Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Следующим на Луне почти наверняка высадится китаец.

Еще   [X]

 0 

Зеркало моды (Битон Сесил)

Сесил Битон – культовый английский фотограф, автор портретов монархов, звезд экрана и сцены. Он превосходно рисовал, создавал костюмы и декорации к фильмам и театральным постановкам, много путешествовал, снимал страны и людей, писал статьи и мемуары. Книга «Зеркало моды» имела огромный успех, ее не раз переиздавали и переводили на другие языки. Она поистине уникальный путеводитель по миру моды и стиля первой половины XX века.

Год издания: 2015

Цена: 299 руб.



С книгой «Зеркало моды» также читают:

Предпросмотр книги «Зеркало моды»

Зеркало моды

   Сесил Битон – культовый английский фотограф, автор портретов монархов, звезд экрана и сцены. Он превосходно рисовал, создавал костюмы и декорации к фильмам и театральным постановкам, много путешествовал, снимал страны и людей, писал статьи и мемуары. Книга «Зеркало моды» имела огромный успех, ее не раз переиздавали и переводили на другие языки. Она поистине уникальный путеводитель по миру моды и стиля первой половины XX века.


Сесил Битон Зеркало моды

   Cecil Beaton
   THE GLASS OF FASHION

   © 2014, The Literary Proprietor of the late Sir Cecil Beaton
   © С. Алексеев, перевод на русский язык, 2015
   © Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2015
   КоЛибри®
* * *
   Памяти Конде Наста,
   в знак признательности за поддержку и участие на протяжении многих лет
   Некоторые из приведенных в этой книге набросков сделаны с широко известных портретов, другие – с фотографий и газетных репродукций, авторство которых я был отследить не в состоянии. Однако должен поблагодарить господина Бориса Кочно за любезно предоставленный мне снимок господина Дягилева, леди Джульет Дафф за фотографию ее матери, сделанную де Мейером, леди де Грей и миссис Кармел Сноу за разрешение воспользоваться некоторыми фото, автором которых является Ричард Аведон. Благодарен также месье Дриану за разрешение переосмыслить одну из его ранних работ.
   Я также в долгу перед людьми, любезно и великодушно предоставившими мне специфический справочный и фактический материал, который я привожу в ряде глав. Это госпожа Эдуар Бурде, Луиза де Вильморен, госпожа Полин Поттер, госпожа Рид Вриланд, госпожа Кармел Сноу, Джордж Дэвис, Эллен Маккул, Мерседес де Акоста, Мальвина Хоффман, госпожа Лопес-Уилшоу, леди Джульет Дафф, господин Мишель Бонгар, господин Кристобаль Баленсиага и Линкольн Кирстейн. Я также искренне благодарен Эдне Вулмен Чейз, Маргарет Кейс и барону Николасу де Гинцбургу из «Vogue».
   Я также признателен редакторам журналов «Vogue», «Harper’s Bazaar» и «The New Yorker» за предоставление доступа к архивным номерам. Благодарю Вальдемара Хансена за терпение, помощь в исследовательской работе, за редактуру и общий вклад в написание книги.

   Было чрезвычайно приятно работать над этим новым изданием с Алессандрой Лузарди, старшим редактором «Риццоли», издателем Чарльзом Майерсом и дизайнером-оформителем Эндрю Принцем.
Хьюго Виккерс

