Затраты на строительство составили 10 млрд, фунтов стерлингов. А окупится он не ранее чем через 1000 лет. Я не оговорился – именно через тысячу лет. Неужто капиталист стал таким бессребреником? Или здесь амбиции стоят выше денег? Думаю, всё здесь не так просто. Недаром говорят, что, где появляется благотворительность или большой вброс денег в кажущийся невыгодным проект, ищи подвох.
   Туман обволакивает судно, как пар в турецкой бане. В такой обстановке этому проливу более подходит его второе название – Английский канал (English Channel), столь приятное для слуха истинных инглишменов. Ла-Манш он тогда Ла-Манш, когда ясная погода и движение пароходов и прочих плавсредств в узкости между Дувром и Кале напоминает движение автомобилей на Елисейских полях в часы пик. А сейчас мы именно в Английском канале, если не сказать хуже.
   Пароход смачно гудит в густой английский туман. Штурмана больше смотрят на экран локатора, чем в стёкла иллюминаторов, за которыми почти ничего не видать. По английскому телеканалу в это время транслируют чемпионат по американскому бильярду, где довольно серьёзные английские юноши в английских жилетках, при «бабочках», гоняют по зелёному сукну разноцветные шары, а между выходами к столу глубокомысленно раздумывают над партией, медленно пьют воду и покуривают английские сигареты. Эту игру называют пулом. Пул имеет довольно сложные правила, и, не зная их, смотришь на все действия игроков и решения судьи, как на нечто не поддающееся человеческой логике. Найдётся десяток-другой известных игроков в пул с мировым именем. Их работа заключается в том, чтобы загонять нужные шары в нужные лузы. Насколько я знаю, эта работа хорошо оплачивается.
   – Это вам, господа, не уголь добывать где-нибудь в Баренцбурге, – комментировал подобные вещи наш старпом. – И вообще, что бы сказал на это житель какой-нибудь Гамбии – отец многодетного семейства, у которого дети от голода пухнут?
   Между тем, после каждой партии очень английский джентльмен в белой рубашке и длинном цветастом галстуке, с лёгкой и модной нынче небритостью над верхней губой, чопорно оттопыривает нижнюю и начинает монотонно и назидательно комментировать итоги поединка бильярдистов. Интересно, сколько ему платят за его столь ответственную работу? «Кажется, всё (здесь) рассчитано, взвешено и оценено, как будто и с голоса, и с мимики берут пошлину…» – это я привожу слова Ивана Александровича Гончарова. Как это всё по-английски, «леди и гамильтоны».
   Сегодня 1 мая! День Международной солидарности всех трудящихся.

02.05.1993. На подходах к Sen-Malo



   Рано утром проходили о-в Джерси. Самый известный житель острова – натуралист и писатель Джеральд Даррелл. Остров является Коронным владением Британской короны, но не является частью Великобритании. Такая случилась с ним метаморфоза. На острове Джерси найден крупнейший в истории клад: 750 килограммов кельтских монет. Самое жирное молоко (до 7 % жирности) тоже на Джерси. Ну, и главное – это родина известного на весь мир трикотажного эластичного полотна джерси, из которого шьют и нижнее бельё, и куртки, и блузы, и пальто. Вот такой славный остров, мимо которого мы прошли с непростительной поспешностью.
   Вчера по бельгийскому телеканалу показали фрагменты первомайской демонстрации в Москве: тысячи демонстрантов с красными знамёнами и транспарантами, кто-то с портретами Ильича. Крупным планом выхватили Янаева с Лигачёвым. И отдельно – бескомпромиссное лицо министра иностранных дел Бориса Карловича Пуго. У Красной площади шествующих встретили плотные кордоны частей спецназа в шлемах, защитных масках, со щитами и с дубинками – добротная амуниция, спроектированная по западным лекалам и приобретённая Ельциным за валюту (может быть, даже полученную от продажи русского алюминия), чтобы защитить новую интернациональную либерал-демократию. Вот господа демократы её и защитили импортными дубинами по отечественным головам. Отдельным кадром показали ветерана войны, увешанного боевыми наградами. Он не продал ни орденов, ни Родины за «зелёные». С разбитой в кровь головой, залившей лицо и грудь, он стоит растерянный, недоумевающий, оглушённый теми, кого он спасал 50 лет назад – самый красноречивый комментарий к политике неодемократов. Красные флаги, Красная площадь, красная кровь ветерана Великой Отечественной войны. Западный житель смотрит на всё это, как на шоу, как на очередной блокбастер, попивая пиво в тавернах и гоняя цветные шары по зелёному бильярдному сукну. Кто мог подумать, что мы доживём до такого?! И вот, нате – дожили. А какие метаморфозы нас ждут впереди, можно было только догадываться.
   – Неужели после этого Ельцина ещё переизберут на второй срок? – спрашивает наш боцман, у которого отец ветеран войны. Он же попрал святое.
   – Не попрал, – поправляет кто-то из команды, – а пропил. – У нас пьяниц на Руси жалеют и прощают. Переизберут.

