Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Лайковые перчатки изготовляются из кожи лам.

Еще   [X]

 0 

Закат на планете Земля (Логинов Святослав)

Конец цивилизации, которая не хочет жить в гармонии с природой, неизбежен. Именно этому посвящена грустная история о том, как вымерли последние разумные динозавры на Земле.

Год издания: 0000

Цена: 9.99 руб.



С книгой «Закат на планете Земля» также читают:

Предпросмотр книги «Закат на планете Земля»

Закат на планете Земля

   Конец цивилизации, которая не хочет жить в гармонии с природой, неизбежен. Именно этому посвящена грустная история о том, как вымерли последние разумные динозавры на Земле.


Святослав Логинов Закат на планете Земля

   Вечер – время особое. Солнечный шар медленно наливается красной усталостью, от кипарисов и елей падают густые тени. Но словно не желая признавать близость ночи, всё живое вскипает яростно и своевольно. По сухому песку стремительно проносятся ящерицы, необычно шустрые в это время суток, в ветвях розовеющих магнолий разноголосо вопит пернатое население, а там, где серый песок незаметно переходит в гниющее болото, начинают бурно готовиться к ночи рыбы и мокрокожие – гулкие шлепки, уханье и дробное кваканье разносятся в вечернем воздухе особенно далеко.
   И в этот же час, перед тем, как погрузиться в ночное подобие смерти, свершается главное таинство жизни.
   На пологой горушке у самого края болота сдвинулся, рассыпаясь, песок. Что-то зашевелилось там, отчаянно барахтаясь, стараясь выбраться из надоевшего плена к воздуху, багровому исчезающему свету, свободе. Родившееся существо ещё облепляли кожистые плёнки яйца, задние конечности вязли в глубине, но существо извивалось, размахивая миниатюрными ручками, билось… разлепило один золотистый глаз, впервые увидав мир, затем – второй, и наконец выдралось наружу и неуклюже поползло по песку, волоча за собой смятую скорлупку, бывшую прежде его вселенной.
   По всему пригорку, сухому, насквозь прогретому за день, творилось то же самое. Братья и сёстры родившегося взрыхлили поверхность холма. Одни ползли куда-то, подчиняясь инстинкту, другие уже стояли на ногах, смешно раскачиваясь, не умея опереться на ненужный пока хвост. А из песка появлялись всё новые, рвущиеся к жизни существа.
   Родившийся подполз к воде, ткнулся носом в её нечувствительную плоть. Вода понравилась, но откуда-то он знал, что в воду ему нельзя. Пока нельзя. Детёныш пополз вдоль воды и здесь, на мокром песке, наткнулся на улитку. Сама ли она выползла на берег, или её оставила отошедшая вода, детёныша не заботило – он сразу понял, что надо делать. Он перевернул улитку, даже не успев удивиться, как ловко справились с работой пятипалые, с далеко отстоящим мизинцем, руки, и куснул мягкое тело. Улитка пыталась спрятаться в раковине, но детёныш мгновенно, словно всегда этим занимался, разгрыз раковину и принялся за еду.
   Другой детёныш, точно такой же, мокрый, с налипшим на хвост и лапы песком, подобрался к найденной улитке. Первый недовольно забил ногами, отгоняя соперника, но неожиданно всем существом осознал, что новенький – его брат, и почувствовал, как нестерпимо тому хочется добраться до улитки и попробовать, что это такое. Детёныш подвинулся, пропуская брата, вдвоём они живо разделались с остатками улитки, отползли от воды и растянулись на песке.