Предисловие к русскому изданию

   То, что книгу «Зеркало моды» издают в России, – событие удивительное. На Сесила Битона с молодых лет особое влияние оказывало творчество русских художников. Он был поклонником Дягилева, с которым познакомился в Венеции в 1926 году, а также Леона Бакста. В Кембридже один наставник рекомендовал ему изучать русские пьесы, полагая, что для юноши это будет весьма полезно. А в ноябре 1935 года Битон посетил Россию: ехал поездом, проспал в дороге 17 часов, в промежутках почитывая путеводитель Денанти и черпая оттуда любопытные факты.
   В Москву Сесил прибыл с двухдневной щетиной на лице. Его взору предстали угрюмые люди на улицах, кутавшиеся от холода во что попало. Еще более поразило его запустение в магазинах. Ему сообщили, что люди сейчас якобы живут богаче, чем прежде, но в целом слова противоречили действительности. Посетив Музей революции, расположившийся в бывшем здании Английского клуба, Битон обратил внимание, что там царская семья выставлена на посмешище, а образцом благородства показан Ленин. Он заглянул туда, где выставлен гроб с телом вождя, забальзамированного по древнему египетскому рецепту, и получил незабываемое впечатление: прежде он никогда не видел покойника так близко. Свой визит в гробницу он назвал «поклонением новому богу». Ему выпала особая честь посетить Кремль, где тогда, как и сейчас, выставлялись реликвии царской семьи.
   На осмотр московских достопримечательностей Сесил потратил несколько дней, после чего его ждал холодный вагон и поездка в Гатчину, где он посетил императорский дворец, видевший многих царей. Ему особенно понравился Ленинград, где дворцы, «печальные реликты прошлого, смотрят на замерзшую Неву», а сам город «полон великолепия, изящества, красоты, притом что все неуклонно приходит в упадок».
   Покидая Россию, он вновь и вновь перебирал в памяти свои впечатления от этой бескрайней стройплощадки, где тут и там стоят памятники Ленину, где царят холода, а экскурсоводы почти на любой вопрос отвечают решительным «нет». Наконец, он стал размышлять о контрастах, об изолированном островке в стенах британского посольства, об увядающей красоте, о нищете и страхе.
   Среди людей, сыгравших в жизни Сесила важную роль, немало русских эмигрантов, особенно в Нью-Йорке: это и Александр Либерман из дома «Condé Nast», и княжна Наталья Павловна Палей, и модельер Валентина Санина-Шлее, подруга Греты Гарбо, и многие другие.

   Сесил Битон прежде всего арбитр моды, поэтому он просто обязан был написать книгу, в которой изложил свой собственный, глубоко личный взгляд на этот предмет, давая волю множеству своих талантов, в частности талантам превосходного рассказчика и рисовальщика.
   Отношение автора книги к моде крайне благожелательное; он «возносит хвалу» тем, кто явился вдохновителем новых течений в моде и дизайне. Битону удается отследить родоначальников столь переменчивых модных течений XX века, тех, кто на них повлиял, а иногда, покровительствуя им, сам оставался в тени, при этом принес в модную сферу ощутимые перемены. Имена таких персон, как, например, госпожа Эррасурис, не очень известны, однако она и подобные ей люди оказали значительное влияние на моду и вкусы эпохи.
   Книга Сесила пестрит многочисленными интересными наблюдениями – например, о том, что с Востоком европейцев познакомил Дягилев и его «Русский балет». Автор анализирует деятельность величайших кутюрье как довоенного периода (Скьяпарелли и Шанель), так и послевоенного (Кристиан Диор и его нью-лук). Он описывает первых красавиц вроде леди Дианы Купер и не забывает легендарных красавиц полусвета – Лантельм, Полер и Форзан. Не обошел он вниманием и белые интерьеры Сайри Моэм, и Гертруду Лоренс, курившую сигареты с таким видом, «будто только что встала с постели и желает поскорее туда вернуться», и многих других. Для Сесила эта книга была возможностью воздать должное кумирам, которых он встречал в своей жизни, прошедшей в самой гуще модной среды.
   Впервые она была опубликована в 1954 году в Великобритании, Соединенных Штатах и Франции. Существовала и японская версия (где страницы шли справа налево и изящная английская заглавная надпись терялась на задней странице обложки). После этого ее переиздали в Великобритании в 1989 году, в Испании – в 1990 году, а в 2014-м – снова в США.
   Книга «Зеркало моды» получила в целом положительные читательские отклики. Британский модельер Дигби Мортон с восторгом заявил, что эта работа – «венец творчества Сесила Битона». Анита Лус, о которой автор говорил, что она была милее всех на свете, его ближайшая подруга, которая в декабре 1929 года привела его в Голливуд, написала на книгу Битона рецензию и опубликовала ее в «Herald Tribune»:
   Сесила Битона всегда отличали острый ум и орлиный взор, от которого не могла укрыться даже малейшая деталь. Но на этот раз у него получилась настоящая летопись с глубоким анализом событий. А рисунки, которыми он сопроводил текст, изысканны и тонки и свидетельствуют о его проницательности и тонкой человеческой натуре.
Хьюго Виккерс
Июль 2014 г.