02.05.1993. Sen-Malo



   Сен-Мало или Сант-Мало приютил нас на три дня. Это один из дорогих и престижных курортов Франции. Возникновение города происходило в XI–XII в. А до этого, шесть веков назад, здесь было место обитания монахов, одного из которых звали Мало или Малой, а ещё – Масловиус (по латыни) – кельтский святой, один из семи святых основателей Бретани. Латиняне называли Сен-Мало Масловио-полисом или Масловией.
   В Средневековье здесь стояла мощная островная крепость в устье реки, остатки которой сохранились до наших времён, в основном стены. В дальнейшем крепость и сам город стали прибежищем всякого рода пиратов и каперов, чьи «пугающие» лики можно видеть до сих пор на сувенирных открытках в курортных киосках и магазинах Сен-Мало. Конечно, художники намеренно шаржировали личности пиратов, придавая им излишнюю кровожадность во взгляде и гипертрофируя отдельные части лица. Видимо, тогда люди не скрывали своих пристрастий, и их намерения просто выпирали наружу, придавая внешним чертам некую естественную плотоядность. В современном разбойнике и негодяе порой трудно распознать злонамеренность его натуры. Частенько за внешней респектабельностью и благообразным выражением лица может скрываться клятвопреступник и злодей. Нарочито фактурные портреты флибустьеров тоже не производили отталкивающего впечатления. Напротив, иногда они казались добрыми симпатягами, которых Бог наградил слишком откровенной и очень выпуклой внешностью.
   В Сен-Мало мы заходили в воскресный день по большой воде, т. е. в момент самой верхней отметки прилива… На внешнем рейде и в акватории порта сновало такое количество яхт, что можно было сделать предположение, что каждый житель этого славного городка вышел порезвиться под парусом в здешних водах. Чем ближе к берегу, тем гуще парусная вакханалия. Пришлось сбавлять ход и пробираться по инерции среди выпархивающих из-под форштевня парусников разных мастей и калибров. Их маршруты были распределены по всей Розе Ветров: здесь тебе и крутой бейдевинд, и фордевинд, и бакштаг, и даже галфвинд. Сквозь это парусное безобразие умудрился проскочить по прямой океанский скоростной красавец катер. Прострелив пространство и время белым стремительным корпусом в тонкой вуали морских брызг, он наверняка унёсся туда, где пиратствовали далёкие предки бесшабашных бретонцев и французов, пугая честных моряков и опустошая трюмы купеческих судов от всяческого добра. Трудно поверить, что в то же самое время творил и Великий Леонардо. Хотя, чему тут удивляться? Всегда и во все времена великое уживалось с низменным, честь и гордость с подлостью и трусостью, художественные и научные порывы с тягловой судьбой опущенного в беспросветную нужду плебса.
   Некоторые парусники стилизованы под старинные тендеры, другие напоминают каравеллы или галеоны XVI–XVII века. С одним из таких под названием «POPOFF» мы шлюзовались для прохода в совершенно обособленную от моря гавань, где морские приливы и отливы, перепад которых здесь особенно велик, не влияют на уровень воды. Таким образом, многочисленные причалы гавани становятся удобными для стоянки и обслуживания судов.
   Рядом с нами оказалось стоящее под погрузкой судно «ANNA SABINA» под немецким флагом. Капитан, пожилой немец, он же хозяин. Молодёжная команда вся из бывшего Союза. Штурман – эстонец из Таллинна, механик из Питера, повар из Бендер – все, как и мы, кинутые на произвол судьбы, готовые пойти под любой флаг и работать на чужого дядю, потому что свой дядя свернул свой флаг в трубочку и поставил его в угол.
   Весь вечер мы бродили по уютным и почему-то полупустым кафе и тавернам пиратского города Сен-Мало. Пили в основном пиво, к которому я был тогда неравнодушен. Бары Сен-Мало работали допоздна, но мы не стали злоупотреблять радушием хозяев (всё-таки пиво стоило не 22 копейки, как в доперестроечные времена в Союзе) и поспешили покинуть последний гостеприимный бар ещё до наступления полуночи. Этот бар мне запомнился тем, что я впервые увидел и услышал там караоке, только-только входящее в моду. Под французские песни в исполнении Джо Дассена и вторящего ему хора подвыпивших туристов мы удалились, как флибустьеры, в наступающую ночь, вминая сапогами брусчатку старинных улиц в древнюю землю Бретани. «Salut, c’est encore moi!
   Salut, comment tu vas?» – неслось нам вслед. А мы повторяли, как в караоке: «Салю сэт анкор му а! Салю коман тю ва?» На свои каравеллы мы вернулись слегка навеселе.
   «Анна Сабина» была почти полностью загружена зерном. До грузовой марки оставалось совсем немного, а утром всё обещали закончить и на полной воде вывести её из дока. В кают-компании помимо повара из Бендер, эстонского штурмана и боцмана находилась гостья. Оказалось, что это подруга штурмана, с которой он познакомился в первый же день стоянки в её же ресторане. Она была хозяйкой небольшого ресторанчика на набережной. Звали её Николь, на вид лет тридцать, миниатюрная, с лёгким французским шармом. Она по-английски объясняла, что прожить здесь с её бизнесом почти невозможно. Слишком большая конкуренция. Но она выкручивается. Принесла нам на пробу морские деликатесы: маринованные мидии, креветки в кляре, морские гребешки – всё это пересыпано мелкими зелёными оливками и каперсами.
   – Угощайтесь, – предлагает она, улыбаясь, – это настоящая мужская пища.
   – Кормит меня этим уже третий день, – поясняет по-русски штурман из Таллинна. Не женщина, а гетера. Тысяча и одна ночь! Такое вытворяет в постели, что трудно и придумать. У меня уже двое детей, а жена, как была рыбой, так рыбой и осталась. Это я только сейчас понял. А что делать? Не пережениваться же. Кто детей тогда кормить будет?
   – What are you talking about? – интересуется Николь.
   – I say what very tasty shrimp, – поясняет Бруно (так зовут штурмана), – наш бендеровец кормит нас в основном макаронами по-флотски.
   – Он здесь не виноват, – встаёт на защиту повара боцман, – капитан всё время экономит на продуктах, креветок он точно для нас не возьмёт. Дорогая пища. А вот морского петушка под пиво, это я с удовольствием.
   И он, откупорив банку «Heineken», загребает в мозолистую руку почти все петушки, лежащие в бумажной прямоугольной коробочке с морепродуктами. Боцман – фигура колоритнейшая. Ему уже за 60. Но он сумел каким-то образом переделать документы и омолодился на десять лет. Я про себя думаю: «Если судно можно сделать моложе на 20 лет, почему бы и человека не омолодить хотя бы на 10?» Лицо у него дублёное, обрамлённое пепельного цвета плотной бородой, глаза светло-голубые, глубокие, с белёсой поволокой, будто выцветшие от солнца и соли, смотрят всё время куда-то вдаль; если перед ним собеседник, то сквозь него; на губах ироничная, но доброжелательная полуулыбка, тело подтянутое, жилисто-мускулистое. Ему можно дать и сорок лет, и шестьдесят, но, в общем-то, на вид возраст совершенно не определённый. Короче – морской волк, флибустьер XVI века, законсервированный, слившийся с морской стихией вечный скиталец, ставший неотъемлемой частью флотской жизни, вросший в неё всем своими корнями и душой. Он будто сошёл с сувенирных открыток Сен-Мало в образе нового флибустьера и говорит, что так прикипел к морю и морской службе, что вряд ли когда-нибудь покинет её. Поэтому пришлось за немалые деньги подправить в паспорте дату рождения, – стали уже коситься на его возраст. А он ещё фору восемнадцатилетнему даст.
   Прошло уже двадцать лет с тех пор, а я больше чем уверен, что он до сих пор ходит боцманом на чужих пароходах, попивает пиво «Heineken» и ничуть не стареет. И обратится к нему однажды Господь и скажет, как в своё время Агасферу: «И будешь ты вечно идти, и не будет тебе ни покоя, ни смерти. И нарекут тебя Вечным Боцманом». А Вечный Жид уйдёт в предание.