   Солнце спустилось, быстро начало темнеть. Исчезающая красная полоса заката не грела, не грели и звёзды, раскрывшие свои глаза. Песок остывал. Детёныш чувствовал, что начинает проваливаться в небытие, подобное тому, которое он испытывал, лёжа в яйце. Он ещё видел, слышал, осязал, но конечности и хвост не подчинялись ему. Детёныш лежал, тараща глаза в сгущающуюся темноту, не видя ничего, кроме звёзд на небе. Но потом две звезды, красных и пристальных, оказались внизу. Они двигались, и их сопровождал лёгкий шорох и фырканье. Кто-то возился в темноте, постепенно приближаясь к детёнышу. Вот он остановился совсем рядом, там, где лежал брат. Брат пискнул, потом детёныш услышал хруст, чавканье и понял, что «пришедший ночью» ест их также, как они ели улиток.
   Глаза придвинулись вплотную, детёныш ощутил чужое дыхание и прикосновение волосков, ощупывающих его. Улитка могла хотя бы прятаться в хрупкую раковину, он же не мог ничего. Ночная прохлада сковала крошечное тельце и не давала пошевелиться.
   Детёныша коснулся мокрый нос, но в это мгновение от болота, откуда прежде доносился лишь нескончаемый лягушачий концерт, прилетел низкий рокочущий рёв, и кто-то двинулся к берегу, тяжело ступая и поднимая при движении волну. Ночной хищник замер, отпрыгнул в сторону – красные звёзды описали дугу – и исчез.
   Детёныш не испугался и не обрадовался. В его теле осталось слишком мало тепла. Он засыпал. И уже засыпая, всем существом почувствовал, как волной нарастает вокруг нечто могучее, не голос даже, а хор, говорящий сам с собой, сам себя спрашивающий и сам себе отвечающий. Но сил понять, что это, уже не было.
   Утром солнце согрело песок и пробудило к жизни застывшего детёныша. Сперва он лежал неподвижно, лишь часто дышал, дёргая тонким горлом, затем взорвался суматошными движениями. Рывком поднялся на ноги – впервые в жизни! – шагнул раза два, остановился. Перед ним валялся бесформенный серый клочок, а из него торчала крохотная рука с зажатыми в кулачок пальцами. То, что осталось от брата. Секунду детёныш стоял неподвижно, потом раскачиваясь, побежал дальше. Вечер был ещё так не скоро, а внизу в просвеченной лучами тёплой воде, ползали улитки.
   Но вечер всё же пришёл. На багровую землю легли чёрные тени, солнце, коснувшись горизонта, погасло. Холодел воздух, остывал песок, и детёныша охватила вялая усталость. Беспокойство, овладевшее им при наступлении темноты, сменилось безразличием. Один страх тлел внутри: скоро придёт сверкающий глазами, и на этот раз ничто не остановит его, – это была даже не мысль, а лишь обречённое представление.
   Однако, ночной хищник медлил. Тьма сгустилась, от болота потянуло пахучей сыростью. Прохлада сковала тельце детёныша, но его брюшко было плотно набито едой – и это немного согревало его; так что сознание не ускользало окончательно, и когда вновь в бескрайних просторах, ещё неведомых детёнышу, родилась могучая музыка, сотканная из множества голосов, детёныш понял, что это не сон, это на самом деле кто-то говорит, радуется и негодует, удивляется и получает ответы, живёт, не желая признавать смерти, приходящей после заката.
   И детёныш присоединился к ночному хору, послав в пространство своё первое беспомощное «почему?». Он не ждал ответа, но ответ пришёл.
   – Спи, малыш, – сказали ему. – Ты ещё мал, но ты вырастешь. Мы ждём тебя. А страшный с красными глазами больше не появится – мы не пустим его…
   Ночь набирала силу, и успокоившийся детёныш подчинился приказу, уснул, свернувшись клубком в ямке, полной пустых скорлупок.
   Третий день жизни был наполнен событиями. Детёныш испещрил следами весь берег, разузнал великое множество вещей. На дальнем склоне холма он нашёл траву. Она оказалась вкусной, но слишком жёсткой. Зато та трава, что росла в воде, понравилась ему необычайно. Кроме того, в воде плавали серебристые рыбёшки и шустрые головастики. Детёныш хотел поймать одного – головастики казались ужасно вкусными, – но тот скрылся в глубине, а детёныш, кинувшись следом, нахлебался от неожиданности воды. Потом он обнаружил, что умеет плавать, и снова погнался за головастиками. Другие детёныши тоже плавали и тоже гоняли головастиков, но неожиданно из глубины метнулась плоская тень – и у детёныша стало одним братом меньше.