Вступление

   Ревностным клеветникам моды можно ответить разве что софизмом. Оскар Уайльд как-то заметил, что мы не можем позволить себе обходиться без роскоши. На самом деле в этом парадоксе он перефразировал известную даосскую мудрость: о полезном может рассуждать лишь тот, кто знает цену бесполезному. Увы, на Западе этой мудрости вняла только Франция; там никогда не жалели сил, стараясь возвысить искусство моды и декорации и добиться в нем безупречности, свойственной литературе и живописи.
   По сути, говоря о моде и декоративно-прикладном искусстве, мы говорим прежде всего об образе жизни. Искусство жить сегодня отмирает, мастеров, им владеющим, осталось на свете немногим более, чем трубочистов. Мы же, англосаксы, с самого рождения презираем свободное время, а потому низко ставим искусства, связанные с досугом. Мы, англичане и американцы, хотя и сами того не сознаем, взращены на постулате Бенджамина Франклина «Время – деньги», поэтому с недоумением смотрим на француза, который может часами напролет готовить один только соус к основному блюду. Однако французы, даром что их обвиняют в меркантильности, не жалеют времени на творческую работу, даже если результат ее заведомо недолговечен.
   Заглянув в историю – а именно в нее обычно заглядывают, чтобы разобраться в том или ином вопросе, – можно увидеть, что во все времена преходящая мода и вечное искусство делили первенство. Искусство способно в прямом смысле пережить все остальные человеческие творения. Оно точно отражает модные веяния своего века. При желании мы можем точно реконструировать моду и нравы давно ушедшей империи: для этого нам достаточно изучить декор и живопись того времени.
   Создавая свою эпопею «В поисках утраченного времени», Марсель Пруст собирал подробную информацию о том, какие именно перья носили на шляпе женщины того или иного круга десять лет назад. Пруст точно знал, что мимолетный отблеск моды может многое рассказать о короткой человеческой жизни. Он будто призрак появляется и напоминает нам о том, что жизнь человека преходяща, судьба – горестна.
   Биографы посвятили огромные тома Пикассо и Стравинскому, Ле Корбюзье и Джеймсу Джойсу, но о людях, определявших образ жизни в те полвека, что прошли после моего появления на свет, написано крайне мало. В этой книге я излагаю собственный взгляд на них, их творения, а также на современную моду, против течения которой эти люди чаще всего стараются плыть. Если они были или остаются законодателями моды, то только потому, что ими движет неудержимый порыв вдохновения. Среди них есть фигуры прославленные, есть оставшиеся в тени, есть и те, о ком идет дурная слава, но все они определяли стиль и тенденции моды последних пятидесяти лет. Поскольку я излагаю лишь свой взгляд, читатель, вероятно, обнаружит в книге пропуски и недомолвки. Однако я не претендую на исчерпывающее описание современных модных веяний: для этого понадобилось бы наблюдать предмет изучения с некоторого расстояния, пока же мы находимся от него слишком близко. Вероятно, в мире моды можно выделить три сословия: те, кто играет в моду и принадлежит при этом к общему стаду, – «овцы»; те, кто также играет, но пытается верховодить, – «вожаки»; наконец, истинные «пастыри»: хоть они и держатся несколько в стороне, но у них есть вкус, который они демонстрируют уверенно и авторитетно, потому что они и есть воплощение моды. Обо всех них я рассказал на страницах моей книги. Властвовать могут только пастыри, так заведено природой. Писать о них – занятие интересное и благодарное.