06.05.1993. Устье реки Loire. Nantes



   Город Нант расположен в живописной излучине реки Луары – самой протяжённой реки во Франции (чуть более 1000 км.). Живописность в картину добавляют также прилегающие к неширокой долине реки каменистые скалы, которые использованы, как общий антураж и в то же время фон для внедрённых в эти скалы домов и домиков, искусственных гротов со сводчатыми карнизами. Возникает ощущение гармоничного сочетания природного рельефа и отделочного камня. В узких каменистых ущельях, идущих сверху вниз, заложены прямые каскадные лестницы, увенчанные монументальными скульптурами. Узкие ступенчатые сходы прилеплены и на крутых базальтовых срезах, спускающихся серпантином с верхних смотровых площадок или прогулочных троп. Всюду строгий пример органичного сочетания дикой природы и вписанной в неё рукотворной архитектуры: зримые, приятные глазу плоды современной цивилизации. Постарались здесь французы на славу. Умеют они облагородить места своего компактного проживания.
   Я два дня колесил на своём велосипеде по Нанту, взбираясь по его крутым улицам и спускаясь в асфальтированные лощины, кое-где дающие выход живой природе наружу в виде ухоженных парков и променадов с подстриженными газонами и кустами. Я добросовестно крутил педали своего байка, вышибая из-под колёс французские мили, я плутал по незнакомым лабиринтам узких и широких улиц, наблюдая ненароком жизнь большого французского города. Я дорвался до Франции, как кот до мяса, и поглощал её на ходу, не задумываясь особенно над тем, сколько Франции я съем за один присест.
   Эта страна стоит того, чтобы на неё посмотреть.
   Стоянка в Нанте оказалась короткой. Рукав элеватора за один рабочий день засыпал в наш трюм пшеницу. Второй день команда наполняла джутовые мешки засыпанным зерном и укладывала их по поверхности засыпки. Зерно – груз текучий, на волне, при крене, легко и быстро перетекает с борта на борт. Тогда судно, потеряв остойчивость, может быстро перевернуться. А поскольку мы шли во всегда неспокойный Бискай, мера эта была тем более не лишней – мешки с зерном хорошо придавливали груз, как бы связывая его и делая единым целым.

08.05.1993. Biscay bay (утро)



   Вчера в 19.00 вышли из Нанта и взяли курс на Лиссабон. Везём пшеницу. Как будто в Португалии нет своего зерна. Работая на грузовых судах, я заметил одну особенность: грузоотправитель и грузополучатель всегда считают сделку, т. е. продажу или покупку груза, обоюдовыгодной. Чаще всего груз перепродают, и не раз, всё время увеличивая цену. Со временем дорожают не только антикварные вещи, но и почти любые товары, не потерявшие своей кондиции. Сравните цены на ценниках, которые были год назад, с сегодняшними. Естественно – всё дороже. Вернее, это не естественно. Товар не может дорожать до бесконечности, он не может стоить больше своей стоимости в десятки раз. Но, тем не менее, мы это наблюдаем. Когда произведённый предмет зашкаливает по цене, его далеко не каждый может купить. Беспредельное завышение цен обесценивает деньги. Система «купи-продай» работает до тех пор, пока обыватель в состоянии обеспечивать денежную массу продуктами производства. Как только деньги – эквивалент общей продуктовой массы – превышают её, да ещё с астрономическими излишками у очень узкого круга людей, тогда начинается коллапс. И он порождается именно теми, кто заказывает рыночную погоду. Поэтому-то весь мир время от времени и сотрясает этапный экономический кризис, выход из которого – разрушить погрязший в кризисе мир и начать всё сначала. А для этого нужно хорошо вооружить три-четыре лидирующие страны, чтобы в нужный момент столкнуть их лбами. Полагают, что история – это прежде всего история войн. Но тогда историю войн нужно рассматривать, как историю кризисов в общей истории. А капитализм, как правильно учили всех классики марксизма, является источником возникновения этих кризисов.
   Из этих правил выпадал лишь Советский Союз. Цены были стабильны десятилетиями буквально на всё. Мало того, раз в год, в день Сталинской Конституции, цены на основные товары потребления (в основном на продукты животноводства) неуклонно снижались. И всего один раз за послевоенный период при Хрущёве были подняты цены на мясные и молочные продукты в целях поддержать советское сельское хозяйство. Какой ропот тогда пошёл по стране! Но как только убрали основной противовес в мире – Советский Союз, который сдерживал рынок в своём стремлении обескровить слабых, так призрак очередного глобального кризиса навис над миром. Россия удивительная страна, она не раз в истории гибельные для неё процессы в итоге пускала себе на пользу. И не ищите логических предпосылок. Всё произойдёт вопреки им.
   Известный исследователь торгашеского духа Родерих Штольтхайм сказал, что торговля лишь необходимая разновидность зла. Видимо, мы, вовлечённые в эти торговые сделки, как перевозчики, способствуем этому злу. Мы всё время способствуем тому, чтобы вещи, товары, продукты становились всё дороже и дороже. На разнице в ценах кто-то зарабатывает себе немалые капиталы и в итоге влияет на расстановку сил в обществе.
   …Здесь я показываю лишь тщету моих попыток разобраться в происходящем. Сошлюсь на штормовой Бискай, который своим волнением разбудил во мне если не Штольтхайма, то, по меньшей мере, Чернышевского. Думаю, что в каждом из нас в какой-то степени живёт дух исследователя, копателя пластов причинно-следственных связей. Но сколько ни копай, истина глубоко, не докопаться. И даже глубочайшие мыслители далеки от неё, они лишь задают новые вопросы и множат интеллектуальный хаос.
   Мы всё ближе и ближе подходим к Португалии, притянутой неумолимой рукой евроинтеграторов в Общий рынок. До этого она была небогатой страной. Но и сейчас богаче не стала.