   Детёныш торопливо выбрался на берег. Ему казалось, что сейчас в тёмной воде мигнут два красных глаза, и на песок вылезет ночной страх.
   Впрочем, через минуту детёныш успокоился и словно забыл о недавней трагедии. Он поймал стрекозу, но та ударила ему по глазам жёсткими радужными крыльями, вырвалась и улетела. Детёныш побежал за ней следом, перевалил через горушку и здесь наткнулся на большую ящерицу. Ящерица была вдвое больше его, она раскорячилась на земле, не мигая рассматривала детёныша и медленно распахивала широкую пасть.
   Хотя ящерица ничем не напоминала ночного убийцу, на секунду детёнышем овладел ужас. Ящерица могла запросто заглотить его целиком. Детёныш сдавленно пискнул и издал громкую как крик мысль:
   – Меня нельзя есть!.. Уходи!
   Ящерица судорожно зевнула и побрела прочь, чертя по песку длинным хвостом. Детёныш понял, что большой зверь подчинился его крику, что он теперь может ходить за ящерицей и дёргать её за лапы, а она не тронет его. От сознания своей власти у него закружилась голова, он побежал вперёд, не разбирая пути, быстро переставляя окрепшие ноги и подняв для равновесия хвост.
   Остановился он, наткнувшись на живую гору. Это живое превосходило всё, что встретилось ему за три дня. Но почему-то у детёныша не было страха, одно лишь любопытство. Детёныш подбежал ближе, и навстречу ему опустилась огромная ладонь, каждый палец которой был больше всего детёныша. Детёныш живо вскарабкался на эту ладонь, его подняло на неизмеримую высоту к золотистым озёрам глаз. Детёныш ощутил снисходительную усмешку, доброту, лёгкое удивление, идущее от великана.
   – Вот ты какой, – сказали ему. – Не уходи далеко, там ты пропадёшь.
   Тогда, слившись с этим огромным, детёныш сделал своё главное открытие – осознал себя.
   – Это я! – закричал он, подпрыгивая. – Я! Я живой! Я ел траву и улиток, а меня никто не съел! Я могу бегать, я дрался со стрекозой, я приказал ящерице, и она послушалась. Это же я! Меня зовут Зау!
* * *
   Проходили дни, Зау рос. Он привык не спать по ночам, а замерев, слушать беседу великанов, – это было огромным удовольствием, хотя он почти ничего не понимал. Самому говорить ещё не хватало сил: задав вопрос, Зау почти сразу проваливался в небытие. Но всё же Зау многому научился. Он узнал, что добрые великаны – это такие же существа, как и он сам, что когда он вырастет, он тоже станет огромным и сильным. Он выяснил, что зубастая рыба никогда не выплывает на мелководье. А потом увидел, как пришёл взрослый и, взбаламутив воду и перетоптав половину улиток, поймал рыбу и съел её на глазах у восхищённых братьев Зау.
   Теперь стало безопасно плавать по всему болоту, можно было нырять, разгоняя ряску и путаясь в толстых стеблях кувшинок. Можно было доставать улиток с самой глубины, ловить мальков и головастиков.
   Впрочем, улиток, головастиков и мелких рыбёшек осталось гораздо меньше, чем вначале, и приходилось порой повозиться, чтобы раздобыть себе обед. К тому же, Зау подрос и ему уже не хватало обычных трёх-четырёх улиток. Всё чаще малыши жаловались по ночам беседующим взрослым, что они голодны.
