Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Монетному двору США каждый пятицентовик обходится более чем в 11 центов.

Еще   [X]

 0 

Врата смерти (Эриксон Стивен)

Семиградие… Древний континент, история которого теряется в глубинах тысячелетий. Завоевав его, малазанцы никогда не относились всерьез к легендам и верованиям местных племен. Власть Империи в Семиградии казалась им незыблемой, а пророчества о Дриджне, священном возмездии, – очередными слухами. Вплоть до страшной ночи, когда слухи вдруг превратились в зловещую реальность.

Год издания: 2007

Цена: 119.9 руб.



С книгой «Врата смерти» также читают:

Предпросмотр книги «Врата смерти»

Врата смерти

   Семиградие… Древний континент, история которого теряется в глубинах тысячелетий. Завоевав его, малазанцы никогда не относились всерьез к легендам и верованиям местных племен. Власть Империи в Семиградии казалась им незыблемой, а пророчества о Дриджне, священном возмездии, – очередными слухами. Вплоть до страшной ночи, когда слухи вдруг превратились в зловещую реальность.
   Оправившись от «семиградского удара», Империя начинает мстить. На континенте высаживается армия под командованием адъюнктессы Таворы – женщины с железной волей и полным отсутствием жалости. Тавора полна решимости жестоко покарать мятежников. Но она пока не знает, с кем ей предстоит столкнуться в песках священной пустыни Рараку.
   Книжный сериал Стивена Эриксона один из самых популярных фэнтезийных сериалов последних лет. Его заслуженно сравнивают со знаменитым «Черным отрядом» Глена Кука.


Стивен Эриксон Врата смерти

   Этот том я посвящаю Дэвиду Томасу-младшему, который радушно встретил меня в Англии и познакомил с замечательным литературным агентом, а также Патрику Уолшу, тому самому литературному агенту.
   Все эти годы они искренне верили в меня, за что я выражаю им обоим свою не менее искреннюю признательность.

Выражение признательности

   Выражаю свою глубочайшую благодарность персоналу Café Rouge в лондонском пригороде Доркинг за их прекрасный, неиссякаемый кофе; компьютерной компании «Псион», чья модель портативного компьютера явилась хранилищем чернового варианта этого тома; Дарилу и персоналу Café Hosete и, конечно же, Саймону Тейлору и всем остальным в «Трансуорлд». Я безмерно благодарен своей семье и друзьям: спасибо вам за вашу веру и поддержку, без которых все мои достижения почти ничего не значат. Я благодарю Стивена и Росс Дональдсонов за их добрые слова; Джеймса Барклая, Шона Рассела и Эриела. И наконец, большое спасибо всем читателям, нашедшим время, чтобы оставить свои комментарии на различных веб-сайтах. Писательский труд требует уединения, а отзывы читателей позволяют уменьшить чувство оторванности от остального мира.


Пролог

   На изможденном лике горизонта,
   Которую б не стерли вы, к ней руки протянув?
Сжигатели мостов. Тук-младший
   Девятый год правления императрицы Ласэны
   Год Очищения от высокородной скверны
   Нетвердой старческой походкой он вышел с улицы Заблудших Душ на площадь, называемую площадью Судей (в просторечии – Судилище). Его лицо и тело скрывались за плотным покровом, состоявшим из живых мух. Покров не был однородным: иссиня-черные клочья хаотично перемещались. Иногда они падали вниз и исчезали в крошечных вспышках света, ударяясь о камни мостовой.
   Час Алчущих близился к завершению. Мухи, окружавшие служителя, делали его слепым и глухим ко всему, что происходило за пределами их покрова. Он служил Клобуку – Властителю Дома Смерти. Как и все, кто входил в его процессию, он разорвал на себе одежды и обильно полил тело кровью казненных убийц. Она хранилась в громадных амфорах, собранных в нефе храма. Затем процессия вышла на улицы Анты, дабы приветствовать всех духов и призраков, почитающих Клобука и наслаждающихся этим танцем смертных. Сегодня был последний день сезона Тления.
   Стража, окружавшая Судилище, расступилась, пропуская служителя, а затем отошла еще дальше, чтобы пропустить тянувшееся за ним живое облако. Небо над Антой ощутимо посерело: это мухи, на рассвете слетевшиеся в столицу Малазанской империи, поднялись в воздух. Ветер медленно относил их к заливу, к прибрежным солончаковым болотам и едва торчавшим из воды островкам. Редкий сезон Тления обходился без какого-нибудь морового поветрия. За последние десять лет он был уже третьим по счету, чего раньше никогда не случалось.
   Пространство Судилища продолжало сотрясаться от жужжания мух. С одной из соседних улиц донесся отчаянный вой издыхающего пса. Посреди площади располагался фонтан. Рядом с ним слабо сучил ногами сотоварищ пса по несчастью – чей-то мул. Мухи покрыли его блестящим панцирем. Мул упрямо боролся за жизнь, однако силы покидали животное. Завидев служителя, мухи тут же бросили свою жертву и присоединились к живому покрову.
   Фелисина и все, стоявшие рядом, наблюдали, как служитель направляется прямо к ней. Она не видела его глаз; вместо них на нее смотрели тысячи крошечных мушиных глазок. Нараставший ужас так и оставался поверхностным; сознание Фелисины не пропускало его сквозь завесу безучастности, овладевшей ею. Внутри ее тоже что-то бурлило, но это скорее была память о прошлых страхах.
   Первый в своей жизни сезон Тления Фелисина помнила плохо, зато второй крепко врезался ей в память. Это было чуть более трех лет назад. Тогда ее защищали крепкие стены родного дома. Слуги плотно закрыли все окна и заткнули тряпками каждую щель. У крыльца поставили жаровни, и над двором, обнесенным высокими стенами (их верх был обильно усеян острыми осколками стекла), поднимались клубы едкого дыма. В жаровнях тлели листья истарля, отпугивающие мух. Тогда последний день сезона Тления с его часом Алчущих вызвал в Фелисине легкое отвращение, недолгое раздражение и не более того. Она не задумывалась о бездомных нищих, которым было некуда спрятаться, и о таких вот псах и мулах, имевших несчастье оказаться на пути процессии. Не думала Фелисина и о городской бедноте, которую потом насильно сгоняли убирать улицы Анты.
   Город остался прежним, но окружающий мир стал совсем иным.
   В мозгу Фелисины вяло шевельнулась мысль: «Попытается ли стража хоть как-то остановить служителя, приближавшегося к жертвам Очищения?» Она и все ее собратья по несчастью теперь были государственной собственностью, за которую отвечала Ласэна. Еще немного – и служитель Клобука неминуемо натолкнется на них, как слепец, не имеющий поводыря. Может, он даже не подозревает об их существовании? Интуиция подсказывала Фелисине: если столкновение произойдет, оно не будет случайным. Неужели эти стражники в медных шлемах не вмешаются и не помогут служителю обогнуть Судилище?
   – Вряд ли, – словно прочитав ее мысли, произнес человек, примостившийся на корточках справа от нее.
   В его глубоко посаженных полузакрытых глазах мелькнул странный огонек. Он словно предвкушал скорое развлечение.
   – Они видели, как у тебя бегают глаза: от служителя к стражникам и обратно, – добавил тот, что сидел на корточках.
   Другой человек (он сидел слева от Фелисины) вдруг встал, потянув за собой цепь. Фелисина вздрогнула – железная скоба на левой ноге впилась ей в кожу. Человек скрестил руки на широкой, изборожденной шрамами груди и стал молча следить за приближающимся служителем.
   – Что ему нужно от меня? – прошептала Фелисина. – Чем я могла привлечь внимание жреца Клобука?
   Человек справа качался на пятках, подставив лицо предвечернему солнцу.
   – Повелительница снов, чей голос слышу я из этих пухлых румяных губок? Голос эгоистичной юности, по заблуждению мнящей себя средоточием вселенной? Или голос родовой знати, привыкшей считать, что вселенная вращается вокруг нее? Ответь мне, ветреная Повелительница снов.
   Фелисина сердито покосилась на него.
   – А я-то думала, что вы спите или уже умерли.
   – Милая девушка, мертвецы не в состоянии сидеть на корточках. Они валяются, как рогожные кули. Можешь не волноваться: служитель идет не к тебе, а ко мне.
   До сих пор Фелисина как-то не обращала внимания на этого человека, но теперь решила приглядеться к нему. Видом своим он больше напоминал жабу с впалыми глазами. Человек этот был лысым. Его лицо густо покрывала татуировка – множество крошечных черных значков, окаймленных черными квадратиками. Сливаясь воедино, они превращались в подобие мятого пергаментного свитка. Всю одежду человека составляла выцветшая красная набедренная повязка. Над ним густо вились мухи, но их танец был иным; эти мухи словно не являлись частью свиты таинственного служителя Клобука. Неожиданно в глазах Фелисины все эти крошечные квадратики татуировки сложились в целостную картину, и она увидела на лице лысого человека… морду вепря. Более того: «шкура» татуировки покрывала все его тело, доходя до ступней ног, где виднелись тщательно вырисованные звериные копыта. До этого момента Фелисина была слишком погружена в себя, чтобы обращать внимание на товарищей по несчастью. А ведь лысый человек являлся не кем иным, как жрецом Фенира – Летнего вепря. Похоже, мухи «знали» об этом или хотя бы «чувствовали». У жреца Фенира не было обеих кистей. Мухи кружились над его культями, однако ни одна из них даже случайно не задела узоров татуировки. Их танец можно было бы назвать «танцем отчуждения».
   Жрец Фенира замыкал собой цепь узников. Запястья остальных сковывали тесные железные обручи. Лодыжки лысого человека, стертые до крови, служили лакомой приманкой для мух, и все же ни одна не отваживалась опуститься на его ноги.
   На жреца упала тень, и сейчас же его глаза открылись. Рядом стоял служитель Клобука. Натянутая цепь больно впилась Фелисине в левое запястье. Плиты стены, разогретые солнцем, вдруг сделались скользкими. Тонкая ткань арестантского балахона не сдерживала скольжения, и Фелисине пришлось упереться лопатками, чтобы не сползти вниз. Таинственное существо, окруженное саваном мух, замерло напротив жреца Фенира. Тот продолжал сидеть на корточках. Кем же он был – этот служитель Клобука? Живая завеса из мух не пропускала внутрь ни лучика солнца, обрекая его на жизнь во мраке. Когда лапки насекомых коснулись и ее кожи, Фелисина торопливо поджала ноги к телу, прикрыв их балахоном.
   Жрец Фенира улыбнулся одними губами и произнес:
   – Час Алчущих уже миновал. Возвращайся в свой храм, служитель Клобука.
   Служитель Клобука не ответил. Фелисине почудилось, что жужжание его свиты стало иным. Теперь жутковатая музыка мушиных крылышек отдавалась даже в ее костях.
   Лысый сощурился. Его голос тоже зазвучал по-иному.
   – Понимаю твой вопрос… Когда-то я и впрямь служил Фениру, но это было давно. Очень давно. А это осталось от него на память. Сдирается только вместе с кожей. И хоть Летний вепрь не особо жалует меня, ты ему и вовсе не по вкусу.
   Душа Фелисины содрогнулась: мушиное жужжание превратилось в ясно различимые слова.
   – Тайна… явить… сейчас.
   – Так давай! – рявкнул в ответ бывший жрец Фенира. – Яви свою тайну.
   Фелисина запомнила этот момент и потом часто его вспоминала… Возможно, тогда вмешался сам разгневанный Фенир; возможно, тайна была всего лишь насмешкой бессмертных над смертными, либо смысл ее превосходил понимание младшей дочери Дома Паранов. У нее на глазах мухи разлетелись, обнажив… пустоту. За их покровом не оказалось никакого служителя Клобука.
   Весь ужас, копившийся внутри Фелисины, вдруг вырвался наружу, и оцепенение, владевшее ее душой, спало. Бывший служитель Фенира дернулся всем телом. Из немых глоток ошеломленных стражников не вырвалось ни звука. Цепи натянулись, как будто узники, воспользовавшись замешательством, решили бежать. Казалось, они вот-вот вырвут из стены железные кольца. Но и кольца, и цепи выдержали. Стражники бросились к арестантам и быстро превратили их в покорное стадо.
   – А уж это было совсем ни к чему, – растерянно пробормотал лысый.

   Прошел час. За это время тайна, потрясение и ужас перед служителем Клобука слились в сознании Фелисины еще в один слой; самый свежий, но наверняка не окончательный в кошмарной действительности ее нынешней жизни. Служитель Клобука, оказавшийся… пустотой. Мухи, жужжащие… словами.
   «Да и был ли это Клобук? – думала Фелисина. – Неужели Властитель Смерти снизошел до хождения среди смертных? И зачем он остановился перед бывшим жрецом Фенира? Какой смысл содержало это неожиданное откровение?»
   Но постепенно вопросы меркли, и Фелисина вновь цепенела, впадая в прежнее отчаяние. Императрица провозгласила этот год годом «очищения от высокородной скверны». Знатные дома и фамилии лишили всего, что у них было, наспех обвинили в государственной измене и заковали в цепи. Но как сюда попали бывший жрец Фенира и другой, свирепого вида узник, наверняка промышлявший разбоем? Ни в том, ни в другом не было и капли аристократической крови.
   Тихий смех Фелисины удивил обоих ее сотоварищей.
   – Что, милая девушка, Клобук раскрыл тебе свою тайну? – спросил ее бывший жрец.
   – Нет.
   – Тогда чему же ты смеешься?
   Она покачала головой.
   «Я ожидала оказаться в достойном обществе, но императрица и здесь нас обманула. А бедноте, жаждущей растерзать узников, совершенно нет дела, кто каких кровей. И наверное, очень скоро они получат такую возможность».
   – Дитя мое!
   Старушечий голос, окликнувший Фелисину, еще хранил былое высокомерие, но оно оставалось лишь фасадом, за которым скрывались растерянность и отчаяние. Фелисина скользнула глазами и нашла эту сухопарую старуху. Та соседствовала с разбойником, только по другую сторону. На ней был ночной халат, рваный и запачканный кровью.
   «Наверняка это ее кровь».
   – Госпожа Гэсана?
   – Да, ты не ошиблась. Это я, Гэсана, вдова господина Хильрака.
   Слова она произносила с оттенком неуверенности, будто сомневалась, кто она на самом деле. Морщинистое лицо с покрасневшими глазами и остатками румян на коже повернулось к Фелисине.
   – Я тебя узнала. Ты – Фелисина, младшая дочь из Дома Паранов!
   Фелисина поежилась. Ей не хотелось ни говорить со старухой, ни глядеть на нее. Караульные, что стерегли узников, стояли, опираясь на копья. Они передавали друг другу фляжки с элем и отгоняли последних мух. За сдохшим мулом приехала телега. Оттуда слезли четверо чумазых крючников и принялись лениво разматывать свои нехитрые снасти. За стенами, окаймлявшими площадь Судей, лежали с детства знакомые улицы Анты, высились расписные башенки и купола зданий. Фелисине до боли захотелось оказаться сейчас на какой-нибудь прячущейся в тень улочке. Подумать только, еще какую-то неделю назад она жила совсем в другом мире. Девушка вспомнила, как их конюший Себрий всегда сердился, что она смотрит в небо, а не на дорожку для верховой езды. Но все равно Фелисине удавалось точно и с изяществом разворачивать свою любимую кобылу, чтобы не заехать в пределы виноградников.
   – Клянусь мочой Клобука, эта сука умеет шутить, – проворчал разбойник.
   «Какая сука?» – недовольно подумала Фелисина, которой прервали приятные воспоминания. Лицо ее осталось бесстрастным.
   Бывший жрец Фенира передернул плечами.
   – Нежный сестринский плевок, так вроде? – Он помолчал, затем добавил: – Малость хватила через край.
   Разбойник усмехнулся и подался вперед, накрыв своей тенью Фелисину.
   – Стало быть, поперли тебя из жрецов? Говорят, императрица не больно-то жалует храмы.
   – Ты прав. Только я ушел из жрецов гораздо раньше. Уверен, императрица предпочла бы видеть меня в монастыре, а не здесь.
   – Как будто ей не все равно! – презрительно хмыкнул разбойник, снова приваливаясь к стене.
   – Фелисина, ты должна поговорить с нею! Нужно подать прошение! У меня есть богатые друзья…
   – Друзья? – накинулся на нее разбойник. – Протри глаза, старая карга, и пошарь ими по цепи. Чем ближе к ее началу, тем больше твоих богатых друзей!
   Фелисина молча покачала головой.
   «Поговорить с нею? Последний раз они говорили много месяцев назад. И с тех пор – ни слова. Даже когда умер отец».
   Казалось, разговор на этом и иссякнет, но бывший жрец откашлялся, сплюнул себе под ноги и пробормотал, обращаясь к Гэсане:
   – Знаете, госпожа, бесполезно искать спасения у той, кто лишь послушно исполняет чужие приказы. Эта девушка имеет не больше влияния на свою сестру, чем мы с вами.
   Фелисину передернуло.
   – Вы полагаете… – начала она.
   – Ничего он не полагает, – сердито ответил ей разбойник. – Можешь забыть про кровное родство и про все, что ты до сих пор о нем думала. Конечно, учитывая то, кто ты есть, тебе больше нравится считать это личной местью.
   – А кто я есть? – с вызовом спросила Фелисина. – Я-то знаю, кто я. Но вот какой Дом признает вас своей родней?
   Разбойник только усмехнулся.
   – Какой дом? Дом Срама. Не знаешь такого? А он ничем не хуже ваших благородных Домов.
   Фелисина с трудом сделала вид, что последние слова ее ничуть не задели.
   – А почему мы до сих пор здесь сидим? – спросила она, чтобы переменить направление разговора.
   Бывший жрец опять плюнул себе под ноги.
   – Час Алчущих прошел. Теперь нужно должным образом подготовить толпу. – Он вскинул глаза на Фелисину. – Разъярить городскую бедноту. Мы, милая девушка, послужим примером. Происходящее в Анте затем повторится во всех уголках империи, и каждый аристократ на своей шкуре ощутит «праведный гнев» Ласэны.
   – Чепуха! – гневно возразила госпожа Гэсана. – С нами должны обращаться учтиво. Императрица просто обязана уважать наше происхождение.
   Разбойник в очередной раз хмыкнул.
   – Ох, старуха! Если бы глупость считалась преступлением, тебя бы схватили еще давным-давно. Жрец, хоть и бывший, прав. Далеко не все из нас добредут до сходней невольничьих кораблей. Путь по Колоннаде станет нашей бойней.
   Он сощурился на стражников.
   – Но запомни: Бодэн не позволит, чтобы его растерзала толпа оборванцев.
   У Фелисины от страха свело живот. Перебарывая дрожь, она спросила:
   – Бодэн, вы не против, если я буду держаться поближе к вам?
   Разбойник смерил ее взглядом.
   – Ты малость толстовата для меня, если говорить правду. – Он отвернулся. – Но можешь держаться поближе. Мне-то что?
   Бывший жрец Фенира наклонился к Фелисине.
   – Учти, милая девушка: твоя противница вряд ли решила просто попугать тебя. Скорее всего, сестра захочет убедиться…
   – Адъюнктесса Тавора мне больше не сестра, – перебила его Фелисина. – По приказу императрицы она отреклась от нашего Дома.
   – Но даже в этом случае я не исключаю личного сведения счетов.
   – А откуда вам все это известно? – нахмурилась Фелисина.
   Свои слова лысый человек предварил легким насмешливым поклоном.
   – Я прошел богатую школу жизни. Сначала вор, потом жрец, теперь историк. Я прекрасно знаю, в каком тяжком положении нынче оказалась родовая аристократия.
   Фелисина уставилась на него во все глаза, ругая себя за недогадливость. Даже Бодэн, явно слышавший их разговор, с любопытством подвинулся ближе.
   – Так ты – Геборий? Геборий Легкокрылый?
   Геборий поднял изуродованные руки.
   – Правда, крылышки мне успели подрезать.
   – Так это вы переписали историю? – спросила Фелисина. – Обвинили знать в предательстве?
   Геборий изогнул кустистые брови, делая вид, будто встревожен такими словами.
   – Да хранят меня боги от подобных обвинений! Просто иной взгляд на исторические события. Всякий философ имеет на это право. Так говорил Дюкр на суде, выступая в мою защиту, да благословит его Фенир.
   – Только императрица не захотела слушать никаких оправданий, – напомнил ему улыбающийся Бодэн. – Ты и по ней проехался. Назвал убийцей да еще имел наглость заявить, будто она скверно управляет империей.
   – А ты, поди, читал какой-нибудь запрещенный памфлет?
   Вместо ответа Бодэн заговорщически ему подмигнул.
   – В любом случае, – продолжал Геборий, – твоя сес… адъюнктесса позаботится, чтобы ты добралась до невольничьего корабля. Я слышал… исчезновение твоего брата в Генабакисе подкосило вашего отца. А еще я слышал, будто бы твой брат замешан в государственной измене. Эти слухи и настропалили твою сестру. Решила смыть позор с вашего рода. Или я ошибаюсь?
   – Нет, Геборий, вы не ошибаетесь, – с горечью подтвердила Фелисина. – Мы с Таворой разошлись во мнениях, и теперь вы видите результат.
   – Во мнениях по поводу чего? – спросил историк.
   Фелисина промолчала.
   Цепь арестантов неожиданно всколыхнулась, будто затронутая ветром. Караульные встали навытяжку и повернулись в сторону Западных ворот. Фелисина побледнела: на площадь въехала ее сестра Тавора, а ныне – адъюнктесса Тавора, унаследовавшая этот титул от погибшей в Даруджистане Лорны. Она восседала на породистом жеребце.
   «Наверняка из наших конюшен», – подумала Фелисина.
   Рядом с адъюнктессой ехала ее вечная спутница Тамбера – миловидная молодая женщина с волосами цвета меди. Никто не знал, откуда она родом, однако это не помешало Тамбере стать ближайшей помощницей Таворы. Следом за обеими женщинами двигалось два десятка кавалерийских офицеров и полк легкой кавалерии. Судя по необычному виду солдат, те явно были иноземцами.
   – Забавно, ничего не скажешь, – пробормотал Геборий, разглядывая всадников.
   Бодэн подался вперед и, поглядев на солдат, смачно плюнул.
   – «Красные мечи». Защитнички имперских интересов.
   Историк с нескрываемым любопытством обернулся к нему.
   – Что, Бодэн, поносило тебя твое ремесло по белу свету? Может, и Аренскую гавань видел?
   Разбойник с напускным безразличием пожал плечами.
   – Пришлось. А потом, – добавил он, – в городе уже больше недели болтали об этих молодцах.
   Ряды «красных мечей» зашевелились. Руки в кольчужных перчатках сжали оружие, остроконечные шлемы качнулись в сторону адъюнктессы.
   «Тавора, сестра моя, неужели исчезновение нашего брата так сильно ударило по тебе? Неужели его прегрешения показались тебе настолько серьезными, что ты решила отомстить и ему, и всем нам? Но этого тебе показалось мало; ты захотела доказать свою безраздельную верность императрице, пожертвовав мамой и мною. Неужели ты не понимала, что любая дорога все равно оканчивается у врат Клобука? Маме повезло больше; сейчас она рядом со своим любимым мужем…»
   Тавора бросила беглый взгляд на всадников, затем что-то сказала Тамбере. Помощница адъюнктессы послушно развернула свою лошадь в направлении Восточных ворот.
   Бодэн в который уже раз хмыкнул.
   – Выше нос! Час Алчущих кончился. Начинается «веселый час». Желаю вам дожить и до его конца.