08.05.1993. Biscay bay (день)



   Пока мы в Бискае огибаем Европу, можно поговорить о самих европейцах, об их общих чертах и различиях. Чего стоит, например, выработавшаяся у европейца привычка показывать свою цивилизованность и толерантность у светофоров (светофор как тест на законопослушность и лояльность). Какой-нибудь немец из Берлина или датчанин из Копенгагена будет стоять, как столб, перед красным сигналом светофора даже в том случае, если за километр не видно ни одной машины. И только на зелёном в нём пробуждаются двигательные функции.
   Из этого ряда явно выбиваются французы (об итальянцах и испанцах я уж не говорю, а о греках тем более). Они, как и все нормальные люди, зашторивают свои окна по вечерам (в отличии от многих скандинавов и голландцев) и переходят улицы на красный сигнал светофора, если это не угрожает их жизни. У французов нет той роботоподобности, которая явно или менее явно проявляется у большей части североевропейцев.
   Как-то один бывший партийный функционер советского разлива, ещё в свою партийную бытность, выразил крамольное для того времени мнение, что, дескать, французская демократия самая демократичная в мире. А кто-кто, но наши партфункционеры понимали толк в чужих демократиях. В своей, правда, не могли разобраться. И всё это они связывали с влиянием Великой французской революции и её последствиями. В итоге французская демократичность захлебнулась в потоке мигрантов со всего света, а особенно из Африки и стран Ближнего Востока.
   Вернёмся к сравнениям. Посмотрите, к примеру, как работает шведский докер и французский докер. Швед обязательно будет запакован в фирменную робу, на голове каска, на ушах звукоизолирующие наушники, все движения строго регламентированы, будто работа происходит по заранее вложенной в него программе: монотонно, чётко, но скучно. Француз в этом плане – свободный художник: вместо робы джинсы и клетчатая рубашка, вместо каски берет или кепка, и работа для него не обязанность, а как бы дружеская помощь между двумя кружками пива. И обедают они по-разному. Швед бредёт в портовую столовую за комплексным обедом, а француз раскладывается тут же на причале на сваленных штабелем паллетах: откупоривает бутылку сухого столового вина, распределяет по газете сыр, хлеб, маслины, вяленое мясо и начинает всё это с аппетитом уминать. Не подумайте только, что этот швед и этот француз работают вместе. Шведа я подсмотрел в Линчёпинге, а француза в Нанте.

10.05.1993. Атлантика, на подходах к Lisboa



   На нашем корабле ощущается катастрофическая незаполненность досуга. Наш экипаж – это всего 10 человек: три штурмана (вместе с капитаном), три механика, три матроса (вместе с боцманом и радистом), и один кок. Кроме кока, все стоят четырёхчасовую вахту с восьмичасовым промежутком до следующей вахты, т. е. система «четыре через восемь», годами устоявшаяся на флоте.
   Поскольку единичные книги и журналы, оказавшиеся по случаю на судне, все перечитаны, а занять себя чем-то другим не хватает фантазии и энтузиазма, то свободный от вахт народ собирается в каюте второго механика и, прокуривая сигарету за сигаретой, режется в подкидного дурака. Причём новая, почти не играная колода карт, оставленная прежним экипажем, через полтора месяца интенсивных боёв превратилась в некие лохмотья, но продолжала служить любителям азартных игр верой и правдой. Если вера и правда употребимы к этому случаю.
   Прелюдия игры обычно происходит в столовой команды: отужинав, потенциальные игроки высиживают ритуальную паузу, ковыряют зубочистками в зубах, многозначительно переглядываются и вдруг кто-нибудь громогласно провозглашает: «К барьеру!!!» Все, как по команде, встают и идут в каюту второго механика. Боцман всегда первым тасует карты, это традиционно его прерогатива. Когда карты розданы, начинается ожесточённая баталия, направленная исключительно на то, чтобы именно боцман остался в дураках, что обычно и происходит ко всеобщему удовольствию. В очень редких случаях боцману всё-таки удаётся уйти от поражения, но это воспринимается всеми, как недоразумение. При этом одни выражают свою досаду демонстративным молчанием со спорадическим потряхиванием в бок головы, другие цокают языком, третьи своё «красноречивое» грудное мычание заканчивают коротким или длинным «да», а кто-то тихо насвистывает «Чижика-пыжика».
   Но сама игра никогда молча не проходила, каждое действие проговаривалось и каждая, вброшенная в игру карта обзывалась на местном, выработанном в процессе игры жаргоне. Комментарий был обязательным. В этом, по-моему, и состоял основной смак игры. Привожу здесь названия карт, которыми пользовались наши картёжники: тройка – трюльник (трёшка), четвёрка – четрик, пятёрка – пятка (петрик), шестёрка – шёстка, семёрка – сёмка, восьмёрка – оська, девятка – девка, десятка – чирик, валет – валетка (валька, вальтец), дама – дамка (дамик), король – Кирилл (кирла, кирюха), туз – тузяка (тузка, тузец).
   Теперь будет понятен следующий разговор во время очередной партии в дурака:
   – А мы твою шёстку чириком покроем, а твой чирик, соответственно, – уссатым вальтецом. Ох, ох, ох! Он, видите ли, тузца не пожалел, а мы козырного на кон, и ваши не пляшут! А сёмка червивая тут не в масть, горбатого лепишь, я всё вижу. Ох, ох, ох…
   – А мы на твою дамку – козырную не пожалеем: раз-раз – и в дамках, а валетка твой забубённый дома сидит, крыть-то больше нечем. Вот так! Молодым везде у нас дорога, дуракам везде у нас почёт.
   Боцман спокойно реагировал на свои постоянные проигрыши, но и на редкие выигрыши был всё также внешне равнодушен. Только изредка посмеивался в свои свисающие хохляцкие усы не то над собой, не то над игроками. А всех нас в это время нёс на своей мерно вздымающейся тру ли Атлантический океан. И световой ореол Лиссабона уже маячил на горизонте.