   И вот однажды на берегу вновь появился взрослый великан и принёс улитку. Такой огромной улитки никто из братьев Зау не видывал. Завёрнутая спиралью раковина казалась целым холмом, а длинные щупальца улитки свисали до земли, даже когда взрослый поднял улитку на вытянутых руках.
   Зау вместе со всеми подбежал к расколотой раковине и стал есть упругое серое мясо. Давно он так не пировал. Но радость была омрачена неожиданным открытием. Он вдруг заметил, как мало осталось их на берегу. Некоторые, самые нетерпеливые, ушли в дальние заросли, где было много травы и мелкой живности, но где попадались звери, не понимавшие или не слушавшие приказов, поэтому оттуда почти никто не возвращался. Многие братья Зау уродились слабее остальных, а потом не сумели выправиться. Они чахли и умирали один за другим. Но самый большой урон нанёс ночной страх.
   Зау знал: того, кто приходит ночью, зовут молочником. Когда холод заставляет засыпать живущих, один лишь молочник не подчиняется ему и выходит на охоту. Ещё дважды с момента рождения Зау молочник ухитрялся преодолеть ловушки, поставленные взрослыми, и устроить на берегу побоище.
   К тому времени Зау настолько подрос, что мог, хоть и недолго, двигаться ночью. Правда, через несколько секунд непослушные конечности замирали, и Зау засыпал так крепко, что не слышал ночных разговоров, которые любил больше всего на свете. Поэтому запас энергии Зау берёг, чтобы лёжа в полной неподвижности, беседовать с маленькими и взрослыми, далёкими и близкими братьями. Многого в разноголосом хоре он не понимал, многое забывал к утру, но приходила новая ночь, и Зау снова учился.
   Однако, когда молочник пришёл в четвёртый раз, Зау, хотя мысли его были далеко, вскочил и побежал. Он не знал, что запаса дневной силы хватит ему лишь на десять шагов, а молочник видит в темноте и неутомим в беге. Просто крошечное тельце не желало быть съеденным, и Зау спасался. Сослепу он влетел в воду, а молочник, которому хватало добычи на берегу, не полез за ним.
   Сидя по горло в воде, Зау обнаружил, что вода остывает гораздо медленнее песка. В тёплой воде способность двигаться не покидала его, и Зау на ночь стал забираться в воду. Другие малыши последовали за ним, но потом случилась очень холодная ночь, вода на мелководье выстыла, и несколько братьев утонуло.
   Такие холодные ночи почему-то стали повторяться всё чаще. Зелень на берегу стояла скучная, не было молодых побегов. Выросли и пропали головастики. Если бы не помощь взрослых, в береговой колонии начался бы голод. Взрослые, беседуя между собой, называли случившееся бедствие «зимой». Самих взрослых зима не пугала, у них было что-то под названием «дом», в котором было тепло даже зимой. Взрослые строили дом из деревьев, и Зау тоже решил построить дом. Насобирал палок и воткнул их во влажный песок. Бегать между торчащими палками было очень интересно, но от ночного холода они не помогали.
   Зима не нравилась всем. Ящерицы скрылись между камней, глупые мокрокожие зарылись в ил и не всплывали даже, чтобы глотнуть воздуха. Одни молочники любили зиму. Это было их время.
   То, что молочник не один, что их много, потрясло Зау до глубины души. Когда ночью он услышал тяжёлый удар, а потом резкий незнакомый визг, он не подумал о молочнике. Молочник ходит в тишине, лишь пофыркивание выдаёт его. Утром Зау побежал смотреть, что произошло за холмом, где стояли западни, настороженные взрослыми.
   Застряв в узком проходе, оставленном в ограде, лежал незнакомый зверь. Он был невелик, лишь немного больше изрядно подросшего Зау, но вид зверя был чудовищно отвратителен: вытянутое тело покрывали какие-то нити, словно убитый успел прорасти небывалой травой или покрыться мерзкой чёрной плесенью. Хвост, слишком длинный и тонкий, чтобы помогать при ходьбе, тянулся нелепым червяком. В раскрытой пасти белели длинные тонкие зубы, а глаза, так страшно сверкавшие во тьме, теперь были почти неразличимы. Зау никогда не видел молочника, но сразу понял, что это он и есть. Только молочник мог быть столь беспредельно гадок. Длинные нити на кончике морды – ведь это они касались Зау в первую ночь его жизни! – обвисли, в ноздрях запеклась густая кровь. Молочник был мёртв, раздавлен упавшим сверху толстым куском бревна.