   Что касается тех, кто играет в моду, и прежде всего людей, занимающихся ею профессионально, то их судьба часто безрадостна, поскольку ремесло их не имеет прочной основы, и в конце концов они осознают, что сотворили колосса на глиняных ногах. Те, кто поумнее, с возрастом выходят из игры: где это видано, чтобы старик задавал тон в моде?
   Рано или поздно каждый художник из мира моды, независимо от того, каким инструментом он пользуется и что создает, приходит к мысли о том, что судьба дает ему лишь ничтожный шанс выжить, и символом своей эпохи он станет в лучшем случае лет на десять-двадцать. Удержаться на престоле дольше этого срока не дано даже самым знаменитым кутюрье. Здесь и возникает любопытный парадокс: фасоны и стили преходящи, но сама мода – вечна.
   Олдос Хаксли и другие западные мыслители, впитавшие дух восточной философии, много писали о том, что нужно стараться вырваться из потока времени. Для человека, занимающегося модой, это, разумеется, невозможно. Именно поэтому часто оказывается, что мода – враг искусства, точно так же как мимолетное увлечение – антипод вечной любви. Время, сиюминутная слава, озабоченность собственной стильностью – всё это не имеет власти лишь над истинным художником – тем, кто видит в перекрестье своего прицела вневременные ценности.
   Интересно, что и в моде, и в искусстве действуют одни и те же творческие законы: и для портного, и для живописца равно важны принципы пропорции, меры, простоты. Но для людей из мира моды особое очарование заключено в духе эпохи и духе перемен, а еще – в стремлении к роскоши, и это первостепенная цель. Сами с собой они ведут игру, часто с трагическим исходом, ценя прежде всего остального лишь сиюминутный эффект. Отразить в своем творении момент им зачастую важнее, чем создать что-то вне потока времени. И чем глубже погружаются они в пучину модных трюков, тем ближе дно. Это не значит, что художник, взяв в руки инструмент портного, не сумеет создать шедевр – сможет, и еще как. Художник способен стать и новым Джованни Больдини, и новым Кристианом Диором. Но затевать игры с модой и одновременно оставаться подлинным художником не дано никому: нельзя усидеть на двух стульях.
   Эта книга посвящена тем, кто, пусть на короткое мгновение, сумел выразить себя «во всей силе сосредоточенной целою жизнью», потому что, хотя их имена и канули в вечность, они сумели прославить преходящее. Они знают, что хороший вкус – ничего не значащая абстракция и что главное – вложить в творчество частичку себя. Герои моды, они сами определяют и подчиняют себе стиль собственной жизни, а не наоборот. Их пристрастия, подчас чудачества, для них куда важнее, чем обыкновенная роскошь. Желая отыскать подлинно свое, они всегда устремляются против течения.
   Читатель, вероятно, найдет на этих страницах парадоксы и противоречия. Но, как писал Уолт Уитмен, «по-твоему, я противоречу себе? Ну что же, значит, я противоречу себе». Мода вроде сложных диковинных часов, работу механизма которых не может понять даже изготовивший их мастер. Но в этом, как и во многом другом, мода ничем не отличается от нас смертных: то противоречива, то постоянна, то трагична, то комична, соткана из мимолетного и вечного, она как гордец, который, как говорил Шекспир, «облечен минутным, кратковременным величьем»[2]. Да, мы любим покрасоваться, распушить хвост. Именно поэтому мы не можем полностью ее отвергнуть.