11.05–12.05.1993. Lisboa



   Заходим в Лиссабон в ночное время. Из своей каюты сквозь большие квадратные иллюминаторы я наблюдал наше неспешное, но неотвратимое движение по чёрной глади реки Рио-Тежо, казалось, вышедшей из своих берегов и заполнившей всё ощущаемое пространство. Слева были подвешены мириады огней самого Лиссабона, а сверху светили звёзды, густо рассыпанные по беззвучному полотну вселенского океана.
   Показался единственный подвесной двухопорный вантовый мост, соединяющий оба берега: крутой левый, куда мост внедрялся своим стальным лезвием, и пологий правый, где расположен город. Над городом мост переходил в каменный виадук, постепенно перетекающий в дорожные развязки, уходящие в верхние кварталы Лиссабона. Мост живописен не только из-за внутренней подсветки, но и благодаря непрестанному движению по нему светящихся пунктиров автомобилей. Особенно впечатляющее зрелище, когда ты находишься под самым мостом, поскольку настил моста имеет в центре и по бокам решётчатую структуру (для слива дождевой воды). Из-за этого он кажется почти прозрачным, как будто автомобили едут по воздуху, создавая при этом постоянный гул от катящихся по рифлёной поверхности колёс. Общая длина моста 2.3 км. Он двухэтажный. По первому этажу, по железным ячеистым фермам идут поезда.
   Сразу за мостом, справа, на высоком постаменте с готическим вырезом посредине возвышается статуя Иисуса Христа (Cristо Rei – Христос-Царь), распростёршего руки над самой рекой и дальше – над городом. Создание статуи было одобрено на португальской конференции Епископата, проведенной в 1940 году, как просьба самому Богу спасти Португалию от начавшейся Второй Мировой войны. Она была возведена на народные пожертвования, в основном, на деньги женщин. Не всё там было гладко с этими пожертвованиями, но всё-таки в 1959-м статуя возвысилась на левом берегу реки. 10 лет ушло на её создание. И Португалия действительно не участвовала в этой войне. Статуя общим абрисом и отдельными фрагментами напоминает знаменитую статую Христа Искупителя в Рио-де-Жанейро. Однако на 10 метров ниже её. Что нисколько не умаляет её величия.
   Так что же всё-таки спасло Португалию от участия в войне? Вера и пожертвования или её географическое положение и расклад сил в юго-западной части Европы? Наверное, одно вытекает из другого. Испания, загораживающая Португалию от остальной Европы, пострадала от гражданской войны и была только формально на стороне Гитлера. А в 1943 году вообще объявила нейтралитет. Португалия сделала это ещё раньше – сразу с началом Второй Мировой, когда гитлеровские орды вломились в Польшу, т. е. в сентябре 1939-го. В итоге в общем-то прогитлеровская Испания прикрыла Португалию своим массивным телом, поскольку, чтобы захватить последнюю, нужно было войскам Третьего рейха пройти добрую половину Пиренейского полуострова по древним землям Иберии. Это была, пожалуй, единственная европейская страна, которой никаким боком не коснулся мировой пожар. И это ощущается в облике самого города, благолепие которого и поражает, и восхищает, и поднимает в духе над обыденностью мира.
   Трудно поверить, что 1 ноября 1755 года в католический праздник Дня всех святых этот город был снесён с лица земли чудовищным землетрясением. Если не знать этого факта, то город кажется вечным. Как в своё время казался Рим.
   Эти земли присмотрели ещё в первом тысячелетии до нашей эры иберийские племена. Тогда же они вошли в состав Римской империи. Широкую дельту реки Тежо финикийцы называли «Алисе Аббе», что означало Любимая Бухта. По всей вероятности, именно отсюда и пошло название самого города.
   Первый раз я посетил Лиссабон на барке «Седов» (самом большом в мире паруснике) в мае 1984 года во время международной парусной Регаты. Прошло ровно девять лет, но город нисколько не изменился: всё то же изобилие помпезных старинных фасадов, магазинов, магазинчиков, забегаловок, ресторанов, полицейских, нищих, автомобилей, жёлтых трамвайчиков, ползущих по склонам улиц. Если про Лиссабон сказать немного больше, то можно смело добавить, что это город-впечатление. А если ещё больше, то, кажется, уже не остановишься никогда.
   Наше судно поставили на дальние причалы. Центр города отстоял от нас километрах в пяти. Чтобы ехать на автобусе, требовались хоть какие-нибудь деньги. Агент, который был должен их привезти, не появлялся. И я предложил «деду» (старшему механику) ехать со мной в город на велосипеде, который я захватил ещё в Риге. По началу дед отказывался. Но я убедил его, что он упускает уникальную и, может быть, единственную возможность побывать в одном из красивейших городов мира. А я знал, что говорил, вспоминая далёкий 84-й.
   «Дед» сел на багажник, и мы тронулись. Но уже через сотню метров стало понятно, что он так долго не проедет. Мой старый советский велосипед «Салют» имел колёса малого размера, а «дед», хотя был и небольшого роста, но ногами всё время волочил по земле. А в поджатом состоянии держать их было напряжно. Тогда я предложил ему встать ногами на багажник, а чтобы не упасть – держаться за мои плечи.
   – Да вроде неудобно, – попытался возразить он, – для такого цирка годы не те.
   – Альтернативы нет, – вставил я единственный довод, – время в обрез, расстояние приличное, денег на автобус у тебя нет: или ты едешь восторгаться Лиссабоном или, может быть, никогда его больше не увидишь. Неудобно будет тогда, когда внуки попросят: «Деда, расскажи нам про Лиссабон». А деда захлопает глазами и скажет: «Да, заходил я в этот Лиссабон, внучата, да прохлопал его, лень было ехать, стояли далече…»
   Этот довод подействовал. «Дед» расправил свои густые чёрные усы, встал на багажник, схватил меня за плечи в районе горла и сказал уверенным голосом:
   – Ехай!
   – Только не задуши по дороге, – проинструктировал я его.
   Конечно, ехать с дополнительным грузом в 73 кило, да ещё с таким смещённым вверх центром тяжести – это вам не фунт изюму съесть. Чтобы не упасть, нужно было хорошо разогнаться. Но и самому велосипеду необходимо отдать должное: крепко у нас всё делали в Советском
   Союзе. Мы явно обращали на себя внимание. Редкие прохожие и водители авто оборачивались и, как правило, поднимали вверх брови.
   В те времена велосипед в Лиссабоне не пользовался такой популярностью, как в остальной Европе. Он ещё не прижился в этом городе, поэтому наш тандем представлял вдвойне необычное зрелище. Но мы, придавленные обстоятельствами и жаждой познания, не имели другой альтернативы для быстрого и бесплатного перемещения. К нашему удовлетворению полиция нас не останавливала или от неожиданности просто забывала сделать это, и провожала экипаж удивлённо-обалдевшим взглядом. На наш счёт у них, по всей вероятности, не было соответствующих инструкций.
   Проезжая мимо уличной забегаловки, в которой по случаю обеденного перерыва собрался местный рабочий люд, чтобы опрокинуть одну-другую кружечку пива, а то и рюмочку настоящего «Porto», мы поначалу вызвали немую паузу. При нашем появлении брутальные португальцы застыли каждый в своей позе: кто с кружкой у открытого рта, кто с недожёванной закуской, кто за разговором с застывшей на губах фразой. Однако когда мы продефилировали мимо, тут же услышали вслед дружные и громкие аплодисменты. Я обернулся: да, да – нам от всего сердца аплодировал местный «истеблишмент» лиссабонских окраин. Значит, «пьеса» удалась.
   – Устиныч, – обратился я к «деду» через плечо, – есть возможность проехать ещё раз, но уже на бис.
   – На обратном пути, – согласился «дед».
   – На обратном пути все эти докеры-шмокеры будут заняты своей работой. Но в любом случае они запомнят нас надолго. Такой цирк, действительно, тут не каждый день показывают. А в самом Лиссабоне мы можем, пожалуй, ещё и подзаработать. Туристы могут принять нас за велоакробатов из цирка-шапито.
   Дорога, идущая вдоль берега реки, привела нас в городские кварталы. Сначала мы прямо с набережной въехали на Praca do Comercio – Торговую Площадь, а затем по Руа Ауреа поднялись до площади Дона Педро Четвёртого. Посреди первой, очень просторной площади, возвышается конный памятник королю Жозе I. При нём-то и произошло знаменитое Лиссабонское землетрясение. Что касается самого Дона Педро IV, в честь которого названа известная площадь в Лиссабоне, то, по свидетельству его современников, в нём воплотились лучшие качества короля: справедливость, мудрость, сила и сдержанность. Четыре женские фигуры, расположенные у подножия памятника, по замыслу скульптора как раз и олицетворяют эти качества. Кстати, он числился не только восьмым королем Португалии, но и первым Императором Бразилии. Король стоит на высокой белой колонне с канелюрами, стоит величественно и гордо, однако, спиной к зданию Национального театра, названного в честь королевы Донны Марии II (дочери самого Педро IV). Я думаю, спиной к театру – не из-за того, что король не любил искусство. У королей всегда есть приоритеты. И Жозе I, и Дон Педро IV обращены в сторону залива, образованного рекой, откуда в своё время уходили к новым землям Васко да Гама и Пёдру Алвариш Кабрал со своими спутниками.
   Именно на этой площади я впервые увидел новое явление в способе просить милостыню. У памятника Дону Педро стоял в совершенно статичной манекенной позе некий не то адмирал флота Ея Императорского Величества, не то благородный идальго. Во всяком случае, одежда его была не из нашего века: приталенный камзол с широким поясом, под ним рубашка с жабо, через правое плечо перекинута широкая муаровая лента с разлапистыми орденами, на ногах кюлоты с широкими буффонами, короткие остроносые ботфорты; на запястьях кружевные брабантские манжеты, на поясе длинная шпага с изящным витым эфесом и, наконец, на голове широкополая шляпа с чуть загнутыми вверх полями и страусовым пером. Здесь присутствовала эклектика времён и стилей – образ некого фанфарона средних веков, вызов самому Дону Педро IV. Это был почти памятник – памятник у памятника. Стоял он совершенно неподвижно, будто сделанный из гипса. Но стоило кому-то бросить перед ним монету на мозаичную плитку, которой была выложена вся площадь, и «памятник» приходил в движение: приоткрывались завешенные полупрозрачным гипюром глаза, рука с эфеса поднималась вверх, мягко ложилась на край шляпы и вместе со шляпой совершала куртуазный пируэт в воздухе одновременно с изящным реверансом. Поклон был глубоким, но несколько манерным. Однако производил впечатление. После этого «идальго» опять застывал в первоначальной позе. Был он хорош и на вид благороден. Но при тщательном рассмотрении на его лице можно было заметить следы жизненной усталости и разочарования. А неширокая полоска кружевного гипюра на глазах оказалась лишь немудрёным способом прикрыть устойчивое дрожание век, которое нередко появляется у пожилых людей в состоянии долгого статического напряжения.
   Я высказал свои наблюдения «деду». Он приблизился почти к самому лицу лицедея, нагнул голову и заглянул под полоску гипюра.
   – Точно, – констатировал «дед», – наверное, местный алкоголик.
   – Вряд ли, – решил почему-то я, – просто бедный человек. Хотя экипировка его не дешёвая. Был бы алкоголиком, давно бы её пропил. Жаль, что у нас нет денег. Не так уж и часто кидают ему монеты. Здесь народ не такой сердобольный, как у нас в России. В принципе это своего рода труд, представление – театр одного актёра перед Национальным театром, драматическая пьеса без сюжета, но с предсказуемым концом. Турист лучше зайдёт в ближайшее кафе и там истратит свои эскудо. Тем более, что кафе и ресторанов здесь хоть отбавляй.
   К нам подошёл бичеватого вида господин с каким-то, не побоюсь этого слова, интернациональным лицом, как бы адаптированным к местным условиям. То, что в нём присутствовало смешение различных кровей, не вызывало ни малейших сомнений. Его грязно-коричневый загар и выгоревшая на солнце шкиперская борода выдавали в нём человека улицы. Приняв нас почему-то за выходцев из Германии, он обратился к нам с длинной фразой на вполне приличном немецком языке. Я попытался перейти на английский, на что он сразу отреагировал восклицанием: «О! Englishmen!
   – Нет, русские, – поправил я его.
   – О! Русские! – с радостью перешёл он на русский. Как идут дела?
   – Вы знаете русский? – в свою очередь удивились мы.
   Он начал что-то вспоминать и, наконец, произнёс:
   – Очей карашо! Болшое спасибо…, – на этом слове он запнулся, ещё раз произнёс «спасибо», и после продолжительной паузы закончил: «За помощь…». Похоже, он выложил весь свой словарный запас. Подать ему было абсолютно нечего. На данный момент мы являлись такими же нищими, как и он. Если (не дай Бог!) наш пароход отчалит без нас, нам только и останется с Устинычем, что выбрать себе место на площади Дона Педро и показывать вдвоём трюки на старом надёжном совдеповском велосипеде. Может быть, это вызвало бы определённый успех у публики. А вспоминая аплодисменты лиссабонских докеров, можно даже с уверенностью сказать, что успех был бы точно обеспечен. И эскудо сыпались бы на узорчатую мозаику названной площади гораздо гуще и активней, чем перед королевским «идальго» – адмиралом неназванного флота.
   – Where are you from? (Откуда вы будете?) – спросил я.
   – Philippines (Филиппины) – ответствовал он с улыбкой.
   – Seaman? (моряк?) – на всякий случай поинтересовался я, зная, что среди филиппинцев очень много моряков.
   – No, по, – закачал он головой и показал на свои коньюктивитные глаза в окантовке слегка воспалённых век, – my eyes.
   Было похоже, что у него плохо с глазами, а так бы он уже давно лазал по мачтам галеонов. Мне ничего не оставалось, как задать ему для приличия последний вопрос:
   – What are doing here? (Что вы тут делаете?)
   И чтобы ему легче было ответить, добавил:
   – Are you tourist? (Вы – турист?)
   Он опять подумал и решил, что турист в данном случае будет самое подходящее:
   – Tourist, tourist, – закачал он головой, – до свиданья! Болшое спасибо за помощь. Obrigado, – добавил он с печальной улыбкой уже на португальском, – adeus.
   На следующий день, не смотря на скорый наш отход, задумалось мне проехаться по Лиссабонскому мосту – 2 километра над речной гладью Рио-Тежо. В итоге это оказалось бесплодной мечтой сумасшедшего путешественника. Но обо всём по порядку.
   Мне нужно было опять внедриться в древние кварталы Лиссабона, найти путь на каменный виадук, являющийся неотъемлемой частью и продолжением уже береговой составляющей самого моста, а дальше – прямая дорога по-над рекой на противоположный берег, к местечку с городской застройкой Алмада, где высится на каменном постаменте с глубоким готическим вырезом статуя Христа-Царя. Время было ограничено. Капитан сказал, что если к обеду я не вернусь, то отойдёт без меня. Конечно же, слова капитана являлись больше угрозой, чем реальностью, но и реальность такова, что освободившийся от груза пароход здесь больше никто не задерживал бы без серьёзных на то оснований. Так что на всё про всё мне выделялось не более 4-х часов. «Успею, – подумал я, – дополнительного балласта в виде «деда» на багажнике уже не будет, велосипед побежит быстрее, обернусь даже раньше». Капитану о цели моей поездки я, естественно, не сообщил – он мог бы принять меня за безумца.
   – Пойду прокачусь по задворкам, – сказал я самым спокойным голосом, – разомнусь перед дорогой.
   Я сел на свой зелёный драндулет и покатил. Опять я проделал знакомый мне путь вдоль набережной до старого города и, поравнявшись с мостом, который висел высоко над головой, стал забирать вправо и вверх, чтобы влиться в линию берегового виадука, выводящего на сам мост. Ехал я больше по наитию, поскольку в городе, среди домов пропадает панорамная ориентация. В таких случаях полагаешься на чутьё первопроходца. Оказывается, я верно делал все повороты и уже стал чувствовать приближение путеводной дороги, выводящей на полотно моста. Дорога становилась круче, шла всё время на подъём и изобиловала радиусными поворотами на коротких серпантинах. Увеличивался и поток машин, что говорило в пользу правильно выбранного мной пути.
   Смущало только одно: машины всё чаще и чаще стали сигналить мне, а отдельные водители делали единственному на этой дороге велосипедисту отмашку рукой. «Не то приветствуют, не то о чём-то предупреждают», – подумалось мне. Наконец, встав на педали, я преодолел последний радиусный подъём и выехал на асфальт виадука. Грузовик, обогнавший меня, долго гудел своим баритональным клаксоном, давая понять, наверное, что где-то что-то не так. Но что не так я понял только при подъезде к первой железной ферме самого моста: там висел уникальный дорожный знак, каких я не видел ни до, ни после. И вряд ли когда-нибудь увижу. Это был запрещающий знак – красный окантовочный круг на жёлтом поле, перечёркнутый красным же крестом, образующим четыре треугольных сектора, в каждом из которых находился символ: мотоцикл, пешеход, гужевая повозка и велосипед. То есть, ни на лошади, ни на велосипеде, ни пешком и даже на мотоцикле по мосту передвигаться было запрещено. Теперь мне стали понятны предупреждающие гудки проезжающих мимо автомобилей.
   Моя мечта проехаться по одному из самых больших мостов Европы натолкнулась на непредвиденное препятствие – дорожный знак, не имеющий, по всей вероятности, дубликатов во всём мире. Во всяком случае, он не обозначен в правилах дорожного движения. На противоположном берегу стоял каменный Спаситель с распростёртыми в сторону руками и с укоризной смотрел на глупого и настырного велосипедиста, оказавшегося здесь по воле случая и ведомого силой неудержимого любопытства. Конечно же, даже без этого дорожного знака ни один здравомыслящий человек не поехал бы по решётчатому настилу лиссабонского моста на велосипеде или на гужевой повозке в потоке спешащих машин, на высоте около ста метров над зеркалом воды, без должных ограждений или перил по его бокам. Это был бы смертельный номер. И рисковать я не стал. Мне не хотелось свалиться на голову нашего капитана вместе с моим велосипедом, когда он будет проходить под мостом и клясть всех и вся, что отпустил меня покататься по пригородам Лиссабона. Лучше вернуться на корабль живым и здоровым, пока он ещё стоит у своего причала. И я, уже по другому серпантину, стал спускаться в нижний город мимо горных трамвайчиков по брусчатке узких наклонных улиц, пересекая уже известные мне площади и скверы, обгоняя слоняющихся всюду туристов и местных португальских обывателей… Спуск всегда лёгок, захватывающ и скор. Велосипед ехал сам с хорошим ускорением, да так, что часто приходилось подтормаживать, чтобы не разогнаться до опасной скорости и не совершить наезд на какое-нибудь препятствие.
   Знаменитый лиссабонский мост остался непокорённым. Съехав вниз по серпантинам городских улиц, я оказался буквально под высоким, соединяющим оба берега, полотном моста. В загашнике у меня имелось ровно два часа свободного времени, и я направился вдоль правого берега реки в сторону океана. До океана там было далеко, а меня остановила плотная масса людей, собравшаяся на широкой набережной. Пробраться сквозь эту массу на велосипеде не представлялось возможным, я спешился и решил выяснить, по какому поводу тут такое скопление народа. По большей части, здесь присутствовала молодёжь. Она галдела, тёрлась в плотных скоплениях, была слегка оживлена без видимых причин к веселью, закупала в редких временных торговых палатках пиво, была зациклена на отдельные компактные группы, которые, казалось бы, находили какие-то общие темы для разговоров, диффузировала сквозь беспорядочные сгустки больших или меньших тусовочных новообразований. По идее, так должен выглядеть перформанс броуновского движения в концептуальном исполнении, говоря современным языком искусства, где молодые люди исполняют роли атомов и молекул. Я внедрился в этот перформанс без ведома режиссёра, как инородная частица, и посредством флуктации и естественной силы Архимеда невольно выдавливался на периферию. Человеческий конгломерат, образовавшийся на берегу Рио-Тежо, отторгал меня, как чужеродную единицу. И это было естественно. Я не имел ни малейшего понимания, что здесь происходит, по какому поводу собрались и, вообще, зачем случай занёс меня в это странное и многочисленное общество.
   «Не так ли выглядит и вся наша цивилизация? – подумал я некоторое время спустя. – Та же бесцельность, спонтанность, случайные соприкосновения, связи, отторжения, вновь притяжения, появление новых генераций, уход старых, а в итоге – пустая вселенская тусня». Просто кто-то показал мне фрагмент нашего существования в его испепеляющей правде и конкретных реалиях, без купюр и розового флёра философских наслоений. Будто поставил он передо мною истинное зеркало жизни и сказал: – На, смотри, и если что-то поймёшь, попробуй передать словами. Но передавать здесь абсолютно нечего. Да и слов к этому не подобрать.
   Я приношу свои извинения перед случайным читателем за эклектичность и некоторую хаотичность этой главы. Но и сам Лиссабон таков. Он многослоен, пёстр, фундаментален, красив без самолюбования, местами роскошен, целен, уместен, как обособленный историко-архитектурный объект, впечатляющ, но ненавязчив. Таких мест на Земле очень мало. Кто хоть раз видел этот город, тот навсегда оставит о нём память в своём сердце.
   В моей же памяти почему-то более всего запечатлелись два эпизода. Один я зафиксировал в многоярусном квартале старого города: в рядовом кафе-забегаловке с выставленными на улицу столиками сидит весьма импозантная дама средних лет в изящном белом костюме и в не менее изящной белой шляпе с широкими полями, бегущими по кругу, как плавная океанская зыбь. Она, не торопясь, при помощи столового прибора, напоминающего больше вязальный крючок, выуживает из мелких речных ракушек их содержимое и с явным удовольствием жуёт его и глотает за милую душу. Эти небольшие ракушки тут же варятся на высокой витрине забегаловки в прозрачной ёмкости, напоминающей аквариум для рыб. Я видел, как в часы отливов на прибрежных отмелях Рио-Тежо доброхоты собирают их в специальные корзины или торбы. Но моим вниманием завладела дама. Мне всегда казалось, что такие элегантные и строгие женщины питаются если не воздухом, то святым духом. А здесь такое прилюдное разоблачение. Мне на миг показалось, что я подсматриваю в замочную скважину чужого дома по наводке подвернувшегося под руку беса. С тех пор во мне присутствует навязчивое чувство, что та дама до сих пор сидит за столиком кафе старого города и методично достаёт португальским крючочком на длинной витой ручке мякоть пресноводных моллюсков из Святой Полноводной Реки, опоясывающей древний Лиссабон.
   Второй эпизод – это помещённый в витрине дорогого ресторана крупный, желтовато-коричневый краб. Он оказался живым. Это можно было определить по эпизодическим и весьма вялым шевелениям его ног и слабым сокращениям большой передней клешни. Сегодня-завтра он будет съеден каким-нибудь туристом, который укажет на него пальцем и сытым голосом скажет: «О ля-ля! Я хочу его к обеду. А к нему – непременно бутылочку Москателя»… Я подошёл ближе к почти неподвижному крабу и увидел его выпуклые фасеточные глаза. Сколько тоски и укоризны было в его взгляде! Но я ничем не мог помочь бедняге. У меня даже не было денег, чтобы выкупить его и отпустить в родную стихию. Я мог только сожалеть о его участи и столь бесцеремонном обращении перед его неизбежной кончиной. Наверное, все мы в той или иной степени похожи на этого краба. Ведь рано или поздно придёт кто-то невидимый, укажет на нас пальцем, и уйдём мы в ненасытный и прожорливый рот вечности. И некому будет нас выкупить и спасти. Единственное упование на то, что мы всё-таки не крабы, и наше физическое существование не последний этап в этой жизни.

14.05.1993. На входе в Бискай