   Зау, охваченный неожиданной радостью, начал подпрыгивать, раскачиваясь и размахивая руками.
   – Молочник умер! Большая деревяшка упала и убила молочника! Никто больше не придёт ночью, никогда не раздастся шорох, красные глаза больше не засветятся! Молочник умер!..
   Услышав мысли Зау, со всего берега сбежались остальные детёныши. Они смотрели, раскачивались на хвостах, подпрыгивали и пели:
   – Умер молочник!..
   Но потом пришёл взрослый, веткой брезгливо отшвырнул раздавленный труп и начал приводить ловушку в порядок.
   – Молочник умер! – закричал ему Зау. – Больше не надо бояться!
   – Нет, малыш, – ответил взрослый… – Этот умер, но есть другие. Вам ещё рано жить самим.
   – Другие? – переспросил Зау. – Ещё молочник?.. Много молочников?..
   Это не умещалось в голове. Ужас может быть только один, и лишь один может быть молочник. И всё же это была правда. Через несколько ночей молочник пришёл и загрыз одного из братьев. А потом и этот молочник попал в капкан и был раздавлен. Зау смотрел, как взрослый вытаскивает убитого убийцу, и вдруг понял, что больше не может бояться.
   – Когда придёт молочник, – громко подумал он, – я возьму большую деревяшку и убью его. Я прямо сейчас возьму деревяшку, найду молочника и убью его.
   Взрослый опустил на землю чурбан и сказал, не глядя на малышей, копошащихся у его ног:
   – Эти молочники ещё молодые, они недавно родились, у них мало опыта. Поэтому они так часто попадаются. Но если вы встретитесь со старым молочником, деревяшка не поможет.
   – Он большой, как ты? – спросил кто-то.
   – Он маленький, но вам лучше с ним не встречаться.
   Зау понуро пошёл к берегу.
   Снова потянулась невесёлая зимняя жизнь. Но всё же Зау разыскал палку поувесистей и клал теперь её рядом с собой, чтобы ударить молочника, когда тот придёт за ним.
   Через несколько дней пошёл дождь. Такого дождя на памяти Зау ещё не было. Струи воды впивались в землю, разбрызгивали песок, секли траву, сшибали с веток старые листья. Случись подобное полгода назад, когда Зау только родился, он был бы убит – с такой силой падала с неба вода. Зато сразу после дождя отовсюду полезла трава, деревья украсились свежими побегами. Зима кончилась. Не только днём стало тепло, но и после заката Зау мог долго бродить по берегу. Правда, он почти не видел в темноте, но и просто осознавать себя хозяином собственного тела было приятно. К тому же он мог теперь сколько угодно беседовать по ночам – и Зау непрерывно учился, узнавая тысячи новых вещей.
   Почти ничего из того, о чём говорили взрослые, Зау не встречал, но образы, возникавшие в голове, были столь подробны, что Зау казалось, будто он знает всё о мире, раскинувшимся за пределами болота и песчаного пляжика. Этот мир манил и отпугивал одновременно. Но Зау догадывался, что скоро желание видеть и делать пересилит страх.
   С приходом весны молочник стал появляться реже, но Зау всё равно таскал с собой палку и часто, воинственно взвизгивая, врубался с нею в камыши, круша их направо и налево и представляя, что вместо смирных растений перед ним злобный молочник. Однако, когда молочник пришёл на самом деле, палка оказалась забытой.