Глава I
Цыплята, фаршированные жаворонками


   На заре нашего столетия, накануне моего рождения, во Франции издавали богато иллюстрированный журнал под названием «La Mode». На страницах из бумаги превосходного качества, гладкой как кожа младенца, могла попасться гравюра Поля Эллё, рисунок Джованни Больдини, портрет маслом кисти Антонио де ла Гандары или фотография какой-нибудь дамы, графини или принцессы, которой от имени оставили лишь инициалы: Madame la Comtesse A. de N., La Princesse B. Инициалы конечно же прозрачно намекали на личность героини, но если не принимать их во внимание, то персона на снимке была инкогнито, и это придавало модной игре интриги и недосказанности; подлинные личные качества, манера персонажа одеваться и держаться прятались под легким покровом тайны, загадки.

   Госпожа принцесса Э. де Б.

   Этот вектор стремительных перемен наметился во время Первой мировой войны; под этим знаком я был рожден в эдвардианскую эпоху. С тех пор мы прошли долгий путь. У меня удивительное чувство, будто он гораздо длиннее моей собственной жизни. Я пришел в наш грешный мир одновременно с первыми самодвижущимися экипажами и электрической лампочкой. Всего лишь за три года до моего появления на свет скончалась королева Виктория и буквально только что на кладбище Пер-Лашез попрощались с Оскаром Уайльдом. Смерть этих людей означала конец Викторианской эпохи – впрочем, мне кажется, что в радушной эдвардианской Англии, где в решении государственных вопросов не обходились без затяжки доброй сигарой, Уайльду жилось бы вполне уютно. И, если в последние несколько лет Викторианской эпохи лондонская жизнь была тягучей и монотонной, то после она на какое-то время засверкала великолепием светских вечеров, может быть, и уступавших в помпезности французским раутам времен Луи-Филиппа, но по духу во многом с ними перекликавшихся. Устраивались балы, один роскошнее другого; дамы водружали на голову пучок перьев точь-в-точь как на гербе принца Уэльского и волочили за собой длинный, в несколько саженей, трен.
   Жизнь в эдвардианскую эпоху была исполнена беззаботности и денег особо не просила: иной франт, имея четыре сотни фунтов годового дохода, мог посещать балы недели напролет; ему вполне хватало средств на лиловые перчатки и пришпиленную к лацкану фрака бутоньерку. Билет в театр стоил полгинеи. То был золотой век оперетты. Хористки, следуя примеру юной и задорной комедиантки Конни Гилкрист, впоследствии графини Оркнейской, одна за другой становились женами аристократов.

   Графиня Т. де С. Э.

   У них, как у голубок, пышно вздымалась грудь и округло выпирал тыл

   В то время над моей колыбелью склонялись дамы, для которых идеалом фигуры все еще служили песочные часы. Они были затянуты в корсеты, отчего у них, как у голубок, пышно вздымалась грудь и округло выпирал тыл. А на макушке, прямо поверх диадемы, на пучке, обычно торчала шляпка, легкомысленная настолько, насколько может быть легкомысленным произведение искусной модистки: на голове красовался галеон из серого бархата с парусами из серых страусовых перьев, которые плавно колыхались, или же композиция из искусственных цветов и фруктов. Пожалуй, модный дух того времени наиболее ярко и насыщенно воплотился в нарядах тети Джесси, моей крестной; для меня она была и остается первой модницей.
   У таких дам, представительниц состоятельной буржуазии, было принято разъезжать в колясках с послеполуденными визитами. Они надевали лайковые перчатки безукоризненной белизны, в руке держали золотую сетчатую сумочку-несессер, где лежал золоченый карандаш, платочек и золоченый бумажник с визитными карточками. Две такие карточки, если хозяйки не оказывалось дома, гостья вручала слуге, предварительно загнув у каждой уголок, – это означало, что визитка оставлена лично ее владельцем, – и экипаж катил по следующему адресу. Свеженасыпанный гравий хрустел под начищенными до блеска колесами; этот звук затихал лишь близ домов, где кто-то болел или умирал: перед ними дорогу по обычаю устилали соломенной циновкой, дабы не беспокоить страдальцев.

   Пучок перьев точь-в-точь как на гербе принца Уэльского

   Эпоха, когда я родился, то есть эдвардианская, послужила мостиком между застывшей обыденностью Викторианской эпохи и промышленным бумом 1910-х годов. Чем-то она напоминала тяжелый жирный пирог, в который, к счастью, добавили достаточно дрожжей, чтобы он сделался съедобным. Этикет и нравы во многом оставались строгими, а в чем-то сделались мягче; к великосветской пышности вдруг добавилась какая-то перчинка, легкомысленная задоринка. Роскошь перестала быть давящей, стала воздушной и изящной.
   Отношение к моде в те годы стало более свободным. И в то же время буржуазия по-прежнему придерживалась строгого викторианского правила: в одежде обязательна индивидуальность, неповторимость. Барышне того времени и в голову бы не пришло порекомендовать подруге портниху – ведь та была кем-то вроде наперсницы или тайного возлюбленного. Скрытность в этих делах доходила до абсурда: нередко, отправившись за платьем, модница затем отправляла своего шофера по другому адресу, дабы замести следы. Уникальность фасонов достигла апогея: если встречались две женщины в одинаковых платьях, это считалось неслыханным позором, причем для обеих в равной степени. Иногда сюжет развивался вполне в теккереевском духе: например, выяснялось, что одна из дам во время вечеринки в загородном доме пробралась в спальню к хозяйке и узнала адрес портнихи. Завистнице это не составило труда: к подкладке наряда всегда пришивалась шелковая бирка.


   Широкополые шляпы – куда же без них!

   Менялись нравы, и атрибуты уходящего десятилетия – атласные шляпки-токи, парча с узором в виде ирисов или камышей, соломенные канотье и крахмальные льняные юбки – были вытеснены блестками, оборками, кружевами и тюлем, сеточками, пышными боа из страусовых перьев и – куда же без них! – большими шляпами, декорированными цветами клевера и жимолости, перьями райских птиц. Новая мода не просто украшала даму: теперь наряд должен был манить и интриговать почище мантии алхимика, ищущего философский камень.
   Современные химики хоть и обзавелись огромными лабораториями, но все же лишились важной части мистической атрибутики, перед которой слепо, но искренне благоговели их средневековые предшественники. Нет тайны – нет и магии. Современные модницы вынуждены активно себя рекламировать, а потому появляться в местах скопления журналистов. Как только произносилось слово «сенсация», дама, о которой это было сказано, волей-неволей должна стать публичной фигурой, знаменитостью, «звездой», за счет которой будут наживаться другие. Говорят, что восторгаться чем-либо возможно лишь издалека, но наш мир слишком тесен.
   Конформизм в жизни сулит не только блага. Конформизм посягает на незыблемый закон стиля и моды – закон неповторимости. Мода в прежние времена подпитывалась одним лишь желанием отличаться и выделяться. Сегодня же ее питает совершенно противоположный источник – стремление к стандарту, который воспринимается как нечто спасительное.
   Я был слишком юн и потому не мог знать, что десерт «Персик Мельба» был назван в честь знаменитой оперной дивы и что создавший его шеф-повар Эскофье примерно в то же время приготовил к открытию отеля «Карлтон» превосходного цыпленка в шампанском и нафаршировал каплуна сотней с лишним жаворонков, чтобы подать все это королю… Я помню только, что большинство карликовых шпицев в то время носили кличку Понто, терьеры были сплошь Эгбертами, а неуклюжего человека звали недотепой. Еще была игрушка для взрослых – диаболо, вроде песочных часов на шнуре, которые перекатываешь и ловишь при помощи двух палок. У тети Джесси был граммофон с лиловым эмалированным раструбом, напоминавшим диковинный тропический цветок-гигант; оттуда, из цветка, доносились голоса Тетраццини, Альбани и Карузо.

   Надев черные лакированные башмаки с серебряными пряжками, мы, дети, отправлялись в школу мадам Шервуд. Там, в танцклассе, нас учили польке и хорнпайпу. Девочки на детском празднике были завернуты в шерстяные шали, а свои бальные туфли – лодочки с бронзовым отливом, на резинке, украшенные маленькой бусиной, – они носили в специальной сумочке. Вечными спутницами девочек были гувернантки: пухлыми пальцами они завивали своим подопечным букли, похожие на рогалики с маслом или трубочки с имбирем, так называемые «слоновьи язычки», которые подавали к чаю или мороженому. Ворота пожарного управления были неизменно выкрашены красным, за ними стояли запряженные белые кони, вышколенные, готовые сорваться с места по первому зову медного колокола. Они неслись по тревоге через город во весь опор, взбрыкивая и раздувая ноздри, словно участвовали в гонках на колесницах. При виде лошадей гувернантки вскрикивали и падали в обморок: они были куда чувствительней, чем сегодня.

   Собираясь на неофициальный прием

   Сцена в летнем саду после обеда. Матушка в гамаке

   Внутри меня, даже когда я стал взрослым, всегда жил ребенок, который привык не рассматривать картину в целом, а подмечать детали. Так, какой-нибудь узор на платье, виденный мною в детстве, мог произвести на меня колоссальное впечатление и сохраниться в памяти до сего дня, как и многие другие детали и цветовые сочетания, вдохновлявшие меня как художника.
   Неудивительно, что, когда мать, следовавшая всем веяниям женской моды, окутанная нежнейшим шелком, приходила пожелать мне спокойной ночи, чтобы затем отправиться на званый ужин, я каждый раз был совершенно очарован. Помню, однажды на ее груди я увидел букет искусственных ландышей: он был пришпилен к бледно-зеленому шелковому шарфу. Букет стал для меня внезапным озарением: я даже не подозревал, что ландыши можно так искусно подделать. Так я внезапно узнал, что у матери таких искусственных цветов полный ящик. Собираясь на неофициальный прием, то есть туда, где какой-нибудь бархатный баритон будет петь романс Лэндона Роналда (припоминаю из певцов какого-то Хуберта Айсдейла), она могла заколоть на талии букетик цвета «старинная роза». А если она уходила днем «наносить визиты», то платье украшал огромный букет пармских фиалок. На скачки в Аскот она отправлялась в наряде, украшенном непременно живыми цветами – тремя мальмезонскими гвоздиками, каждая размером сантиметров двенадцать. Крепились гвоздики при помощи розовых картонных кружков с прорезью для стебля.

   Мать, как и все хозяйки в то время, давала званые обеды и ужины. В день мероприятия времени уделить внимание своей внешности у нее совершенно не хватало, разве что самую малость, зато все столы были с крайней разборчивостью и вкусом украшены цветами. Центр обеденного стола неизменно украшал шедевр декораторского искусства – душистый горошек, соседствуя с оливками, соленым миндалем, мятными листьями в сахаре и шоколадными конфетами в хрустальной вазе либо на серебряном блюде. Все это означало, что обед парадный: по обычным случаям такое на столе не водилось. На Рождество на столе появлялись консервированные фрукты в хрупких деревянных коробочках: засахаренные груши и сливы, причем, насколько я помню, везли их не из Франции, а откуда-то еще, может, из Швеции или Дании. Еще были банки икры из Риги, а в огромных бело-голубых вазах подавали консервированный индийский имбирь, заказанный в магазине Уайтли или Хэррода.
   Тогда еще не прошли времена пышных куафюр. У моей матери не было собственной служанки, и она была вынуждена сама делать себе прическу: обычно волосы зачесывались вверх и укладывались по бокам валиками с наполнителем, чтобы держали форму, и украшались янтарем, черепаховыми гребнями или фальшивыми бриллиантами. Обычно по понедельникам она садилась и кропотливо и обреченно укладывала прядь за прядью, локон за локоном и под конец все равно бывала недовольна. Принималась что-то подправлять, укоризненно глядя на себя в зеркало… и все начиналось сначала. Лицо наливалось кровью, руки затекали, и она не успевала не то что к началу – к концу званого обеда.

   Еще не прошли времена пышных куафюр

   По особо торжественным дням в доме появлялся усатый господин со светло-каштановыми волосами, зачесанными на пробор. Его провожали в матушкину спальню, и там он на синем пламени спиртовой горелки разогревал большие щипцы. Кажется, я до сих пор ощущаю будоражащий аромат паленых волос вперемешку с запахом метила. Он сопровождал доступные одним лишь взрослым удивительные превращения, за которыми я наблюдал как зачарованный. Помню бой заводных часов с регулярными интервалами, поднимавший в доме переполох, и особенно безумие последних минут перед выездом на ужин или в театр. После того как за матерью закрывалась дверь, комната выглядела так, словно по ней прошел смерч: туалетный столик и пол в пудре, стулья и кровать завешаны непригодившимися платьями, аксессуарами и перьями.
   В столь же бурный восторг я приходил, когда матушка занималась украшением дома. Иногда это ее занятие совпадало с весенней уборкой – а уж она в те времена была предприятием капитальным: дом нужно было буквально разобрать на части и собрать заново. По утрам дом навещали невидимые сказочные существа вроде гномов – оттирали трубы и испарялись, едва протрешь ото сна глаза. Ковры, картины, зеркала накрывали от пыли холстиной, и на несколько дней доступ в бульшую часть дома закрывался. Убирали едва ли не тщательнее, чем карантинную палату.
   Именно весной матушка принималась подбирать новый тон комнат: присматривала материю для штор и подушек на стулья в гостиной или в «библиотеке» (в которой на самом деле книг не было в помине). Однажды даже классная комната стала серо-лиловой – этакое выхолощенное ар-нуво. Весь декор составляли розоватые муслиновые занавески с рюшами и – смелое решение – простые серые обои с розоватой же окантовкой. Из мебели там стояли светлые, покрытые узором под мрамор стулья с высокими спинками: классический вид им придавала резная роза. Позднее, когда мне выпала честь сопровождать мать в походах за покупками на Ганновер-сквер, я становился свидетелем новых, невиданных до сих пор сцен. Я следил, как она перебирает усеянный цветочками кретон, тафту шанжан, лиловый жаккард. Со временем я стал обращать внимание не только на цвет и детали, но и на узор и прострочку – воспитывал в себе тонкий вкус. Как раз тогда «Evening Standard» начал ежедневно публиковать модные эскизы Бесси Аскоф. Они будоражили воображение, и меня трясло от нетерпения, пока я ждал отца, который должен был вернуться домой и принести новый номер. Свежий карандашный рисунок я раскрашивал акварелью или серебряной и золотой красками, пахнувшими очень странно. По выходным Бесси Аскоф радовала читателей изображением дамы в парадном наряде, украшенном перьями, букетом или шлейфом. Или же эскизом дамы в бальном платье, таким точным, что можно было различить каждый завиток вышивки. Особенно хорошо автору удавались розы: пышные цветы с округлой сердцевиной, напоминавшие воздушные или бильярдные шары. Дама, державшая в руках большой букет роз, представлялась мне невестой – все равно чьей. Отец поначалу думал, что я так радуюсь его возвращению домой, но наверняка скоро догадался, что меня интересует только одна газета. Однажды он заявил, что забыл купить «Evening Standard». Я страшно разозлился, потому что не понимал, как можно столь безответственно отнестись к такому важному делу. На следующий день мне сказали, что мисс Аскоф взяла отпуск и колонка с ее творениями некоторое время выходить не будет. Как выяснилось позже, ничего подобного не случилось, просто мои родные нашли нужным положить конец нервическим припадкам своего чада. Рисунки Бесси Аскоф, по их убеждению, творили со мной неладное.
   Философы говорят, что, взрослея, мы все больше впадаем в детство. Я по-прежнему оставался ребенком, когда со смертью короля Эдварда ушел в небытие и великолепный век – возможно, не навсегда, но я, по крайней мере, до его возвращения не доживу. Счастлив, что родился в эдвардианскую эпоху: во всем происходившем тогда ощущался порядок и стабильность. Этой эпохе удалось взрастить во мне простые ценности и привить изысканный вкус, которым я, сознательно или бессознательно, руководствуюсь всю жизнь.

Глава II
Первая модница: история тетушки Джесси

   Она отличалась великолепным чувством юмора, заставлявшим то и дело вспоминать Фальстафа. Прекрасная жизнерадостная женщина, которой суждено было стать трагической фигурой: ее трагедия – трагедия всей эпохи, всего мира – пришла извне. Первую половину жизни она старательно следовала всем веяниям моды и, словно кэрролловская Червонная Королева, устремлялась на противоположный край шахматной доски в погоне за какой-нибудь изящной шляпкой новейшего парижского фасона.