   Одно дело назвать императрицу убийцей и совсем другое – предугадать следующий ее шаг.
   «Если бы только они прислушивались к моим предостережениям», – подумал Геборий, когда цепь арестантов тронулась и железо кандалов впилось ему в лодыжку.
   Люди благородной внешности и утонченного воспитания в непривычных условиях всегда проявляли слабые стороны своей душевной организации. Они начинали призывать к милосердию и справедливости, вспоминали о незыблемости законов, без которых любое государство погружается в хаос. Для них это было проще, нежели оказать вооруженное сопротивление. Как ни странно, высокопарные слова разжигали ненависть бедноты куда сильнее, чем роскошное убранство домов.
   Обо всем этом Геборий писал в своем трактате и теперь лишь горестно вздыхал, видя, сколь внимательно отнеслись к его словам императрица и ее новая адъюнктесса, желавшая быть совершенным орудием Ласэны. Чрезмерная жестокость ночных арестов, когда солдаты вышибали двери и вытаскивали своих жертв из постелей под вопли перепуганных слуг, стала первым и самым сильным потрясением для обреченной знати. Полусонных и полуодетых аристократов скручивали, заковывали в кандалы и заставляли стоять перед пьяным судьей и «присяжными» – сбродом, набранным с городского дна. Откровенная пародия на правосудие выбивала из жертв последние упования на уважительное отношение к арестованным. Она наглядно показывала, что никаких законов нет, а есть хаос и торжество низшей человеческой природы, опьяненной вседозволенностью.
   Тавора хорошо знала мир, в котором выросла, знала слабые стороны родовой знати и беспощадно била по ним. Каждый час приносил обреченным новые потрясения и унижения. Что побудило новоиспеченную адъюнктессу быть столь жестокой? Ответа на этот вопрос Геборий не находил.
   Как и следовало ожидать, столичная беднота с восторгом восприняла начавшиеся расправы над знатью. Сотни глоток выкрикивали здравицы в честь императрицы. Затем последовали тщательно подготовленные стычки. По аристократическому кварталу Анты прокатилась волна грабежей и убийств. Аресты знати не были поголовными; Ласэна намеренно оставляла пищу для глумления толпы и удовлетворения кровожадных инстинктов. Только напрасно чернь думала, будто ей теперь позволено верховодить в городе. Едва «выплески народного гнева» начали подходить к опасной черте, Ласэна распорядилась восстановить порядок.
   И все же императрица допустила несколько ошибок. Она воспользовалась случаем, чтобы расправиться с недовольными и вольнодумствующими и попутно зажать столицу в военный кулак. Империи нужно больше солдат, больше новобранцев, ибо только так можно защититься от вероломства аристократии, не оставляющей своих коварных замыслов. Конфискованного богатства вполне хватало для оплаты разбухающей армии. Однако этот решительный шаг, подкрепленный имперским декретом, обещал скорые вспышки жестокости в каждом большом и малом городе Малазанской империи.
   Геборию вдруг захотелось сплевывать под ноги, как в юности, когда он обчищал карманы в Мышатнике (так назывался один из бедных кварталов Малаза – бывшей столицы империи). Надо же, в нем пробуждаются давние привычки! В те дни он очень не любил богатых. Наверное, тогда ему было бы приятно видеть ужас, застывший на лицах арестантов. Большинство из них так и оставались в нижнем белье, в котором их выволокли из постелей. Да и сами их лица покрывали не помада и румяна, а грязь сточных канав. Прислужники императрицы постарались унизить поверженную знать сполна, и им это удалось. Растрепанные волосы, потухшие взгляды, согбенные спины – все, как нужно разгоряченной толпе, которая собралась за стенами Судилища и жаждала расправы…
   «Идем в народ», – мрачно усмехнулся Геборий, когда стражники древками копий заставили узников двигаться.
   Адъюнктесса Тавора, застыв в высоком седле, следила глазами за цепью. Ее худощавое лицо напоминало маску с щелочками для глаз, тонкие, едва заметные губы были плотно сжаты.
   «Клобук ее накрой, но ведь не могла же она родиться таким чудовищем!»
   Геборий впился глазами в Тавору, ожидая увидеть на гладком ее лице хоть какой-то отблеск чувств. Может, злобное торжество или такое же злобное наслаждение. Но нет. Глаза адъюнктессы чуть дольше задержались на своей поверженной сестре. Она узнала Фелисину… и не более того. Потом взгляд скользнул дальше.
   Впереди, в двухстах шагах от историка, стражники отперли Восточные ворота. И сразу же в старинную арку ворвался рев толпы, одинаково ударивший по караульным и узникам. Испуганные голуби вспархивали с карнизов, торопясь убраться подальше. Хлопанье их крыльев можно было принять за вежливое рукоплескание. Правда, Геборию подумалось, что только он один слышит эту шутку богов. Не удержавшись, он ответил на нее легким поклоном.
   «Ну что, Клобук, сколько поганых тайн еще осталось у тебя в запасе? А ты, Фенир, божественный хряк? Хочешь узнать, что произойдет в ближайший час с твоим заблудшим сыном? Тогда не отворачивай морду. Зрелище стоит того».

   Только не потерять рассудок. Что-то внутри Фелисины повторяло эти слова, как отчаянную молитву. По обеим сторонам улицы, в просторечии называемой Колоннадой, в три шеренги стояли солдаты. Но даже они не могли сдерживать беснующуюся толпу, которая находила бреши и торопилась учинить расправу над узниками. Фелисину бесстыдно разглядывали, словно она была коровой или лошадью, пригнанной на ярмарку скота. Чьи-то руки рвали на ней арестантский балахон, чьи-то кулаки остервенело молотили по ее телу, чьи-то губы выплевывали на нее комья слюны. Но разум все равно оставался ее внутренней защитой. А снаружи ее ограждали сильные, уверенные руки. Руки, которые вместо пальцев оканчивались гноящимися культями. И тем не менее эти руки толкали ее вперед, только вперед. Бывшего жреца Фенира не трогал никто. К нему даже не осмеливались прикоснуться. Вторым защитником Фелисины был Бодэн, чей вид устрашал сильнее, нежели зрелище разъяренной толпы.
   Он с легкостью убивал тех, кто напрашивался на смерть. Разбойник с презрением отшвыривал от себя очередного напавшего и гоготал, подзадоривая других отправиться в гости к Клобуку. Солдаты ему не мешали. Сжимая рукоятки мечей и древка копий, они провожали взглядом странного узника и, должно быть, недоумевали, как он оказался среди этой хилой знати.
   Удивительно, Бодэн еще мог смеяться! В него летели камни. Умело пущенным кирпичом ему расквасило нос. Арестантский балахон разбойника был разорван в клочья и густо покрыт пятнами крови и плевками. Всех, кого удавалось схватить, Бодэн сжимал в своих ручищах и сгибал, будто подковы, ломая шеи и ребра. Он не знал устали. Эта живая мельница остановилась только дважды: первый раз, когда под напором толпы дрогнуло солдатское оцепление, а второй – когда у госпожи Гэсаны подкосились ноги. Бодэн грубо схватил старуху за плечи, встряхнул и с руганью толкнул вперед.
   Страх перед беспощадным арестантом передавался по толпе. Число желающих оказаться его жертвами заметно уменьшилось, хотя камни и кирпичи по-прежнему летели в узников.
   Шествие по Колоннаде продолжалось. Все звуки слились в ушах Фелисины в один болезненный гул, зато ее глаза видели ясно. Слишком много жутких картин видели они, которые тут же отправлялись в хранилище памяти.
   Впереди уже показались городские ворота, когда произошло самое страшное. Толпа наконец прорвалась сквозь оцепление. Солдаты, боясь оказаться сметенными, разбежались, и обезумевшие горожане со всех сторон устремились к арестантам.
   – Я так и думал, – услышала Фелисина слова Гебория.
   Бодэн рычал и ревел, как божественный вепрь Фенир. Его зажали в кольцо; десятки рук обхватили разбойника и впились в него ногтями. С Фелисины содрали последние остатки одежды. Кто-то схватил ее за волосы и сильно дернул, видимо, намереваясь сломать ей шею. Фелисина услышала отчаянный крик и только потом поняла, что он исходит из ее глотки. Сзади послышалось звериное рычание; рука, державшая ее, сжалась еще сильнее, потом вдруг исчезла. Окружающее пространство сотрясалось от криков, воплей и стонов.
   На какое-то время Фелисина потеряла сознание. Очнувшись, она увидела лицо Гебория. Историк отплевывался кровавой слюной. Вокруг Бодэна было пусто. Сам он стоял, исторгая из разбитых губ поток отборнейшей брани. Правое ухо разбойника было вырвано с мясом и изрядным клоком волос в придачу. Виски блестели от крови. Вокруг в скрюченных позах валялись тела нападавших. Лишь немногие из них шевелились. У самых ног Бодэна лежала госпожа Гэсана. Разбойник поднял ее за волосы. Толпа замерла.
   Бодэн оскалил зубы и засмеялся.
   – Ну что? – спросил он присмиревшую толпу. – Как вы убедились, я – не изнеженный аристократ. Что желаете теперь? Крови этой высокородной старухи?
   Толпа завопила, протягивая жадные до расправы руки. Бодэн опять засмеялся.
   – Мы все равно доберемся до кораблей. Слышите?
   Он выпрямился, таща за собой тело Гэсаны.
   Возможно, старуха была уже мертва. Ее грязное, исцарапанное лицо дышало покоем и умиротворением. Казалось, госпожа Гэсана даже помолодела. Лучше, если она умерла. Фелисина молила об этом, предчувствуя продолжение кошмара.
   Толпа чего-то ждала. Она словно не видела погибших и искалеченных. Живые по-прежнему жаждали мести.
   – Ну так она ваша! – проревел Бодэн.
   Другой рукой он сжал подбородок Гэсаны и повернул голову. Хрустнули сломанные шейные позвонки. Тело старухи дернулось и обмякло. Бодэн накинул ей на шею цепь и принялся… отпиливать голову. Хлынувшая кровь мигом залила ржавые звенья цепи.
   Фелисину охватил немой ужас. Она хотела закрыть глаза, но не могла.
   – Фенир, яви свое милосердие, – прошептал сзади Геборий.
   Толпа начала медленно пятиться назад. Появился какой-то молодой солдатик, без шлема, с белым от страха лицом. В отдалении возвышались всадники «красных мечей». Они ехали шагом.
   Все замерло, кроме окровавленной цепи, равномерно двигавшейся взад-вперед. Бодэн хмыкал, сплевывал на землю и пилил дальше.
   Фелисина видела, как вместе с движением цепи дергается голова несчастной старухи. «Подобие жизни». Она помнила госпожу Гэсану: надменную, властную, давно утратившую красоту, которую та пыталась заменить положением в обществе. Можно ли было уберечься от такого конца? Какой смысл думать теперь об этом? Знать недолюбливала Гэсану, да и покойный муж не питал к ней особого расположения. Но разве это меняло дело? Да будь она радушной хозяйкой, нежной женой и заботливой бабушкой, это не остановило бы толпу.
   Голова оторвалась со странным звуком, похожим на всхлипывание. Бодэн огляделся по сторонам.
   – Итак, мы с вами заключили сделку, – отчеканил он. – Получайте то, что просили. Этот денек вы запомните надолго.
   Размахнувшись, он швырнул голову Гэсаны в толпу. В воздухе повисли капельки крови. Из того места, куда упала голова, послышался душераздирающий вопль.
   К цепи узников возвращались солдаты. Следом за ними, все так же медленно, двигались «красные мечи», тесня оцепеневших горожан. Словно в отместку за нарушенный порядок, солдаты и всадники восстанавливали его ударами мечей и копий. Когда первые жертвы распластались на мостовой, толпа бросилась врассыпную.
   По подсчетам Фелисины, к моменту выхода из Восточных ворот в цепи было около трехсот человек. Сейчас тех, кто мог держаться на ногах, осталось не больше сотни. Многие лежали неподвижно или корчились от боли. В иных скобах болтались оторванные по локоть руки.
   – Вовремя явились, медноголовые, – презрительно бросил Бодэн, щурясь на приближающихся солдат.
   Геборий сердито сплюнул. Глаза его пылали гневом.
   – Что, Бодэн? Думал, толпа тебя вызволит? Хотел задобрить оборванцев, погубив чужую жизнь? Солдаты так и так разогнали бы это отребье, и старуха могла бы остаться в живых.
   Бодэн медленно повернул к нему окровавленное лицо.
   – Остаться в живых? Ради чего, жрец?
   – Ты взял на себя право решать, сколько ей жить? Подумал, что она все равно не выдержит плавания?
   – Терпеть не могу заключать сделки со всякой швалью, – с расстановкой произнес Бодэн.
   Фелисина смотрела на три фута цепи, отделявшей ее от Бодэна. Ей не хотелось думать ни о прошлом, ни о будущем. Ей вообще не хотелось думать.
   – Довольно сделок, Бодэн, – неожиданно для себя сказала она разбойнику.
   Бодэн сощурился. Слова этой девчонки, которая была не в его вкусе, почему-то задели его.
   Геборий тоже посмотрел на Фелисину. Поймав на себе взгляд историка, она отвернулась, охваченная смешанным чувством бунтарства и природный стыдливости.
   Тех, кто мог двигаться, солдаты вывели за городские стены и погнали дальше – по Восточной дороге, которая оканчивалась у портового городишки с выразительным названием Горемыка. Там их уже поджидали адъюнктесса Тавора со свитой и невольничьи суда, готовые отплыть в Арен.
   Крестьяне, стоявшие вдоль дороги, не плевались и не швыряли камней. Тупая опечаленность – так оценила Фелисина выражение на их лицах. Она не знала, чем вызвана их печаль. Фелисина убедилась, что очень многого не знает. Но синяки и ссадины на ее нагом теле говорили ей, что жизнь уже начала восполнять этот пробел.

Книга первая
Рараку

   Руками мощно рассекая волны
   Пустынного песка.
   Спросил его я:
   «В моря какие ты плывешь?»
   И он ответил мне:
   «Среди песчинок я видел ракушки морские,
   Их много здесь.
   Плыву я в памяти пустыни,
   Когда-то бывшей дном морским, и ей приятно это».
   «Далек ли путь твой?»
   «То знать мне не дано», – ответил он. —
   Я утону намного раньше,
   Чем доплыву».
Болтовня дурака. Тений Буле

Глава 1

   Как те пойдут
   По своему пути;
   Сопровождаемые жарким ветром,
   Что ввысь летит,
   Пресытившись пустыней.
Путь Рук. Месремб
   Десятый год правления императрицы Ласэны
   Шестой год семилетия Дриджны (Откровения)
   Вращающийся столб песчаной пыли удалялся в просторы Панпотсун-одхана – пустыни, где нет дорог. Еще немного – и он станет призрачным. Сидя на кромке плоской, выветренной горы, Маппо Рант смотрел ему вслед. Глубоко посаженные беспокойные глаза трелля были одного цвета с песком, почти не выделяясь на бледном скуластом лице. В волосатой руке Маппо держал зеленый клин эмрага — местного кактуса, который он ел, не обращая внимания на ядовитые колючки. Стекавший сок окрашивал подбородок в голубоватый цвет. Откусив очередной кусок, Маппо принялся медленно жевать.
   Икарий, сидящий рядом, развлекался тем, что бросал вниз камешки. Вот еще один голыш, подпрыгивая, понесся по каменистому склону. Поношенное одеяние странника духа давно утратило свой первоначальный оранжевый цвет. Солнце пустыни изменило и серую кожу Икария, сделав ее оливково-зеленой, будто кровь его отца откликнулась на древний зов этих земель. Длинные, заплетенные в косичку черные волосы были мокрыми от пота.
   Маппо выковырял из передних зубов сплющенную колючку.
   – Твоя одежда совсем выгорела, – сказал он, готовясь снова приложиться к кактусу.
   – Теперь это не имеет значения, – пожал плечами Икарий. – Особенно здесь.
   – Даже моя слепая бабка не вынесла бы твоего наряда. Помнишь, как в Эрлитане все на нас пялились? Танносы, как ты заметил, низкорослые и кривоногие.
   Маппо повернулся к другу.
   – В следующий раз найди себе племя, где твой рост не будет колоть глаза.
   На морщинистом, обветренном лице Икария мелькнула тень улыбки, затем оно вновь приобрело бесстрастное выражение.
   – Кто узнал нас в Семиградии, узнает и здесь. Остальные, быть может, удивятся нам, и только.
   Кивком головы Икарий указал в сторону порядком удалившегося песчаного столба.
   – Что ты видишь, Маппо?
   – Плоскую голову, длинную шею. Тело черное и сплошь волосатое. Если только это, вполне сойдет за одного из моих дядьев.
   – Но там не только это.
   – Там еще есть одна передняя нога и две задних.
   Икарий задумчиво почесал нос.
   – Нет, это явно не твой дядя. Может, апторианский демон?
   Маппо медленно кивнул.
   – Похоже, все это было несколько месяцев назад. Наверное, Повелитель Теней что-то учуял и послал своих ищеек…
   – А что еще ты скажешь мне про этого?
   Маппо усмехнулся, обнажая крупные клыки.
   – Крошка слишком далеко отсюда. Ручная зверюшка у Шаик.
   Он доел кактус, обтер широкие ладони и встал. Поглядев вниз, Маппо поежился и стал по-кошачьи выгибать спину. Ночь он проспал на месте, где под песком скрывалось несчетное множество узловатых корней. Треллю казалось, что его мышцы запомнили все изгибы и узлы. Потом он протер глаза и оглядел свою ветхую, покрытую коркой грязи одежду.
   – Говорят, где-то неподалеку отсюда есть колодец, – вздохнув, сказал Маппо.
   – И куча солдат Шаик вокруг.
   Маппо что-то буркнул себе под нос.
   Икарий тоже встал и посмотрел на своего давнишнего спутника. Даже для трелля Маппо был весьма рослым и плечистым. Плечи украшали длинные черные волосы. Глядя на длинные жилистые руки Маппо, с трудом верилось, что им уже тысяча лет. Да, годы…
   – Можешь его выследить? – спросил Икарий.
   – Если тебе нужно, могу.
   Икарий поморщился.
   – Дружище, сколько мы с тобой знакомы?
   – Много. А почему ты спрашиваешь?
   – Когда тебе чего-то не хочется делать, я сразу чувствую это по голосу. Тебя тревожит моя просьба?
   – Меня тревожит любой куст, за которым могут прятаться демоны. И ты это знаешь, Икарий. Маппо пуглив, как заяц.
   – Но я сгораю от любопытства.
   – Знаю.
   Странная пара вернулась к месту привала, устроенного между двумя остроконечными выветренными скалами. Торопиться было некуда. Икарий уселся на плоский камень и стал тщательно смазывать свой боевой лук. Этим он предохранял роговое дерево от высыхания. Удовлетворившись состоянием лука, Икарий принялся за меч. Он извлек старинное оружие из кожаных ножен, скрепленных бронзовыми обручами, растер масло по точильному камню и принялся править кромку меча.
   Маппо разобрал их шатер и, кое-как свернув, запихнул в большой кожаный мешок. Следом он затолкал туда нехитрую утварь и подстилки. Завязав тесемки, трелль взвалил мешок на плечо и двинулся туда, где ждал Икарий. Смазанный лук с заново натянутой тетивой висел у него на плече.
   Икарий кивнул, и они оба – джагат-полукровка и чистокровный трелль – двинулись дальше.

   Яркие звезды над головой серебрили песок высохшего русла. Вместе с дневным зноем исчезли и мухи-кровососки, уступив пространство стаям мотыльков и ризанским ящерицам. Эти твари, видом и повадками напоминающие летучих мышей, кормились исключительно мотыльками.
   Свой очередной привал Маппо с Икарием устроили в развалинах крестьянской усадьбы. Стены, сложенные из глиняных кирпичей, давно утратили былые цельность и высоту и теперь едва доходили до щиколоток, окаймляя старинный высохший колодец. Плитки внутреннего дворика были припорошены мелким песком. Маппо казалось, что песчинки слегка светятся. По-видимому, где-то очень глубоко вода еще оставалась, ибо возле колодца росли чахлые кустики с узловатыми корнями.
   На просторах равнины Панпотсун-одхан и священной пустыни Рараку, примыкавшей к ней с запада, было полным-полно таких развалин – свидетельств исчезнувших государств. В своих странствиях Икарий и Маппо не раз встречали высокие тели — холмы с плоскими вершинами. Каменистые, поросшие жесткой травой склоны когда-то были ярусами городов. Тели отстояли друг от друга примерно на пятьдесят лиг. Глядя на пустынные, почти лишенные растительности пространства, почти не верилось, что в давние времена здесь бурлила жизнь и между городами ходили караваны богатых торговцев. В пределах священной пустыни родилась и легенда о Дриджне – страшном пророчестве грядущего запустения и смерти. Маппо не раз задумывался о том, что же стало причиной гибели всех этих процветающих городов. Многие развалины, попадавшиеся им на пути, хранили следы стихийных бедствий и сражений.
   Мысли трелля вновь обретали привычное направление.
   «Прошлое не торопится раскрывать нам все свои тайны, и сегодня мы ничуть не ближе к ним, чем вчера. А посему у меня нет никаких оснований не доверять собственным словам».
   Маппо знал, к чему это приведет, и заставил себя думать о другом.
   Невдалеке от колодца стояла единственная уцелевшая колонна из розового мрамора. Со стороны ветров, дующих в направлении Панпотсунских холмов, она была изборождена бесчисленными ударами песчинок. Противоположная сторона сохранила спиральные узоры, нанесенные древними ремесленниками.
   Войдя во дворик, Икарий сразу же направился к колонне и осмотрел ее со всех сторон. Знакомое хмыканье подсказало Маппо, что его друг нашел то, что искал.
   – Здесь? – спросил трелль, снимая с плеча мешок.
   Икарий сдул пыль с ладоней.
   – У основания колонны полно следов от когтистых лапок. Ищущие вышли на тропу.
   – Крысы? Их что, более одного выводка?
   – Диверы, – кивнул Икарий.
   – И кто теперь напрашивается к нам в гости?
   – Скорее всего, Гриллен.
   – Приятного мало.
   Икарий окинул взглядом плоскую равнину, простирающуюся к западу.
   – Будут и другие. И странствующие, и диверы. Не важно, кто из них ближе к Властителям, кто дальше. Обе ветви этого проклятого ордена ищут Путь.
   Маппо оставалось только вздыхать. Внутри зашевелился страх.
   «Диверы и странствующие – двойная чума ордена переместителей душ. Чума, от которой нет никакого снадобья. И теперь они собираются здесь, в этом месте».
   – А разумно ли мы поступаем, Икарий? – негромким голосом спросил Маппо. – Мы движемся к твоей извечной цели и попадаем в весьма скверное общество. Если ворота откроются, у нас на пути окажется орда кровожадных идиотов, свято уверенных, что по другую сторону ворот их ожидают лавры Властителей.
   – Если проход существует, быть может, там я найду свои ответы, – не поворачивая головы, отозвался Икарий.
   «Друг мой, они не принесут тебе благодати. Уж здесь ты можешь мне верить», – подумал трелль, но вслух произнес другое:
   – Ты так и не рассказал мне, что станешь делать, когда найдешь ответы.
   Теперь Икарий повернулся к нему. Улыбка полуджагата, как всегда, была чуть заметной.
   – Ах, Маппо, я – проклятие самому себе. Я прожил не один век, но что я знаю о своем прошлом? Где прячется моя память? Как мне без всего этого судить о своей жизни?
   – Другие сочли бы такое проклятие даром богов, – возразил ему Маппо.
   – Я так не считаю. А вдруг предстоящая встреча принесет мне долгожданные ответы? Надеюсь, меня не вынудят пустить в ход оружие. Но если вынудят…
   Трелль опять вздохнул и встал во весь рост.
   – Скоро ты убедишься, насколько прочны твои надежды. С юго-востока сюда приближаются шестеро пустынных волков.
   Икарий снял с плеча лук и попробовал пальцем тетиву.
   – Пустынные волки не нападают на людей.
   – Верно, – согласился Маппо.
   До восхода луны оставался час. Икарий приготовил шесть стрел с кремневыми наконечниками. Его глаза напряженно вглядывались в темноту. Страх полз у него по спине, подбираясь к затылку. Волков еще не было видно, однако Икарий чувствовал их присутствие.
   – Их шестеро, но управляет ими один дивер.
   «Лучше бы, конечно, если бы это был странствующий. Вселяться в одного зверя – и то поганое занятие, а в нескольких…»
   Икарий нахмурился.
   – Чтобы завладеть шестью волками, этот дивер должен быть очень сильным. Ты случаем не знаешь, кто это?
   – Догадываюсь, – коротко ответил Маппо.
   Они замолчали и стали ждать.
   Из темноты вынырнули шесть рыжевато-коричневых силуэтов. На расстоянии двадцати шагов они образовали полукруг. В ночном воздухе разлился знакомый резкий запах, присущий диверам. Один из волков рванулся было вперед, но замер, увидев, что Икарий поднял лук.
   – Не шесть, а всего один, – пробормотал Икарий.
   – Я его знаю, – сообщил Маппо. – Ему же хуже, что он не знает нас. Уверенности у него нет, однако он принял кровожадное обличье. Сегодня в пустыне охотится Рилландарас. Интересно, на нас или на кого-то другого?
   Икарий неопределенно пожал плечами.
   – Кому говорить первым?
   – Мне, – ответил трелль, делая шаг вперед.
   Этот маневр требовал хитрости и смекалки. Любая промашка грозила смертью. Маппо намеренно сделал свой голос тихим и вкрадчивым.
   – Что-то далеко от родных мест забрели мы с тобой. Твой братец Трич уверен, что убил меня. Только вот где это было? В Даль Хоне? Или в Ли Хенге? Помнится, тогда вы оба избрали себе обличье шакалов.
   В ответ раздался трескучий, запинающийся от долгого молчания голос Рилландараса. Маппо и Икарий услышали его своим внутренним слухом: «Прежде чем убить тебя, трелль, меня так и подмывает посостязаться с тобой в остроумии».
   – На твоем месте я бы не стал поддаваться искушению, – беззаботно произнес Маппо. – Не забудь, я не один, Рилландарас. В отличие от нас с тобой мой спутник пока не разучился убивать.
   Светло-голубые глаза волка-вожака скользнули по Икарию.
   – У меня недостает мозгов мериться с тобой остроумием, – совсем тихо сказал полуджагат. – И вдобавок я начинаю терять терпение.
   «Как глупо! Правильное поведение – только оно может тебя спасти. Скажи мне, храбрый лучник, никак ты вверяешь свою жизнь уловкам твоего спутника?»
   Икарий покачал головой.
   – Разумеется, нет. Но себя он оценивает верно, и я разделяю его взгляды.
   Эти слова несколько озадачили Рилландараса.
   «Похоже, только выгода заставляет вас странствовать вдвоем. Вы ни в чем не доверяете друг другу. Значит, куш, который вы намереваетесь сорвать, весьма велик».
   – Маппо, мне становится скучно, – сказал Икарий.
   Волки слегка поежились и замерли.
   «А-а, Маппо по прозвищу Коротышка и Икарий. Теперь я узнал вас. Но у меня нет намерения ссориться с вами».
   – Благоразумие возобладало, – сказал Маппо, сопроводив эти слова короткой улыбкой. – Так что, Рилландарас, охоться в других местах, пока Икарий благосклонен к Тричу. «Пока ты не выпустил наружу все, чему я поклялся противостоять». Ты меня понял?
   «На нашей тропе видны следы демона Тени», – мысленно ответил дивер.
   – Нет больше никакой Тени, – возразил Маппо. – Это следы армии Шаик. Священная пустыня пробудилась.
   «Похоже, что так. Вы запрещаете нам охотиться?»
   Маппо взглянул на Икария. Тот опустил лук и пожал плечами.
   – Если вам не терпится сцепиться с апторианским демоном – воля ваша. Мы – всего лишь путники, которым нет дела до ваших стычек.
   «Тогда мы не прочь вцепиться в глотку этому демону».
   – Хотите сделать Шаик своим врагом? – спросил Маппо.
   Вожак надменно вскинул голову.
   «Это имя ничего мне не говорит».
   Волки поднялись и исчезли во тьме. Маппо молча оскалил зубы. Икарий вздохнул, высказывая вслух то, о чем они оба подумали:
   – Скоро оно тебе многое скажет.

   Виканские кавалеристы покидали борт корабля. Они двигались по сходням, ведя за собой лошадей и сопровождая прибытие дикими восторженными криками. Впрочем, криков в имперской гавани Хиссара хватало и без них. Неподалеку от сходней шумно переговаривались смуглые, пестро одетые мужчины и женщины из какого-то местного племени. Тут же толкались солдаты со сдвинутыми набок остроконечными шлемами (жара заставляла забыть об уставных требованиях). Грузчики тащили на спинах тяжелые мешки, осыпая руганью всех, кто не успевал отойти с дороги. Дюкр наблюдал за всем этим, стоя на парапете воротной башни. Суета гавани вызывала в нем смешанное чувство презрения и настороженности.
   Рядом с имперским историком стоял Маллик Рель – первый советник Железного кулака. Пухлые, изнеженные руки советника покоились на внушительном животе, а его лоснящаяся кожа источала аромат аренских благовоний. Трудно поверить, что этот человек занимал столь высокую должность при главнокомандующем малазанской армией в Семиградии. До того как стать советником, Рель был джистальским жрецом, служившим Мэлю – древнему богу морей. Сейчас он явился в гавань, чтобы от имени Железного кулака официально приветствовать нового командующего Седьмой армией, а неофициально – нанести тому замаскированное оскорбление, как и было задумано. Правда, надо отдать Релю должное: этот человек на удивление быстро возвысился и оказался среди главных имперских игроков Семиградия. Только солдатские языки не удержишь в узде: по армии ползли слухи об этом гладеньком, сладкоречивом жреце и его способах воздействия на Железного кулака Пормкваля. Но слухи передавались опасливо, с оглядкой, ибо с каждым, кто оказывался на пути Реля к посту первого советника, происходили загадочные и по большей части трагические истории.
   Степень скрытности закулисных интриг в кругах малазанских хозяев Семиградия была пропорциональна степени их опасности. Вряд ли новый командующий уловит этот завуалированный плевок. Он привык иметь дело с явными противниками. Историка занимал другой вопрос: сколько времени Кольтен из клана Вороны сумеет продержаться на новом посту.
   Маллик Рель надул свои пухлые губы и медленно выдохнул.
   – Рад вас видеть, господин историк, – произнес он с едва заметным семиградским акцентом. – Не скрою своего любопытства. Что привело вас в это захолустье? В Арене жизнь куда интереснее и разнообразнее…
   Он улыбнулся, стараясь не показывать зубы, покрытые, по местному обычаю, зеленой краской.
   – На вас подействовал отзвук столичных гонений? Что ж, предосторожность еще никому не мешала.
   «Его слова, как плеск волн, обманчивых в своем спокойствии. Четвертый раз мне приходится говорить с Релем, и опять я с трудом сдерживаю раздражение. До чего он мне противен!»
   – Императрица слишком занята другими делами, чтобы обращать на меня внимание, – ответил Дюкр бывшему джистальскому жрецу.
   Тихий смех Маллика Реля напоминал шелест змеиного хвоста.
   – Историк, оставленный без внимания, или невнимательное отношение к истории? Конечно, горько, когда советы отвергаются или остаются незамеченными. Но можете быть спокойны: отсюда до башен Анты очень и очень далеко.
   – Приятно слышать, – пробормотал Дюкр, раздумывая над тем, из каких источников Рель получает сведения. – Только вы не угадали – меня в Хиссар привели научные изыскания. Отправка узников на отатаральские рудники – дело не новое. Такое уже случалось во времена прежнего императора, хотя он предпочитал ссылать туда исключительно магов.
   – Магов? Как интересно.
   Дюкр кивнул.
   – Действенный способ расправы, хотя и непредсказуемый. Ученые до сих пор ломают голову над загадочными свойствами отатаральской руды, отвращающей магию. Как известно, большинство сосланных магов лишились рассудка. Только вопрос, произошло ли это от их соприкосновения с рудой, или же они сошли с ума, не имея доступа к своим магическим Путям.
   – А среди нынешней партии узников есть маги?
   – Несколько человек.
   – В таком случае вы скоро получите ответ на свой вопрос.
   – Надеюсь, – кратко ответил Дюкр.
   Сверху гавань напоминала большую бутылку, где вместо жидкости бурлила смесь из разъяренных виканцев, перепуганных грузчиков и не менее перепуганных боевых лошадей. Пробкой для этой бутылки служил кордон хиссарских гвардейцев, выстроившихся у самого ее горлышка, за которым начиналось мощеное полукружье площади. Гвардейцы – уроженцы Семиградия – подняли над головой круглые щиты и угрожающе размахивали своими кривыми саблями. В ответ виканцы отрывисто выкрикивали оскорбления и подзадоривали помериться силами.
   На парапет поднялись еще двое. Дюкр приветствовал их легким поклоном, Маллик Рель не удостоил даже кивком. Грубоватый армейский капитан и единственный уцелевший боевой маг Седьмой армии были слишком мелкими сошками для первого советника.
   – Ваше присутствие, Кульп, здесь не помешает, – сказал Дюкр, обращаясь к седовласому коренастому магу.
   Вытянутое загорелое лицо Кульпа болезненно поморщилось.
   – Я явился сюда из простого чувства самосохранения. Вот так-то, Дюкр. Мне не хочется становиться мягким ковром на пути Кольтена к его новому посту. Виканцы – его люди. Если их пребывание в Семиградии начнется с потасовки, это не сулит нам ничего хорошего.
   – Кольтен здесь – как кость в горле, – согласился капитан. – Половина здешних офицеров получили свои первые раны, сражаясь с этим мерзавцем. А теперь он будет ими командовать? Такое даже Клобуку не снилось.
   Он сердито плюнул на грязные плиты пола.
   – Если хиссарцы порешат Кольтена и его забияк прямо в гавани, никто слезинки не уронит. Седьмая армия обойдется и без них.
   – Мы и так находимся перед угрозой мятежа, – прикрыв глаза, сказал Рель (он по-прежнему обращался только к Дюкру). – Семиградие являет собой змеиное гнездо. Кольтен – более чем странный выбор.
   – Не такой уж странный, – возразил Дюкр.
   Обстановка внизу все более накалялась. Виканцы, бряцая оружием, прохаживались взад-вперед в опасной близости от гвардейцев. Казалось, еще немного, и начнется настоящий бой. У Дюкра все внутри похолодело, когда виканские солдаты сняли с плеч луки. На подмогу хиссарским гвардейцам прискакал полк копьеносцев.
   – Я что-то не понял, – сказал Кульп.
   Дюкр вспомнил свои недавние слова и опять пожал плечами.
   – Вы, должно быть, знаете, что Кольтен начинал с объединения виканских кланов, которые он поднял на борьбу против империи. Императору тогда пришлось туго – кое-кто из вас видел это собственными глазами. Но потом, верный своей привычке, император превратил заклятого врага в союзника.
   – Как это ему удалось? – спросил насупленный маг.
   – Спросите у покойного императора, – улыбнулся Дюкр. – Он редко раскрывал секреты своих успехов. Ну а поскольку императрица Ласэна не испытывала доверия к военачальникам Келланведа, Кольтена отправили в какую-то дыру на имперском континенте. Потом положение изменилось. В Даруджистане убили адъюнктессу Лорну, Железный кулак Дуджек и его армия восстали против императрицы, Генабакийская кампания провалилась, а тут еще – год Дриджны. Все Семиградие знает, что в этот год должны вспыхнуть мятежи. Тут уж не до личных антипатий. Ласэне нужны опытные командиры, иначе она рискует потерять власть. Новая адъюнктесса Тавора пока слишком неопытна, и потому…
   – Кольтена прислали сюда командовать Седьмой армией и задушить мятеж, – досказал капитан, все более хмурясь.
   – Разумный шаг, – сухо заметил Дюкр. – Кто лучше всех справится с мятежом, как не бывший мятежник?
   – Если начнется заваруха, я ему не завидую, – процедил Маллик Рель, глядя вниз.
   Несколько гвардейцев, не выдержав, взмахнули саблями. Виканцы попятились, но тут же выхватили мечи. Дюкр заметил среди них вожака – рослого, свирепого виканца с длинными косами, в которые было вплетено множество амулетов. Размахивая мечом, он громко подбадривал соплеменников.
   – Клобук накрой этого Кольтена! – выругался историк. – Где он прохлаждается?
   – Да вот он, – со смехом ответил капитан. – Да-да, тот самый, кто их подзадоривает.
   Дюкр едва верил своим ушам.
   «Этот безумный дикарь – новый командующий Седьмой армией?»
   – Как вижу, он ни капельки не изменился, – сказал капитан. – Надо знать виканцев. Если хочешь оставаться предводителем кланов, ты должен быть воинственнее всех своих соплеменников. Думаете, за что покойный император так его ценил?
   – Да он просто демон, – пробормотал историк.
   Дюкр ожидал чего угодно, только не этого… Улюлюкающий крик Кольтена вдруг утихомирил всех виканцев. Мечи послушно вернулись в ножны, стрелы – в колчаны, а луки – на плечи. Даже фыркающие, норовящие встать на дыбы лошади замерли, навострив уши. Пространство вокруг Кольтена очистилось. Свирепый воин подал знак, и все виканцы проворно оседлали лошадей. Не прошло и минуты, как виканские всадники выстроились в безупречное парадное каре, которому позавидовали бы и отборные малазанские войска.
   – Потрясающе, – сказал восхищенный Дюкр.
   – Я бы сказал, звериное чутье вкупе с умело показанным высокомерием, – заметил Маллик Рель. – Думаю, зрелище предназначалось не только для гвардейцев, но и для нас.
   – Если желаете знать мое мнение, Кольтен – хитрая змея, – вступил в разговор капитан. – Если верховное командование в Арене думает, что они смогут заставить Кольтена плясать под свою дудку, их ждет жестокое разочарование.
   – Учтем, – пробормотал Рель.
   Капитан поперхнулся, будто проглотил кусок дерева. Дюкр мысленно усмехнулся: этот бесхитростный вояка совсем забыл, что советник Железного кулака тоже являлся частью верховного командования.
   – Будем надеяться, что виканцы доберутся до казарм без приключений, – предположил Кульп.
   – Должен сознаться, мне просто не терпится познакомиться с новым командующим Седьмой армией, – сказал историк.
   Тяжелые веки Реля дрогнули.
   – Мне тоже.

   Рыбачья лодка под треугольным парусом плыла на юг. Позади остались острова Скара, впереди ее ждало Кансуанское море. Ветер скрипел в снастях. Если он удержится, через каких-нибудь четыре часа они достигнут эрлитанского побережья. Скрипач глядел на воду и все сильнее хмурился.
   «Эрлитанское побережье. Семиградие. Ненавижу этот континент. Возненавидел с первого раза, а сейчас ненавижу еще сильнее».
   Он перегнулся через борт и выплюнул в теплые зеленые воды комок отвратно пахнущей слизи.
   – Тебе получше? – участливо спросил сидящий на носу Крокус.
   Старому саперу хотелось как следует двинуть по загорелому мальчишескому лицу, но вместо этого он только буркнул что-то невразумительное и распластался на дне лодки.
   Калам, исполнявший обязанности рулевого, громко расхохотался.
   – Скрипач и вода не смешиваются, парень. Глянь-ка на него. Он зеленее, чем твоя крылатая тварь.
   Возле щеки Скрипача кто-то заботливо пофыркивал. Скрипач открыл один воспаленный глаз и увидел сморщенную мордочку крылатой обезьянки.
   – Убирайся прочь, Моби, – прохрипел сапер.
   Моби, некогда живший у Мамота – дяди Крокуса, – теперь прибился к Скрипачу. На этот счет Калам заявил, что еще неизвестно, кто к кому прибился.
   «Калам мастерски умеет врать, – думал Скрипач, лежа с закрытыми глазами. – По его милости мы целую неделю проторчали в Руту Джелбе. У него, видите ли, было ощущение, что в гавань зайдет какой-нибудь скрейский торговый корабль. Как красочно он расписывал предстоящее плавание в каюте! А потом, когда все надежды на появление корабля рухнули, он не менее красочно принялся расписывать замечательное плавание на парусной лодке. Надо же, целая неделя в этом отвратительном городе, кишащем ящерицами! Я думал, что с ума сойду от оранжевых стен домов. Выгребная яма эта Руту Джелба, по-другому не скажешь. И вот его "замечательное плавание"! Восемь джакатов за бочонок, из которого то и дело приходится вычерпывать воду».
   Равномерное покачивание убаюкало Скрипача. Позывы на рвоту прекратились. Заснуть не удавалось. Мысли вновь вернулись к невообразимо длинному путешествию. Половина пути осталась позади. Неизвестно, что принесет им вторая половина.
   «Мы почему-то всегда избираем самые трудные тропы… Как хорошо, если бы все моря разом высохли. Людям свойственно ходить, а не плавать, и потому у них вместо плавников ноги. Впрочем, долгий путь по суше вряд ли будет приятнее морского. Пустыня, где не сыщешь пресной воды, зато полно мух-кровососок, и где люди улыбаются лишь тогда, когда собрались тебя убить».
   А день все тянулся и никак не мог кончиться.
   Скрипач вспомнил о боевых товарищах, оставшихся на Генабакисе, и пожалел, что не отправился вместе с ними. Куда? На войну с религиозным фанатиком – паннионским пророком. Это будет почище, чем все передряги, через которые они проходили до сих пор. В таких войнах пленных не берут. Но как ни крути, взвод Бурдюка много лет был ему и домом, и семьей. Теперь остались лишь воспоминания.
   «Калам – единственная ниточка в прошлое. Но Калам родился в Семиградии; он здесь дома. Калам тоже улыбается перед тем, как убить. Я ведь до сих пор толком не знаю, что они с Быстрым Беном задумали».
   – Сколько здесь летучих рыб! – воскликнула Апсалара, дотрагиваясь до его плеча. – Их сотни!
   – Значит, что-то гонит их из глубины, – сказал ей Калам.
   Охая, Скрипач сел. Моби тут же пристроился у него на коленях, закрыл желтые глазки и заверещал. Держась за борт, Скрипач вместе со всеми стал следить за косяками летучих рыб. Они держались совсем близко от лодки. Зрелище было по-своему красивым: неожиданно из зеленоватых волн появлялось молочно-белое тело летучей рыбы, проносилось по воздуху и снова ныряло в воду. Длиной они были с человеческую руку. В Кансуанском море летучие рыбы отличались не меньшей прожорливостью, чем акулы. Их стая за несколько минут могла расправиться с целым китом, обглодав его до костей. Способность вылетать на поверхность помогала им в охоте.
   – Какое чудовище могло выгнать их в таком количестве? – проворчал Скрипач.
   Калам перестал улыбаться.
   – В Кансуанском море вроде бы некому. Вот в Пучине Мудрых – там дхенраби шалят.
   – Дхенраби? – переспросил Скрипач. – Ну, спасибо, Калам. Успокоил.
   – Это такие морские змеи? – поинтересовался Крокус.
   – Они больше похоже на громадных сороконожек, – ответил Скрипач. – Им ничего не стоит заглотнуть кита или корабль, а потом камнем уйти под воду.
   – Не бойся, парень. Дхенраби встречаются редко. На таком мелководье их вообще не видели, – добавил Калам.
   – Пока не видели, – дрогнувшим голосом произнес Крокус.
   Буквально в следующую секунду среди гущи летучих рыб показалась морда дхенраби! Пасть, усеянная острыми зубами, заглатывала рыб десятками. Крокусу почудилось, будто все это ему снится. Он кое-что слышал от дяди об этих чудовищах, но не мог представить себе их истинных размеров. Тело дхенраби покрывал темно-зеленый панцирь. Чудовище и впрямь напоминало сороконожку, только каждая «ножка» была толщиной с человеческое тело.
   – Кто мне говорил, что дхенраби в длину бывают не более восьмидесяти локтей? – прошипел Скрипач.
   – Держи парус, Крокус, – велел вставший от руля Калам. – Сейчас мы будем улепетывать от него. Сделаем поворот на запад.
   Скрипач согнал с колен Моби и полез в мешок за арбалетом.
   – Если эта тварь посчитает нас съедобными…
   – Знаю, – оборвал его ассасин.
   Скрипач быстро собрал тяжелый боевой арбалет. Подняв голову, он встретился глазами с Апсаларой. Лицо девушки было совсем бледным. Сапер подмигнул ей.
   – То-то будет смеху, если эта гусеница попрет на нас.
   Апсалара кивнула.
   – Я помню…
   Дхенраби заметил лодку. Вывернув из гущи летучих рыб, чудовище по-змеиному заскользило прямо к ней.
   – А тварь-то непростая, – пробормотал Калам. – Чуешь, Скрипач, чем пахнет?
   «Горьковато-пряный запах. Очень знакомый».
   – Клобук его накрой, это же кто-то из странствующих!
   – Каких еще странствующих? – не понял Крокус.
   – Так называют тех, кто умеет перемещать свою душу в другие тела, – пояснил Калам.
   В мозгу Скрипача зазвучал хриплый голос. По лицам своих спутников он понял, что и они слышали слова дхенраби: «Смертные! Вы стали свидетелями моего появления в этих местах. Тем хуже для вас!»
   – Какое любезное предупреждение, – буркнул Скрипач, вставляя в арбалет большую стрелу.
   Железный наконечник стрелы был заменен куском глины размером с большое яблоко.
   «Вот и еще одна рыбачья лодка таинственным образом сгинет в морской пучине. Увы!» – язвительно произнес странствующий.
   Скрипач, прячась за спиной Калама, добрался до кормы. Ассасин стоял, держа руку на руле.
   – Эй, странствующий! Плыви своей дорогой! Нам нет дела, куда и зачем ты направляешься.
   «Я постараюсь убить вас помилосерднее».
   Дхенраби, широко разинув пасть, понесся прямо на лодку.
   – Тебя предупредили, – прошептал Скрипач.
   Вскинув арбалет, он прицелился и выстрелил. Стрела влетела в пасть дхенраби. Тот легко перекусил древко и с еще большей легкостью раздавил глиняный шар. Странствующий не знал, что порошок, заключенный внутри глиняной оболочки, при соприкосновении с воздухом очень странно себя ведет.
   Взрывом странствующему снесло голову. Вода покрылась обломками черепа и серой плоти. А порошок продолжал уничтожать все, что попадалось у него на пути. Из тела дхенраби повалил пар. Обезглавленная туша на какое-то мгновение поднялась из воды и навсегда скрылась в зеленых волнах. Тающее облачко дыма – это все, что напоминало о грозном чудовище.
   – Не на тех рыбаков напал, – сказал Скрипач, опуская арбалет.
   Калам вновь уселся и развернул лодку в прежнем направлении. Скрипач молча разобрал арбалет и завернул все части в промасленную тряпку. Потом снова сел посреди лодки, и Моби тут же взобрался к саперу на колени.
   – Что скажешь, Калам? – спросил Скрипач, почесывая обезьянку за ухом.
   – Сам удивляюсь, – сознался ассасин. – С чего бы это вдруг странствующий забрел в Кансуанское море? И зачем такая таинственность?
   – Эх, если б здесь был наш Быстрый Бен…
   – Но его здесь нет, дружище. Так что придется оставить тайну нераскрытой. Будем надеяться, второй дхенраби нам не попадется.
   – Думаешь, это связано с…
   Калам нахмурился.
   – Нет.
   – С чем связано? – не выдержал Крокус. – О чем вы оба толкуете?
   – Да так. Мысли вслух, – ответил ему Скрипач. – Странствующий, как и мы, держал путь на юг.
   – Ну и что?
   – Ничего особенного.
   Скрипач исторг в морские волны еще одну порцию слизи и рухнул на дно лодки.
   – Из-за этой твари я даже про морскую болезнь позабыл. Теперь вспомнил.
   Все замолчали, однако хмурое лицо Крокуса подсказывало саперу, что парень если и удовлетворился таким туманным ответом, то совсем ненадолго.
   Ветер продолжал дуть ровно и гнал лодку на юг. Не прошло и трех часов, как Апсалара возвестила, что видит землю. Еще через некоторое время, когда до эрлитанского берега оставалось пол-лиги, Калам развернул лодку, направив ее параллельно береговой линии. Теперь они плыли на запад, сверяясь по кромке кедровых лесов. День постепенно клонился к вечеру.
   – Кажется, я вижу всадников, – сказала Апсалара.
   Скрипач приподнялся и вместе с остальными стал следить за цепочкой всадников, двигавшихся по берегу.
   – Их шестеро, – сообщил Калам. – У второго всадника…
   – Имперский штандарт, – докончил за него Скрипач, покусывая губы. – Похоже, вестовой с отрядом охраны.
   – И скачут они в Эрлитан, – добавил Калам.
   Скрипач встретился с темными глазами капрала: «Беда?»
   «Возможно».
   Разговор был беззвучным; за годы сражения бок о бок они научились переговариваться взглядами.
   – Что-то случилось? Эй, Калам? Скрипач? Да ответьте же вы!
   «А парень чутьем не обделен».
   – Пока трудно сказать, – уклончиво ответил Скрипач. – Лодку они, конечно, видели. Эка невидаль – рыбачья лодка! Четверо рыбаков. Какое-нибудь семейство со Скрея плывет в Эрлитан подышать городским воздухом.
   – Тут к югу от леса должна быть деревня, – сказал Калам. – Следи за берегом, Крокус. Скоро ты увидишь устье речки и берег, свободный от обломков дерева. Дома там стоят с подветренной стороны. Их за утесом не видать. Ну как, Скрипач, память у меня еще не ослабла?
   – Ничего удивительного. Ты ж здесь родился. И сколько от той деревни до города?
   – Пешком часов десять.
   – Так близко?
   – Представь себе.
   Скрипач замолчал. Имперский вестовой и его охрана скрылись за утесом. Скорее всего, он вез в Эрлитан совсем другие сведения и даже не обратил внимания на какую-то рыбачью лодку. До сих пор четверка путешественников передвигалась практически незаметно. Из Генабакиса они на торговом корабле голубых морантов доплыли до имперского порта Каракаранг. Чтобы не тратить лишние деньги, в пути работали наравне с матросами. До Руту Джелбы добирались по тропе паломников, огибавшей Талгайские горы. Там они всю неделю не высовывали носа с постоялого двора, не считая ночных прогулок Калама в гавань, где он искал корабль, идущий через Отатаральское море в Эрлитан.
   В худшем случае какой-нибудь чиновник мог получить сообщение, что два дезертира вместе с уроженцем Генабакиса и девчонкой непонятного происхождения прибыли на подвластные малазанцам земли. Не такая уж новость, чтобы потревожить здешнее осиное гнездо на всем протяжении от Каракаранга до Эрлитана. Похоже, Калама просто обуяла его всегдашняя подозрительность.
   – Вижу устье речки, – сообщил Крокус, указывая на берег.
   Скрипач покосился на Калама: «Враждебная земля. Поползем неслышно?»
   «Поскачем, как кузнечики».
   Скрипач прищурился, разглядывая берег.
   – Ненавижу Семиградие, – прошептал он.
   Крылатая обезьянка зевнула, показывая острые зубки. Скрипач передернул плечами.
   – Вот бестия. Везде себя чувствует как дома.
   Калам повернул руль. Двухмесячное плавание по Менингэльскому океану (или Пучине Мудрых, как называли его малазанцы) научило Крокуса ловко управляться с парусами. Теперь он знал, как надо повернуть их единственный парус, чтобы лодка послушно скользнула по ветру. Апсалара пересела на другую сторону, одарив Скрипача улыбкой.
   Сапер насупился и отвернулся: «Клянусь спящей Верной, у меня всегда отвисает челюсть, когда эта девчонка мне улыбается. Я помню ее другой: безжалостной убийцей, орудием Котиллиона. Она такое творила, что вспомнить страшно… И зачем она мне улыбается? Она же вроде втюрившись в Крокуса. Вообще-то парню повезло. Недаром в Каракаранге все местные конопатые шлюхи тоскливо облизывались, глядя на него…»
   Скрипач покачал головой: «Да, дружище, тебе вредно так долго плавать по воде».
   – Я что-то не вижу лодок, – сказал Крокус.
   – Они должны быть чуть выше по реке, – подсказал Скрипач.
   Ногтем он ковырял в бороде, вылавливая застрявшую вошь. Поймав ее, Скрипач выбросил непрошеную гостью за борт.
   «Десять часов пешком и – Эрлитан. Лохань с горячей водой, бритва и кансуанская девчонка с частым гребнем. А потом – целая ночь свободы».
   Крокус толкнул его в бок.
   – Волнуешься, Скрипач?
   – Ты не знаешь и половины всего.
   – Но я знаю, что вы оба были здесь, когда шло завоевание Семиградия. Так? Калам тогда сражался на другой стороне за священный город Фаладан, а тлан-имасы выступали на стороне императора и…
   – Помолчи, – отмахнулся Скрипач. – Мы с Каламом не любители воспоминаний. Все войны отвратительны, но та была дерьмовее всех.
   – А это правда, что полк, в котором ты служил, гнался по пустыне Рараку за Быстрым Беном и Калам был вашим проводником? Но только они с Беном сговорились выдать вас всех, а Бурдюк пронюхал про их сговор. Так оно и было?
   Скрипач сердито зыркнул на Калама.
   – Стоило этому парню провести в Руту Джелбе одну ночь за кувшином фаларийского рома, и он узнал больше, чем все хваленые имперские историки.
   Затем сапер повернулся к Крокусу.
   – Знаешь, сынок, забудь-ка ты лучше все, что тогда наболтал тебе тот пьяный чурбан. Прошлое и так кусает нас за пятки.
   Крокус провел рукой по своим длинным черным волосам.
   – Если Семиградие – такое опасное место, почему мы сразу не поплыли на Квон Тали, где родина Апсалары? Зачем вы вообще здесь оказались? В Даруджистане и речи не было ни о каком Семиградии.
   – Не все так просто, как ты думаешь, – отрезал Калам.
   – Почему? Я считал, что мы все помогаем Апсаларе вернуться домой.
   Крокус взял Апсалару за руку и сжал ее ладонь в своих, но взгляд у него был сердитым.
   – Вы оба говорили, что чувствуете себя обязанными Апсаларе, что хотите исправить какие-то прошлые ошибки. Похоже, это была лишь половина правды. Вы оба задумали что-то еще. Вы взялись проводить Апсалару, найдя повод, чтобы вернуться на землю империи, хотя вы оба считаетесь государственными преступниками. Вы еще в Даруджистане знали, что мы поплывем в Семиградие, где будем таиться и замирать от каждого шороха, словно вся малазанская армия охотится за нами.
   Крокус перевел дух.
   – Мы с Апсаларой имеем право знать о ваших замыслах. Вы подвергаете нас опасностям, а мы даже не знаем почему. Мы не знаем, чего именно нам остерегаться. Хватит играть в молчанку! Скажите нам прямо сейчас.
   Скрипач прислонился к борту лодки и подмигнул Каламу.
   – Ну как, капрал? Нас спрашивают.
   – Давай ты первым, – сказал Калам.
   – Императрица хочет заполучить Даруджистан. С этим ты согласен? – спросил сапер, выдерживая жесткий взгляд Крокуса.
   Парень подумал, затем кивнул.
   – До сих пор Ласэна рано или поздно получала желаемое. Так было, и Калам не даст мне соврать. Она попыталась завладеть Даруджистаном. Этого-то ты не станешь отрицать? Попытка стоила ей гибели адъюнктессы Лорны, уничтожения двух имперских демонов, измены Дуджека, не говоря уже о безвозвратной потере верности «сжигателей мостов». Достаточно, чтобы заставить задуматься всех, у кого есть мозги.
   – Понятно. Но какое отношение…
   – Не перебивай. Ты задал вопросы, на которые хочешь получить обстоятельные ответы. Вот я тебе и отвечаю. Пока что тебе понятны мои объяснения? Прекрасно. Завоевать Даруджистан с первой попытки императрица не смогла. Но она обязательно сделает вторую. Представь, что вторая попытка окажется удачной.
   – Ну и чему тут удивляться? – закусил губу Крокус. – Ты же сам говорил, что Ласэна всегда получала желаемое.
   – Крокус, ты любишь свой город?
   – Разумеется.
   – И ты готов сделать все, только бы помешать императрице его завоевать?
   – Конечно, но…
   – Теперь ваш черед отвечать, господин капрал, – сказал Скрипач, поворачиваясь к Каламу.
   Могучий чернокожий человек вздохнул, потом кивнул, будто вел мысленный разговор с самим собой.
   – Настало время, Крокус. Я намерен добраться до нее.
   Лицо даруджистанского парня выражало полное непонимание, но Скрипач увидел, как округлились глаза Апсалары. Лицо ее вновь стало бледным. Апсалара уперлась спиной в переборки лодки. На губах появилась знакомая полуулыбка, от которой у Скрипача всегда ползали по спине мурашки.
   – Я не понимаю тебя, Калам, – признался Крокус. – До кого ты намерен добраться? До императрицы? Но как?
   Апсалара продолжала улыбаться так, как в те времена, когда она была… совсем другой.
   – Калам говорит, что намерен попытаться убить императрицу.
   – Что?
   Крокус вскочил и наклонился, сильно качнув лодку.
   – Ты и сапер с ломаной скрипкой за спиной – вы собрались убить императрицу? И вы думаете, что мы с Апсаларой станем помогать вам в этом безумии? Это же самоубийство!
   – Я помню, – вдруг сказала Апсалара, взглянув на Калама.
   – Что ты помнишь? – выкрикнул Крокус.
   – Я помню Калама. Он был фаладанским «клинком», и «Коготь» поручил ему командовать «рукой». Калам – опытный ассасин. А Быстрый Бен…
   – Находится за три тысячи лиг отсюда! – снова крикнул Крокус. – Он – всего-навсего взводный маг! Обыкновенный взводный маг.
   – Не совсем, – спокойно возразил Скрипач. – То, что он далеко отсюда, не значит ровным счетом ничего. Быстрый Бен – наша карта в рукаве.
   – Какая еще карта в рукаве?
   – У опытного игрока всегда найдется в рукаве нужная карта. Думаю, тебе такие вещи объяснять не надо. «Рукав» – это магический Путь Быстрого Бена. Если понадобится, он мигом окажется здесь. Теперь, Крокус, ты знаешь правду. Калам намерен убить императрицу, но такие дела с бухты-барахты не делаются. Нужно тщательно подготовиться. И подготовка начинается здесь, в Семиградии. Ты же хочешь, чтобы Даруджистан навсегда оставался свободным? Тогда императрица Ласэна должна умереть.
   Крокус медленно опустился на лодочную скамью.
   – Но почему Семиградие? Императрица, насколько знаю, находится совсем на другом континенте.
   К этому времени Калам ввел лодку в устье речки. От земли, разогретой за день, поднимались невидимые волны жаркого воздуха.
   – Спрашиваешь, почему Семиградие? Потому что Семиградие сейчас на грани.
   – На грани чего?
   – Всеобщего бунта, – обнажив зубы, ответил ассасин.
   Скрипач глядел на низкорослые прибрежные кустарники, от которых отчаянно несло гнилью.
   «Да, Семиградие на грани бунта. И эта часть замысла мне противнее всего. Мало нам диких замыслов Быстрого Бена, так теперь еще и здесь будем раздувать пожар».
   За изгибом реки показалась деревушка: полтора десятка мазанок, стоявших неправильным полукругом. На песчаном берегу лежали опрокинутые плоскодонные лодки. Калам повернул руль, и их лодку вынесло на отмель. Под килем заскрипел песок. Скрипач переступил через борт и выбрался на берег. Проснувшийся Моби отчаянно цеплялся за него всеми четырьмя лапками. Не обращая внимания на его писки и верещание, Скрипач выпрямился во весь рост.
   Какая-то деревенская дворняжка почуяла чужаков и залилась звонким лаем.
   Скрипач вздохнул.
   – Вот и началось.

Глава 2

Мятеж Шаик. Кулларан
   Рисунок стремительно таял под дождевыми струями. Вода размывала очертания руки, выведенные красной охрой. Цветные ручейки текли между кирпичами стены и исчезали внизу. Ежась под невесть откуда взявшимся ливнем, Дюкр с сожалением глядел на тающий рисунок. Ну почему сейчас не светит солнце? Ему хотелось получше рассмотреть изображение и поразмышлять о смельчаке, отважившемся нарисовать руку на внешней стене старого Фалахадского дворца, что стоял в самом центре Хиссара.
   Племена Семиградия представляли собой весьма пеструю картину, и жизнь каждого из них была густо пронизана такими вот символическими рисунками. Для аборигенов они значили очень много. То были послания, смысл которых оставался полностью скрытым от малазанцев. Прожив несколько месяцев на континенте, Дюкр понял, сколько опасностей таит подобное неведение. В преддверии года Дриджны эти картинки заполняли все стены в любом городе. Предостережения Дюкра натыкались на снисходительные улыбки малазанских властей. «Племенные предрассудки» – и не более того. А тем временем городские стены с завидным постоянством покрывались все новыми и новыми посланиями.
   «Им есть что сказать сегодня».

   У Дюкра одеревенели шея и плечи. Он разогнулся и несколько раз резко тряхнул головой. Все тревоги, которыми историк делился с верховным командованием, были напрасным сотрясанием воздуха. Малазанцы отмахивались от него как от назойливой мухи.
   «Эти дикарские картинки могут нести какой-то смысл? Не смешите нас, господин историк…»
   Дюкр подтянул капюшон. Вода успела проникнуть в широкие рукава телабы — местного плаща, уберегавшего историка от дождя и ветра. Со стены исчез последний след красной охры. Вздохнув, Дюкр пошел дальше.
   Дождь в это время года был здесь большой редкостью, тем более сильный ливень. Ноги Дюкра по щиколотки утопали в воде. Пенные потоки неслись по желобам дворцовых стен и наполняли сточные канавы. Напротив дворцовой стены теснились лавчонки, хозяева которых предусмотрительно натянули над входами навесы. Сами они стояли тут же и с кислыми минами наблюдали за проходящим Дюкром.
   Пешеходов на улицах не было. Редкие жители, попадавшиеся историку, передвигались либо на жалкого вида ослах, либо на таких же понурых лошадках. Даже во время редких ливней, пригоняемых ветрами со стороны Сахульского моря, Хиссар оставался сухопутным городом. Он жил по законам пустыни. Невзирая на то что местная гавань являлась главной имперской гаванью в Семиградии, город и его обитатели словно не желали замечать моря.
   Дюкр покинул лабиринт узких улочек, окружавших дворец, и вышел на главную улицу Хиссара. Она называлась улицей Дриджны и перерезала весь центр города. Широкие, охристые (опять охристые!) листья деревьев гульдинга, росших по обеим сторонам, не выдерживали напора дождевых струй и слетали вниз. Дома в здешней части Хиссара принадлежали богатым горожанам. Отсутствие заборов делало их предметом всеобщего любования и зависти. Ливнем сорвало цветы с кустарников и невысоких деревьев, и теперь садовые дорожки превратились в белые, красные и розовые ковры из лепестков.
   Новый порыв ветра заставил историка подтянуть тесемки капюшона. Вода на губах имела соленый привкус – единственное напоминание о море, сердито плещущемся в какой-то тысяче шагов отсюда. Историка всегда поражало отсутствие предместий. Хиссар заканчивался внезапно: улица Дриджны сужалась и превращалась в вязкую проселочную дорогу, а величавые ореховые деревья уступали место чахлым пустынным кустарникам. Дюкр не успел опомниться, как его ноги ступили в коричневатую жижу – смесь воды с навозом. Щурясь, Дюкр огляделся по сторонам.
   Слева сквозь завесу дождя виднелась Имперская цитадель – ряд малазанских строений, обнесенных крепостной стеной. Оттуда поднимались тонкие струйки дыма, которые тут же подхватывал и начинал нещадно трепать ветер. Справа и намного ближе цитадели тянулось хаотическое скопище шатров, повозок, лошадей и верблюдов. То был лагерь торговцев, недавно явившихся из пустыни Сиалк-одхан.
   Ежась от порывов ветра, Дюкр повернул направо и двинулся к этому живописному стойбищу. Шум непогоды сделал его появление незаметным для местных собак. Историк свернул в узкий грязный проход между шатрами, заменявший улицу. Пройдя еще немного, он остановился возле громадного шатра, стенки которого были в желтоватых разводах. Помимо следов природной стихии их в изобилии украшали какие-то письмена и рисунки. Из полуоткрытого полога валил дым. Почти не задумываясь, Дюкр откинул полог и вошел.
   Внутри было гораздо шумнее, чем снаружи. Пока историк отряхивал с плаща воду, его атаковали волны горячего спертого воздуха. Отовсюду слышались хохот, ругань и громкие восклицания. Ноздри улавливали неповторимый букет запахов, соединявший в себе аромат благовоний, горьковатый привкус дурханга, дым которого уносил курившего в неведомые миры, запахи мясных кушаний, кислого вина и сладкого эля. Неподалеку десятка два человек играли в какую-то азартную игру, собирая монеты в глиняные миски. Через толпу навстречу Дюкру двигался тапу. В обеих руках он держал по длинному железному вертелу с насаженными кусками мяса и фруктами. Историк поднял руку и поманил торговца. Тот быстро засеменил к Дюкру.
   – Нежнейшая козлятина! – возвестил он на дебралийском наречии, распространенном на побережье северной части Семиградия. – Козлятина, а не какая-нибудь собачина. Слышишь, досинец? Ты только понюхай этот божественный аромат. А цена! Всего один «щербатый» за такое объедение. Не то что у вас в Досин Пали.
   Тапу принял Дюкра за уроженца Досин Пали – города на южном берегу Отатаральского острова. Историка это не удивило. Он родился на равнинах Даль Хона и своей смуглой кожей почти не отличался от дебралийцев. Плащи, такие какой был сейчас на нем, носили в Досин Пали все моряки с торговых кораблей, а дебралийским наречием Дюкр владел свободно.
   – Знаешь, тапухарал, я бы не отказался и от собачины, – усмехнулся историк в ответ на хвастливые утверждения торговца.
   Он достал две местные монеты в виде полумесяца; в сумме они равнялись одному «щербатому», как здесь называли серебряные имперские джакаты.
   – Если вы тут вообразили, будто мезлы со своим серебром чувствуют себя вольготнее, вы либо глупцы, либо хуже того.
   Мезлами в Семиградии именовали малазанцев.
   Беспокойно озираясь по сторонам, тапухарал снял с вертела кусок сочного мяса, добавил к нему пару янтарных шариков терпких фруктов и все это завернул в листья.
   – Опасайся мезланских шпионов, досинец, – тихо предостерег он. – Слова легко вывернуть наизнанку.
   – Слова – единственный доступный им способ общения, – с презрением ответил Дюкр, принимая листья с едой. – А это правда, что теперь мезланской армией командует какой-то дикарь, у которого все лицо в шрамах?
   – У него лицо демона, досинец. – Торговец покачал головой. – Даже мезланцы его побаиваются.
   Спрятав монеты, тапу двинулся дальше, выкрикивая:
   – Нежнейшая козлятина!
   Дюкр нашел укромный уголок возле стены шатра и стал есть. Ел он торопливо и жадно, подражая местным жителям. «Каждая трапеза может оказаться для тебя последней» – такова была философия Семиградия. Мясной жир стекал у Дюкра по подбородку, капал с пальцев. Затем он обтер руки и швырнул скомканные листья на грязный пол, после чего дотронулся пальцами до лба. Жест этот, запрещенный малазанцами, был выражением благодарности безвестному фалахадскому воину, чьи кости гнили в илистом дне Хиссарского залива.
   Внимание историка привлекла кучка стариков, соседствовавших с игроками, но занятых отнюдь не игрой. Дюкр пошел к ним.
   Старики стояли кружком, образовав подобие Колеса времен. Внутри находились двое и вели странный и весьма сложный разговор на языке танца и жестов. Подойдя ближе, Дюкр увидел их лица. Один танцующий был седобородым морщинистым шаманом, судя по всему – семкийцем (племена семкийцев жили далеко в пустыне). Ему отвечал мальчишка-подросток никак не старше пятнадцати лет. Дюкра пробрала дрожь, когда он увидел пустые глазницы с гноящимися шрамами. Худенькие конечности и обвислый живот ясно свидетельствовали о крайнем истощении этого мальчишки. Скорее всего, он лишился и глаз, и своих близких во время малазанского вторжения и жил на улицах Хиссара. Там его и нашли члены секты Колеса времен, верившие, что боги избирают таких страдальцев своими глашатаями.
   По серьезным, молчаливым лицам стариков Дюкр понял: танец являлся предсказанием, причем исполненным значительной силы. Слепота ничуть не мешала мальчишке в точности повторять движения семкийского шамана. Тот двигался медленно; его ноги переступали по белому песку, а руки изгибались, чертя в воздухе узоры. Тоненькие руки мальчишки чертили ответные узоры.
   – Что они предсказывают? – шепотом спросил Дюкр, слегка толкнув одного из наблюдавших.
   Тот был местным. Скорее всего, служил в каком-нибудь из прежних хиссарских полков и успел повоевать с малазанцами. Лицо этого коренастого человека покрывали шрамы и следы от ожогов. Услышав вопрос историка, он процедил, почти не раскрывая рта:
   – Они ничего не предсказывают. Через них говорит дух Дриджны. Здесь все видят этот дух. Он предрекает огонь.
   – Неужели то, что я видел…
   – Да… Смотри! Вот опять…
   Сплетенные руки старика и мальчишки как будто коснулись чего-то невидимого. За пальцами тянулся красноватый огненный след. Появившееся сияние очертило человеческую фигуру. Она делалась все отчетливее. Огненная женщина! Она подняла руки, и на запястьях что-то блеснуло – не то браслеты, не то кандалы. Женщина присоединилась к танцующим, и они закружились втроем.
   Вдруг слепой мальчик запрокинул голову. К собравшимся полетели слова, больше похожие на стук камней:
   – Два фонтана бурлящей крови! Один рядом с другим. В каждом – одна и та же кровь. Соленые волны омоют берега Рараку. Священная пустыня помнит о своем прошлом!
   Огненная женщина исчезла. Мальчишка упал навзничь и затих. Семкийский шаман присел возле него на корточки, коснувшись мальчишеского лба.
   – Он вернулся к своей семье, – наконец произнес шаман. – Этому ребенку было даровано редчайшее милосердие Дриджны.
   Кто-то из его суровых соплеменников заплакал, другие встали на колени. Потрясенный Дюкр тихо покинул круг собравшихся. Он вытер пот, скопившийся на ресницах, и вдруг ощутил, что за ним следят. Историк огляделся. Возле противоположной стены стоял человек, закутанный в черную одежду из шкур. Лицо его скрывал капюшон. Едва он отвернулся, как Дюкр поспешил покинуть шатер.
   История Семиградия своими корнями уходила в седую древность. Когда-то Властители ходили здесь едва ли не по каждой дороге и тропке, соединявшей давно исчезнувшие города и селения. Говорили, что в Семиградии даже песчаные бури несут магическую силу. Магия исходила здесь от любого камня; ею, словно кровью, была пропитана вся земля. Под нынешними городами скрывались остатки древних городов – вплоть до тех, что стояли во времена первой империи. Дюкру приходилось не раз слышать: здесь каждый город покоится на спинах призраков. Их души никуда не исчезли. Глубоко внизу продолжается своя жизнь с ее смехом и слезами, с криками торговцев и цоканьем копыт. Там все так же кто-то возвещает о своем приходе в жизнь и тихо уходит из нее. Под мостовыми улиц – не земля и камни. Там покоятся мудрость и глупость, мечты и страхи, ярость, горе, страсть, любовь и ненависть.
   Историк поплотнее натянул плащ и с наслаждением вдохнул чистый прохладный воздух. Дождь все так же падал на Хиссар и окрестности.
   Завоеватели могли покорять города этого континента, сокрушать стены, убивать жителей, изгонять их и устанавливать свои порядки. Им казалось, что их власть продлится вечно. На самом же деле им была подвластна лишь тонкая кожура настоящего. Пройдет не так уж много времени, и она превратится в очередной слой истории Семиградия.
   «Этого врага нам никогда не одолеть, – думал Дюкр. – Наша история красочно повествует о подвигах тех, кто отправлялся покорять Семиградие. Читая ее, кажется: еще один решительный натиск, и континент окончательно покорится империи. Малазанцы ошибаются. Победа над Семиградием заключается не в подавлении врага, а в слиянии с ним».
   Забыв о дожде, Дюкр продолжал свои рассуждения: «Императрица прислала сюда нового наместника, рассчитывая, что он справится с вековыми традициями. Может, как я и предполагал, она спровадила Кольтена подальше, предпочтя ему более покладистого Маллика Реля? Или же она намерена держать виканца наготове, как оружие, предназначенное для особой битвы?»
   Дюкр шел в сторону Имперской цитадели. Возможно, ближайший час принесет ответы на часть его вопросов. Во всяком случае, это время он проведет в обществе Кольтена.
   Огибая лужи и стараясь не угодить ногами в заполненные водой колеи, историк поднялся по скользкому склону. У ворот его остановили двое караульных в плащах.
   – Поворачивай назад, досинец, – грубо обратился к нему один из малазанских солдат. – Сегодня прошения не принимаются. Завтра придешь.
   Дюкр не спеша расстегнул плащ и показал имперскую диадему, прикрепленную к камзолу.
   – Новый наместник созвал совещание. Или я запамятовал?
   Солдаты попятились назад, вскинув руки в приветствии. Нагрубивший историку виновато улыбнулся.
   – Мы думали, вы придете вместе с другим.
   – С кем же?
   – Ну… с тем. Он пришел незадолго до вас, господин историк.
   – Значит, мы разминулись, – сказал Дюкр, проходя в ворота.
   По другую сторону ворот начинался крытый проход. На плитах его пола отчетливо выделялись глинистые следы башмаков. Проход вел к задней двери приземистого, невыразительного штабного здания. Поскольку Дюкр и так уже изрядно промок, путешествие по крытому проходу ничего не меняло. Историк махнул рукой и зашагал к парадному крыльцу. По пути он заметил, что его кривоногий предшественник (на это указывал рисунок следов) поступил точно так же.
   На крыльце Дюкра встретил еще один караульный, сообщивший, где искать Кольтена. У дверей историк нагнулся, ища глазами следы своего кривоного предшественника, но так и не нашел. Возможно, тот шел не на встречу с Кольтеном, а по каким-то иным делам.
   Новый наместник принимал в помещении с низким потолком и голыми каменными стенами, выкрашенными в белый цвет. Стульев не было, отчего длинный мраморный стол выглядел чужеродным предметом. Войдя, Дюкр увидел Маллика Реля, Кульпа и незнакомого ему виканского офицера. При появлении историка головы всех обернулись в его сторону. Рель удивленно вскинул брови. Видно, не знал, что Кольтен пригласил и Дюкра. Может, новый кулак (так именовали командующих, являвших собой высшую власть в подчиненном малазанцам городе) решил позлить Реля? Вряд ли. Просто он еще не успел разобраться, кто есть кто в Хиссаре.
   Узкие борозды на пыльном полу свидетельствовали о том, что стулья из помещения убрали намеренно. И Маллик Рель, и Кульп чувствовали себя весьма неуютно, не зная, где им встать. Бывший джистальский жрец переминался с ноги на ногу. В каплях пота на его лбу отражался свет масляных ламп, которые Кольтен приказал поставить на стол. Руки свои Рель засунул внутрь рукавов. Кульпу явно хотелось прислониться к стене, но он не знал, как виканцы отнесутся к столь вольной позе.
   Мысленно посмеиваясь, Дюкр снял промокший плащ и повесил его на скобу для факела, вбитую в стену возле двери. Затем он представился: сначала новому наместнику, стоявшему возле ближнего края стол, а затем и незнакомому офицеру, плоское лицо которого было обезображено диагональным шрамом. Шрам тянулся от правой челюсти к левому виску.
   – Позвольте представиться: Дюкр, имперский историк. Добро пожаловать в Хиссар, господин Кольтен, – произнес Дюкр, отвесив неглубокий поклон.
   Кольтену было около пятидесяти. Чувствовалось, он привык жить под открытым небом, заслоняясь от природных стихий лишь стенами походного шатра. Худощавое бесстрастное лицо покрывала густая сеть морщин. Помимо щек и лба, они окаймляли его широкий тонкогубый рот и прятались в уголках темных, глубоко посаженных глаз. Волосы Кольтена были обильно смазаны маслом и заплетены в несколько длинных косиц, украшенных амулетами из вороньих перьев. Одежда нового наместника не знала излишеств: старая кольчужная жилетка, надетая поверх кожаной рубахи, да долгополый плащ (тоже с вороньими перьями). Наряд дополняли узкие кожаные штаны, какие носят всадники. На левом боку висели ножны, из которых торчала костяная рукоятка кинжала.
   Услышав слова Дюкра, Кольтен прищурился.
   – В прошлый раз, когда мы с тобой виделись, – произнес он с сильным виканским акцентом, – ты удостоился чести лежать на койке императора. Помнится, тогда ты бредил в горячке. Все думали: еще немного, и ты отправишься прямехонько к вратам Клобука.
   В лексиконе Кольтена отсутствовало обращение «вы», а сам он был по-солдатски прямолинеен.
   – Если не забыл, тебя вспорол молоденький воин по имени Балт, за что другой солдат, которого звали Дуджек, прошелся мечом по его лицу.
   Улыбаясь, Кольтен повернулся к седовласому офицеру со шрамом.
   Тот довольно сердито взглянул на Дюкра, затем покачал головой и выпятил грудь.
   – Я помню какого-то безоружного человека. Если б я в последнее мгновение не отвернул копье, все было бы хуже. И Дуджека помню. Его меч попортил мне лицо, но зато и лошадь подо мной не осталась в долгу и так цапнула его за руку, что только косточки захрустели. Лекари сколько ни бились, так ему руку и не спасли. Пришлось оттяпать. Только вот Дуджек и без руки продолжал славно воевать. А мне с моим уродством пришлось довольствоваться одной женой, которая у меня к тому времени уже была.
   – Постой, Балт. Она ж была твоей сестрой, – возразил Кольтен.
   – Да, Кольтен. И вдобавок слепая.
   Оба виканца замолчали, бросая друг на друга сердитые взгляды.
   Со стороны Кульпа послышался звук, похожий на прорвавшееся хмыканье. Дюкр повернулся к изуродованному ветерану.
   – Прошу прощения, Балт. Меня тогда действительно ранили, но я не помню ни Кольтена, ни вас. Судя по вам, я бы не сказал, что рана уменьшила вашу привлекательность.
   Балт кивнул.
   – С ходу это незаметно. Нужно вглядываться.
   – Может, мы все-таки перейдем от приятных воспоминаний к более насущным делам? – спросил теряющий терпение Маллик Рель.
   – Когда я буду готов, тогда и перейдем, – небрежно бросил ему Кольтен, продолжая разглядывать Дюкра.
   – А скажи-ка, историк, что надоумило тебя сунуться в заварушку без оружия? – усмехнувшись, спросил Балт.
   – Наверное, я потерял его во время битвы.
   – Ничего подобного. У тебя не было оружейного пояса с ножнами. И щита в руках тоже не было.
   – Если меня послали создавать летопись империи, я должен был находиться в гуще событий, господин Балт. Все остальное не имеет значения.
   – Так ты до сих пор не растерял пыла и безрассудства? Если Кольтену придется воевать, опять сунешься в самую гущу?
   – Пыл, пожалуй, остался прежним. А вот что касается безрассудства, – вздохнул Дюкр, – храбрости во мне поуменьшилось. Теперь, отправляясь наблюдать за сражением, я надеваю доспехи, беру меч и щит. И телохранителей тоже. Да и от гущи событий стараюсь держаться на расстоянии лиги.
   – Вижу, годы научили тебя уму-разуму, – сказал Балт.
   – В чем-то – да, а в чем-то – не совсем, – растягивая слова, ответил историк и обернулся к Кольтену. – Безрассудство тоже осталось, посему я рискнул бы дать господину наместнику кое-какие советы.
   Кольтен скользнул глазами по Маллику Релю.
   – И ты боишься, что они могут мне не понравиться. Возможно, выслушав их, я велю Балту докончить начатое и лишить тебя жизни. Слушая тебя, я начинаю понимать, что творится в Арене.
   – Я мало что знаю о тамошних событиях, – сказал Дюкр, ощущая, как вся его спина взмокла от пота. – Наверное, даже меньше, чем вы, господин наместник.
   Лицо Кольтена оставалось непроницаемым. Его немигающий взгляд напомнил Дюкру змею, приготовившуюся к броску.
   – Позвольте вопрос, – не выдержал Маллик Рель. – Наше совещание уже началось?
   – Нет еще, – бесстрастно ответил Кольтен. – Мы ждем моего колдуна.
   Услышав эти слова, бывший жрец Мэля шумно втянул в себя воздух. Кульп шагнул ближе.
   У Дюкра пересохло в горле, но любопытство пересилило в нем страх.
   – Насколько я помню, в первый же год правления императрица постаралась, образно говоря… извести виканских колдунов под корень. Разве не так? Разве не было многочисленных казней? Я хорошо помню, как в те дни выглядели внешние стены Анты…
   – Наши колдуны умирали не сразу, – ответил ему Балт. – Они висели на железных крюках, сохраняя жизнь, пока вороны не забирали их души. Мы тогда намеренно привели к городским стенам своих детей, чтобы те видели, как по приказу коротковолосой женщины обрывается жизнь наших племенных старейшин. Такие воспоминания оставляют шрамы на памяти, и уже никакая ложь не вытравит правду.
   – Однако теперь вы служите императрице, – напомнил Дюкр, глядя Кольтену в глаза.
   – Коротковолосая женщина ничего не знает о виканской магии, – продолжал Балт. – Вороны забрали души наших сильнейших колдунов и воротились к нам. Они ждали, когда у нас родятся дети, чтобы передать им силу и мудрость.
   Дюкр не заметил, как открылась боковая дверь и в помещение вошел высокий кривоногий человек, лицо которого скрывал знакомый историку капюшон. Едва войдя, человек откинул капюшон… Дюкр не верил своим глазам: перед ним стоял долговязый мальчишка, которому было от силы лет десять. Темные глаза спокойно глядели на историка.
   – Сормо Энат, – представил мальчишку Кольтен.
   – Когда Сормо Эната казнили в Анте, он был стариком, – резко возразил Кульп. – Среди виканских колдунов он считался самым могущественным. Императрица убедилась в этом воочию. Сормо Энат умирал целых одиннадцать дней. Я еще могу поверить, что вы назвали этого мальчика в его честь. Но уверять, будто перед нами – Сормо Энат…
   – Да, он умирал одиннадцать дней, – рявкнул Балт. – И ни одна ворона не смогла целиком вместить его душу. Каждый день прилетала другая. Одиннадцать дней, одиннадцать ворон. Такова была магическая сила Сормо, и потому чернокрылые духи оказали ему особое почтение. Одиннадцать их было. Не простое это число.
   – Древняя магия, – прошептал Маллик Рель. – В старинных свитках есть туманные намеки на это. Значит, мальчика зовут Сормо Энат. Неужели он и впрямь – воплощение казненного колдуна?
   – У ривийских племен, которые живут на Генабакисе, есть схожие верования, – сказал Дюкр. – Они считают, что новорожденный ребенок может стать вместилищем души, которая еще не успела войти во врата Клобука.
   – Да, я и есть Сормо Энат, и моя грудь хранит память о железном крюке, – гнусавым голосом возвестил мальчишка. – Когда я родился, ко мне слетелось одиннадцать ворон.
   Он поправил плащ.
   – Сегодня я был на гадании. Там же находился и историк Дюкр. Мы вместе наблюдали видение, посланное духом необычайной силы. Лицо его не спутаешь ни с чьим. И дух возвестил смертный бой.
   – Да, я видел этот ритуал, – подтвердил Дюкр. – Неподалеку отсюда остановился торговый караван.
   – И в вас не заподозрили малазанца? – удивился Маллик Рель.
   – Он хорошо знает язык этого племени, – сказал Сормо. – И еще он делал жесты, показывающие его ненависть к империи. Все это обмануло кочевников. Скажи, историк, ты когда-нибудь уже видел такой ритуал?
   – Такой откровенный… нет, – сознался Дюкр. – Но я видел достаточно признаков нарастающей беды. Новый год принесет нам мятеж.
   – Смелое предположение, – заметил Рель. Он вздохнул. Необходимость стоять явно тяготила первого советника. – Думаю, господину командующему не стоит особо доверять подобным утверждениям. В Семиградии нет недостатка в пророчествах и пророчествующих, и их число позволяет сомневаться в истинности предсказаний. С тех пор как малазанцы завоевали Семиградие, нам каждый год обещали мятежи. И что же? Все обещания оказались пустыми.
   – Говорящий сейчас – бывший жрец одного древнего бога, и у него есть тайные побуждения, – заявил Сормо.
   Дюкр едва не поперхнулся собственной слюной.
   Круглое потное лицо Маллика Реля побледнело.
   – У всех людей есть тайные побуждения, – сказал Кольтен, желая сгладить остроту слов мальчишки. – Один предостерегает меня, другой призывает к осмотрительности. Что ж, оба совета уравновешивают друг друга. Магу, который желал бы размышлять возле каменных стен, я кажусь змеей, заползшей к нему в постель. Его страх передо мной он распространяет на всех солдат Седьмой армии. – Кольтен поморщился и плюнул на пол. – Меня не заботит, что солдаты думают обо мне. Если они будут подчиняться моим приказам, я обещаю заботиться о них как о собственных детях. Если нет – я повырываю у них сердца из груди. Ты слышал мои слова, боевой маг?
   – Слышал, – хмуро ответил Кульп.
   – Я пришел сюда передать вам приказы Железного кулака Пормкваля, – почти выкрикнул Рель.
   – Вы сделаете это до или после приветственных слов Пормкваля, которые он вам тоже велел передать господину Кольтену?
   Едва закончив фразу, Дюкр уже пожалел о сказанном. Балт между тем встретил его слова громким хохотом.
   Маллик Рель выпрямился.
   – Железный кулак Пормкваль приветствует вас в Семиградии, господин Кольтен, и желает вам успешного командования. У Седьмой армии – богатая и славная история. Она – одна из трех главных армий Малазанской империи, и Железный кулак ожидает, что вы, господин Кольтен, с должным уважением отнесетесь к этому.
   – Прошлые заслуги армии меня не волнуют, – сказал Кольтен. – Оценивать солдат и командиров я буду по их умению воевать. Продолжай.
   Чувствовалось, Рель едва сдерживается.
   – Теперь о приказаниях, которые Железный кулак Пормкваль передает вам через меня. Сейчас корабли адмирала Нока стоят под погрузкой. Как только она закончится, адмиралу велено покинуть Хиссарскую гавань и отплыть в Арен. Вам, господин Кольтен, приказано начать подготовку к пешему перемещению Седьмой армии… также в Арен. Прежде чем окончательно расквартировать армию, Железный кулак желает проверить ее состояние.
   Рель извлек запечатанный свиток и положил на стол.
   – Здесь Железный кулак письменно изложил свои приказания.
   По лицу Кольтена пробежала тень недовольства. Он демонстративно повернулся к Релю спиной.
   Балт засмеялся, хотя чувствовалось, что ему не до шуток.
   – Значит, Железному кулаку угодно взглянуть на Седьмую армию. Одному или вместе с кем-нибудь из своих боевых магов и «когтей»? Если он желает увидеть солдат Кольтена, мог бы и сам явиться сюда по магическому Пути. У Кольтена нет намерений гнать людей полторы тысячи лиг по пустыне, чтобы Пормкваль поглядел на них и отчитал за пыльные сапоги. Такой маневр оставит восточные провинции Семиградия без наших войск. Время сейчас неспокойное, и наш уход отсюда вполне могли бы посчитать отступлением, тем более что уходит и сахульский флот. Нельзя управлять Хиссаром из-за аренских стен.
   – Вы отказываетесь подчиниться приказам Железного кулака? – угрожающе прошептал Рель, испепеляя глазами широкую спину Кольтена.
   – Советую ему изменить свои приказы, – сказал он. – А пока жди моего ответа.
   – Нет, это я передам вам ответ, – бросил Маллик Рель.
   Кольтен только хмыкнул.
   – Ты? – переспросил Балт. – Ты – всего-навсего бывший жрец Мэля, а никак не солдат и не командир. Ты даже не числишься в списках верховного командования.
   Гневные глаза Реля переместились на Балта.
   – Ошибаетесь! Меня…
   – Императрица Ласэна тебя не знает, – спокойно обрезал его Балт. – Да, жрец. Все упоминания о тебе в донесениях Пормкваля для нее ничего не значат. Запомни: императрица не наделяет властью тех, кого она никогда не видела в глаза. Ты у Железного кулака вроде мальчишки-посыльного. Таким же будет отношение к тебе и у Кольтена. Ты здесь не командир, и не только для нас с Кольтеном, но и для последнего вшивого солдата в Седьмой армии.
   – Все эти слова я в точности передам Железному кулаку.
   – Я и не сомневаюсь. А теперь можешь идти.
   – Идти? – переспросил изумленный Рель.
   – Ты нам все сказал. Больше нам твоего присутствия здесь не надобно.
   Все молча следили за уходящим Релем. Едва за ним закрылась дверь, Дюкр повернулся к Кольтену.
   – Возможно, не стоило говорить с ним таким тоном, господин командующий.
   Кольтен сонно прищурился.
   – Я с ним и не говорил. Это Балт.
   Изуродованное лицо виканца довольно улыбалось.
   – Расскажи-ка мне лучше о Пормквале, – попросил историка Кольтен. – Ты встречался с ним?
   – Доводилось.
   – И как он правит? Умело?
   – Насколько могу судить, он вообще не занимается управлением, – ответил Дюкр. – Большинство распоряжений отдает человек, которого вы… которого Балт только что выпроводил отсюда. За кулисами хватает тех, кто оказывает влияние на Пормкваля. В основном это знать и богатые торговцы. Они непосредственно ведают снижением пошлин на ввозимые товары и повышением пошлин на вывоз. Разумеется, себе они при этом делают всяческие послабления. По сути, имперское управление Семиградием находится в руках малазанских торговцев. Так было и четыре года назад, когда Пормкваль стал Железным кулаком, так остается и сейчас.
   – А кто заправлял в Арене до него? – спросил Балт.
   – Картерон Краст. Он погиб.
   – Убили? – задал новый вопрос Балт.
   – Нет, утонул в Аренской гавани. Ночью.
   Кульп фыркнул.
   – Краст мог плавать даже в штормовом море, сам будучи мертвецки пьяным, а тут вдруг пошел ко дну, как и его брат Арко. И в обоих случаях утонувших не нашли.
   – Что ты хочешь этим сказать? – насторожился Балт.
   Кульп лишь пожал плечами, но не ответил.
   – Краст и Арко были соратниками императора, – пояснил Дюкр. – Сдается мне, они разделили участь большинства тех, кто окружал Келланведа, включая Тука-старшего и Амерона. Что интересно, все они как будто бесследно исчезали. Ни одного мертвого тела. Впрочем, теперь это – давняя история. И к тому же запретная.
   – Ты считаешь, что их убили по приказу Ласэны? – спросил Балт, обнажая острые корявые зубы. – А представь обстоятельства, когда самые умелые командиры императрицы просто… исчезали. Ты забываешь, историк: прежде чем стать императрицей, Ласэна находилась в самых дружеских отношениях с Крастом, Арко, Амероном, Дассемом и прочими. Представь, каково ей теперь одной, оставленной теми, на кого она полагалась. Такие раны не заживают.
   – Неужели она думала, что после убийства Келланведа и Танцора – кстати, они тоже были ее близкими друзьями – старые командиры захотят водить с ней дружбу?
   Дюкр чувствовал горечь своих слов. «Эти люди были и моими друзьями».
   – Есть ошибки, которые не исправишь, – сказал Балт. – Император и Танцор были умелыми воинами. Но так ли умело они правили?
   – Этого мы уже не узнаем, – резко ответил Дюкр.
   Ему показалось, что Балт насмешливо хмыкнул.
   – Не узнать-то не узнаем, но если и был кто-то, способный увидеть грядущие события, – так это Ласэна.
   Кольтен опять плюнул на пол.
   – Достаточно об этом, историк. Если тебе не горьки услышанные здесь слова, запиши их.
   Командующий вспомнил о Сормо Энате, тихо стоявшем в углу.
   – Даже если бы эти слова встали мне поперек горла, я бы все равно их запомнил. Иначе мне было бы стыдно называться историком.
   – Пожалуй, ты прав, – сказал ему Кольтен, повернувшись к воплощению знаменитого колдуна. – А скажи, историк, что дает Маллику Релю такую власть над Пормквалем?
   – К сожалению, этого я не знаю, господин Кольтен.
   – Так разнюхай.
   – Вы просите меня стать шпионом?
   Кольтен одарил его едва заметной улыбкой.
   – А чем ты занимался в шатре кочевников?
   Дюкр наморщил лоб.
   – Мне пришлось бы отправиться в Арен. Не думаю, что Маллик Рель удостоит меня приглашением на важные заседания. Я же явился невольным свидетелем его унижения. Уверен: сегодня он причислил меня к своим врагам, а его враги имеют обыкновение бесследно исчезать.
   – Я исчезать не намерен, – заявил Кольтен. Он подошел ближе и сжал историку плечо. – В таком случае мы вообще выкинем этого Маллика Реля. А ты войдешь в мою свиту.
   – Как прикажете, – ответил Дюкр.
   – Совещание окончено.
   Произнеся эти слова, Кольтен обернулся к малолетнему кол-Дуну.
   – Сормо, ты обязательно расскажешь мне про то, что было утром… в шатре. Только не сейчас. Позже.
   Колдун поклонился.
   Дюкр снял подсохший плащ и вслед за Кульпом покинул помещение. Когда они очутились в коридоре, историк коснулся руки боевого мага и негромко сказал:
   – Мне хотелось бы переговорить с вами наедине.
   – Вы как будто прочли мои мысли, – ответил Кульп.
   Они нашли небольшую комнату, забитую ломаной мебелью.
   Похоже, туда давно никто не заходил. Кульп плотно закрыл дверь и запер ее на задвижку. Глаза мага блестели от бешенства.
   – Он – не человек. Он – зверь и все воспринимает не разумом, а звериным чутьем. Балт улавливает все хмыканья и хрюканья своего хозяина и переводит их в слова. Никогда еще не встречал такого разговорчивого виканца.
   – Но Кольтену было что сказать, и немало, – спокойно ответил Дюкр.
   – Думаю, теперь этот жрец Мэля вынашивает мстительные замыслы.
   – Возможно. Но меня потрясло другое – слова Балта в защиту императрицы.
   – Вы согласны с его доводами?
   – То, что Ласэна сожалеет о своих поступках и страдает от тягот одиночества, которые принесла ей власть? Возможно, оно и так. Только события далекого прошлого не переиграешь заново.
   – Вы полагаете, Ласэна прониклась доверием к этим виканским дикарям?
   – Я знаю лишь, что она дала аудиенцию Кольтену. Возможно, вместе с ним там был и Балт, раз он повсюду таскается с хозяином. Однако мы можем только гадать, о чем императрица говорила с ними в своих покоях.
   Историк передернул плечами.
   – Во всяком случае, кто-то успел рассказать им про Маллика Реля. А что вы думаете, Кульп, об этом малолетнем колдуне?
   – Малолетнем? – нахмурился боевой маг. – Я ощущаю в нем не мальчишку, а старика. Я понял, что он проходил ритуал вкушения кобыльей крови. Для колдуна этот ритуал означает переход в стадию Железа – время наибольшей силы. Вы следили за Сормо? Он пустил стрелу в Реля и молча смотрел, как тот себя поведет.
   – Однако вы предпочли усомниться в возможностях переселения души.
   – Сормо незачем знать, что я чувствую на самом деле. Я и дальше намерен относиться к нему как к мальчишке-самозванцу. Если моя уловка сработает, он перестанет меня замечать.
   В тесной комнате отчаянно пахло пылью. Дюкр глотнул застоялый воздух.
   – Кульп, у меня к вам есть одна просьба.
   – Какая же, господин историк?
   – Не волнуйтесь, она не имеет ни малейшего отношения к Кольтену, Релю или Сормо.
   – Я вас слушаю, Дюкр.
   – Я прошу вас помочь мне освободить одного узника.
   – Из хиссарской тюрьмы? – Кульп покачал головой. – Увы, господин историк, у меня нет знакомых среди хиссарских тюремщиков.
   – Берите выше, Кульп. Этот человек – узник империи.
   – Где он содержится?
   – Его продали в рабство, Кульп. Сейчас он на отатаральских рудниках.
   Кульп опешил.
   – Клобук вас накрой, Дюкр. Вы решаетесь просить помощи у меня? У мага? И вы думаете, я охотно соглашусь приблизиться к тем рудникам? Отатаральская руда разрушает магию, а самих магов делает безумцами.
   – Мне достаточно, чтобы вы ждали в лодке, на берегу, – перебил его Дюкр. – Обещаю, что не поволоку вас дальше.
   – А как вы себе это представляете? Вы приводите на берег своего узника, мы садимся в лодку и гребем, как демоны, улепетывая от военной галеры с погоней?
   – Что-то вроде этого, – усмехнулся Дюкр.
   Кульп бросил взгляд на закрытую дверь, затем стал рассматривать ломаную мебель.
   – Кому принадлежала эта комната?
   – Торломе, предшественнице Кольтена. В ночь убийства сюда пробрался ассасин приверженцев Дриджны.
   – Будем надеяться, что мы с вами забрели сюда случайно.
   – Искренне на это надеюсь. Так вы поможете мне?
   – Кто он – ваш узник?
   – Геборий Легкокрылый.
   Кульп вздохнул.
   – Мне нужно подумать.
   – А можно узнать почему?
   – Потому что в Семиградии уже есть один вероломный историк, гуляющий на свободе.

   Священный белокаменный город Эрлитан начинался с гавани и тянулся вверх по склонам обширного плоского холма Дженраб. Утверждали, будто внутри Дженраба скрыт один из первых в мире городов, где среди земли и мусора покоится трон Семи защитников. Существовала легенда, что это вовсе и не трон, а пещера, в которой стоят семь помостов и каждый освящен одним из Властителей, некогда создавших первые семь городов континента, откуда и пошло его название. Эрлитан стоял не менее тысячи лет, а древний город, погребенный внутри Дженраба, был в девять раз старше.
   Один из первых фалахадов Эрлитана задумал увековечить память о том древнем городе. В каменоломнях северного побережья закипела работа. Оттуда отесанные глыбы белого мрамора везли на кораблях в Эрлитанскую гавань и по пандусам поднимали на вершину Дженраба. Прошло время, и среди девственной зелени холма, словно драгоценные камни, поднялись храмы с куполами и башнями, выросли дома богатых горожан, окруженные садами. Там же фалахад выстроил себе дворец и назвал его Короной.
   Всего три года и пожил фалахад в своем дворце, а затем древний, скрытый внутри холма город вдруг… согнул плечи. Не выдержав тяжести Короны, подземные пустоты просели. Зашатались и стали рушиться стены. Камни фундамента, вытолкнутые наружу, поползли на окрестные улицы. За ними тянулись густые облака пыли. Пыль клубилась по улицам и переулкам, проникала внутрь домов, забивалась между плитками пола. Все это случилось на рассвете знаменательного дня – годовщины правления фалахада. Дворец вздрогнул. Обрушились его башни, раскололись купола, подняв новые облака мраморной пыли. Великолепный дворец, еще вчера горделиво возвышавшийся над Эрлитаном, пополз вниз.
   Жители Нижнего города все это видели своими глазами. Им показалось, будто невидимая рука великана протянулась с небес к Короне, сплющила дворец, а затем столкнула его с холма. И еще несколько дней над уцелевшей частью Эрлитана висело густое облако мраморной пыли, едва пропуская солнечный свет.
   Более тридцати тысяч погибло в то утро в Верхнем городе, включая самого фалахада. В одном только дворце было не менее трех тысяч слуг и работников. Единственным, кто каким-то непостижимым чудом спасся, был молоденький поваренок с дворцовой кухни. Он считал себя главным виновником трагедии, ибо за несколько секунд до землетрясения уронил на пол серебряный кубок. Напрасно ему пытались втолковать, что он здесь ни при чем. Обезумевший поваренок проткнул себя кинжалом на площади Мерикры, что в Нижнем городе, и его кровь окрасила камни мостовой…
   Сейчас на этом месте стоял Скрипач. Прищурив голубые глаза, сапер следил за отрядом «красных мечей». Отряд двигался по площади, и жители торопились убраться прочь с дороги.
   Скрипач был одет в плащ из беленого полотна и видом своим напоминал кочевника из племени гралийцев. Он стоял на священном камне, выцветшие письмена которого напоминали об участи несчастного поваренка. Его сердце бешено колотилось, и он раздумывал, слышат ли эти удары эрлитанцы, беспокойно снующие вокруг. Скрипач проклинал себя за то, что отправился шататься по Эрлитану. Он проклинал Калама, которому понадобилось встретиться с кем-то из своих прежних друзей. Если бы не Калам, они давно убрались бы из этого опасного города.
   – Meзла эбдин! – сердито произнес чей-то голос.
   «Мезланские шавки». Сказанное относилось к «красным мечам». Будучи уроженцами Семиградия, они приносили клятву полного и беспрекословного подчинения императрице. Редкий прагматизм для континента, кишащего фанатичными пророками и духовидцами. Желая доказать свою верность императрице, «красные мечи» занимались самовольным истреблением приверженцев Дриджны.
   На белесых камнях площади остались лежать бездыханные тела жертв очередного налета. Рядом валялись опрокинутые корзины, свертки материи, битая посуда и раздавленная конскими копытами пища. Две маленькие девочки безуспешно тормошили женщину, упавшую рядом с высохшим фонтаном. Вместо воды стенки фонтана были обильно политы ее кровью. Вдалеке послышались отрывистые звуки сигнального рожка. К площади ехал отряд эрлитанских гвардейцев. Видимо, наместнику успели доложить, что «красные мечи» вновь творят самосуд.
   Гвардейцы явно не спешили, а «мечи» и не думали прекращать своих бесчинств. Они покинули площадь и двинулись по одной из улиц, продолжая сеять смерть. Пространство вокруг Скрипача наполнилось воплями и стонами. К ничейному добру потянулись нищие и городские воришки. Сапер заметил, как к детям подскочил какой-то горбатый человек и потащил их в ближайший переулок.
   Скрипач и сам едва не лишился жизни. Забредя на площадь Мерикры, он вдруг оказался на пути у какого-то «меча». Скрипача спас лишь его солдатский опыт. Он перебежал перед самой мордой лошади, и всадник был вынужден качнуться влево, отчего ударил мечом по собственному щиту. Скрипачу хватило нескольких секунд, чтобы отскочить на безопасное расстояние. Всадник и не подумал гнаться за ним. Вокруг хватало других жертв, и всю ярость удара «меч» обрушил на женщину, убегавшую вместе с двумя детьми.
   Скрипач вполголоса выругался. Расталкивая прохожих, он бросился в переулок, куда горбун увел девочек.
   Его сразу обступил полумрак. Высокие дома загораживали солнце. В воздухе отвратительно пахло гниющими объедками и еще чем-то, похожим на трупное зловоние. Переулок был пуст. Под ногами Скрипача тихо шуршали сухие пальмовые листья. По обеим сторонам переулка, за высокими стенами, располагались сады. Над головой сапера смыкались кроны искривленных пальм, образуя густой полог. Переулок оказался тупиком. Впереди, шагах в тридцати, Скрипач увидел горбатого. Тот сидел на корточках. Одним коленом он удерживал младшую девочку. Старшую, запутавшуюся в своих шароварах, он прижал к стене.
   Услышав шаги, горбун проворно обернулся. Судя по белой коже, он был родом со Скрея. Горбун понимающе улыбнулся, оскалив почерневшие зубы.
   – Бери ее, гралиец. Всего за полджаката, поскольку я поцарапал ей лицо. Вторая помладше и потому будет стоить тебе дороже.
   – Беру обеих, – сказал Скрипач, подходя к нему. – У меня для них работа найдется. Два джаката.
   Горбун поморщился.
   – Через неделю они будут стоит шестнадцать джакатов.
   Скрипач выхватил гралийский кинжал, купленный им всего час назад, и приставил к горлу симхарала (так в этих местах называли торговцев малолетними детьми).
   – Два джаката, симхарал, и мое милосердное отношение к твоей шкуре.
   Удивительно, но горбун даже не стал торговаться.
   – Решено, гралиец, – пролепетал он, выпучив глаза. – Договорились, Клобук мне свидетель.
   Скрипач вынул из-за пояса две серебряные монеты и швырнул на землю.
   – Я забираю их.
   Симхарал стоял на коленях и рылся в сухих листьях, разыскивая джакаты.
   – Бери их, гралиец, они твои.
   Скрипач усмехнулся. Подхватив девочек, он зашагал к выходу из этой крысиной дыры. Вряд ли горбун подстроит ему какую-нибудь пакость. С гралийцами предпочитали не связываться. Люди этого племени сами напрашивались на оскорбления, чтобы получить повод для своего любимого занятия – кровной мести. Мстить они умели. Напасть на гралийца сзади – такое вряд ли приходило в голову жителям Эрлитана. Во всяком случае, толстый ковер листьев не позволил бы горбуну подкрасться бесшумно.
   Скрипач выбрался на улицу. Девочки висели у него под мышками, как громадные тряпичные куклы. Они еще не успели опомниться после случившегося. Сапер посмотрел на старшую. Девять, от силы – десять лет. Темные испуганные глаза следили за каждым его движением.
   – Больше тебе нечего бояться, – сказал он девочке. – Если я спущу тебя на землю, ты сможешь идти? Ты мне покажешь, где ваш дом?
   Некоторое время девочка молча смотрела на него, затем кивнула.
   Улица, по которой они пошли, больше напоминала проселочную дорогу. Младшая девочка спала. Старшая крепко держалась за одежду Скрипача, чтобы не потеряться в толпе, сквозь которую они проталкивались.
   Миновав торговый квартал, они очутились в более спокойном месте, где стояли скромные, но опрятные дома. Старшая девочка кивком указала на боковую улицу. Едва они туда свернули, как откуда-то появилась ватага детей. Спустя мгновение из садовой калитки вышли трое людей, вооруженных кривыми саблями. Увидев оружие, дети сбились в кучку и затихли.
   – Женщину, с которой были эти девочки, убил какой-то негодяй из «красных мечей», – пояснил Скрипач. – Потом дети попали в лапы к симхаралу. Я вовремя подоспел и купил их. Как видите, обе целы и невредимы. Три джаката за мои услуги.
   – Два, – поправил один из вооруженных людей, плюнув Скрипачу под ноги. – Мы нашли того симхарала.
   – Два я потратил, чтобы купить у него девочек. Еще один джакат полагается мне за хлопоты. – Скрипач с усмешкой поглядел на стражников. – Приемлемая цена. Совсем дешево для чести гралийца и защиты, которую он дал этим несчастным детям.
   – И вы еще смеете с ним торговаться, ослы? – послышалось за спиной сапера. – Да вы бы и сотней золотых джакатов не расплатились, случись что с детьми. Между прочим, это вам доверили охранять няньку и девочек, а вы трусливо бежали, едва завидели «красных мечей»! Мне даже страшно подумать, где бы сейчас были несчастные дети, если б не этот благородный гралиец. Так что заплатите ему без пререканий и не забывайте поминать в молитвах его и его семью.
   Человек, произнесший эти слова, был капитаном караульных. На его скуластом лице Скрипач заметил знакомую татуировку. Ветеран Игатана. На руках виднелись следы ожогов. Его суровые глаза скользнули по Скрипачу.
   – Назови нам твое имя, гралиец, чтобы мы поминали тебя в молитвах.
   Скрипач помешкал, затем назвал капитану свое настоящее имя, от которого сам давным-давно отвык.
   Услышав его, седовласый капитан нахмурился, однако ничего не сказал. Один из стражников вынул деньги. Сапер передал капитану спящую девочку и только потом взял монеты.
   – Меня тревожит ее сон, – добавил Скрипач.
   Ветеран Игатана осторожно взял ребенка на руки.
   – Не волнуйся, у нас умелый домашний лекарь.
   Скрипач озирался по сторонам. В таких домах жили мастеровые и мелкие торговцы. А девочки, судя по всему, были из богатого и знатного рода. Что же заставило их родителей поселиться в этой части города?
   – Не желаешь ли разделить с нами пищу, гралиец? – спросил капитан. – Дед этих девочек будет рад встрече с тобой.
   Снедаемый любопытством, Скрипач кивнул. Капитан повел его к приземистым воротам в стене. Стражники поспешили вперед, чтобы открыть ворота. Первой туда вбежала старшая девочка.
   За воротами простирался на удивление обширный сад. Воздух был прохладным и влажным – где-то среди густой травы и кустов протекал ручей. По саду тянулась дорожка, окаймленная старыми фруктовыми и ореховыми деревьями. Дорожка упиралась в стену, целиком возведенную из темного стекла. На ней блестели радужные узоры, все в капельках воды. Скрипачу еще ни разу в жизни не доводилось видеть стеклянных стен. В стене имелась небольшая дверь из… полотна, натянутого на тонкую железную раму. Возле нее стоял старик в мятом оранжевом одеянии. Его кожа была почти такого же цвета, что и одежда, и это еще сильнее подчеркивало седину его волос. Старшая девочка подбежала и обняла старика. Он же не сводил своих янтарных глаз со Скрипача.
   Сапер преклонил одно колено.
   – Благословите меня, странник духа, – произнес с сильным гралийским акцентом Скрипач.
   Смех таноанского жреца был похож на шелест песка.
   – Я могу благословлять лишь своих единоверцев, добрый господин, – тихо сказал старик. – Однако я прошу тебя разделить скромную трапезу со мной и капитаном Турквой. Думаю, внутри сада бравые стражники проявят больше храбрости и сумеют последить за детьми.
   Морщинистой рукой он коснулся лба спящей младшей девочки.
   – Сел алия умеет себя защитить. Капитан, скажи лекарю, чтобы со всеми предосторожностями вернул ребенка в наш мир.
   Капитан передал девочку одному из стражников.
   – Слышали, что велел хозяин? Выполняйте, и поживей.
   Стражники и дети скрылись за полотняной дверью. Туда же неспешным шагом направился и таноанский жрец. Скрипач с капитаном шли сзади.
   В комнате со стеклянными стенами их ожидал невысокий железный стол и такие же низкие стулья с обивкой из звериных шкур. На столе красовались подносы с фруктами и холодным мясом, богато приправленным соусом и пряностями. В открытом графине желтело вино. На дне графина виднелся странный осадок: лепестки пустынных цветов и тельца белых пчел. Вся комната была пропитана изысканным ароматом этого вина.
   Другая дверь, ведущая во внутренние покои, была из прочного дерева. В неглубоких нишах мраморной стены стояли зажженные свечи, дававшие пламя разного цвета. Их огоньки отражались на стеклянной поверхности остальных стен, завораживая своим танцем.
   – Садись, гость, – произнес жрец, опускаясь на стул. – Признаться, я удивлен. Чтобы малазанский шпион так рисковал, спасая жизнь эрлитанских детей? Тебя же могли разоблачить. Какие же сведения ты желаешь получить у тех, чьи сердца переполнены благодарностью?
   Скрипач со вздохом откинул капюшон и сел.
   – Вы угадали. Я – малазанец, но не шпион. Я нарядился гралийцем, чтобы меня не узнали… малазанцы.
   Старик разлил вино и подал бокал саперу.
   – Ты ведь солдат, верно?
   – Да.
   – Дезертир?
   Скрипач поежился.
   – Вынужденный. Императрица соизволила объявить мой полк изменническим.
   Он сделал несколько маленьких глотков, наслаждаясь густым сладким вином.
   Капитан Турква понимающе кивнул.
   – Ты – из «сжигателей мостов»? Солдат армии Дуджека Однорукого?
   – Какая осведомленность, господин капитан, – усмехнулся Скрипач.
   Таноанский жрец указал на подносы с угощениями.
   – Не стесняйся, солдат. Скажи, а кто тебя надоумил искать покоя на земле Семиградия? Здесь – еще большее пекло, чем на Генабакисе.
   – Я это быстро понял, – ответил Скрипач, принимаясь за еду. – Я не стану здесь задерживаться и при первой возможности поплыву на Квон Тали.
   – Кансуанский флот ушел из Эрлитана, – сказал капитан. – Сегодня редко какое из торговых судов плавает через океан. Высокие пошлины…
   – И возможность обогатиться, если дело дойдет до гражданской войны, – кивая, согласился Скрипач. – Тогда придется двигать пешком до самого Арена. Там легче найти корабль.
   – Опасное это путешествие, – сказал жрец.
   – Знаю.
   – Вряд ли. Дело не только в надвигающейся войне. Тебе придется пересечь Панпотсун-одхан и обогнуть священную пустыню Рараку. Все ждут, когда оттуда вновь подуют ветры Откровения. Более того, там ожидается слияние.
   Скрипачу сразу вспомнился странствующий, принявший облик дхенраби.
   – Вы говорите о слиянии сил Властителей?
   – О них, солдат.
   – А что так влечет их всех туда?
   – Врата. Пророчество о Пути Рук. Странствующие и диверы стремятся найти этот портал, обещающий… нечто. Они тянутся туда, как мотыльки на огонь.
   – Но с чего это у переместителей душ вдруг появился интерес к магическому порталу? Их ведь не назовешь ни братством, ни опытными магами.
   – Ты удивляешь меня своими познаниями, солдат.
   – Нас привыкли недооценивать, – сказал Скрипач. – Если солдаты молчат, это не значит, что у них нет глаз. Я провел в армии пятнадцать лет. Успел всякого насмотреться. Я помню, как император сражался с Тричем и Рилландаросом близ Ли Хенга.
   Таноанский жрец склонил голову в молчаливом извинении.
   – Я не знаю ответов на твои вопросы, солдат, – тихо произнес он. – Едва ли странствующие и диверы сами до конца понимают, чего ищут. Их влечет инстинкт. Некое утробное чувство, за которым едва угадывается упомянутое тобой обетование.
   Старик сложил ладони.
   – В их рядах нет единства. Каждый сам по себе. Путь Рук… победителю он обещает место среди Властителей. Правда, это только мои догадки.
   Скрипач, забыв о фруктах, медленно втягивал в себя воздух.
   – Властительство означает силу. А сила дает власть.
   Он посмотрел в янтарные глаза жреца.
   – Если какой-нибудь странствующий или дивер достигнет состояния Властителя…
   – Да, солдат, он получит власть над подобными себе. Но и последствия его тоже не обойдут. Пустыня, друг мой, никогда не была безопасным местом. Однако через несколько месяцев она превратится в бурлящий котел, и все нынешние ужасы покажутся детской забавой. Это я тебе говорю с полной уверенностью.
   – Спасибо вам за предостережение.
   – Чувствую, мои слова все равно не остановят тебя.
   – Думаю, что нет.
   – В таком случае мне остается хоть как-то обезопасить твой путь. Капитан, ты не сходишь за моим ларцом?
   Капитан молча поднялся и вышел.
   – Если солдат, объявленный изменником, возвращается в самое сердце империи, где его ждет верная смерть… должно быть, у тебя на то есть очень серьезные причины.
   Скрипач сжался.
   – В Семиградии помнят «сжигателей мостов». Их проклинают, но ими же и восхищаются. Вас считают достойными солдатами, которым пришлось участвовать в грязной войне. Говорят, ваш полк прошел закалку в аду священной пустыни Рараку, преследуя фалахадских магов. Мне очень бы хотелось услышать рассказ об этом. Я превратил бы его в балладу.
   У Скрипача округлились глаза. Магия странников духа передавалась через пение. Других ритуалов у них не было. Хотя таноанские баллады не предназначались для войны, они несли в себе громадную магическую силу. Еще неизвестно, как такая баллада отозвалась бы на участи «сжигателей мостов».
   Похоже, таноанский жрец прочел мысли сапера.
   – Пока никто не пытался сложить такую балладу. Наши песнопения помогают восхождению. Но чтобы целый полк примкнул к сонму Властителей? Воистину вопрос, заслуживающий ответа.
   – Будь у меня побольше времени, я бы рассказал вам всю эту историю.
   – Мне понадобится всего лишь мгновение.
   – Я что-то не понимаю вас, – вздохнул Скрипач.
   Старый жрец протянул к нему морщинистую руку с длинными пальцами.
   – Достаточно, если ты позволишь мне дотронуться до тебя. Я все узнаю и без твоего рассказа.
   Скрипач отпрянул.
   – Должно быть, ты боишься, что я небрежно обойдусь с твоими тайнами?
   – Я боюсь другого. Мои тайны только добавят вам бед. Не все, что я делал, достойно баллады.
   Старик запрокинул голову и рассмеялся.
   – Если бы все твои поступки были достойны баллады, я бы охотно отдал тебе эти одежды, солдат. Вижу, просьба моя была неуместна. Прости меня.
   Вернулся капитан Турква, неся деревянную шкатулку. Он молча поставил ее перед хозяином. Жрец откинул крышку и достал белую витую раковину.
   – Когда-то Рараку была дном моря, – сказал он. – Такие раковины и сейчас можно найти в священной пустыне, если знать местонахождение прежних берегов. Поднеси ее к уху – и ты услышишь неумолчную песнь исчезнувшего моря. Но к ней можно добавить и другие песни.
   Жрец пристально поглядел на Скрипача.
   – Я говорю о своих песнях силы. Прими этот дар в знак благодарности за спасение жизни и чести моих внучек.
   Скрипач с поклоном взял протянутую ему раковину.
   – Благодарю вас, странник духа. Ваш дар даст мне защиту?
   – В какой-то степени – да, – с улыбкой ответил жрец и вновь сел. – Не смеем больше тебя задерживать, «сжигатель мостов».
   Сапер быстро встал.
   – Капитан тебя проводит.
   Старый жрец опустил руку на плечо гостя.
   – Еще раз прими благодарность от Кимлока, одного из странников духа.
   Выйдя в прохладу сада, Скрипач рукавом отер изрядно вспотевший лоб.
   – Кимлок, – прошептал он. – Надо же!
   – Ты был его первым гостем за эти одиннадцать лет, – сообщил капитан Турква. – Теперь тебе понятно, какой чести ты удостоился, «сжигатель мостов»?
   – Мне понятно, насколько он дорожит своими внучками, – ответил Скрипач. – Ты говоришь – одиннадцать лет? Выходит, тогда у него в гостях был…
   – Железный кулак Дуджек.
   – Дуджек тогда вел переговоры о капитуляции Каракаранга, священного города таноанцев. Кимлок, насколько помню, заявлял, что способен уничтожить малазанскую армию. Полностью, до последнего солдата. Однако он капитулировал, и с тех пор его имя треплют как образец пустых угроз.
   – Это малазанцы так считают, – недовольно бросил ему Турква. – Кимлок открыл городские ворота, поскольку человеческая жизнь для него дороже всего. Он верно оценил могущество вашей империи и понял, что малазанцы не дорожат жизнью своих солдат. Им ничего бы не стоило погубить несколько тысяч и взять Каракаранг.
   – Твой хозяин поступил мудро. Он правильно понял принцип империи: получать желаемое любой ценой. Даже если бы пришлось вводить в Каракаранг войска тлан-имасов. Они бы и там учинили то, что сделали в Арене. Сомневаюсь, чтобы магия помогла Кимлоку остановить тлан-имасов.
   Капитан открыл садовую калитку. В темных глазах ветерана мелькнула давняя боль.
   – Жаль, что в Арене не было своего Кимлока. Бойня, устроенная там тлан-имасами, показала нам все безумие империи.
   – Случившееся во время Аренского мятежа было досадной ошибкой, – сердито возразил Скрипач. – Логросские тлан-имасы действовали самовольно.
   Турква лишь горестно улыбнулся и махнул рукой в сторону улицы.
   – Что теперь говорить о прошлом? Ступай с миром, «сжигатель мостов».
   Рассерженный Скрипач зашагал прочь.
   Едва скрипнула дверь, Моби, вереща и хлопая крыльями, устремился навстречу своему любимцу. Он ударился Скрипачу в грудь и вознамерился вцепиться ему в шею. Сапер молча смахнул крылатую обезьянку, затем закрыл дверь.
   – Я уже начал беспокоиться, – проворчал Калам с другого конца узкой комнатенки.
   – Пришлось подзадержаться, – коротко объяснил Скрипач.
   – Надеюсь, без приключений?
   Вместо ответа сапер пожал плечами. Он сбросил белый плащ, оставшись в кольчужной рубахе.
   – А где остальные? – спросил он.
   – В саду, – усмехнулся Калам.
   Скрипач ненадолго остановился возле своего заплечного мешка. Подарок таноанского жреца он завернул в смену белья и запихнул на самое дно.
   Калам подал ему кружку с разбавленным вином, потом налил и себе.
   – Ну как?
   – Как в «шипучке» перед взрывом. – Скрипач залпом осушил половину кружки. – Стены изрисованы вдоль и поперек. Думаю, еще неделя – и здесь все станет красным от крови.
   – У нас есть лошади, мулы и припасы. К тому времени мы уже будем далеко отсюда. В пустыне куда безопаснее.
   Скрипач смотрел на темное, чем-то похожее на медвежью морду, лицо Калама. В комнатке было сумрачно – окошко из предосторожности занавесили тряпкой. На щербатом столе лежало оружие ассасина и точильный камень.
   – Кто его знает, где сейчас безопаснее, – сказал сапер.
   – На стенах есть изображения рук? – спросил Калам.
   – Значит, ты их тоже заметил?
   – Еще бы! Призывы к восстанию, места встреч, ритуалы Откровения – мне все это знакомо. Я тебе прочту и растолкую любую картинку. Но вот отпечатки рук – здесь совсем другое дело.
   Калам наклонился, взял в руку по кинжалу и скрестил их голубоватые лезвия.
   – Отпечатки рук указывают направление. На юг.
   – Панпотсун-одхан. Там должно произойти слияние.
   Ассасин молча разглядывал свое оружие.
   – Новый слух?
   – Говорят, это пророчество Кимлока.
   – Кимлок, – с шипением повторил Калам. – Он что, в городе?
   – Никто толком не знает, – уклончиво ответил Скрипач, допивая вино.
   Если только ассасин узнает о его приключениях и, главное, о встрече с Кимлоком – старику конец. И всем в том доме – тоже. В таких делах Калам хладнокровен и беспощаден.
   «Нет, Калам, про Кимлока я тебе ничего не скажу. Пусть это будет еще одной моей услугой старику».
   В коридоре послышались шаги Крокуса.
   – Темно у вас, как в пещере, – посетовал он, входя в комнатку.
   – Где Апсалара? – спросил Скрипач.
   – В саду осталась, где ж еще?
   Сапер мысленно одернул себя. Он никак не мог избавиться от воспоминаний прошлого.
   «Когда девчонка пропадала из виду, это всегда предвещало какую-нибудь беду, – думал он, мысленно рассуждая сам с собой. – Я постоянно озирался – не появится ли она у меня за спиной. До сих пор трудно поверить, что Апсалара не имеет ничего общего с той хладнокровной убийцей. Но если Котиллион вдруг опять возымеет над нею власть, она с прежним хладнокровием перережет нам глотки».
   Вздохнув, Скрипач принялся растирать затекшую шею.
   Крокус плюхнулся на стул и потянулся к кувшину.
   – Мы устали ждать, – заявил парень. – Если так уж нужно пересечь эту проклятую пустыню, давайте поскорее убираться из Эрлитана. Дышать нечем! У задней стены сада – целая гора разной гнилой дряни. Сточную канаву забило. Крысы там так и пасутся. Ночью спать невозможно. Духота и мухи. Того и гляди, мы здесь чуму подцепим.
   – Скорее «синюху».
   – Это еще что?
   – Болезнь такая. Язык распухает и становится синим, – объяснил Скрипач.
   – И чего потом?
   – Болтать не сможешь.

   Луна еще не успела взойти, и путь к Дженрабу освещали только звезды. На вершину холма вел старый пандус. Местами в нем зияли провалы – каменные глыбы нашли себе применение в других частях города. Из дыр торчали спутанные ветви кустарников, чьи длинные корни уходили глубоко в землю.
   Калам осторожно огибал эти дыры, стараясь, чтобы его ненароком не увидели снизу. В Верхнем городе было неестественно тихо. Редкие малазанские караульные чувствовали себя как на кладбище, окруженные сонмами призраков. Чтобы хоть как-то преодолеть гнетущее чувство, они громко стучали коваными сапогами, и потому ассасину удавалось вовремя убраться с их дороги.
   Калам дошел до самой вершины, проскользнув между двумя глыбами известняка – остатками внешней дворцовой стены. Над ярко освещенным зданием возвышалась покосившаяся Первая крепость – некогда жилище священного эрлитанского фалахада. Она была похожа на руку со стиснутым кулаком, простертую из догорающего костра. Теперь в крепости дрожал от страха малазанский наместник, не желавший слушать ни возбужденных нашептываний «красных мечей», ни предупреждений малазанских шпионов и местных прихвостней, которых еще не успели разоблачить и убить. Опасаясь за свою жизнь, наместник приказал стянуть сюда все малазанские силы из фортов, окружавших Эрлитан. Крепость не могла вместить такого количества солдат, и многим приходилось ночевать во дворе, под открытым небом. Дрянная вода в засорившемся колодце угрожала поносом и более серьезными бедами. В гавани, под охраной небольшого отряда военных моряков, на якоре стояли две старинные фаларийские триремы. Пока что никто не нападал на малазанцев и открыто не выступал против них, однако захватчики уже ощущали себя осажденными со всех сторон.
   Калам испытывал смешанные чувства. По рождению он принадлежал к тем, кого империя подчинила своей власти. Тем не менее в свое время он предпочел встать под имперские знамена. Он сражался на стороне императора Келланведа, на стороне Дассема Ультора, Бурдюка, Дуджека Однорукого. Но не на стороне Ласэны. Он не простил императрице предательского убийства Келланведа и Танцора… Теперь в Семиградии назревал чудовищный мятеж. Император одним ударом поразил бы самое сердце этого мятежа. Конечно, не обошлось бы без жестокого кровопролития, но оно было бы недолгим, а после наступил бы прочный мир. Ласэна не потушила пожар мятежа, а загнала огонь вглубь, где он и тлел многие годы. Сейчас уже поздно; когда пламя вырвется наружу, здесь случится такое, что даже Клобук затихнет в немом изумлении.
   Калам шел дальше, пробираясь через лабиринт опрокинутых глыб, битых кирпичей, вонючих прудов и кустов с узловатыми корнями. Над темной поверхностью воды висели тучи мошкары, за которой охотились летучие мыши и ризанские ящерицы.
   Невдалеке показалась покосившаяся башня. Уцелели лишь три ее этажа. На вершине росло дерево, корни которого змеились по стенам. Внизу темнел квадрат дверного проема.
   Калам немного постоял, затем шагнул прямо к входу. Подойдя ближе, он вдруг заметил лучик света, мелькнувший внутри. Ассасин достал кинжал и дважды постучал рукояткой по стене, готовясь войти. Его остановил голос, донесшийся из темноты.
   – Остановись здесь, Калам Мехар.
   Калам смачно плюнул.
   – Мебра, ты думаешь, я забыл твой голос? Ползучие твари вроде тебя всегда держатся вблизи своих гнезд. Так что найти тебя мне было куда как просто.
   – У меня важные дела, – зло бросил Мебра. – Зачем ты вернулся? Что тебе от меня надо? Моя задолженность касалась «сжигателей мостов», но их больше нет.
   – Твоя задолженность касается меня, – возразил Калам.
   – И когда очередной малазанский пес с эмблемой пылающего моста найдет меня, он снова начнет требовать уплаты долга? А потом придет другой, третий, десятый. Нет, Ка…
   Мебра никак не рассчитывал, что Калам прыгнет в темноту. Еще меньше он рассчитывал ощутить стальные пальцы ассасина у себя на горле. Он запищал, точно крыса. Калам поднял Мебру и придавил к стене. Острие кинжала уперлось должнику в грудь, заставив его выронить какой-то предмет, который он судорожно прижимал к себе. Калам даже не оглянулся на тяжелый стук, раздавшийся у самых его ног. Он безотрывно смотрел на Мебру.
   – Долг, – тихо повторил Калам.
   – Мебра – честный человек, – прохрипел шпион. – Мебра платит все долги. И твои тоже!
   Калам ухмыльнулся.
   – Советую тебе, Мебра, не снимать руку с эфеса кинжала, не то можно и без пальцев остаться. Я насквозь вижу весь твой замысел. Тебя выдают глаза. А теперь загляни в мои. Что ты видишь?
   Мебра глотал ртом воздух. По лбу текли струйки пота.
   – Пощаду, – сказал он.
   – Грубая ошибка, – сказал Калам.
   – Нет, Калам! Подожди! Ты меня не так понял. Это я прошу тебя о пощаде, Калам. В твоих глазах я вижу только смерть! Гибель Мебры! Мой старый друг, я верну долг сполна. Я много знаю. Я знаю все, что нужно знать наместнику! Я могу отдать Эрлитан в его руки…
   – Не сомневаюсь, – ответил Калам, разжимая пальцы и отступая назад.
   Мебра сполз по стене и не решался подниматься.
   – А наместника ты предоставь его судьбе.
   Глаза шпиона понимающе блеснули.
   – Ты же объявлен изменником. У тебя нет желания возвращаться в малазанскую западню. Ты вновь стал сыном Семиградия! Калам, пусть наша земля благословит тебя!
   – Мне нужны знаки, Мебра. Знаки, чтобы спокойно пересечь пустыню.
   – Но ведь ты их знаешь.
   – Я знаю старые. С тех пор они изменились. Меня убьет первое же племя.
   – Тебе достаточно одного знака, Калам. С ним ты можешь спокойно путешествовать по всему Семиградию. Клянусь тебе.
   – Какой это знак? – спросил ассасин.
   – Ты же дитя Дриджны, воин Откровения. Изобрази знак вихря. Надеюсь, ты помнишь его?
   Калам недоверчиво покачал головой.
   – Я видел много других. Новых. Что ты скажешь о них?
   – Они не более чем облако саранчи, – торопливо заверил его Мебра. – Уловка для «красных мечей». Пусть ломают свои медные головы. Прошу тебя, Калам, уходи. Я сполна заплатил свой долг…
   – Но если только ты меня предал, Бен Адефон Делат обязательно узнает об этом. Не мне тебе говорить, что от магии Быстрого Бена ты не улизнешь.
   Мебра неохотно кивнул.
   – Значит, вихрь? – еще раз спросил Калам.
   – Да, клянусь Семью городами.
   – Не шевелись, – велел ассасин.
   Рука Калама была в любое мгновение готова выхватить кинжал. Не сводя глаз с Мебры, Калам нагнулся и поднял оброненный им предмет. Услышав, как шумно задышал шпион, он улыбнулся.
   – А это я возьму с собой. Для большей надежности.
   – Прошу тебя, Калам…
   – Помолчи, шпион.
   В руках у Калама оказалась книга, завернутая в кусок муслина. Развернув засаленную ткань, ассасин даже присвистнул.
   – Клобук тебя побери, Мебра! Из аренского логова Железного кулака… в руки эрлитанского шпиона!
   Он поднял глаза на Мебру.
   – Знает ли Пормкваль о краже этой книжечки? Тут и впрямь недолго поверить в пророчества Дриджны!
   Низкорослый Мебра презрительно усмехнулся, обнажив острые зубы. По здешней моде самые кончики зубов были оправлены в серебро.
   – У этого дурака можно не то что книгу – подушку вытащить из-под щеки, он все равно не заметит. Но учти, Калам: если ты намерен сделать эту книгу залогом собственной безопасности, ты станешь мишенью для каждого воина Откровения. Священная книга Дриджны вызволена и должна вернуться в Рараку, где пророчица…
   – Поднимет священный вихрь, – докончил за него Калам.
   Древняя книга весила не меньше куска гранита. Ее переплет из кожи бхедрина был весь в потеках и царапинах. Пергаментные страницы пахли животным салом и чернилами, приготовленными из особых ягод, называемых кровавыми. А на самих страницах… слова безумия… Священная пустыня ждет пророчицу Шаик – обещанную Дриджной предводительницу мятежа…
   – Ты должен еще кое-что мне рассказать, Мебра. Поскольку книга теперь у меня, я должен это знать.
   Шпион испуганно глядел на него.
   – Калам! Священная книга не может быть твоей заложницей. Умоляю тебя, верни мне ее!
   – Я отвезу книгу в священную пустыню Рараку, – сказал Калам. – Отдам самой Шаик в руки, и это обеспечит мне беспрепятственное путешествие. Запомни, Мебра: если я обнаружу предательство, если хоть один воин Дриджны посмеет меня преследовать, я уничтожу вашу реликвию. Тебе понятны мои слова?
   Мебра заморгал, смахивая пот, затем неуклюже кивнул.
   – Ты должен ехать на жеребце цвета пустыни, облаченный в красную телабу. Каждый вечер тебе нужно будет вставать на колени, разворачивать книгу и произносить имя Дриджны. Только это слово и никаких других. Тогда богиня священного вихря услышит и подчинится тебе. Она сотрет все следы, что ты оставил за день. Произнеся имя Дриджны, ты должен провести в молчании не менее часа, затем вновь завернуть книгу в муслин. Ни в коем случае не позволяй солнечным лучам упасть на страницы книги, потому что время ее пробуждения принадлежит Шаик. Я повторю эти наставления…
   – Достаточно одного раза. Я запомнил.
   – Так ты и в самом деле теперь считаешься у малазанцев изменником?
   – Тебе мало того, что знаешь?
   – Нет, Калам. Я тебе верю. Если ты вручишь Шаик книгу Дриджны – твое имя будут вечно восхвалять на небесах. Но если предашь…
   Ассасин завернул книгу в ткань и положил себе за пазуху.
   – Разговор окончен, – бросил он Мебре.
   – Да пребудет с тобой благословение Семи городов, Калам Мехар.
   В ответ на это пожелание Калам лишь хмыкнул. Подойдя к проему, он остановился. Двор, залитый лунный светом, был пуст. Ассасин выскользнул наружу и исчез.
   Все еще скрючившись у стены, Мебра следил за его уходом. Зная, что через окрестные завалы нельзя пробраться бесшумно, он напрягал слух, ловя звук шагов Калама. Вокруг по-прежнему было тихо, словно ассасин упорхнул на крыльях. Тогда Мебра вытер потный лоб, привалился к прохладным камням стены и закрыл глаза.
   Вскоре у входа послышалось приглушенное лязганье доспехов.
   – Вы его видели? – не открывая глаз, спросил Мебра.
   – Лостара идет за ним следом, – ответил басистый голос. – Книга у него?
   Тонкие губы Мебры растянулись в улыбке.
   – Сюда пожаловал тот, кого я никак не ждал. Честное слово, даже представить не мог, что ко мне в гости заявится Калам Мехар.
   – «Сжигатель мостов»? Да чтоб Клобук поцеловал тебя в зад, Мебра! Если б мы знали, мы бы не дали ему сделать и десяти шагов.
   – Если б вы знали! Попробуй вы напасть на него, и ты, и Аральт с Лостарой поили бы сейчас своей кровью здешние кусты.
   Рослый воин грубо расхохотался и зашел внутрь. Позади него маячил Аральт Арпат, охранявший вход. Внушительная фигура заслоняла собой изрядный кусок неба.
   Тенэ Баральта встал. Руки в кольчужных перчатках покоились на рукоятках мечей.
   – Что скажешь о человеке, которого ты ждал вместо этого Калама?
   Мебра вздохнул.
   – Я же тебе говорил: быть может, нам понадобится дюжина таких ночей, как эта. Тот человек испугался. Сейчас он, возможно, где-то на полпути к Годанисбану. Но он… одумается, как всякий разумный человек.
   Шпион поднялся, отряхивая пыль со своей телабы.
   – Такая удача, Баральта. До сих пор не могу поверить.
   Мебра видел, как мелькнула в лунном свете кольчужная перчатка… Тенэ Баральта ударил его с размаху, оставив на лице шпиона кровавые вмятины. Кровью забрызгало стену. Мебра откатился назад, зажимая руками изуродованное лицо.
   – Вы слишком хорошо знакомы, – прошипел Баральта. – Сдается мне, ты подготовил Калама. Отвечай! Ты все ему рассказал?
   Мебра выплюнул кровь и кивнул.
   – Зато, командир, тебе будет виден каждый его шаг.
   – До самого лагеря Шаик?
   – Только прошу тебя, будь осторожен, командир. Если Калам почует погоню, он уничтожит книгу. Держись от него в дне пути, а то и больше.
   Тенэ Баральта вынул лоскуток бхедриновой кожи.
   – Теленка всегда тянет к своей матке, – сказал он.
   – Которую он безошибочно находит, – угодливо договорил Мебра. – Но учти, командир: чтобы уничтожить Шаик, тебе понадобится целая армия.
   Командир «красных мечей» усмехнулся.
   – А это уже наша забота, Мебра.
   – Командир, я прошу только об одном, – помолчав, сказал шпион.
   – Ты еще смеешь просить?
   – Да, командир.
   – О чем же?
   – Сохраните Каламу жизнь.
   – Видно, я мало тебя погладил, Мебра. Сейчас исправлю.
   – Выслушай меня, командир! Здесь все не так просто. Смотри, что получается. Калам вернулся в Семиградие. Он называет себя воином Откровения. Но на самом ли деле он намерен влиться в армию Шаик? Может ли родившийся командовать довольствоваться участью подчиненного?
   – Говори яснее!
   – Командир, у Калама другие замыслы. Ему нужно благополучно пересечь Панпотсун-одхан. Книгу он взял только как залог своего безопасного путешествия. Ассасин отправляется на юг. Зачем? Как раз это-то и должны узнать «красные мечи» и империя. Вот почему я просил сохранить ему жизнь.
   – У тебя есть догадки, куда он направляется?
   – В Арен.
   Тенэ Баральта презрительно хмыкнул.
   – Уж не собрался ли он воткнуть Пормквалю кинжал между ребрами? Мы бы только поблагодарили его за это.
   – Каламу вообще нет дела до Железного кулака.
   – Тогда зачем ему Арен?
   – У меня есть лишь одна догадка, командир. Каламу нужно добраться до Квон Тали, а в Арене легче найти корабль, чем здесь.
   Превозмогая боль, Мебра следил, какое впечатление произвели его слова на командира «красных мечей».
   – Выкладывай свои соображения, – после долгого молчания потребовал Тенэ Баральта.
   Мебра улыбнулся и сразу же почувствовал боль в скуле.

   Слои массивных известняковых глыб тянулись ввысь на несколько сот локтей. Они не были сплошными и потому в одной из расщелин поместилась целая башня высотою в полторы сотни локтей. В верхней ее части темнело единственное стрельчатое окно.
   – Должна же здесь быть хоть какая-то дверь, – сказал Маппо. – Ты и вправду думаешь, что в этой башне кто-то живет?
   Икарий молча кивнул, соскребая со лба запекшуюся кровь. Затем он выдвинул меч из ножен и угрюмо поглядел на приставшие к лезвию кусочки кожи.
   Дивер застал их врасплох. Путники едва собрались устроить привал, как из оврага выскочила дюжина леопардов. Песчаный цвет шкур делал зверей почти незаметными. Один из леопардов прыгнул Маппо на спину, подбираясь к его затылку. Острые зубы впились в толстую кожу трелля. Леопард намеревался перекусить ему горло и опрокинуть наземь. Однако Маппо не был антилопой, и зубы зверя наткнулись на мощные жилы мускулов. Разъярившись, трелль скинул леопарда со спины, а потом, схватив за шею и задние лапы, ударил головой о ближайший валун, размозжив хищнику череп.
   Остальные одиннадцать устремились к Икарию. К тому времени, когда Маппо расправился со своим противником, возле полуджагата уже валялось четыре бездыханных зверя. Взглянув на Икария, трелль невольно сжался от страха.
   «Как далеко зайдет этот джаг? – испуганно подумал он. – Неужели нам нужна бойня? Беру милосердный, помоги нам!»
   Леопард впился Икарию в левую ляжку. Маппо не успел и глазом моргнуть, как взмахом старинного меча зверь был обезглавлен. Осторожного трелля едва не вытошнило, когда он увидел окровавленную голову леопарда. Она отпала не сразу, и тем отвратительнее и страшнее было зрелище разжимающихся мертвых челюстей.
   Остальные леопарды окружили путников тесным кольцом. Маппо метнулся вперед и схватил одного из них за хвост. С громким ревом он подбросил леопарда в воздух. Извивающийся комок пролетел менее десятка шагов и ударился о скалу, сломавшую зверю хребет.
   Дивер понял, какую ошибку допустил, однако было слишком поздно. Он попытался выскользнуть, но Икарий не собирался никого щадить. Что-то бормоча себе под нос, полуджагат двинулся на оставшихся леопардов. Напрасно они пытались скрыться. Куски разрубленных тел, валяющиеся в лужах быстро уходящей в песок крови, – таким был конец двенадцати леопардов и одного вселившегося в них дивера.
   Икарий продолжал озираться вокруг – не появятся ли новые противники. Встретившись глазами с Маппо, он нахмурился. Со лба полуджагата капала кровь. Его устрашающее бормотание смолкло. Однако на душе у трелля все равно было неспокойно.
   «Мы все время идем по тонкой кромке… Какой же я глупец, что вообще согласился отправиться с ним. И это еще только начало…»
   Запах крови дивера, да еще столь изобильно пролитой, мог привлечь сюда других диверов и странствующих. Это вынудило путников, забыв о привале, отправиться дальше. Перед уходом Икарий достал из колчана стрелу и вонзил в песок.
   Они шли в прохладной ночной тишине. Ни у Икария, ни у Маппо не было страха смерти. Необходимость убивать – вот что наполняло ужасом каждого из них. Маппо молил богов о том, чтобы стрела Икария оказалась достаточным предостережением.
   Незаметно начало светать. За холмами в утренней мгле проступала цепь гор, отделявших Рараку от Панпотсун-одхана.
   И все же кто-то, не вняв предостережению, шел за ними следом, отставая на лигу. Трелль еще раньше почуял странствующего, имевшего весьма солидное обличье.
   – Ведь предупреждал же, – проворчал Икарий, натягивая тетиву лука.
   Повернувшись назад, он выпустил несколько стрел. Там, где они упали, поднялась пышущая жаром завеса. Магическая сила, заключенная в стрелах, могла бы свалить дракона, однако по лицу Икария было видно, насколько ему противно новое сражение.
   Маппо потрогал искусанную шею. Раны от леопардовых зубов вспухли и воспалились. По ним ползали мухи. Любой поворот шеи, любой взмах руки сразу же отзывался волной острой боли. Трелль достал из сумки лист джегуры — целебного кактуса – и его соком смазал раны. Тело одеревенело, но зато исчезла боль, мешавшая идти. Потом Маппо вдруг стало холодно. Сок этого кактуса был очень сильным снадобьем, злоупотребление которым грозило удушьем и остановкой сердца. Хуже всего, что джегура очень нравилась мухам.
   Путники подошли к расщелине. Вход в нее напоминал вход в пещеру. Маппо не умел лазать по горам (трелли жили на равнинах), и предстоящий подъем его вовсе не радовал. Расщелина оказалась очень глубокой (на дне было темно), но узкой. Плечи трелля почти касались ее острых стен. Прохладный затхлый воздух заставил его поежиться. Глаза быстро привыкли к сумраку. На стенах, окружающих башню, трелль не увидел ни ступенек, ни хотя бы скоб, позволяющих уцепиться руками. Он запрокинул голову. Вверху расщелина была шире; здесь же она сужалась, оставаясь такой до самого дна. Как прикажешь подниматься, если нет даже обыкновенной веревки с узлами? Досадливо ворча, Маппо выбрался на солнечный свет.
   Икарий держал в руках лук со вставленной стрелой. Шагах в тридцати от него стоял громадный бурый медведь. Зверь слегка покачивался на лапах и принюхивался. Итак, странствующий все-таки добрался до них.
   – Этот мне знаком, – шепнул Маппо.
   Икарий опустил лук.
   – Мне тоже.
   Медведь побрел к ним.
   Глаза Маппо заволокло пеленой, и он стал лихорадочно моргать. На зубах заскрипел песок, в ноздри ударил острый и пряный запах. Треллю стало страшно. Каждый вдох царапал ему пересохшее горло. Пелена рассеялась. Медведь исчез. К ним шел человек. Совсем нагой, с бледной кожей, на которую изливалось жгучее послеполуденное солнце.
   Маппо недоверчиво качал головой. Месремб, вернувший себе человеческий облик, не имел ничего общего с грозным медведем. Ростом он был не более пяти футов. Волос на голове почти не осталось, а худоба граничила с измождением. На вытянутом лице лукаво блестели красноватые глазки. Крупные зубы скалились в улыбке.
   – Мой нос меня не подвел. Это ты, трелль Маппо!
   – Я, Месремб. Давно мы не виделись.
   Странствующий покосился на Икария.
   – Да, давно. И было это к северу от Немиля.
   – Кажется, тамошние сосновые леса нравились тебе больше, – сказал Маппо.
   Как же давно это было! Маппо вспомнились вольные дни, большие караваны его соплеменников и далекие странствия.
   – Славные были времена, – вздохнул Месремб. Его улыбка погасла. – А твой спутник – не кто иной, как Икарий. Создатель удивительных механизмов и с недавних пор – гроза диверов и странствующих. Должен сказать, у меня сразу же отлегло от сердца, когда ты опустил свой лук. Пока ты целился, в моей груди все сотрясалось.
   – Думаешь, мне нравится быть для вас грозой? – без тени улыбки спросил Икарий. – Но когда нападают без предупреждения…
   В его словах звучала странная растерянность.
   – Должно быть, у тебя не было возможности предостеречь моего несчастного собрата. Мне остается лишь скорбеть о его душе, разорванной в клочья. Однако я не настолько смел. Любопытен – это да. Здесь мы с треллем очень похожи. Что ж, я получил ответ и могу продолжить свой путь.
   – И ты знаешь, куда он тебя приведет? – спросил Маппо.
   Месремб сжался.
   – Вы видели врата?
   – Нет. А что ты рассчитываешь найти за ними?
   – Ответы, мой дорогой и давний друг. Теперь же я должен избавить вас от своего присутствия. Ты пожелаешь мне счастливого пути, Маппо?
   – От всей души, Месремб. Хочу тебя предостеречь: четыре дня назад мы наткнулись на Рилландароса.
   В глазах странствующего появился звериный блеск.
   – Я его выслежу.
   С этими словами Месремб скрылся за скалами.
   – Им движет безумие, – сказал Икарий.
   Трелля эти слова заставили вздрогнуть.
   – Безумие внутри каждого из них, – сказал он. – Кстати, я так и не нашел пути на вершину. Пещера мне ничего не подсказала.
   Внимание путников привлек равномерный стук копыт. По тропе, тянущейся вдоль подножия скалы, ехал человек на черном муле. Скрестив ноги, он восседал на высоком деревянном седле. Одежду седока составлял рваный вылинявший плащ. Руки, лежащие на седельной луке, были цвета ржавчины. Разглядеть его лицо мешал капюшон. Мул, на котором он ехал, был от ушей до кончика хвоста совершенно черным. Только бока припорашивал слой дорожной пыли, сквозь которую проступали следы засохшей крови.
   Мул остановился. Человек раскачивался в седле.
   – Путь внутрь заказан, – резким, шипящим голосом провозгласил он. – Свободен только путь вовне. Час еще не настал. Отдавая одну жизнь, взамен получаешь другую. Запомните эти слова, крепко запомните. Вы оба ранены. Раны воспалились. Мой слуга позаботится о вас. Он – усердный человек с солеными руками: одна сморщенная, другая – розовая. Вам понятен смысл? Пока еще нет. Пока еще рано. Гости… их так мало у меня. Но вас я ждал.
   Седок попытался выпрямить скрещенные ноги. Каждое движение сопровождалось стоном, а лицо незнакомца корчилось от боли. Кончилось тем, что он потерял равновесие и вывалился из седла прямо в дорожную пыль.
   Увидев ярко-красные пятна на телабе незадачливого седока, Маппо приблизился к нему.
   – Да ты сам ранен, путник!
   Теперь этот странный человек был похож на опрокинувшуюся черепаху. Его ноги так и остались скрещенными. Откинувшийся капюшон обнажил смуглое лицо с лысым татуированным черепом, большим ястребиным носом и курчавой седой бородой. Рот с безупречными белыми зубами был полуоткрыт в болезненной гримасе.
   Маппо опустился перед ним на корточки, желая получше разглядеть раны незнакомца. Но вместо крови ноздри трелля уловили характерный железистый запах. Маппо сунул руку ему под плащ и вытащил… незакрытую фляжку. Хмыкнув, трелль поглядел на Икария.
   – Это не кровь. Краска. Красная охра.
   – Да помоги же мне, дурачина! – закричал старик. – Мои бедные ноги!
   Не переставая удивляться, Маппо помог ему расцепить ноги, что добавило новых гримас и причитаний. После этого владелец черного мула уселся в дорожной пыли и принялся колотить себя по ляжкам.
   – Слуга! Подай вина! Вина, дурья твоя башка!
   – Я тебе не слуга, – сухо ответил Маппо, отходя в сторону. – И вина в пустыню я с собой не беру.
   – Да не ты, дикарь! – огрызнулся старик. – Где же он?
   – Кто?
   – Слуга, разумеется. Он думает, будто его единственная обязанность – таскать меня… А вот и он!
   – Может, это у тебя от падения? – спросил Маппо. – Не знаю, где ты оставил слугу, но твой мул вряд ли способен налить тебе вина.
   Трелль мигнул Икарию, думая, что тот посмеется вместе с ним. Однако его спутник молча снял с плеча лук, сел на камень и принялся чистить лезвие меча.
   Старик зачерпнул пригоршню песка и швырнул в мула. Животное взбрыкнуло и понеслось к расщелине, скрывшись внутри. Кряхтя, старик встал, выставив перед собой трясущиеся руки.
   – Как неучтиво я встречаю гостей, – пробормотал он, силясь улыбнуться. – В высшей степени неучтиво. Я имел в виду приветствия. Бессмысленные извинения и благожелательные жесты очень важны. Прошу меня простить за некоторую неуклюжесть в моем гостеприимстве. Да, и не надо уверять меня в обратном. Не будь я хозяином этого храма, у меня оставалось бы больше времени для упражнений в гостеприимстве. Новичок обязан всячески лебезить и угодничать. Потом он научится тихо жаловаться и сквалыжничать со своими товарищами по несчастью… Вот и слуга идет.
   Из расщелины появился широкоплечий кривоногий человек в черном одеянии. Он держал поднос с кувшином и глиняными чашками. Лицо человека скрывала вуаль, какую носят слуги. Сквозь узкие щелки были видны его темно-карие глаза.
   – Ленивый болван! Ты нашел паутину?
   Маппо удивил выговор слуги. Малазанец, что ли?
   – Нет, Искарал, не нашел.
   – А где мой титул?
   – Досточтимый верховный жрец.
   – Неверно!
   – Досточтимый верховный жрец Искарал Паст из тесемского храма Тени.
   – Идиот! Если ты – слуга, значит, я…
   – Хозяин.
   – Наконец-то!
   Искарал повернулся к Маппо.
   – Мы редко разговариваем, – пояснил он.
   К ним подошел Икарий.
   – Стало быть, это Тесем. Говорят, здесь когда-то был монастырь, освященный Повелительницей снов.
   – Они ушли, – раздраженно бросил ему Искарал. – Забрали с собой светильники, оставив мне только…
   – Тени.
   – Умно сказано, джаг. Но меня предостерегали, что так может случиться. Предостерегали. Вы оба выглядите как недоваренные свиньи. Вы нездоровы. Слуга приготовил вам покои и особые отвары, настои и эликсиры из целебных снадобий. Белый паральт, эмулор, тральб.
   – Так это же яды, – не выдержал Маппо.
   – Неужели? Тогда понятно, отчего свинья сдохла. Кстати, не пора ли нам совершить восхождение?
   – В таком случае веди нас, – предложил Икарий.
   – Отдавая жизнь, взамен получаешь другую. Идите за мной. Никто не в силах перехитрить Искарала Паста.
   Верховный жрец свирепо глянул в сторону расщелины.
   Некоторое время путники провели в ожидании, сами не зная, чего ждут. Наконец Маппо не выдержал.
   – Может, твои послушники спустят нам лестницу?
   – У меня нет послушников. Мне некого давить своей властью. Как ни печально, но я не слышу у себя за спиной ни ворчаний, не перешептываний, которые так приятны уху верховного жреца. Если бы не голос моего бога, я бы вообще не стал ничего делать. Так и запомните. Думаю, это объяснит вам все, что я совершил до сих пор и что намерен совершить в будущем.
   – В расщелине кто-то есть, – заметил Икарий.
   – Бхокаралы, – усмехнулся старик. – Они живут на склонах. Скверные твари: вечно все вынюхивают, во все вмешиваются. Иногда хоть уши затыкай. Представляете, до чего они дошли? Мочатся на алтарь и гадят мне на подушку. Просто чума какая-то! Но почему они избрали меня своей жертвой? Я ни с кого из них не сдирал живьем шкуру и не вычерпывал мозги из их поганых черепов. Я не ставил на них ловушек, не травил снадобьями, а они никак не желают оставить меня в покое. Иногда я просто впадаю в отчаяние.
   День клонился к вечеру, и бхокаралы заметно осмелели. Громко хлопая крыльями, они перелетали с уступа на уступ, цепляясь руками и ногами за малейшую трещину в скалах. Они выискивали крылатых ризанских ящериц, у которых с приходом темноты начиналось время охоты. В отличие от простых обезьян бхокаралы не имели хвостов, зато могли летать. Их шкуры представляли собой мозаику пыльно-желтых и бурых пятен. Если не обращать внимания на длинные клыки, морды бхокаралов удивительно напоминали человеческие лица.
   Из единственного окна башни поползла вниз узловатая веревка. Следом за нею высунулась любопытная круглая мордочка.
   – Надо признать, что некоторые из этих тварей весьма полезны, – добавил Искарал.
   Маппо разочарованно вздохнул. Он думал, что их поднимут наверх каким-нибудь магическим способом, достойным верховного жреца Тени.
   – Тогда мы полезли.