   Красные глаза просверлили темноту, обдав Зау волной ужаса. Но прежде чем молочник кинулся на него, Зау прыгнул сам. Он понимал, что бежать некуда, и на этот раз смерть не обойдёт его стороной. Челюсти Зау, привыкшие дробить ракушки и перемалывать стебли, сомкнулись на холке не ожидавшего нападения хищника. Молочник издал скрежещущий визг, зубы его полоснули Зау по руке. Целой рукой Зау судорожно искал палку, но её не было, а сила убывала, движения становились всё слабее, медленнее. Острые как осколок раковины, резцы молочника вновь рванули по пальцам, но Зау не почувствовал боли. Расход энергии был слишком велик, Зау засыпал в самый неподходящий для этого момент. Он не чувствовал, как кривые когти дерут чешуйки на его животе, как извивается и верещит зажатый молочник. Последняя мысль, с которой Зау провалился в темноту, была: «Только бы не разжать зубы…»
   Зау очнулся позже обычного, когда берег уже бурлил. Вокруг Зау толпились братья, а рядом на песке валялся задушенный молочник. Молочника подцепили на палку – она лежала совсем близко! – и потащили к границе участка. Зау поплёлся следом. Искалеченная рука безвольно висела, мышцы были разорваны, два пальца словно сострижены начисто. Самое печальное, что молочник отгрыз мизинец, и Зау, глядя на болтающуюся руку, подумал, что больше он ничего не сможет ею схватить.
   Пришёл взрослый, забрал дохлого молочника, потом принёс комок битума и помазал раны Зау. Услышав смятение в мыслях детёныша, сказал:
   – Ты храбрый и сильный. А с рукой ничего страшного не случилось. Ты молодой, рука заживёт. К осени вырастут новые пальцы.
   Боли Зау почти не чувствовал, и хотя облепленная смолой рука мешала ему, вскоре он уже носился по песку вместе со всеми. Хотя беготня больше не приносила радости. Если прежде от кромки воды до зарослей, отгороженных заборами и рядами ловушек, Зау добирался больше получаса, то теперь покрывал это расстояние за пару минут. Днём проходы в ограде были открыты, но Зау лишь однажды, на третий день своей жизни, выбрался наружу, сам не заметив этого. Теперь он частенько околачивался возле зарослей, не смея углубиться в них, но и не имея сил отойти. Эта странная игра – ходить взад-вперёд через ворота – отнимала у него всё больше времени.
   Другие подростки вовсю бегали в заросли, с каждым днём уходили всё дальше и дальше. Возвращались возбуждённые, обменивались впечатлениями. Некоторые не возвращались, и Зау не мог понять: погибли они или просто остались там жить, не захотев вернуться.
   Сам Зау боялся уходить. Воспоминание о зубах молочника мучило его. Он понимал, что с одной рукой в лесу делать нечего. Сначала надо дождаться, чтобы выросли новые пальцы.
   И вот, когда эти мысли окончательно определились, Зау решился и ушёл. Кусты сомкнулись за его спиной, но он не остановился, не повернул назад, а продолжал идти, кося в разные стороны любопытными глазами, боясь и ожидая нового.
   Кустарник сменился лесом, туи и тяжёлые ели закрывали небо, лишь с полян можно было увидеть голубой простор, в котором на страшной высоте парил владыка воздуха – беззубый птеродонт. Вниз он спуститься не мог, каждый сучок опасно грозил его нежным крыльям, поэтому лес был отдан птицам. Эти смешные летуны перепархивали в дерева на дерево, наполняя воздух хриплыми криками.
   Мрачный хвойный лес сменился светлым лиственным. Здесь было гораздо больше птиц, а внизу встречались не только безмозглые мокрокожие, но и настоящие звери: змеи, ящерицы, дикие двуногие зверушки, удивительно похожие на самого Зау, но бессмысленные и пугливые. Зау вначале решил, что это его пропавшие братья, и радостно кинулся к ним, но зверушки, услышав его мысли, в панике умчались. На бегу они громко щебетали и пересвистывались.
   Двуногие очень понравились Зау, но догнать их он не смог. Тогда Зау спрятался в кустах, а когда двуногие вернулись, он приказал им стоять. Потом он попытался заставить их маршировать строем, но умения приказывать всем сразу у него на хватило, двуногие снова разбежались и больше уже не вернулись.
   На полянах, заросших кустарником и высокой сочной травой, паслись другие звери. Они были столь колоссальны, что Зау на всякий случай, обходил поляны стороной, опасаясь, что его раздавят, не со зла, а просто не заметив.
   А потом он наблюдал, как один из этих гигантов был повержен хищником, ворвавшимся на поляну. Хищник тоже передвигался на двух ногах, и Зау даже не стал прятаться, до того зверь был похож на взрослых его племени. Хотя настоящий взрослый едва достал бы ему до плеча, а руки пожирателя были такими же беспомощными, как у щебечущей мелкоты, да и безлобая голова оказалась лишь придатком к пасти. Зау, замерев следил, как чудовище раздирает сбитого великана на части. Но через несколько минут ошеломление прошло, Зау расслышал самодовольное ворчание, заменявшее хищнику мысли, и понял, что тот хоть и огромен, но глуп и не опасен. Из памяти эхом ночных уроков всплыло название зверя: тарбозавр. Зау подумал, что можно было бы отнять у тарбозавра добычу, приказав ему уйти, но не решился, догадываясь, что тот может и не разобрать приказа.
   Зау развернулся и побежал через лес, громкой мыслью предупреждая всех, что идёт пусть маленький, но настоящий хозяин. Ни зубастый тарбозавр, ни толстолапая эупаркерия не посмеют тронуть того, кто умеет говорить, а древним глухим хищникам не справиться с ним. Мокрокожий стегоцефал, что порой встречается на болотах, не сможет его проглотить, и широкоротая рыба уже не смотрит на Зау, как на добычу. Он вырос, он большой, никто не страшен ему.
   «А молочник? – кольнула мысль, но Зау отогнал её. – Сейчас день, молочник прячется в потайных норах, а если он вылезет оттуда, Зау снова задушит его.»
   Впереди раздался громкий треск расщепляемой древесины. Зау кинулся на звук. Несколько неосмысленных гигантов, натужно упираясь, ломали деревья, другие – четвероногие, зацепляя брёвна изогнутыми рогами, волокли их куда-то. Всё это было абсолютно ненужно им, и в воздухе, казалось, висело удивление, излучаемое работниками. Но Зау прекрасно знал, что заставляет их трудиться. Где-то рядом находились его взрослые собратья, их приказы и выполняли большие, но неразумные звери.
   Зау миновал взрытую изуродованную полосу, где проводилась ломка леса, и по краю широкой дороги поскакал смотреть, для чего нужно столько стволов.
   Заросли кончились, Зау увидел окаймлённый осокой песчаный пляж, поверхность воды, знакомо блестящую под лучами солнца. Но сходство этим и ограничивалось, потому что вместо небольшой болотистой лужи перед Зау расстилался огромный водный простор. Противоположного берега было не видно, ветер, разбежавшись над водой, вспенивал волны с крутыми гребешками.
   По всему берегу шла работа. Рогатые монстры, распахивая песок, заталкивали стволы в воду. Там их поджидали взрослые братья Зау. Они отгоняли всплывшие брёвна и что-то складывали из них в воде. Несколько пленных тарбозавров заколачивали в дно сваи. Зау восхитился, глядя, как лупят они безмозглыми башками по дереву, словно пытаясь нанести смертельный удар упавшей на землю жертве. А чтобы первый же удар не разбил тупую морду вдребезги, зубастая пасть каждого хищника защищена здоровенной дубовой нашлёпкой. Зау взвизгнул от восторга, глядя на работу живых кувалд. Он не знал, что строится здесь, – дом или ещё что-нибудь интересное, его просто переполняла радость и желание быть вместе со всеми.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →