Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Ни один лист бумаги невозможно сложить пополам больше семи раз.

Еще   [X]

 0 

Люди солнца (Шервуд Том)

Томас Локк, бывший простой моряк и корабельный плотник, а ныне дворянин и хозяин огромного имения Шервуд, решает прочно обосноваться в своем новом доме с семьей и друзьями. Но судьба уже готовит Томасу новые испытания: его лучшему другу Бенсону грозит неотвратимая смертная казнь, а на далеком Востоке, из темницы дворца Аббасидов, освобожден враг и соперник Томаса, которому поручено найти Локка и выведать у него тайну джинна, который когда-то якобы помог сбежать из дворца и самому Томасу Локку и всем его матросам.

Год издания: 2011

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Люди солнца» также читают:

Предпросмотр книги «Люди солнца»

Люди солнца

   Томас Локк, бывший простой моряк и корабельный плотник, а ныне дворянин и хозяин огромного имения Шервуд, решает прочно обосноваться в своем новом доме с семьей и друзьями. Но судьба уже готовит Томасу новые испытания: его лучшему другу Бенсону грозит неотвратимая смертная казнь, а на далеком Востоке, из темницы дворца Аббасидов, освобожден враг и соперник Томаса, которому поручено найти Локка и выведать у него тайну джинна, который когда-то якобы помог сбежать из дворца и самому Томасу Локку и всем его матросам.
   «Люди Солнца» - заключительная, шестая книга из уже полюбившегося российским читателям цикла романов популярного писателя Владимира Ковалевского (Том Шервуд) о жизни и необыкновенных приключениях мастера Томаса Локка Лея, плотника и моряка из Бристоля, и его друзей.


Том Шервуд «Люди солнца»

Жизнь моя неизбежно истает,
И тогда полечу не спеша,
И увижу вдруг, как прорастает
В мир небесный земная душа.

Сколько в небе ночном ярких точек!
Сколько мрака и света в судьбе!
Охрани, Боже, мой огонёчек.
Он с Земли тихо светит Тебе.

Пролог

   Девушка отвернула с себя заменявший ей одеяло пыльный пласт войлока, тихо села на толстой и грубой доске самодельного одра. Страшная тайна прикоснулась к ней, сделав вчерашний день чёрным. Она в тот ужасный час предавалась сладкому, тайному занятию: играла в куклы. Казалось бы, какой хороший был день! У колодца не было очереди, и она быстро набрала два бочонка воды. Быстро привезла тележку с этими бочонками в нижний этаж дома своей тётки, – единственной родственницы и, после смерти родителей – опекунши по завещанию. Старательно и проворно прополоскала отстиранное ещё утром бельё, побросала его в корзину, отнесла на чердак, развесила на потемневших от времени верёвках и получила этот сладкий час. Тётка разносила отстиранное и отглаженное бельё в дома заказчиков и вернуться должна была только к обеду. Вытянув из-под кровати свой милый, привычный, с детства оставшийся сундучок, Милишка подняла крышку и достала с любовью и тщанием сшитые ещё мамочкой тряпичные куклы. Сине-белый, в коротком плащике, принц-рыцарь, мечом которому, а точнее сказать – шпагой служила большая парусная игла с обломанным ушком. Розово-белая девушка с волосами из жёлтой скатертной бахромы. Красный кот с разными ушами. И коричневый, плотный, с серой шляпой, разбойник. Впрочем, в зависимости от случая, разбойник превращался иногда то в рыбака, то в мельника, то в лесоруба. Неизменными оставались лишь хорошо вооружённый принц и незнакомая ему, а потому загадочная для него девушка, живущая за рекой, – добрая, тихая.
   Втащив сундучок под большой круглый стол и поставив его на бок, Милишка быстро соорудила из него дом с настоящей дверью, в котором жила девушка, и реку из синего куска ткани, на другом берегу которой находились рыцарь-принц и коричневый крепыш, не решивший пока, кто он сегодня такой.
   Юная прачка не знала ещё, что шаги, послышавшиеся за дверью, и приглушённые, невнятно бормочущие голоса навсегда отрежут её от тайных, милых, незатейливых приключений.
   Здесь, под столом, было волнующе-загадочное пространство, которое создавала большая свисающая вкруг скатерть. И вот, заслышав шаги и испугавшись обнаружения своей тайны, девушка быстро сдёрнула вниз завёрнутый на столешницу край скатерти – и превратила сладкую загадочность в спасительную укромность.
   – И-и-и не понимаю, – раздался недовольный голос тётки.
   Клацнула пружинная ручка двери. Каблуки башмаков, гулко стукнувшие на пороге, покатились уже приглушённо: пришедшие ступили на вязаную дорожку.
   Тяжёлые шаги грузной тётки остановились у стула. Передние ножки его дёрнулись и исчезли из-под стола. А кто-то второй прошёл к дивану и медленно сел.
   – Не понимаю, какая мне может грозить беда, – снова подала голос тётка.
   – Ужасная, – послышался немолодой надтреснутый голос, который всех, кто сидел, затаив дыхание, под столом, сразу же напугал. – Неотвратимая и быстрая, если только не принять меры.
   – Господин, не знаю, как вас там! Не говорите загадками!
   – Охотно перейду к ясности, – сказал гость и скрипнул пружиной дивана. – Я совершенно случайно узнал, что вы купили доходный домик, двухэтажный, с прачечной на первом этаже, почти в центре Бристоля.
   – Да, купила. Открыто и честно, с торгов!
   – А-хха… Но сумму вы внесли не всю. Недостающие тридцать пять фунтов принесли только на следующий день.
   – И что же?! Ну не хватило наличных с собой, это бывает!
   – Но меня привлекла та сумма, которую вы внесли сразу. И фамилия как будто ваша была мне знакома… Я взялся расспрашивать – и вот чудо! Вспомнил!
   – Да что такое можно обо мне расспросить?! Я порядочная прачка, об этом две улицы знают!
   – О не-ет. Прачка-то, оказывается, не вы. А племянница ваша приёмная, Милиния. Всю работу за вас делает, с утра до вечера не разгибая спины. И не знает милая девушка, что сама-то она благородной крови, а также очень богата.
   В комнате повисла гнетущая тишина.
   – Хорошо, что не возражаете. Потому что безсмысленно спорить. Сумма, которую вы заплатили за дом с прачечной – точно та, которую вы должны отдать племяннице по достижению ею шестнадцати лет. Че-рез-три-дня! Согласно надёжному и безупречно составленному завещанию.
   – Да откуда вам это знать? – не выдержала и подала голос тётка. – Не было никакого завещания!
   – О конечно, конечно. Поручитель, хранивший второй экземпляр, отправился в какое-то предприятие на корабле, обломки которого нашли после шторма. С ним исчез и лист, извещающий Милинию, что она является наследницей родительского капитала. Прошло несколько лет, вы ждали. И вот подвернулся такой крепкий, такой каменный, такой доходный домик с устроенным в нём так хорошо вам знакомым прачечным делом. Ну как не купить?! Сытая и роскошная жизнь на весь остаток отведённых вам лет! А вместо богатой племянницы – безплатная работница. Послушная, кроткая. Большая редкость – не правда ли – такой добрый характер. И личико пре-прелестное, я специально смотрел. Но вот беда. Беда! Именно та, с упоминания о которой я и начал наш разговор. Один экземпляр завещания сохранился!
   Снова повисла напряжённая тишина.
   – Откуда известно? – угрюмо спросила тётка.
   – А я – нотариус! Да-да-да-да. Тот самый, который добротно и безупречно запечатлел последнюю волю её умирающего отца. Тот самый, одно слово которого приведёт вас к аресту, нищете и позору.
   – Вы… Хотите за своё молчание… Получить от меня этот домик?
   – О не-ет! Домик останется вам. Владейте! Но я за уничтожение такого опасного для вас документа хочу получить от вас… девушку.
   – К-ка-ак?!
   – Очень просто. Хочу жениться.
   – Не совсем, не совсем понимаю…
   – Что не понять-то в таком до смешного простом деле! Через три дня Милинии исполняется шестнадцать лет. Я на законном основании отведу её к священнику и он совершит положенный акт. И – я, почти старик, и откровенно нехороший собой, получу в безраздельное владение юную красавицу, благородную, кроткую. А вы получите дом с прачечной и уже упомянутую мной сытость.
   – Так-так-так… Дело, действительно, нехитрое, и согласиться на него можно. Но как убедить Милинию сказать при священнике, что она идёт замуж за вас, почти старика, по доброй воле?
   – Это уж совсем просто. Сегодня вы отправите её ко мне на службу. Скажем, кухаркой. После первой же ночи, проведённой в моём доме, ей придётся за меня выйти.
   Тётка помолчала, тяжело дыша. Встала со стула. Грубо сказала:
   – Согласна! Но немедленно, как только она войдёт в ваш дом, я должна получить первый экземпляр завещания.
   – Вы хотите учить старого нотариуса, как делаются дела?! Я вам отдам бумагу, а вы через полчаса приведёте констебля и заберёте девушку? Нет, уважаемая. Документ вы получите только в день бракосочетания. Вечером, скажем, часов в семь.
   – Что ж. Согласна. Идёмте, покажете, куда я должна привести Милишку.
   Они вышли. Снова клацнула пружинная ручка. Милиния отпустила закушенную губу. Вытерла слёзы. Всмотрелась в расплывающуюся фигурку рыцаря-принца. О, если бы на земле было возможно чудо, и любимая кукла могла защитить! О, если бы мог защитить тот, кто жил наверху, в чердачной каморке! Но тот, в каморке, был настолько ей мил и дорог, что она ни за что не смогла бы открыть ему свою беду и искать помощи у него – восторженного волшебного мастера. Слабого, голодного, изломанного нуждой. Нет, рассчитывать можно было лишь на себя.
   И уже в первую ночь в чужом доме Милиния сражалась за себя в полном одиночестве, и, в отличие от принца, у неё не было даже иглы. Лихорадочно вцепившись в дверную ручку, она стояла, до боли сжав пальцы, и не позволяла открыть дверь. Хилый нотариус, по-стариковски, с одышкой хрипя, толкал и толкал потемневшие от времени доски, а Милиния, чувствуя его налегания на дверь, от омерзения билась в колком ознобе, как будто прикасались непосредственно к ней.
   К следующей ночи, когда в доме уснули слуги и владелец его вновь подступил к вожделенной двери, она добыла вполне действенный инструмент: одну доску из спального одра, которую вставила между ручкой и плинтусом противоположной стены.
   Толстый войлок, которым она укрывалась, дарил уютное и достаточное тепло. Но не спалось ей в этом уюте. И просыпалась она задолго до нежеланного рассвета. И шептала, прилипая к подушке мокрой от слёз щекой:
   – Спасите меня! Кто-нибудь, ну хоть кто-нибудь, спасите меня!
   О, он был в её судьбе – лучик помощи, и заключался в далёкой, очень далёкой жизни неведомого ей замка «Шервуд», в одном его маленьком жителе – вздорном, нахальном, – и в одиноком музыканте, беспомощном, бедном. И встретиться и соединиться, чтобы донести до неё этот лучик, если учитывать многообразие непредсказуемостей человеческого муравейника, именуемого «город», эти двое вряд ли могли. Но лучший способ насмешить судьбу – это попытаться угадать её намерения.

Глава 1
Двери Любека

   Я сердечно попрощался с Дамиром. Громила в куртке с рукавами из медвежьей шкуры так же обнял его, кивнул головой, обвязанной цветным пиратским платком, влез на кучерское место первой кареты и отвязал вожжи.
   Свежие кони легко катили пять тяжёлых экипажей. Позади осталась кузница при въезде в Бристоль, впереди ждал пробуждённый к жизни замок имения «Шервуд». Когда до него осталось не больше четверти часа пути, я попросил Бэнсона остановить карету, вышел, отвязал привязанную к запяткам лошадь и помчался верхом предупредить находящихся в замке о приезде большой компании спасённых из плимутского рабства детей.

Знакомство

   – Не спите? – я поднял в знак приветствия руку. – Что-то случилось?
   – Ничего заметного, мистер Том, всё в порядке! – радостно ответил Готлиб. – Не спим оттого, что совсем недавно вернулись! Сделали с Робертсоном ночной рейд по окрестностям замка, на случай обнаружения ночных костров тех, кто не знает ещё, что в замке объявился хозяин.
   Я благодарно кивнул. Потом, в огненно-пляшущем полумраке залы, попытался рассмотреть неясно темнеющую груду вещей, сваленных у противоположной стены.
   – Там тюки с паклей, – обернулся к этой стене Готлиб, – два воза в порту было выставлено на продажу, мягкие шерстяные обрезки, очень удобная набивка для матрасов, так что забрали всю. Комплект рваных парусов, Робертсон купил за гроши – вместо простыней хотим на тюфяках расстелить, очень приятно пахнут морем. Ещё овса десяток мешков – чтоб у лошадей запас имелся, ну и для себя – пяток корзин снеди.
   – Часа нет ещё, мистер Том, как из рейда вернулись, – шагнул вперёд Робертсон, – вот присели вина немного выпить, перед тем, как спать завалиться.
   Готлиб, оправив одежду, туже затянул широкий походный пояс.
   – А вы, мистер Том, здесь с делом? – спросил он, оглядываясь на лежащее на краю длинного стола оружие. – Приказания будут?
   – Будут приказания, братцы, – ответил я, подходя к камину и протягивая к огню озябшие руки. – Гости к нам едут. Пятеро серьёзных людей, и с ними дети – тридцать два человечка. Спасли из рабства в Плимуте. Нужно будет их накормить и уложить спать.
   – Здесь? – уточнил Носатый, набрасывая на плечи длинный и тёплый войлочный плащ.
   – Здесь, – кивнул я. – Единственное помещение, где тепло.
   – Не единственное, – потирая заспанное лицо, возразил Носатый. – В конюшне я тоже нагрел.
   Мы с Робертсоном и Готлибом рассмеялись.
   – Я – за стенку, к печам – сообщил Робертсон, быстрым шагом направляясь к двери, ведущей во внутренний двор. – Запалю все сразу, угля-то мы привезли восемь бочек.
   – Значит, первым делом – еду распаковать, – сам себе проговорил Готлиб, направляясь к корзинам.
   – Свечи есть? – спросил я у Носатого.
   – Как не быть, мистер Том! Есть свечи.
   – Давай.
   К тому времени, когда вошёл посланный встретить гостей Готлиб, помещение зала преобразилось. Вдоль всего стола, в середине, протянулась линия зажжённых свечей. Второй линией были расставлены блюда с ветчиной, сыром и хлебом. У дальнего края стола полукругом расположились имеющиеся стулья – для взрослых гостей, и там же среди снеди посверкивали тёмной зеленью бутылки с вином. В огромном старинном камине гулко ревел разведённый старательным Носатым огонь.
   За дверями послышались стук и топот копыт. В зале уже было не просто тепло, а жарко, и я, в тонкой белой рубахе, не набрасывая ни плаща, ни камзола, подошёл и распахнул дверь.
   Тотчас внутрь мимо меня стали поспешно входить незнакомые люди, потянулись заспанные, всклокоченные, утомлённые долгим путешествием дети. Отправив Носатого устроить в конюшне чужих лошадей, я вернулся, зябко вздрагивая, в залу.
   Неподалёку от входа, обернувшись лицом ко мне, стояли прибывшие взрослые. Я подошёл, встал напротив.
   – Барон Шервуд, владелец этого замка, – громко проговорил Готлиб.
   По очереди делая короткий шаг, прибывшие совершали поклон и представлялись. Я, так же кланяясь, машинально называл своё имя, не запоминая имён приехавших: внимание моё было отдано столпившимся у стены малышам. Кое-кто из них метнулся было к огню камина, но тихое слово самого старшего из них, – лет четырнадцати-пятнадцати, крепкого, беловолосого, с широкими скулами, – в один миг вернуло всех в примолкшую, выжидающую, блестящую настороженными глазёнками стайку.
   – Смит, – последним глухо сказал массивный человек с лицом, закрытым до глаз чёрной повязкой и только по медвежьим рукавам его куртки я понял, что это Бэнсон.
   Ответив на поклон, я, обращаясь к старшему из детей, сказал, указывая на камин:
   – Если хотят, пусть погреются.
   Он благодарно кивнул, глянул на своих, и стайка быстро переместилась к огню.
   – Это – сказал детям, указывая на меня, один из гостей, – мистер Том, владелец дома, приютившего нас.
   Столпившиеся у камина метнули в меня торопливые взгляды.
   – Это – продолжил говорящий уже для меня, указывая на белоголового и широкоскулого паренька, – Дэйл. Он старший.
   – А я знаю мистера Тома! – вдруг послышался тонкий голосок Ксанфии. – Он сказал, что нас бить не будет!
   – Это правда, – ответил я дрогнувшим голосом. – Никто никого не будет бить в этом доме.
   – Ни за что? – выкрикнул новый голосок из стайки – дерзкий, весёлый.
   – Ни за что, – твёрдо ответил я.
   – Нойс!! – вдруг взревел Дэйл, но было поздно.
   Маленький огненно-рыжий мальчишка метнулся к столу, схватил какое-то блюдо, приподнял – и грохнул его об пол. Затем подскочил ко мне и остановился, задрав голову и заглядывая в глаза.
   Я рассмеялся и спрятал руки за спину.
   – Обратите внимание! – громко произнёс тот, кто представил меня. – Мистер Том – хозяин своего слова. Сказал, что бить никого не будут – и вот – так и есть. Но! – он поднял вверх палец. – Если мистер Том скажет, что за подобное озорство он отправит озорника назад к Слику – будьте уверены, он это сделает.
   – Ой-ой! – послышался из стайки испуганный девичий голосок.
   Рыжий мальчишка, втянув голову в плечи, направился было к своим, но Дэйл шагнул вперёд, грозно взглянул – и Нойс, лихо крутнувшись на одной ножке, развернулся и бросился подбирать разлетевшиеся черепки.
   Один из мальчишек в это время вдруг шагнул от камина к стене и присел, охватив руками живот. Дэйл, заметив это подошёл, наклонился и что-то спросил. Затем он направился ко мне и, подойдя, негромко спросил:
   – Мистер Том, где здесь гальюн?
   – Во дворе, – ответил я, указывая на противоположную дверь. – Вправо наискосок.
   – Шышок! – Дэйл повернулся к мальчишке и поманил его за собой.
   Они быстро скрылись за дверью.
   – Ну, братцы, – громко спросил я у оставшихся, – чего больше хотите – погреться или поесть?
   – Пое-есть! – запищали стразу несколько голосов.
   – В таком случае – не торопясь, маленьких усаживаем первыми – устраиваемся за столом.
   Рыжий Нойс метнулся к столу, словно увидевший мышку котёнок, но в это время в залу вошёл Дэйл. Нойс тут же вернулся, схватил за руку одного из своих и с демонстративной заботой повёл к столу.
   – Чарли, – от двери сказал ему Дэйл. – Смотри у меня!
   Рыжий в ответ недоумённо выпучил глаза и сделался ещё заботливее. Я с удивлением заметил, что он ведёт за руку маленького человечка с вполне взрослым лицом, из тех, кого называют лилипутами. А следом за ними шагал ещё один взрослый, – низкий, согнутый, с широким покатым горбом. Поспешно семенили две девочки, ведя под руку высокого, может быть, даже выше Дэйла, подростка с добродушно-глуповатым лицом. Узкие глазки его радостно смотрели на выставленную на столе снедь.
   – Джентльмены! – обратился я к взрослым, переговаривающимся с Готлибом и пришедшим из печной комнаты Робертсоном. – Прошу…
   Следуя приглашающему жесту моей руки, все чинно расселись на стульях.
   Звякнули столовые приборы. Звучно хлопнула пробка.
   – А нам вина не нальют? – послышался негромкий скрипучий голос.
   – Гобо, – прошипел Дэйл. – Люди ещё сами не выпили!
   – И потом, – наставительно заметил Носатый, – дети вина не пьют.
   – Вообще-то мои пьют, – глухо кашлянув, сказал Дэйл. – Когда очень устанут или когда холодно. Немного, пару бутылок на всех.
   – Да, – заметила сидящая рядом с ним Ксанфия. – От вина тепло!
   – Ну, – произнёс берущий вторую бутылку Носатый, – как хозяин распорядится.
   Немедленно десятки глаз выжидательно уставились на меня.
   – Дэйл, – сказал я, указывая взглядом на стоящую у стены наполовину опустевшую корзину с бутылками. – Возьми, сколько решишь нужным, и налей своим. Маленьким, наверное, поменьше. А вот Гобо можно побольше.
   – И Баллину побольше, и Баллину! – подпрыгнул на лавке Чарли Нойс. – До невозможности смешная морда у него, когда он вина выпьет!
   – Чарли! – с досадой проговорил Дэйл. – Мы в гостях! Не позорь нас перед людьми!
   – А что я такого сделал?! – завизжал и привстал с лавки Чарли.
   – Сиди! Ешь! – рявкнул Дэйл и, виновато взглянув в сторону взрослых, сказал: – Извините. У него характер такой.
   – Чафли хо-офый, – подтвердила с набитым ртом Ксанфия.
   Хлопнув дверью, вбежал, потирая с холода руки, Шышок. Втиснулся между своих, что-то торопливо зашептал оказавшимся рядом. Очевидно, что-то такое важное, отчего те даже перестали жевать.
   Утолив голод, малыши принялись по одному выбираться из-за стола. Они направлялись к камину и там, вертясь у огня, о чём-то переговаривались. Я кивнул Дэйлу, и вместе мы подошли к отделённому от общего зала ширмами будуару, где недавно устраивались Алис, Эвелин и Анна-Луиза.
   – Мы все, – как бы совещаясь, сказал я мальчишке, – устроимся на мешках с паклей. А девочек нужно уложить отдельно. Вот здесь, на кроватях.
   – Почему девочек – отдельно? – непонимающе взглянул на меня Дэйл. – Всегда мы все спали вместе.
   – Ну как же, братец. Обязательно отдельно.
   – Но почему?
   – Люди, Дэйл, делятся на мужчин и женщин.
   – Это я знаю, мистер Том. Я ведь не Тёха. – Он взглянул в сторону мерно жующего узкоглазого крепыша. – В смысле, не дурачок.
   – Ну тогда должен знать и то, что женщины… Они – особенные.
   – Чем же?!
   – Они наполняют мир… Как бы тебе сказать… красотой и теплом. Поэтому к ним нужно относится с внимательностью и заботой. – И твёрдо добавил: – Приехавшие сегодня девочки устроятся на ночь здесь, за ширмами.
   Дэйл, выражая примирительное согласие, пожал плечами и, обернувшись, громко позвал:
   – Ксанфия! Омелия, Грэта, Файна! Идите сюда!
   И, когда маленькая компания собралась возле нас, он, указав жестом, сказал:
   – Мистер Том решил, что вы будете спать отдельно. Вот здесь.
   Ксанфия, поудобнее перехватив свой маленький костыль, шагнула и посмотрела за ширму. И вдруг, восторженно завизжав, устремилась в будуар.
   – Ковры! – звонко выкрикнула она оттуда. – Коврики! Разноцветные одеяла!
   Остальные три немедленно устремились за ней, и до нас долетели звуки возни и восторженные восклицания.
   – Вот так, – сообщил я удивлённо взирающему Дэйлу. – И, кроме того, что нужно сделать ещё кое-что.
   – Что? – с готовностью спросил Дэйл.
   Не пускаясь в объяснения, я подозвал Носатого и спросил:
   – Здесь имеется какой-нибудь большой чан? Чтобы человек мог влезть в него?
   – Зачем влезать в чан, мистер Том?
   – Чтобы вымыться!
   – Ах, да! Они же с дороги… Да, мистер Том, такая посудина у нас только одна. Дубовое корыто с низкими стенками. Большое, в нём даже взрослый поместится. Но…
   – Что – «но»?
   – Мы из него лошадей поим.
   – Другого нет?
   – Нет.
   – Тогда возьми Робертсона, притащите это корыто сюда, ополосните кипятком и наполните горячей водой. Да побыстрее, пока девочки не уснули.
   – Я им сейчас скажу, – двинулся было за ширму Дэйл.
   Я остановил его и тихо спросил:
   – Ты разве не знаешь, что к женщинам нужно входить, только постучав и дождавшись приглашения?
   – Это ещё почему? – недоумённо уставился на меня Дэйл.
   – Я же тебе говорил, – мягко пояснил я. – Они – особенные.
   Снова пожав плечами, Дэйл стукнул в деревянную кромку ширмы и громко позвал:
   – Грэта!
   Тотчас в проёме ширм показалась худая, долговязая девчушка с острым носиком и маленькими бесцветными глазками.
   – Грэта, сейчас принесут большую лохань и горячую воду. Будете мыться. Последи там за маленькими!
   Грэта, кивнув, скрылась, и за ширмами раскатилась новая волна визгов и восклицаний.
   – Где конюшня? – спросил меня Дэйл. – Пойду помогу лохань притащить.
   – Выйдешь в большую дверь, – показал я ему, – и направо. Там ваши кареты, увидишь.
   Дэйл ушёл. Я же, отметив, что над огнём в камине уже подвешены два больших котла, решил подойти к сидящим за столом взрослым, но вдруг обратил внимание, что никого из мальчишек возле камина нет. Более того, их не было и в самом зале. Я быстро прошёл к двери, ведущей во внутренний двор. Раскрыл. Никого. Вдруг послышались приглушённые голоса. Пройдя к соседствующей с залом печной комнате, я заглянул внутрь. Вся мальчишечья мелюзга, и карлик Баллин, и горбун Гобо, и вечно улыбающийся увалень Тёха сгрудились здесь, возле раскрытой печной дверцы.
   – Говорил же вам, что этот чёрный камень – горит! – раздался ликующий голос Шышка.
   – Это – уголь! – ответили ему, – а не какой-то там чёрный камень. Ты что, в порту в Плимуте угля ни разу не видел?
   – Как не видеть. Видел! Но не видел, чтобы он так горел!
   – Отчего ж ему не гореть, – произнёс я, входя. – Уголь – это то же дерево. Только такое, которое пролежало в земле тыщу веков. Теперь вот его откопали, и оно горит в печке.
   – Дерево? – недоверчиво переспросил кто-то, доставая кусок угля из бочки.
   Вдруг наши голоса перекрыл отчаянный вопль. Все быстро повернулись к дальней печи. Там, зажав ладонь подмышкой, приплясывал рыжий Чарли.
   – Кочерга-а! – вопил он. – Обжёгся-а-а!
   – Зачем же ты, плут, схватил горячую кочергу?! – спросил я, быстро направляясь к нему.
   – Чёрная-а! Хотел пошутить, Шышка измаза-ать!
   – Ну и чего теперь ты орёшь? – вдруг строго спросил один из мальчишек. – Сам виноват. Беги, сунь руку в холодную воду!
   Чарли, подвывая, выбежал во двор. Вошёл, придержав не успевшую захлопнуться за ним дверь, Робертсон.
   – За горячую дверцу схватился? – спросил он, кивая вслед убежавшему Нойсу.
   – Нет, – ответил я. – За кочергу.
   – Осторожнее надо, – назидательно произнёс Робертсон. – Пока кочергой во всех трёх печах поработаешь – она здорово раскалится.
   – А как ею в печах работают? – немедленно спросил кто-то.
   – А вот смотрите, – кивнул Робертсон, поднимая кочергу и подходя к печи.
   Он отпахнул дверцу и широким движением отправил кочергу внутрь. В ту же секунду из дверцы вылетел шевелящийся рой искр, а в топке ухнуло и загудело. Мальчишки восторженно завопили. А Робертсон, разровняв алые угли, отступил от печи, кивком приглашая посмотреть. Все (и я в том числе) стали по очереди подходить к печи и заглядывать внутрь алого гудящего чрева. Там, над багровым ковром раскалённых углей плясал и свивался в прозрачные снопики рыжий огонь. Лицо окатывал нестерпимый жар. Резко пахло кислым запахом сгорающего угля.
   Робертсон в это время гремел железом возле остальных печей. Но вот он вернулся (мальчишки поспешно и почтительно расступились перед ним), снял крышку с угольной бочки, достал из неё лопату с сильно укороченной ручкой и, с шумом поддевая уголь, принялся вбрасывать его в топку. Огонь в печи притих, но через мгновение снова стал гудеть, набирая силу.
   Закрыв дверцу, Робертсон откатил бочку к следующей печи. Но бросать уголь в топку почему-то не спешил. Выпрямившись, он весело взглянул на мальчишек и спросил:
   – Кто, джентльмены, желает попробовать?
   – Чарли, конечно, первым схватил бы лопату, – торопливо произнёс подросток с весьма приятным лицом, – но я думаю – пусть первым попробуют Баллин и Гобо. Потому что они самые старшие.
   – Да! Правильно! – загалдели мальчишки, расступаясь перед шагнувшим вперёд маленьким горбуном.
   Я отошёл к двери. Оглянулся – и, поймав себя на неожиданной мысли, не сдержал улыбки. Вот ведь, я – взрослый человек и довольно видел серьёзного в жизни. Но как же хочется схватить эту короткую лопату и побросать звенящий уголь в алую, гудящую печь!
   Я немного постоял на холоде, глядя в тёмное звёздное небо. За дверью печного помещения слышались азартные голоса. Из глубины двора, из темноты, долетали плаксивые проклятия остужающего обожжённую руку Чарли. Над головой мелькнула безшумная тень. Кто это? Сова? Через несколько мгновений где-то вверху, на кромке стены раздалось: «У-ггу!» Нет, филин.
   – Это что же, кроме меня в замке ещё есть хозяин? – спросил я в его адрес, приветливо улыбаясь.
   О как я был прав в своей догадке, совершенно, впрочем, не осознавая в то миг эту свою правоту!..
   Холод охватывал медленно, но неотступно. Зябко вздрогнув, я поспешил в каминный зал.
   И, едва войдя, я не сдержал умилённой улыбки: за ширмами звенел ручеёк таких восторженных голосков, писков и восклицаний, что, казалось, никакое сердце не смогло бы остаться равнодушным.
   – Ещё ковшичек! – перекрывал льющиеся из-за ширмы восторги голосок Ксанфии. – И ещё ковшичек!
   – Довольно тебе! – назидательно ответствовали ей. – Мальчишкам не хватит!
   – Грэта! – крикнул от камина раскрасневшийся Дэйл. – Не жалей воды! Для мальчишек мы ещё два котла греем.
   Вдруг за ширмой раздался надсадный кашель, заглушённый отчаянно-звонким смехом.
   – Глупая Грэта! – колокольчиком заливалась Ксанфия. – Ты разве не знаешь, что это мыло! Его не едят!
   – Бюе-е-е-е!! – отчаянно отвечала невидимая Грэта.
   Я, растянув рот в широкой улыбке, шагнул к взрослым, устраивающимся на поле, сложенном из тюков пакли и накрытым старым латаным парусом, и меня встретили такими же безмолвными, полными сорадования улыбками.

Зов ремесла

   Слишком взволнованный всеми этими событиями для того, чтобы уснуть я, накинув на плечи длинный, до пят, войлочный плащ Носатого, бродил по залитым лунным светом дворикам замка и тёмным, гулким, пустым цейхгаузам. Поднимался на плоские кромки хорошо сохранившихся замковых стен. Осторожно поднимался по угрожающе поскрипывающим деревянным маршам внутри угловых башен. Смотрел сквозь узкие бойницы на безмолвные каменные переплёты Шервудского замка. Останавливаясь, бормотал:
   – Ну что, старина! Как тебе новые постояльцы? Давай, просыпайся, старик. Будем жить!
   В каминный зал вернулся, когда уже рассвело.
   Мальчишек в нём никого, кроме Дэйла, не было, и, поскольку не было и Робертсона, стало понятным, что все они кормят углём застенные печи. Всклокоченный, заспанный, неподражаемо деловитый Дэйл отдавал распоряжения снующим возле стола девочкам.
   – Омелия! – хрипловатым со сна голосом выговаривал он, – Грэта! Сыр нужно выложить на два блюда, чтобы всем к одному не тянуться. Файна! Ветчину режь крупными кусками! Или ты птичек кормить собралась? Ксанфия! Бокалы для вина – только взрослым!
   Белолицая, с ярко-алыми пятнами румянца на щеках Омелия, с гримасой преувеличенного старания выпучив и без того круглые глазки, прижимая к груди стопку тарелок, на ходу сделала утрированный, дурашливый книксен. Угловатая, долговязая Грэта, на голове которой белел какой-то старушечий кружевной чепец, встревожено вздёрнула острый носик:
   – Дэйл, Дэйл! – торопливо выталкивая из себя слова, заспешила она. – Блюдо! Для сыра! Только одно!
   – Значит, вторую часть сыра выложи горкой прямо на стол!
   Тут Дэйл, взглянув на звук хлопнувшей двери, быстро направился ко мне, издалека протягивая руку. Но его опередил Носатый, бросившийся с радостным криком к найденному-таки своему войлочному плащу. Я сбросил тяжёлый балахон с плеч, протянул Носатому. Кивнул Дэйлу. Спросил:
   – Где гости?
   – У конюшни, – чётко доложил он, – закладывают кареты.
   – Уже собираются уезжать? Что же Бэн… Что же они мне ничего не сказали?
   – Они даже есть не станут! – сообщил мне вслед Дэйл, – сказали, что позавтракают на корабле!
   Возле конюшен стояли уже заложенные кареты. Я подошёл к человеку в маске, спросил:
   – Отчего такая спешка?
   – Мы заберём часть детей, – ответил мне Бэнсон. – Тех, у кого отыскались дом и родители. Нужно успеть отвезти их. А времени очень мало.
   – Деньги? – мгновение подумав, спросил я его. – Люди? Адмиралтейство?
   – Оружие, деньги, – всё есть. Люди… Случайного человека в это дело не возьмёшь, пусть он даже отличный боец. А вот знакомство в адмиралтействе – это может быть очень полезным. Сэр Коривль ещё на своём месте?
   – И он, и Луис. Визу на отход из порта для любого корабля получишь в ту же минуту, как войдёшь в кабинет. Если Луис будет отсутствовать по какому-нибудь поручению, то сэру Коривлю нужно сказать…
   – Я помню.
   За чёрным закрывающим лицо платком угадывалась лёгкая улыбка.
   – Пора, – сказал подошедший к нам спутник Бэнсона. – Через два часа мы должны быть в порту.
   Спустя пять минут пространство вокруг карет было наполнено шумом, суетой, прощальными восклицаниями. С некоторым удивлением я отметил, что Дэйл стоит в стороне, и лицо у него недоброе.
   Кареты отъехали. Девочки тайком утирали слёзки. Узкоглазый и добродушный увалень Тёха словно заводной махал длинной и широкой, как лопата, ладонью. Украдкой о чём-то шептались Баллин, Чарли и оскалившийся в кривой ухмылке горбун.
   – Мистер Том, – вдруг произнёс кто-то тихим голосом.
   Я обернулся. Дэйл, ещё более понизив голос, сказал:
   – Есть неприятное дело. Мне нужно остаться со своими наедине. А они ведь сейчас бросятся за стол. Не могли бы вы громко сказать, что сейчас будете заливать одну из печей, и что будет грохот и пар? Тогда все побегут не за стол, а к печам.
   – Сейчас сделаю, – ответил я, не пускаясь в расспросы, и Дэйл отошёл.
   – Джентльмены! – деланно бодрым голосом произнёс я, обращаясь к столпившимся возле конюшни мальчишкам. – Сегодня здорово потеплело, видите, снег за ночь растаял. И в зале отменно тепло. Поэтому сейчас Робертсон зальёт одну печь. Будет грохот и пар. Кто желает посмотреть – это можно.
   Азартная стая мгновенно унеслась на внутренний дворик, к печам. Удивлённый Робертсон подошёл ко мне. Я пояснил:
   – Дэйл попросил. Зачем – сам не знаю. Пойдём, со стороны глянем.
   Мы тоже пришли во внутренний двор. Остановились перед плотно прикрытой дверью печного помещения.
   – Никакого грохота с паром, – вполголоса заметил Робертсон. – Тишина.
   Через пару минут дверь открылась. Из печного помещения торопливо вышел съёжившийся, потирающий затылок Чарли Нойс, и следом за ним – карлик Баллин. Взгляд у Баллина был унылым. Они, неуверенно кивнув нам, торопливо скрылись за дверью каминного зала. Следом за ними просеменил чем-то опечаленный горбун Гобо. И, один за другим, поспешно и молча, словно муравьиная цепочка, в двери каминного зала протопали все остальные мальчишки. Последним вышел Дэйл. В руке у него была чья-то курточка, собранная в узел. Дэйл протянул этот узел мне. Заглянув в него, я увидел пару складных ножей, короткий цилиндр подзорной трубы, трубку и тючок табаку, часы с длинной цепью, костяной футляр с портняжными иглами, несколько серебряных пуговиц, пистолет, шпору и три кошелька.
   – Кареты далеко не отъехали, – угрюмо произнёс Дэйл. – Если дадите лошадь, я доскачу. Ведь это надо вернуть.
   – Это что же, – озадаченно спросил я, доставая и вывешивая на руке пистолет, – они за пару минут…
   – Простите их, мистер Том. Их работа – ловко чистить карманы. Не удержались…
   – Хорошо, Дэйл. Оседлай любую лошадь в конюшне и скачи за каретами. А ты, Робертсон, принеси воды и залей одну печь.
   – Для чего? – непонимающе спросил Робертсон.
   – Что непонятного? – бросил ему уходящий от нас Дэйл. – Чтобы мистер Том не оказался вруном.
   Он скрылся за дверью. Робертсон, со вздохом взглянув на меня, произнёс:
   – Кажется, закончилась у нас спокойная жизнь.
   И ушёл к печам, бормоча на ходу:
   – Ну, пираты…

Нежданные хлопоты

   – Добавлять перестану – она сама и погаснет. А лить воду – колосники попортим.
   – Разумно, – ответил я. – Сама пусть погаснет. А Дэйл-то парень толковый!
   – О-хо-хо, – лишь вздохнул Робертсон, закрывая дверцу.
   – Да, дружище, – сказал я ему. – Закончилась у нас спокойная жизнь. Но выбора нет, сам понимаешь. У детишек – ни жилья, ни родителей. А здесь – пятьсот человек поселить можно. Может быть, судьба мне этот замок для того и подарила, чтобы я малышей приютил.
   – Смотря каких малышей, мистер Том. Крокодильцев! Им возрасту, кажется, от восьми до четырнадцати?
   – Да. Только Дэйлу пятнадцать.
   – Год-два, и вырастут крокодилы!
   – У тебя какое-то предложение или ты без всякой цели болтаешь?
   Робертсон взглянул на меня. Широко улыбнулся.
   – Болтаю, мистер Том! Всегда так, пока с утра не поем – настроение скверное!
   – В чём же дело? Идём поедим.
   Когда я открыл дверь в каминный зал, облепившие стол «крокодильцы» как по команде перестали жевать и уставили на меня поблёскивающие глазёнки.
   – Хорошего аппетита! – сказал я им, и на маленьких лицах появились улыбки.
   – Говорю же вам – бить не будет! – радостно прозвенела Ксанфия, и тут же воскликнула: – Брюс, что же ты сделал!
   Я быстро нашёл взглядом того, к кому обращалась безхитростная девчушка. Лобастый, коротко остриженный мальчуган лет двенадцати держал в руке безнадёжно испорченную двузубую вилку. Один зубец её он согнул под прямым углом к ручке, и второй – так же, но в другую сторону.
   – В-вот! – гордо показал он всем нам. – Придумал!
   – И для чего это? – хрипловато поинтересовался горбун.
   – А в-вот! – торжественно пояснил Брюс.
   Он взял со стола кусок сыра, нанизал его на один зубец, снова протянул руку, взял кусок ветчины и оснастил им второй зубец. Затем, слегка поворачивая кисть, стал по очереди откусывать то от одного куска, то от другого.
   – Брюс у нас – придумщик! – гордо сообщила Ксанфия.
   Несколько человек за столом немедленно уткнули зубцы своих вилок в край стола, усиленно отгибая их.
   – Началось, – за спиной у меня прогудел Робертсон. – Так никаких вилок не напасёшься!
   – И что, – полуобернувшись к нему, негромко спросил я. – Запретить?
   – Конечно!
   – Нет, дружище. С этой компанией любое неосторожное слово может стоить репутации. Нет. Мы осмотримся, подождём.
   Скрипнув, открылась большая дверь каминного зала, и в него с улицы шагнул Дэйл. Несколько человек за столом немедленно склонили головы ниже и стали усердно жевать.
   – Всё людям вернул, мистер Том, – сообщил Дэйл.
   – И что люди?
   – Смеялись.
   – Ну, хорошо. Садись, ешь.
   Мы устроились за столом. Освободивший мне место Готлиб сказал:
   – Нужно что-то готовить, мистер Том.
   – В каком смысле?
   – Всё время кормить их сухими кусками? Нужно готовить супы, каши. Думаю, следует привезти сюда миссис Бигль.
   – Да, верно. Сейчас же поеду в Бристоль. Верхом, кажется, часа два будет?
   – Час – рысью, два часа – шагом.
   – Нам тоже нужно туда поехать, – поспешно сообщил Робертсон. – В карете. Еды привезти. Её у нас – на день, не больше.
   – Нет, Робертсон. Вам не нужно ехать. Я в городе пошлю людей, всё закупят и привезут. Вы с Носатым останьтесь здесь, присмотрите. Иначе, вернувшись, замка мы не найдём.
   – Почему?
   Я кивнул на усердно ломающую вилки стаю:
   – Сровняют с землёй.
   Мы ещё не закончили завтрак, когда, алея румянцем, к нам приблизилась робеющая Омелия.
   – Мистер Робертсон, – произнесла она, глядя в пол. – Поставьте, пожалуйста, котёл с водой на огонь.
   – Для чего? – недовольно поинтересовался Робертсон.
   – Посуду хотим вымыть.
   – Прекрасно, – ответил я вместо Робертсона, – что вы берёте на себя заботу о кухне, девочки. Предлагаю вам приготовить ещё и обед.
   – Очень хорошо, мистер Том, – задорно тряхнула кудряшками Омелия. – Мы приготовим обед. Мы умеем!
   Подпрыгивая на одной ножке, она поспешила к подругам.
   – Готлиб! – сказал я, немного подумав. – Поедем вдвоём. Пока я буду снаряжать карету с провиантом, ты постарайся найти и нанять в Бристоле какого-нибудь учителя, из тех, кто умеет обращаться с детьми. Пусть просит любое жалованье! Давай, готовь лошадей.
   Через четверть часа мы уже были в сёдлах.
   На выезде из замка нас ожидало ещё одно неожиданное событие. Впереди, там, где была расположена кузня, деловито топали наши маленькие гости. Не заметив нас, они один за другим скрылись в проломе стены большого цейхгауза.
   – Надо бы посмотреть, – тихо сказал я.
   – Вот разрушенная стена, и вот! – слышался громкий голос Дэйла. – Собираем камни, несём и складываем вот здесь.
   – А зачем? – послышался недовольный голос горбуна.
   – Чтобы потом, когда мистер Том станет восстанавливать стены, было удобно работать.
   – Нет, зачем мы должны это делать?
   – Гобо! Ты вкусно ел сегодня? Ты спал в тепле?
   – Да, ел и спал!
   – Тогда что тебе не понятно? Мистер Том дал нам кров и еду. Разве мы не должны возместить?
   – Я бы, Дэйл, лучше в порту по карманам прошёлся. Это легко, даже с Баллином за плечами. Принёс бы денег мистеру Тому. Сколько там нужно, чтобы возместить кров и еду? Совсем немного. А камни – тяжёлые!
   – Порт теперь далеко, – раздался чей-то уверенный голос.
   – Правильно, Пит. И конец разговорам! – заключил Дэйл. – Все за работу.
   Мы с Готлибом переглянулись. Готлиб восхищённо-недоверчиво покачал головой. Когда мы выбрались из пролома и подошли к лошадям, он сказал:
   – Такого парня, как Дэйл, можно сразу – в команду.
   – Можно, – серьёзно ответил я, поднимаясь в седло. – Дэйл – истинный англичанин.

Счастливая весть

   – Сначала, – делился я соображениями с Готлибом, – нужно узнать, где сейчас Давид. Он лучше нас знает людей в городе и, наверное, сможет кого-то порекомендовать.
   – Это разумно, – ответствовал Готлиб. – Хороший порох от скверного я легко отличу, а вот учителя… Как его распознать, плохой он или хороший?
   Но узнавать, где сейчас находится Давид, нам не пришлось. Мой старый друг, с радостной улыбкой на круглом лице, вышел к нам навстречу, едва мы въехали во внутренний двор особняка.
   – Со вчерашнего вечера тебя жду! – воскликнул он, поглаживая гриву потянувшейся к нему лошади. – Утром к кузнецу съездил – но он как-то странно отмалчивается!
   – Что-то срочное? – спросил я, спускаясь на землю.
   – Срочное, и весьма!
   – Опасное? – торопливо поинтересовался спрыгнувший рядом Готлиб.
   – О, нет. Просто одно очень важное торговое дело.
   – Хорошо, – кивнул я, передавая поводья Готлибу. – Идём в дом. Эвелин там?
   Мы поднялись на второй этаж, вошли в обеденную залу.
   Какое же это счастье, если у тебя есть место, куда ты можешь возвращаться после трудной, а то и кровавой мужской работы! Место, где спокойно, тихо, уютно. Где на привычном месте стоит длинный обеденный стол, а в торце его возвышается стул, на который в твоё отсутствие, следуя негласному уговору, никто никогда не садится. Где стены выкрашены бирюзовым, жёлтым и белым, где цветы в маленьких вазах, где за гранёными стёклами старинного шкафчика смутно зеленеет бутылка с заморским ромом, а рядом с ней так же смутно светятся оранжевые апельсины, и где тебя ждут вот с этой солнечной, тёплой улыбкой.
   – Здравствуй, Эвелин, – сказал я, раскрывая руки для объятия.
   – Здравствуй, милый, – ответила она, и сердце моё дрогнуло.
   «Что-то случилось?»
   Неизменно сдержанная, ревнительница хороших манер, она никогда на людях не говорила мне «милый». Нет, всегда – Том, или Томас. Что-то случилось?
   – Давид, – произнёс я, поворачиваясь к старому торговцу. – Прежде чем сесть и начать говорить о твоём важном деле, давай отправим Готлиба в город. Очень нужно нанять хорошего учителя, и ты, если можешь, порекомендуй нам кого-нибудь.
   Давид сел за стол. Задумался, выпятив губу. Подняв голову, поинтересовался:
   – Сколько лет ребёнку?
   – Двадцать три человека, в возрасте от восьми до пятнадцати.
   – О как! Для такой компании нужен… нужен… – Он торопливо что-то искал в многочисленных объёмных карманах. – … Гювайзен фот Штокс!
   И показал извлечённый на свет небольшой ключ.
   – Затейливый, – оценил ключ вошедший Готлиб. – Скорее – от двери, чем от сундука.
   – От двери, от двери, – закивал довольный Давид. – Если повезёт, то хозяин окажется дома, и замок отпирать не придётся. Если его не будет, слышишь, Готлиб? Тогда войди и оставь записку.
   – Но это хороший учитель? – поинтересовался Готлиб, протягивая руку к ключу.
   – Ещё не знаю. Он недавно появился в Бристоле и снял комнату в моей гостинице. Его знание множества иностранных языков вызвало интерес. Но первые же занятия показали, что вместо того, чтобы заставлять своих подопечных учиться, он с ними непринуждённо болтает. Вместо урока арифметики может повести ученика в лес слушать птиц, а на уроке истории ни с того ни с сего начать декламировать вирши. Но дети любят его, так что он может быть уже нанят.
   – Но это же какой-то сумасшедший учитель! – удивлённо сказал Готлиб. – Вместо арифметики слушать птиц! Для чего же вы посылаете меня к нему?
   – А кто, кроме сумасшедшего, возьмётся учить сразу двадцать человек, да ещё разного возраста?
   – Поезжай, Готлиб, – махнул я рукой. – Достаточно того, что Давиду он оказался интересен. Да, Давид? Если он дал тебе ключ, стало быть, вы в приятелях?
   – Именно так, мой дорогой Томас. А где, кстати, ты обнаружил столь большую компанию неучей?
   – Об этом ещё наговоримся, – решительно заявил Готлиб. – Где живёт этот ваш сумасшедший? Адрес?
   – По адресу не скоро найдёшь, – наморщил лоб Давид. – Там улицу перекопали – кто-то дом строит. Я на бумаге нарисую, как удобней проехать.
   – Бумага и чернила внизу, в мебельном зале, в конторке, – сказала им Эвелин.
   Они направились вниз, а я подошёл к жене, обнял её и опустил лицо в каштановые густые волосы, наполненные сладким, родным ароматом.
   – Двадцать три человека? – шёпотом спросила она меня. – Разного возраста? Ты ограбил какой-то приют?
   – Нет, милая. Меня попросили на время пристроить… как бы это объяснить тебе… воровскую семью. Они были в рабстве в Плимуте. Люди… Друзья Бэнсона привезли их в Бристоль, и я поселил их в нашем замке. Помнишь зал с камином? Вот там.
   – И им нужен учитель?
   – Да. И кухарка.
   – И тебе там нужно быть какое-то время?
   – Да, нужно.
   – Тогда всё превосходно!
   – Что превосходно, моя милая?
   – Я поеду с тобой, и поселюсь в этом старом и тихом замке, и стану учителем и кухаркой.
   – Ты хочешь целыми днями стоять у плиты?..
   – Но согласись, не везти же туда наших Биглей.
   – …И обучать два десятка невоспитанных «кусачих» детишек?
   – Но, Томас… Согласись, что неразумно пренебрегать возможностью приобрести опыт общения с детьми в то время, когда ждёшь своего?
   В первую секунду я не уразумел, о чём она говорит. Слегка отстранился, с непониманием взглянул в её распахнутые, радостные глаза, и только когда Эвелин, взяв мою руку, приложила ладонь к своему животу, горячая, пьянящая волна счастливой догадки качнулась в моей груди.
   – Да правда ли? – растерянно прошептал я, «вслушиваясь» ладонью в тепло её тела.
   – Несомненно, – шёпотом ответила Эвелин. – Уже приходила рекомендованная старушка.
   – И… что?
   – И – там маленький Уильям.
   Присев, я осторожно принял жену на руки, поднял и медленно, вальсируя, заскользил по зале.
   Стены кружились. Оттенки бирюзового и золотого сливались передо мной в колдовскую мозаику. Эвелин, обняв меня и прижавшись, обдавала шею жарким дыханием. Наверное, всего лишь раз я был до такой степени счастлив – в порту, когда при возвращении в Бристоль из нашего первого плавания, Эвелин сказала мне: «Я еду с вами».
   На лестнице послышались тяжёлые шаги шумно отдувающегося Давида. Я медленно поставил Эвелин на ноги, несколько раз торопливо поцеловал её лицо. Прошептал:
   – Постараюсь как можно быстрее обсудить с ним его важное дело – и распрощаюсь.
   – Если б ты знал, – прошептала Эвелин, – как я люблю тебя. Если б ты знал!

Компаньоны

   – Пока вы беседуете, – сказала Эвелин, – мы с миссис Бигль приготовим обед.
   Благодарно поклонившись ей, Давид повернулся ко мне.
   – Томас! – строгим голосом сказал он. – Ты приобрёл большое имение.
   Я, внимательно глядя на него, молча кивнул.
   – Теперь тебе придётся ежегодно платить изрядный налог.
   Я снова кивнул.
   – Ты уже думал, где ты будешь брать деньги?
   – Не понимаю, Давид. Кажется, тебе известно, что деньги у меня есть.
   Давид придвинул ко мне принесённые из конторки перо и бумагу.
   – Посчитай, сказал он, – сколько тебе нужно заплатить за первый год, когда налог для нового владельца уменьшен, и за пару следующих лет, когда он выставлен в полной величине.
   Небрежно махнув пером, я быстро добыл нужную цифру. Вывел – и оторопел.
   – Да-а, – растерянно выдохнул, не поднимая глаз.
   – И далее, – участливо добавил Давид, – запиши, во что тебе станет этот налог за следующие пять лет.
   Я начертал новую цифру. Поднял голову и спросил:
   – Что теперь делать?
   – Зарабатывать!
   – Ты имеешь в виду угольный пласт?
   – Нет, Томас. Уголь – в последнюю очередь. С этим нужно быть предельно осторожным, чтобы ни один чиновник в Лондоне не прознал. Иначе ты получишь налог ещё и на уголь.
   – Чем же зарабатывать?
   – Вот с этим я и пришёл.
   Давид откинулся на спинку стула, поправил шейный платок.
   – Несколько месяцев, – со значением произнёс он, – я вёл переговоры со старейшинами ганзейского братства.
   – Что за братство такое?
   – Союз нескольких крупных городов в Европе. Лет двести назад они устроили гросс-форум в городе Ганза и заключили договор о торговом сотрудничестве. С тех пор ганзейское братство – очень богатая и влиятельная организация. Имеет свои флотилии, рудники в колониях, банковские дома.
   – Они могут принять нас с тобой в этот союз?
   – Детская мысль, Томас! Нам до этого союза – как пешком до Китая! Но оказать услугу, за которую влиятельные ганзейские мудрецы хорошо заплатят, мы можем.
   – Превосходная метафора! – обрадовано воскликнул Давид. – Именно джигу! Только на море.
   – Давид, говори понятней.
   – Изволь. Мне рассказывали о твоей встрече с двумя кораблями возле Магриба. И о том, как Оллиройс устроил им неожиданный танец.
   – Постой, – медленно произнёс я, привстав. – Ты хочешь предложить ганзейцам «Дукат»? В качестве…
   – Гарантии сопровождения их каравана к берегам Индии.
   – Если на караван нападут пираты, – взволнованно продолжил я, – то, пока они подойдут к нему на обычный пушечный выстрел, Оллиройс пустит на дно три или четыре корабля!
   – А если это будет испанская эскадра – скажем, в три корабля и три фелюги?
   Я сел, задумался. Стал размышлять вслух:
   – Если эскадра станет приближаться с одной стороны, то вполне реально справиться и с шестью бортами. Но для этого нужно, чтобы все капитаны торговых судов быстро и точно выполняли сигналы «Дуката». Одновременно все поворачивают и уходят от нападающих. «Дукат» идёт последним и… Да. Пусть даже у нападающих будет восемь бортов – они не успеют приблизиться на стандартный пушечный выстрел, не говоря уже об абордаже.
   – А если нападение произойдёт с двух сторон?
   – То же самое! Нужно, чтобы все купцы быстро выполняли команды Стоуна.
   – Превосходно. Значит, нам остаётся лишь подождать, когда сюда явится Стоун, и обсудить с ним его требования к капитанам купцов.
   – Стоун явится прямо сюда?
   – Да. Он сейчас разыскивает тебя. Я сказал ему, что дело весьма срочное. Через неделю мы должны быть в Гамбурге, а через восемь дней – в Любеке.
   – Для чего так спешно?
   – Видишь ли, Томас, у нас есть шанс сыграть на слухах, летающих вокруг «заговорённого» трёхмачтового англичанина с названьем «Дукат». В ганзейском братстве давно уже нет былого единства. Кто-то стремительно разбогател, вот как, например, ты. А кто-то, более уважаемый и почтенный, не добрался до южных колоний и остался, так сказать, в «бедняках». Если нам удастся договориться о сопровождении каравана, то заинтересованные купцы заплатят нам, как я надеюсь, с каждого участника тысяч по пять фунтов. Разумеется, нужно будет внести гарантийный залог – тысяч по семь за каждый корабль в караване.
   – Семь тысяч – это – наши деньги, которые мы потеряем, если не обеспечим безопасности хотя бы одному купцу?
   – По семь тысяч за каждый корабль.
   – Рискованно.
   – Безусловно, риск есть. Но возьми-ка снова бумагу, и снова сделай расчёты. Если хотя бы пять купцов согласятся участвовать в плавании, то по возвращении их из Индии ты получаешь двадцать пять тысяч фунтов. Я повторю, чтобы ты проникся: двадцать пять тысяч фунтов. Практически ниоткуда! Затем, когда торговым господам станет известно об удачном походе, «Дукат» поведёт уже десяток кораблей, или дюжину. Посчитал прибыль? А теперь прибавь сюда ещё личный торговый доход.
   – Какой личный доход?
   – Думаю, будет разумно, если мы с тобой поучаствуем в караване двумя собственными кораблями: ты – «Фортом», я – «Африкой». Снимаем с них все пушки, весь лишний балласт, и в Индии под ватерлинию грузим их пряностями. По возвращении груз одного корабля принесёт до двенадцати тысяч фунтов.
   – И кроме того, – торопливо добавил я, – на обратном пути мы заберём ещё чёрный жемчуг с Локка!
   – И ещё жемчуг. К тому времени, как ты начнёшь осваивать имение – с тем, чтобы доход перекрывал налоги – твой совокупный бюджет не только не уменьшится, но возрастёт!
   Внизу послышались голоса.
   – Кажется, Энди Стоун приехал, – сказал Давид. – Как удачно.
   Но наверх к нам поднялся не один Стоун. С ним был ещё Оллиройс, а следом поднимались Эвелин и миссис Бигль с дымящимися блюдами.
   Тепло поздоровавшись, мы уселись за дальним краем овального стола.
   – Вот, Давид, – не скрывая облегчения, сказал я, – никто лучше Оллиройса не ответит на твои вопросы о пушечных возможностях «Дуката».
   – А в чём интерес? – придвигая к себе тарелку, с готовностью поинтересовался Оллиройс.
   Давид коротко обрисовал ему положение дел, и канонир обстоятельно рассказал о своих пушках.
   – Ещё вот что, джентльмены, – заявил я, также придвигая к себе тарелку. – Хочу сообщить вам о принятом только что решении.
   Мои гости замолчали и повернули лица в мою сторону.
   – Исходя из того, что плаванье предстоит непростое, и что доход оно обещает изрядный, я решил считать и Оллиройса, и Энди нашими компаньонами. То есть вы, джентльмены, в случае удачного завершения похода получите не своё обычное жалованье, а долю. Скажем, по десять процентов от общей прибыли груза плюс пять процентов от выплат ганзейских купцов.
   Я сделал паузу. Энди и Оллиройс взволнованно переглянулись.
   – По самым скромным предположениям, – задумчиво произнёс Давид, – выходит по две с половиной тысячи фунтов. Можно купить два места в парламенте.
   – Слишком щедрое предложение! – воскликнул Оллиройс.
   – И весьма неожиданное, – сказал Стоун. – В первую минуту даже трудно осмыслить.
   Они посмотрели на Давида. Тот в знак непричастности к моему решению развёл руками. Тут мой взгляд упал на лицо Эвелин, которая помешивала соус в соуснице. В лице её я увидел неясную тень затаённого страдания, и, догадавшись о причине этого страдания, поспешно сказал:
   – И не щедрое, и не слишком, а просто разумное. Всю работу предстоит сделать вам двоим. Ведь сам я останусь здесь, в Бристоле.
   И, увидев, каким счастливым и солнечным в ту же секунду стало лицо Эвелин, невольно улыбнулся.
   – Ну что же, – подытожил Давид. Стало быть, через два дня отправляемся в Любек.
   Когда Эвелин, разливая соус, подошла ко мне, я тихо сказал:
   – Но в Любек мне всё-таки придётся съездить. Это дней десять, не больше.
   Эвелин, склонившись, шепнула:
   – Десять дней разлуки я вытерплю.

Совет

   И как она придавлена, стиснута в косных законах человеческого муравейника. Алле хагель. Я вскоре получил безпощадно твёрдое убеждение в этом, когда, оставив «Дукат» в гавани Гамбурга, мы на лошадях прибыли в Любек.
   Общество, которое я увидел, откровенно меня озадачило. Манеры его участников и скрытый смысл разговоров приводили в полную растерянность! Как привязанный я ходил за Давидом и молча слушал. Среди людей, с которыми он встречался, были такие, чьё состояние не достигало и трети имеющихся у меня денег, но их отношение ко мне было отношением слона к букашке. Я сделал вывод, что для значимости персоны нужны не только деньги. Следовало обладать чем-то ещё, о чём я не имел пока никакого представления.
   В один из дней мы небольшой компанией вышли из гостиницы и направились к кафедрального собору, возле которого находилась главная контора ганзейского братства. Здесь нас догнал поверенный Давида и, приноравливаясь к нашему шагу, не попадая в ногу и подскакивая, быстро заговорил:
   – «За» – пятеро, «против» – четверо.
   – Они сомневаются в нашей способности внести залог? – поинтересовался Давид.
   – О, нет! О ваших финансовых возможностях уже всё известно. Дело в другом.
   – Необъявленный интерес?
   – Именно. Как выяснилось, один из тех, кто сегодня будет принимать решение, имеет родственника в лондонском военном ведомстве, – мы узнали, он влиятельный человек, – и прочные знакомства в адмиралтействах. Располагая информацией о походах английских военных фрегатов, он «подвязывает» к их маршрутам торговые суда. И собирает с торговцев изрядную дань.
   – Таким образом, мы перешли кому-то дорогу?
   – Увы.
   – Только не говори мне, что этот кто-то – гроссмейстер!
   – Прости, Давид. Это именно он.
   – Насколько я знаю, гроссмейстер при голосовании имеет три голоса.
   – Да.
   – И расклад на данный момент – пять против шести.
   – Не в нашу пользу.
   – Что ж. Я, в общем-то, не очень надеялся.
   – Давид! – негромко спросил я его. – Если ты не надеялся, для чего тогда мы тогда к этим ганзейцам идём?
   – Узнаешь вечером, – негромко сказал он в ответ.
   У входа и в вестибюле неподвижно стояли высокого роста лакеи – явно из имеющих военный опыт бывших солдат. Нас встретил распорядитель и, взглянув на висящие над входом в главный зал круглые часы, поклоном и жестом пригласил войти.
   – Точность – вежливость королей, – тихо бросил ему, проходя, поверенный Давида, и распорядитель неприметно улыбнулся.
   Любекский зал ганзейского союза роскошью не блистал. Слева возвышался амфитеатр выставленных в полукруг деревянных стульев. Справа темнел длинный накрытый бордовым полотном стол. За ним девять человек – кто-то, шумно двигая кресло, усаживался, кто-то уже сидел. Давид и поверенный прошли к нижнему ряду стульев, поздоровались с несколькими заранее занявшими места купцами, а мы с Энди и Оллиройсом забрались на самый верх амфитеатра и там сели.
   В зале не было ни пиратов, ни вооружённых наёмников, но на меня напала необъяснимая дрожь. Я впервые ощутил такое состояние. Оно не было страхом. Оно было напряжением непонятной природы. Вот внизу сидят люди, на которых невозможно воздействовать ни оружием, ни личной силой, но от которых зависит принятие очень важного для меня решения. И что будет?
   Но очень скоро от меня отдалились и невнятные голоса что-то обсуждающих купцов, и бормотание Энди и Оллиройса. Солнечное, наполненное теплом и негой видение встало передо мной: мягкая улыбка Эвелин. Какое непостижимое, чудесное событие – у нас будет ребёнок! Живой, настоящий. Он будет на нас смотреть, улыбаться. Разговаривать! Интересно, какого цвета у него будут глаза?..
   Из этого сладкого оцепенения меня вывела наступившая вдруг тишина. Сидевшие за столом вставали и удалялись в соседнюю комнату. Вместе с ними ушёл Давид. Меня удивило, что в комнату эту вели две двери, расположенные вплотную друг к другу. Одна дверь была заметно выше другой.
   Быстро ступая, с озабоченным лицом к нам поднялся поверенный.
   – Всё! – сказал он. – Пошли бросать камни.
   – Какие ещё камни? – спросил его Оллиройс.
   – Так называют шары для голосования. Белые и чёрные. Сейчас вскроют урну, и если в ней окажется больше белых камней – то наше дело одобрено, и Давид выйдет в большую дверь. Если же больше чёрных – то нам откажут, и он появится в малой двери.
   – Странный ритуал, – промолвил Энди.
   – Не странный, – ответил поверенный, – а старинный. Наверное, уже триста лет люди несут сквозь эти двери то радость надежды, то горечь отчаяния.
   Мы невольно посмотрели в сторону этих дверей – и вдруг… Маленькая дверь дрогнула, приоткрылась, и в общую залу вышел Давид. Громкий ропот пронёсся над сидящими на стульях купцами.
   – Всё! – убитым голосом произнёс поверенный. – Ганзейские мудрецы отказались доверить нам свои корабли.
   Давид снизу махнул нам рукой. Мною вдруг овладела холодная, злая досада. Встав, я расправил плечи, высоко поднял голову и, тяжко ступая, пошёл с амфитеатра. Сзади, словно по уговору, так же громко и грозно топали Энди и Оллиройс. Краем глаза я увидел, что открывшие большую дверь ганзейцы стоят и оробело смотрят на нас, не решаясь шагнуть в общую залу.
   Мы вышли на мощёную камнем улицу.
   – Стало быть, напрасно сходили в эту зажравшуюся Европу, – сердито сказал я Давиду.
   – Об этом, Томас, – задумчиво ответствовал он, – мы будем знать не далее как вечером.
   – Но ведь решение уже принято, – с удивлением возразил я ему. – Ганзейцы не доверили нам караван!
   – Мне безразличны эти ганзейцы, – проговорил, отирая лоб и шею платком, шумно дышащий Давид. – Их мнение для нас не имеет хоть сколько-нибудь малой важности.
   – А чьё мнение для нас имеет важность? – спросил я.
   – Мнение тех, кто придёт сегодня в занятые нами апартаменты.
   – Кто из важных людей придёт сегодня в гостиницу, Давид! Значительные персоны, как я понимаю, для серьёзных решений собираются в недоступных простым смертным местах, вот как эта покинутая нами зала.
   – Томас! – задумчиво проговорил Давид. – Если дело обещает большие деньги, значительная персона придёт даже на скотный двор. Давай-ка закупим на вечер хорошей провизии и самого дорогого вина.
   – Давай закупим, Давид. Утолим печаль. Лучше б я эти дни провёл рядом с Эвелин. Что ты так загадочно улыбаешься?
   – По двум причинам, мой дорогой Томас. Первая – это радость за племянницу, которая вышла замуж за надёжного, умеющего любить и очень умного человека. А вторую причину ты сможешь лицезреть сам. В гостинице, вечером. Терпения наберись.

Частный приём

   – Значит так, – с силой потёр ладони Давид. – Управляющему гостиницы денег я дал, так что всех гостей он сам к нам приведёт. Теперь очень важно создать антураж.
   – Что создать? – озадаченно спросил я.
   – Встань в дверях, – вместо ответа попросил Давид.
   Я прошёл к двери, встал повернулся лицом к нему.
   – Представь, – широко развёл руки Давид, – что ты человек, вошедший сюда с важным делом.
   – Ну, представил. И что?
   – В тебе сейчас борются два чувства. А именно – доверия и недоверия к тем, кто находится в комнате. Какое из них побеждает?
   – Давид, не говори загадками. Никто никого во мне не побеждает.
   – А ты себя измени. Стань не собой, а человеком, пришедший к незнакомым людям по делу! Угадай и представь, что он думает, чувствует! Такую способность учёные люди называют «эмпатия», и эта способность очень важна не только в торговых делах.
   – Хорошо, Давид. Я внимательно слушаю.
   – Вот камин.
   – Вижу.
   – Зависит внутреннее состояние гостя от того, горит в нём огонь – или нет?
   – Думаю, да. Если огонь горит – то человеку приятней.
   – Безспорно! Но, оценивая основной факт, не допускай пренебреженья к деталям.
   – Каким же?
   – Гость может не придать особенного значения тому, сколько дров лежит возле камина, но взгляд его это непременно заметит!
   – Так, понятно. Если много дров – это значит…
   – Ну, давай! Думай и говори!
   – Это значит, что мы покупаем дрова, не считаясь с расходами.
   – Так.
   – Ещё – что мы щедро оставим несгоревшие дрова тем, кто снимет комнату после нас.
   – Так.
   – И – что весь этот долгий и холодный вечер мы будем сидеть возле жаркого огня. Потому что нам нравится наша компания, мы дружны, любим жизнь и умеем сделать её благополучной и жаркой даже в зимнюю ночь.
   – Прекрасно. Теперь ты понимаешь, что являет собой один и тот же человек, который, войдя, мельком замечает или три сирых поленца, или же высокую гору дров возле жарко горящего очага!
   – Теперь понимаю.
   – Следуем дальше. Каких людей лучше увидеть гостю, когда он переступает порог? Кабинетных чинуш в застёгнутых на все пуговицы камзолах или всласть пирующих бывалых бойцов, получивших в морских походах славные шрамы? Каким людям гость доверит свой везущий товары корабль?
   – Бывалым бойцам.
   – Стало быть, раздевайтесь до рубах, а то и до пояса, и как-нибудь неброско выложите оружие. Что у нас есть?
   Я молча показал Крысу.
   – Превосходно! – воскликнул Давид. – Вот каким ножичком нужно нарезать окорок, чтобы произвести впечатление!
   – У нас ещё есть две шпаги, – осторожно напомнил Оллиройс, – мушкетон и два пистолета.
   – Весомо, – полез за платком довольный Давид. – Но – вопрос: как быть с арсеналом? Составить шпаги в углу, словно зонты или трости, а мушкетон повесить на стену, чтобы он напоминал комнату отставного боцмана, или же всё оружие строгой линией выложить на отдельно стоящий столик?
   – Понимаю! – воскликнул и бросился действовать Оллиройс.
   – Ну и главное, – прогудел Давид сквозь прижатый к лицу платок.
   Он отёр испарину, прошёл к центру комнаты.
   – Главное, – повторил он. – Куда и как усадить гостя, чтобы он ощутил комфорт и довольство?
   – За наш стол, конечно, – небрежно ответил я.
   – Он не трапезничать пришёл с тобой, Томас! Он пришёл поговорить о деле! А ты, представь, усаживаешь его напротив себя и предлагаешь заняться жеванием окорока!
   – Так что же… Не усаживать же его в сторонке на стуле!
   – Разумеется нет. Но будет разумно, если к торцу нашего обеденного стола будет приставлен ещё один, поменьше. Назовём его «гостевой». И этот гостевой стол должен быть на дюйм или два выше.
   – Чтобы гость не чувствовал себя обделённым от того, что во время разговора мы насыщаемся, а он нет?
   – И это тоже. Но главное – чтобы он чувствовал неосознанное превосходство над нами. Тогда он будет уверен, что умнее и дальновиднее нас, и решение, которое будет принято в результате беседы, больше выгодно ему, нежели нам.
   – Поразительно, – подал голос стягивающий с плеч камзол Энди. – А всего-то – посадить человека чуточку выше себя!
   Оллиройс принёс из своей комнатки снятый с козел лежак, положил его на пол возле обеденного стола, и на него уже поставил второй стол, который оказался теперь выше ровно на два дюйма. Энди Стоун между тем приставил к дальней стене широкую лавку и разложил на ней тускло отсвечивающее в пламени свечей оружие. Я уставил стол закупленной днём снедью, откупорил бутылки. Давид сходил к управляющему гостиницей и принёс небольшой, но явно тяжёлый ящик: механический орган.
   – Люди, – сказал он, заводя пружину, – которым сопутствует удача, неизменно веселы и довольны. Они слушают музыку! Они поют!
   – Давид, – сказал я, готовясь налить вино в дешёвые гостиничные кружки. – Я всё-таки…
   – Нет и нет! – воскликнул он, возмущённо взмахнув рукой. – Прочь посуду убогих и сирых! Достань золочёные бокалы – вон там, в моём сундуке, и приборы серебряные, и накрахмаленные салфетки!
   Шагнув к сундуку, я продолжил:
   – …всё-таки не уверен, что сюда заявится кто-то из важных купцов!
   И в это мгновение раздался осторожный стук в дверь.
   Давид, округлив глаза, молча, жестами приказал – мне – доставать бокалы, Оллиройсу – подложить дров в камин, Стоуну – открыть дверь, а сам запустил диск органа.
   Под мелодичный звон невидимых колокольцев в комнату ступил управляющий гостиницей.
   – Соблаговолю, – ответил Давид. – Приглашайте.
   Управляющий удалился, а мы заняли места за столом.
   – Я и в самом деле здорово проголодался, – признался Оллиройс, протягивая руку к блюду с жареными цыплятами.
   Мы успели налить вино в посверкивающие золотом бокалы и пригубить. Снова раздался стук, и Давид, встав, встретил конфиденциального гостя.
   – Добрый вечер, джентльмены, – произнёс невысокого роста, плотного сложения человек.
   Все обменялись кивками. Давид пригласил гостя сесть, и он устроился на небольшом возвышении, имея по левую руку жарко горящий камин, а по правую – компанию бывалых людей, ужинающих с отменным аппетитом.
   – Не угодно ли снять редингот, – сказал учтиво Давид. – У нас жарко.
   – Благодарю, – сказал гость, – я ненадолго.
   – Отужинать с нами?
   – Благодарствую, нет.
   – Вина?
   – Можно, глоток.
   Оллиройс передал наполненный на две трети бокал.
   Сделав глоток, гость сделал ещё один, закатил глаза, сладко причмокнул и отставил бокал.
   – Мой двоюродный брат, – сказал он, обращаясь к Давиду, – был сегодня в Любекском представительстве Ганзы. У нас имеется торговый корабль. Мы желаем войти в сопровождаемый вами караван. Минуя ганзейцев, в частном порядке.
   – Как называется корабль? – с дальнего края стола поинтересовался Энди.
   – «Бомбей».
   – Удачное название для похода в Индию.
   – Да, – оживился купец. – Мы сделали на нём уже четыре прибыльных похода и с удручением понимаем, что фортуна была к нам добра слишком долго. Эти южные моря так опасны! Что будет, если корабль захватят малабарские пираты, или, предположим, встретится испанский фрегат…
   Он умолк, многозначительно покивав. Сидящий напротив него Давид столь же многозначительно покивал в ответ. Гость распахнул редингот, расстегнул сюртук и жилет. Блеснула вывешенная поперёк сытого пузца массивная золотая цепь карманных часов.
   – Превосходное вино! – сказал он, опустошая бокал.
   Оллиройс передал Давиду бутылку, и тот вновь наполнил опустевший бокал.
   – Но речь не об этом, – снова заговорил купец, сделав большой глоток. – Мы с моим двоюродным братом готовы поучаствовать в караване и по возвращении корабля заплатить вам некоторую сумму от полученных доходов.
   – Не по возвращении корабля, – вежливо поправил его Давид, – а перед отправкой каравана. И не некоторую сумму, а пять тысяч фунтов. Взнос примет Любекский банковский дом. В тот час, когда ваш корабль, благополучно вернувшийся из похода в Индию, войдёт в гавань Гамбурга, ответственный клерк переведёт эту сумму на наш счёт. Точно так же, как если вашего корабля не будет в вернувшемся караване, с нашего счёта на ваш будут переведены семь тысяч фунтов, с возвратом, разумеется, ваших пяти тысяч.
   – О, это, конечно, удобная схема выплат, – согласно кивнул гость, – но вот некоторые обстоятельства…
   – А что такое? – поинтересовался Давид.
   – Видите ли, – пояснил заёрзавший на своём стуле купец, – мы учитываем широко известную репутацию корабля сопровождения, именуемого «Дукат». Мы убежденны в благополучном исходе плавания. И, гоня прочь мысль о риске, мы предполагаем отправить за индийскими пряностями не пустой корабль, а гружёный европейским товаром. Колёса, плуги, ножи для рубки сахарного тростника… В общем, металл. Как понимаете, чтобы закупить этот товар здесь, в Европе… Мы серьёзно потратимся! Так что нельзя ли отложить нашу часть выплаты до окончания реализации привезённых из Индии пряностей, или уменьшить её до, скажем, трёх с половиной тысяч?
   – Минуту назад вы сказали, что убеждены в благополучном исходе плавания. Вы действительно так считаете? – резко спросил его я.
   – О, видите ли… Вообще-то риск в индийских походах всегда велик! – ответствовал гость, повернув раскрасневшееся лицо в мою сторону.
   – Настолько велик, что вы собираетесь загрузить корабль дорогостоящим европейским железом?
   – Простите, мистер Дёдли, – повернулся купец к Давиду. – Кто этот джентльмен?
   – Владелец «Дуката».
   – Ах, вот как! Сам мистер Локк…
   – С вашего позволения – мистер Шервуд.
   – Мистер Шервуд! – рот купца растянулся в неискренней улыбке. – Вы, по слухам, встречались с разбойниками в южных морях…
   – Да, и не раз.
   – Вот видите! – горячо воскликнул купец. – Стало быть, риск преизрядный!
   – Он обеспечивается нашей гарантией в семь тысяч фунтов. Деньги в банковский дом уже внесены.
   – Всего семь тысяч! – воскликнул гость и даже привстал со стула. – Когда средний доход от трюмов, загруженных пряностями, составит шесть тысяч, да ещё почти столько же мы заработаем на железе… В случае неблагоприятного исхода предприятия мы потеряем минимум двенадцать тысяч, а вы обеспечиваете только семь!
   – Вы согласны, – я пристально посмотрел на него, – заплатить непосредственно перед отправлением каравана? И не три с половиной тысячи, а пять? Ответьте без отвлечённых рассуждений, одним словом: «да» или «нет»?
   – Видите ли, мистер Шервуд. Если вы согласитесь принять в залог хотя бы три тысячи восемьсот, ну, в крайнем случае – три тысячи девятьсот… Ведь с кем вам сотрудничать, как не с конфиденциальными лицами? Ганзейский союз-то вам отказал!
   – «Да» или «нет»?!
   – Уверяю вас, если вы примете в счёт мои аргументы… Мистер Дёдли, вы-то должны знать, что торговые договора…
   Встав из-за стола, я твёрдым шагом приблизился, крепко взял гостя за воротник, выволок его, недоумевающего, из-за стола и, протащив к двери, грубо выставил в коридор. Там шли люди, но я, не обратив на них никакого внимания, толчком руки придал рассудительному купцу ускорение, необходимое для скорейшего достижения конца коридора. Проделав это, я плотно притворил дверь и вернулся за стол.
   – Уф! – воскликнул, откидываясь на спинку стула, Давид.
   Олллиройс и Стоун, не сдерживаясь, хохотали.
   – Томас! – перекрикивая их, укоризненно обратился ко мне Давид. – Он всё-таки прав в том, что ганзейские мудрецы сегодня днём нам отказали! А если больше никто не придёт?
   И в ту же секунду раздался уже знакомый осторожный стук в дверь.
   Давид, встав, подошёл и открыл. Управляющий, сообщив о приходе новых посетителей, ретировался, а в комнату ступили двое. Они были довольно молоды, крепкого сложения, в добротной, но весьма простой, без украшений, одежде.
   – Добрый вечер, джентльмены, – сказал один из них, и оба сняли широкополые шляпы.
   На их лицах сохранялся след улыбок, вызванных, очевидно, манёвром нашего первого посетителя.
   – Добрый вечер, – ответил Давид. – Прошу вас, проходите, присаживайтесь.
   – Благодарствуем, – ответил второй пришедший. – Мы на одну минуту.
   – Хотим лишь уточнить, – продолжил его спутник. – Правильно ли нам передали, что сегодня днём владелец корабля «Дукат» с компаньонами предложил членам ганзейского союза охранное сопровождение торгового каравана в Индию и обратно?
   – Совершенно верно, – ответил Давид, повторяя приглашающий жест, направленный в сторону стола.
   – Вы вносите пять тысяч фунтов за корабль, – твёрдо сказал я, – в Любекский банковский дом. Мы вносим гарантийную сумму в семь тысяч за корабль. Расчёты – в момент возвращения кораблей в гавань Гамбурга.
   – Мы согласны, – твёрдо сказал один из пришедших. – Завтра мы принесём в банковский дом двадцать тысяч. Кто будет учитывать вексель?
   – Это буду делать я, – ответил Давид.
   – У вас что же, – четыре корабля? – озадаченно спросил я.
   – Четыре, мессир, – утвердительно ответил второй пришедший. – «Ланселот», «Итальола», «Олимпия» и «Голд гроут».
   – Состояние? – поинтересовался молчавший до этих пор Стоун.
   – Безупречное, – ответил один из кораблевладельцев. – Паруса обновлены. Днища откренгованы и просмолены. В любой день готовы предоставить капитану «Дуката» для осмотра.
   – Энди Стоун, – встал и поклонился Энди. – Капитан «Дуката». К вашим услугам.
   Пришедшие также поклонились в ответ.
   – Не сомневайтесь, мессир Стоун. И корабли исправны, и команды опытные. Мы только пушки с палубы снимем. Чтобы груза взять больше, понимаете?
   – Зачем, – поддержал говорившего его спутник, – в этом плаванье лишний груз? Если пушки «Дуката» таковы, как о них рассказывают…
   – Они таковы, – твёрдо ответил Стоун, посмотрев на Оллиройса.
   Тот важно кивнул.
   – Тогда завтра, в банковском доме…
   – В десять, – сказал Давид.
   – Всего хорошего, господа, – сказал один из посетителей, и они вышли.
   Мы, радостно переглянувшись, сели и выпили по бокалу вина.
   – Всё, – сказал Давид. – Дело сделано. Когда караван вернётся, к нам в Бристоль будет устроено паломничество.
   Через полчаса к нам пришёл ещё один купец, и через час караван имел в своём предполагаемом составе новый корабль – «Святой Георгий».
   – Пять купцов! – радовался слегка опьяневший Давид. – Есть, есть двадцать пять тысяч дохода!
   – Ещё лет десять назад, – задумчиво сказал Стоун, – это были сумасшедшие деньги. А сегодня…
   – Слишком много становится богатых людей! – то ли с негодованием, то ли с восторгом воскликнул Давид. – Обезцениваются деньги!
   – Теперь напьёмся, – азартно пообещал Оллиройс.
   Но от кутежа нам пришлось воздержаться ещё некоторое время. Заявился новый посетитель, – владелец корабля под названьем «Бомбей».
   – Тут уже был, – мрачно сообщил ему я, – один хозяин «Бомбея».
   – Это мой двоюродный брат, – торопливо пояснил визитёр. – Он имеет лишь пятнадцать процентов в пае, следовательно, решений принимать не может. Решения принимаю я!
   – Наши условия, – начал было Давид, но визитёр не дал ему договорить.
   – Я хорошо осведомлён об условиях, – заявил он, – и со всеми согласен. Когда можно прийти в банковский дом?
   – Завтра, после обеда, – сказал Давид. – В три часа.
   – Был очень рад, джентльмены, – сказал купец, откланиваясь. – Очень рад. До завтра. До встречи.
   В эту ночь я засыпал совершенно счастливым человеком. В полудрёме передо мной светилась тёплая улыбка ожидающей меня дома Эвелин.

Глава 2
Таверна Алис

   Вот так, в две недели, соткался из воздуха и был взят к воплощению дикий, фантастический замысел (да благословит Бог моего друга Давида и его мудрую еврейскую голову). Мы убедили здравомыслящих, взрослых людей снять со своих кораблей пушки, удалив всю защиту, с тем, чтобы максимально загрузить товаром и неторопливо пройти мимо испанцев, французов, малабарцев, каперов с патентами на грабёж и безпатентных пиратов! И гарантией успешности этого безумия был мой одинокий, волшебный, купленный за чёрный жемчуг «Дукат».

Поход

   Прохладным, пронизанным серым туманом утром мы спустились по реке из гавани в Бристольский залив. Энди назначил здесь место сбора нашей маленькой эскадры. Выйдя на бак «Дуката», я окинул взглядом дружно ложащиеся в галс корабли. Первой заходила за корму «Дуката» старая знакомая «Африка», за ней, словно привязанный, двигался «Форт». Далее следовали «Святой Георг» и «Бомбей». Европейские компаньоны на кораблях «Ланселот», «Олимпия», «Голд гроут» и «Итальола» должны были присоединиться к каравану после Ла-Манша, следовательно, здесь, в Бристольском заливе, за нами должны были следовать только четыре вымпела, но моему взору предстали пять. Я удивлённо посмотрел на Давида.
   – В самый последний момент, – довольным голосом пояснил он, – владелец ещё одного корабля внёс пай в предприятие.
   – Хорошее название у этого корабля, – добавил подошедший к нам Стоун.
   – Да? – спросил я его, поднося к глазу подзорную трубу. – И какое?
   – «Фортуна».
   – Значит, – повернулся я к ним, опуская трубу, – теперь в караване – ровно десять?
   – Десять, – не скрывая удовольствия, подтвердил Стоун. – Круглое число.
   – Ну что же, – сказал я, протягивая ему для прощания руку. – «Ауспиция сунт фауста».
   – Что-что? – переспросил он, отвечая на рукопожатие.
   – Это латынь, Энди, – пояснил Давид. – «Предзнаменования благоприятны».
   Он подошёл, также попрощался – и протянул Стоуну какой-то свиток с большой алой печатью.
   – Патент, – хитро прищурившись, сказал он. – При встрече с нашим доблестным флотом можешь поднять на «Дукате» военный английский флаг и не останавливаться для осмотра. А также и при встрече с пиратами, чтоб им было страшнее.
   – Для пиратов у нас есть что поднять, – сурово произнёс Энди.
   – Ты что имеешь в виду?
   – Алый кливер.
   Давид обнял его, передал патент, и мы спустились в ожидающую нас шлюпку.
   Шлюпка отплыла к берегу, на кромке которого виднелись заранее прибывшие из города экипажи. Вдруг мглистый, холодный воздух распорол пушечный выстрел. Я оглянулся. Тотчас ударил новый выстрел, а следом – ещё два. «Дукат», с кормой, окутанной пушечным дымом, быстро скользил в открытый океан. За ним, безупречно соблюдая дистанцию, двигались остальные корабли каравана.
   – Словно военная эскадра, – вслух сказал я, и сердце моё на миг сжалось от острой зависти к уходящим в плавание матросам.
   – Да, – немного помолчав, ответил Давид. – Энди был весьма строг, когда растолковывал капитанам, как держать корабли при манёврах.
   На вёслах у нас сидели четверо – из команды «Форта». (Перед отплытием я обратился ко всем нашим матросам с предложением остаться, если кто пожелает, на берегу.) Мне нужны были люди, чтобы восстанавливать замок, – из тех, кто в изрядном возрасте, кто устал от морских походов, и кто имеет большую семью. Я обещал наделить этих помощников земельным участком в новом имении, и признаюсь – предполагал, что согласятся десятка полтора человек. Но в шлюпке вместе со мной и Давидом плыли лишь четверо. «Что ж, – мысленно говорил я себе. – Придётся искать работников в порту. Вот только как определить – толковый человек или не очень? Времени-то нет!»
   Но работники – крепкие, мастеровые! – вскоре у меня появились, изрядной компанией и нежданно.

Руина

   Я угрюмо молчал. Чёрная пиявка в груди вызывала неустранимое жжение. Сейчас придётся войти в дом, и как вести себя рядом с убитой горем Алис? Как, зная, что Бэнсон жив, говорить о нём, словно о мёртвом, нацепив маску неискренней скорби?
   Понемногу, в потоке этих невесёлых мыслей, выкристаллизовалась мысль: нарушить данное другу слово и отправить смекалистого и ловкого Готлиба в Плимут с целью разведать что только можно о таинственных охотниках за черепами, и помочь Бэнсону покончить и с ними, и с их наёмниками. А пока придётся разговаривать с Алис, не находя в себе сил смотреть ей в глаза.
   Когда наш экипаж подкатил к дому, я на ходу спрыгнул и махнул рукой кучеру, чтобы он поворачивал лошадей во двор. Зная, что обитатели особняка сейчас подойдут к окнам, выходящим во внутренний двор, чтобы посмотреть – кто приехал, я решил незаметно войти через парадные двери. План был прост: быстро подняться по лестнице в кабинет, спрятать в сейф важные торговые бумаги и, избегнув встречи и разговора с Алис, уехать в замок.
   На площадке первого этажа, задержав шаг, я вполголоса произнёс:
   – Как служба?
   Из-за дощатой стены, за которой было устроено тайное караульное помещение, глухо ответили:
   – Всё в порядке, мистер Том. Без происшествий.
   Улыбнувшись и кивнув, я стал подниматься по лестнице. Кроме меня, Эвелин и Готлиба, никто не знал, что после визита Сулеймана, убившего когда-то на этом самом месте двоих матросов, в доме дежурила круглосуточная тайная стража.
   Поднявшись в кабинет, я распорядился бумагами и поспешил вниз. И здесь, на втором этаже, в обеденной зале…
   – Томас! – произнесла Алис, поворачиваясь ко мне от окна.
   Я на ходу снял шляпу, сокрушённо вздохнул, состроил гримасу сочувствия. Но выговорить скорбную неискреннюю тираду не успел.
   – Том! – звонко проговорила Алис. – Бэнсон жив!
   Я замер, лихорадочно соображая, откуда это ей стало известно. Приехал кто-то из Серых братьев? Кузнец был в моё отсутствие и проговорился? Ничего не придумав, торопливо спросил:
   – Откуда ты знаешь?
   – Сердце не болит, – спокойно ответила мне Алис. – Не чувствуется в нём ни тоски, ни отчаяния. Определённо говорю тебе – нет его среди мёртвых. Знаешь, что я думаю?
   Она подошла, взяла у меня шляпу. Я сел за стол, с усилием проглотил вставший в горле комок. Алис села рядом. Задумчиво глядя в окно, продолжила:
   – Я думаю, что в одной из этих схваток, о которых он писал, его покалечили. Теперь у него нет руки, или ноги, или глаза. Он считает, что из-за этого я перестану его любить. Глупый, милый мой Носорог.
   Она прерывисто вздохнула.
   – И поэтому, Томас, у меня появилась необходимость просить тебя о помощи.
   – Сделаю всё, что в человеческих силах, – твёрдо сказал я.
   – Мне пришла мысль открыть в гавани новую таверну. Купи для нас с Томиком какое-нибудь строение на высоком, видном месте. Я выбелю самую длинную стену и большими буквами напишу «Бэнсон, иди домой».
   – Ты думаешь, он обитает где-то в Бристоле?
   – Скорей всего – нет. Но в порт каждый день прибывает много матросов. Я постараюсь, чтобы эта новая таверна стала самой лучшей в гавани, так чтобы все стремились в ней пообедать. И если кто-нибудь в далёком походе вдруг встретит Бэнсона, он расскажет о надписи. Тогда Бэнсон вернётся. Он никогда не смел ослушаться меня. Никогда.
   Скрежетнув стулом, я вскочил, порывисто схватил шляпу.
   – Мы прямо сейчас поедем в гавань!
   – Я побегу оденусь для улицы! – в глазах Алис вспыхнули счастливые огоньки.
   – А я вернусь в кабинет, за деньгами!
   Грузно ступая и тяжело дыша, в залу вышел Давид.
   – Пообедаем позже, – крикнул я ему. – Спускайся, мы немедленно едем в гавань!
   Набив карманы монетами, я запер сейф и припустил вниз, грохоча по лестнице каблуками. Давид стоял во дворе и убеждал кучера, что ещё не отдохнувших лошадей нужно снова запрячь.
   – Их надо напоить, – тихим голосом, но упрямо возражал ему кучер. – А до этого следует подождать, чтобы они остыли.
   – Молодец, что так заботишься о лошадях! – широко улыбаясь, крикнул я ему. – Но дела требуют немедленно быть в гавани. Там мы будем заняты час или два. И напоить, и накормить успеешь.
   Спустя десять минут, когда мы покачивались в быстро катящей карете, Давид, подозрительно глядя на нас с Алис, поинтересовался:
   – Отчего это у вас лица такие загадочные?
   – В порту узнаешь, – рассмеявшись, сказал я ему.
   – Томас! – назидательно проговорил Давид. – Если ты затеял коммерческое предприятие – сначала посоветуйся со мной!
   – А для чего мы тебя взяли? – наклонившись вперёд, я хлопнул его по плечу. Затем повернулся и подмигнул Алис.
   – О! Да у тебя и денег полны карманы!! – приглядевшись, воскликнул мой старый друг. – И уж не золота ли ты набрал?
   – Именно золота.
   – Будем покупать что-то крупное?
   – Крупнее, чем ты можешь представить! – я снова весело переглянулся с Алис.
   – Но прежде нужно всё просчитать, Томас!
   – Вот в гавани и просчитаем.
   Легонько «клюнув» на мягких рессорах, экипаж остановился. Придерживая шпагу, я спрыгнул на землю. Откинул, опередив кучера, ступеньку, помог сойти своим спутникам. Алис принялась оглядывать строения, окружающие гавань; Давид бочком подобрался к сваленным в высокий холм мешкам, незаметно стараясь определить, из какой страны и какой товар привёз неизвестный купец; а я замер, очарованный раскинувшимся передо мной миром. Порт! Клёкот канатных блоков, гомон грузчиков и торговцев, солёный запах водорослей, пронзительный аромат заморских пряностей. Белые паруса, коричневые мешки, жёлтые ящики, красные рубахи, чёрные пятна дёгтя на серых каменных плитах грузового пирса. Синяя вода, качающая слепящие солнечные блики. Порт! Знакомый, родной, драгоценный мой мир.
   – Дорожку! – вдруг раздался сзади натужный возглас, и спустя пару мгновений повторился уже ближе.
   Грузный топот, звук поспешных движений, недовольное бормотанье.
   – Дорожку! – прогудели мне в самое ухо, и в тот же миг я почувствовал ощутимый толчок в плечо. Отстранившись, я пропустил мимо себя грузчика, тяжело шагающего под возвышающимся на его плечах огромным тюком. Поймав боковым взглядом характерную линию моей руки, лежащей на эфесе шпаги, грузчик дёрнулся было, замедляя ход, чтобы извиниться, но я, с силой хлопнув по обтягивающей тюк парусине, подтолкнул его вперёд.
   – Бодрей, братец!
   Не в силах качнуть склонённой под тюком головой, с прижатым к груди подбородком, он изобразил на багровом от напряжения лице благодарную улыбку. Затопал, огибая штабель каких-то ящиков, и уже издали до меня донёсся его натужный, но наполненный азартной весёлостью голос:
   – Дорожку!..
   Алис тронула меня за плечо.
   – Вот там, Томас! – взволнованно сказала она.
   Взглянув по направлению её взгляда, я увидел белеющий у дальнего края гавани, на небольшом скалистом склоне прямоугольник. Кажется, старый полуразрушенный склад. Подошёл Давид, посмотрел. Вполголоса произнёс:
   – Знаю. Это часть старой крепости. Бывшая таможня или карантин. Чем это может нас заинтересовать?
   – Его нужно купить, – так же негромко пояснил я, – и открыть там новую таверну.
   – Нет, не годится.
   – Почему?
   – Сами смотрите. В стороне от гавани, так? В то время как в самой гавани мест, где можно поесть и выпить – добрый десяток. К тому же на скале. Вон светлеет довольно крутая тропинка. Как поднимать туда воду? Ведь повозку с бочкой придётся оставлять у подножья скалы. Дальше. Кто из уставших за трудный рабочий день матросов или докеров станет карабкаться туда? Разве что кухня там будет особенная.
   – О да! – взволнованно сказала Алис. – Я думала об этом! Там действительно будет особая кухня!
   – Давид, – многозначительно произнёс я, – нас не очень-то интересуют прибыль и посетители. Главное – это большая боковая стена, которую видно со всех кораблей, поднимающихся от Бристольского залива. На ней мы напишем Бэнсону, чтобы он шёл домой.
   – Бэнсон покалечен в схватке и не решается вернуться ко мне! – всхлипнула Алис.
   – Это же другое дело! – горячо воскликнул Давид. – В сторону любые расчёты! Идём смотреть!
   Мы поспешно стали пробираться сквозь толпу. Обернувшись на ходу, я поймал взглядом возвышающегося на козлах нашего экипажа кучера и пальцами показал ему: «два! (часа)» Он довольно кивнул.
   Вскоре, оставив позади шумный портовый муравейник, мы поднимались по каменистой тропе.
   – Очень крутой подъём, – пыхтел, отдуваясь, Давид. – Очень. Ты представь себе, Томас, сколько нужно воды, чтобы готовить еду, мыть посуду, убирать помещение. По крайней мере двоим матросам придётся весь день карабкаться сюда с вёдрами.
   – Не придётся, – сказал я, останавливаясь и подбадривая взглядом Алис.
   – Но как же? – недоумённо взглянул на меня Давид, отирая платком обильно струящийся по его лицу пот.
   – Когда я впервые приехал в Бристоль, нашим соседом был сборщик насосов. Из любопытства я кое-что у него выспросил. Теперь многое знаю о горном оборудовании.
   – И что из этого следует?
   – Вот! – я указал пальцем вниз. – Под скалой мы поставим старую, испытанную штуку: водное колесо.
   – Понял! – перебил меня Давид. – Протягиваем в таверну стальную трубу… И река, крутя колесо и вращая насос, сама станет поднимать воду!
   – Как хорошо, – едва слышно выдохнула Алис.
   Мы двинулись дальше. Но, подойдя к складу, в растерянности замерли. Дверей не было, так же как и всей передней кладки. Ни крыши, ни стропил, ни балок. Три высокие каменные стены, испятнанные внизу чёрными следами костров. Кучи мусора и битого камня.
   – Прекрасно! – рассмеявшись, сказал я и, сняв шляпу, взмахнул ею над головой.
   – Что же прекрасного, Томас? – как-то обиженно посмотрел на меня Давид. – Руина! Оскорбление глаз. Истлевшие кости.
   – А мне нравится возможность превратить мёртвую руину в живое и яркое место.
   – Ты хочешь сказать, что всё-таки купишь это строение?
   – Итак, – вместо ответа проговорил я. – Восстановить кладку – пустяковое дело. Вот тот круглый бастион у дальней стены отгораживаем и устраиваем там жилое помещение для Алис и Томика. Там же будет и комната для мистера и миссис Бигль. Вот здесь – две большие плиты, ну и собственно вся кухня. И смотрите, сколько остаётся места для матросов! Можно поставить, наверное, два десятка столов.
   – Том! – недоверчиво покачал головой Давид. – Но кто из портового люда станет карабкаться сюда, на скалу? Дай Бог, чтобы оказалась занятой хотя б пара столиков. А ты говоришь – двадцать!
   – И более того, дорогой мой Давид. Вот сюда, на правую руку, делаем широкую парадную лестницу, и по всему периметру стен – пространный балкон. На нём будут места для дворян и богатых купцов. А на левой руке, на втором крыле балкона – место для музыкантов.
   Останавливая возражение Давида, я сдвинул брови и продолжил:
   – Можно ли закончить все строительные работы ко дню возвращения нашего каравана?
   – Думаю – да, ответил Давид. – Но…
   – Вот именно – «но»! Ты представь, как матросы «Дуката», облачившись в свои знаменитые алые рубахи, вереницей потянутся обедать в новую, загадочную, прекрасно устроенную таверну! К тому же с отменной кухней. Все обитатели гавани будут рваться сюда, и придётся даже устанавливать очередь!
   – Томас! – быстро сказала Алис. – У меня есть придумка, которая станет привлекать сюда грузчиков и матросов!
   – Какая? – немедленно поинтересовался я.
   – Но без твоей помощи… В общем, я хочу подавать жареное мясо не на вертелах, а на шпагах.
   – На… Что?! На чём?!
   – Представь, Томас. Всю свою жизнь простой человек чувствует, что он, так сказать, по сравнению с аристократами – второго сорта. А здесь – мясо и жарится нанизанное на шпаге, – кстати, проворачивать очень удобно, – и подаётся на шпаге. Матрос или грузчик не просто снимает с клинка прожаренные куски. Он открыто держит в руках шпагу – оружие дворянина!
   – Да, – задумчиво согласился я, машинально дотрагиваясь до эфеса. – Я помню. Это острое удовольствие. Вопрос – где достать столько шпаг… Знаю!!
   И здесь я едва не проговорился. Язык мой готов уже был поведать рассказ Бэнсона об оружейном подвале Регента, но я вовремя его прикусил. Прерывисто вздохнув, уже сдержаннее добавил:
   – Знаю, где взять. Не сомневайся, Алис. Шпаги будут.
   – Растащат, – с сомнением покачал головой Давид. – Голь, пьяницы. Или начнут этими шпагами размахивать…
   – Нет, – твёрдо сказал я ему. – Все посетители нашей таверны будут сами ревностно следить за благополучием и порядком.
   – Почему?
   – Ты забыл о надписи на стене. Эта таверна у всех будет связана с образом любимой жены, которая преданно ждёт давно ушедшего в море супруга. Все знают, сколько нас, людей, посвятивших жизнь океану, навек остаются в его тёмных глубинах. А жёны ждут, отказываясь верить в непоправимое. И зовут всех непришедших – «Бэнсон иди домой»! Эта таверна должна стать местом преклонения всей голи и пьяниц перед женской верностью и любовью. Я думаю – так и будет.
   Алис, отвернувшись, вытерла слёзы.
   – Какая прекрасная мысль, – задумчиво проговорил Давид. – Для этого никаких денег не жалко.
   – В общем-то, затраты будут только на обустройство. Место и сам склад мы купим очень недорого.
   – Да, понимаю, – многозначительно улыбнулся Давид. – Поскольку все строения здесь принадлежит не городу, а адмиралтейству, то цену будет назначать сэр Коривль.
   – Преданный сотрудник моей тайной полиции. Давно, кстати, нужно было его навестить.
   – Скажи, Томас, а как ты предполагаешь возвести кровлю? Такой огромный квадрат перекрыть трудно.
   – Кровлю думаю устроить без потолка. Шатром.
   – Но посмотри, какой длины нужно будет делать стропила и балки! Это невозможно! Сюда же потребуется мачтовый лес!
   – Его трудно достать?
   – Весьма трудно. Сам знаешь, Англия бедна лесом. И мачтовые стволы придётся заказывать на корабельных верфях в Европе. В Голландии, в Дании… Пока найдут, пока привезут! Год, а то и побольше.
   – Здесь найдём, на бристольских верфях.
   – Всё, что угодно, кроме мачтовых стволов. Они – поштучно, наперечёт.
   – Да, задача. Но что-нибудь можно сделать?
   – Нельзя, – твёрдо ответил Давид. – Во всяком случае, так быстро, как нам требуется. Поверь, Томас. Я знаю рынок.
   – А я знаю, что можно сделать! – вдруг заявила Алис. – Эвелин всегда говорит: если очень трудно, нужно молиться Богу и просить о помощи.
   – Если бы это было так просто, – вздохнул Давид.
   – Это очень просто! Вот недавно я молилась, чтобы Бог подсказал, как найти Бэнсона. И что же? Не прошло и двух дней, как мы кое-что делаем для его возвращенья. Так что вы идите, а я тут останусь одна и помолюсь.
   Кивнув ей, мы стали спускаться к гавани. На ходу сочувственно переглянулись: «женщины, как дети, очень часто наивны!»
   – Если бы молитвами можно было решить все людские заботы! – сокрушённо проговорил Давид. – Я бы тогда только и делал, что молился.
   Я согласно кивнул. Замедлив шаг, чтобы Алис смогла нас догнать, неторопливо двинулись по направлению к экипажу. И вдруг, как поражённые громом, остановились.

«Просите, и вам дано будет»

   – Но ведь Алис не могла этого знать, – проговорил Давид после значительной паузы.
   – А мы, кажется, посмеивались над ней, – сказал я, делая порывистый шаг вперёд. – Боже, прости нас, суетных.
   Мы торопливо пошли вдоль возвышающегося почти на три ярда штабеля огромных, длинных стволов.
   – Эй, любезный! – прокричал я, заметив мелькнувшего наверху человека в робе докера. – Чей это лес? Мы желаем купить его.
   – Не продаётся, – присев на краю штабеля и смотря на нас сверху вниз, проговорил человек, таможенный сторож.
   – Дорогой мой, – взволнованно возразил ему Давид, – всё в этом мире можно купить. Вопрос лишь в цене. Как имя владельца?
   – Не знаю, как его имя, – недовольно ответил докер. – Я всего лишь охранник. А владелец – заморский купец.
   – Если купец – тем более можно договориться, – Давид потёр друг о дружку ладони.
   – А вот и нет! – возразил сторож. – Мне строго велели всем говорить, что этот лес – не для продажи.
   – Тогда для чего? – спросил его я.
   – В подарок, – ответил сторож и почему-то обиделся.
   – Кому?
   – Говорят вам, – сторож встал и шагнул назад, скрываясь за кромкой штабеля, – заморский купец привёз этот лес своему другу в подарок. Не для продажи!
   Мы озадаченно переглянулись.
   – Давид, – сказал я вполголоса. – Этот лес нельзя упустить. Он безценный, поверь мне.
   – А что это за деревья?
   – Вот эти – стволы кедра. Категории «А», с нулевым сгоном.
   – Томас! – укоризненно проговорил Давид. – Разве я столяр или плотник? Что это за сгон такой?
   – Обычно ствол дерева у комля толще, а к верхушке – тоньше. Чуть-чуть на конус, понимаешь?
   Давид кивнул, продолжая сосредоточенно на меня смотреть.
   – Так вот, разница между диаметрами торцов и называется сгон. Но бывает очень высокое дерево, у которого некоторые участки ствола совершенно одинаковые по толщине. «Нулевой сгон». Если такой ствол распиливать на доски, то практически не будет отходов. Опять же, если на большом участке ствола нет ветвей, то на досках не будет и сучков. Это и есть категория «А».
   – Дорого встанет нам этот лес, – покачал головой Давид.
   – Да я отдам за него все золотые украшения из пиратского сундука! Вон, смотри, второй штабель! Липа, дуб, груша, этого дерева не знаю, а это – явор, или муаровый клён. Сокровище, Давид! Сокровище!
   За нашими спинами послышались торопливые шаги.
   – Какие длинные стволы, Томас! – часто дыша, проговорила Алис. – Они продаются?
   Мы с Давидом быстро переглянулись.
   – Нужно срочно съездить к Луису, – взволнованно сказал я. – Пусть посмотрит в таможенных документах, кто сегодня или вчера сгружал лес.
   – Едем! – сказал Давид и двинулся сквозь толпу.
   – Послушай! – остановил я его. – Съезди один. Меня ждёт важное дело.
   – Важнее этого? – удивился Давид.
   – Важнее, – кивнул я ему.
   – Рискованное? Может быть, нужен совет?
   – О, нет. Вся забота в том, чтобы приехать к Эвелин в обещанное время. Видишь ли, мы ждём наследника. И я не могу допустить, чтобы она волновалась.
   – Вот так новость! – воскликнул Давид. – Вот так порадовали!
   Он выхватил из рукава платок и с силой протёр лоб и шею. Затем, вытянув в моём направлении палец, проговорил:
   – Пусть это будет моим подарком: считай, что лес уже твой.
   Он развернул своё грузное тело и зашагал по направлению к адмиралтейству. Мы с Алис дошли до нашего экипажа.
   – Одну лошадь переставь под седло, – сказал я кучеру. – На второй отвези Алис домой и жди Давида и Готлиба.
   – Уже делаю, мистер Том! – соскочил с козел кучер.
   – Если всё сложится удачно, вечером кроме меня, Эвелин и Луиса будет ещё заморский купец со свитой. Пусть миссис Бигль готовит большой ужин!
   – Я ей помогу, Томас! – пообещала Алис, поднимаясь в экипаж.
   Взяв под уздцы лошадь, я вывел её к ближайшей к гавани улице, влез в седло и помчался в сторону замка.

Эхо содеянного

   Домчавшись до въездной башни, я не сдержал довольной улыбки: белые кости – то ли козы, то ли собаки – были убраны, а дорога от башни до каминного зала оказалась посыпанной ярко желтеющим речным песком. Конечно, это Дэйл направил свою армию малышей на полезное дело. Не забыть бы их похвалить!
   Мои размышления вдруг прервал Тай, внезапно шагнувший на дорогу из проёма заброшенной кузни. Подхватив испуганно прянувшую лошадь под уздцы, он коротко мне сказал:
   – Опасности нет.
   И так же внезапно скрылся. Успокоив и пустив шагом лошадь, я покачал головой. Что-то он говорил мне о своей добровольной работе, названия которой нет в английском языке. Какой опасности нет? Что он имел в виду? Определённо, пора посидеть с ним за бутылкой рома и подробно всё выспросить. И тут же, словно в подтверждение моих намерений, открылась неожиданная картина! За мостиком, на площадке перед зданием с каминным залом, сверкали лаком две незнакомые мне кареты. Дорожка, ведущая от них к конюшне, была часто бита копытами.
   Привязав лошадь у дверей, я поспешил внутрь.
   Затворив за собой дверь, я сделал шаг, но в ту же секунду замер. Подле цветных ширм будуара, обнявшись, стояли Эвелин и незнакомая мне очень красивая женщина. Они разом посмотрели в мою сторону, и я увидел, что их лица залиты слезами. Женщина, быстро поцеловав Эвелин в щёку, метнулась ко мне и обняла, крепко прижавшись. Несколько мгновений я стоял, растерянно разведя руки в стороны. Легко ступая, подошла Эвелин и обняла нас обоих. Я подумал, что эта гостья – какая-нибудь дальняя родственница Эвелин, только что узнавшая, что у нас скоро будет наследник. Но правда оказалась иной! Невероятной!
   Отстранившись, прекрасная гостья осветила меня родственным, солнечным взглядом и с явным неанглийским выговором произнесла:
   – Как я рада вас видеть!
   В эту минуту распахнулась дальняя дверь и в зал вошли Готлиб, Носатый, и с ними – четверо незнакомцев в неанглийской одежде. Я едва успел уловить тень неясной догадки, – что-то узнаваемое почудилось мне в их манере держаться, – а один из них вдруг побежал ко мне, грохоча каблуками. Женщины расступились, и он, схватив мою руку, с силой пожал её, а потом стиснул меня в объятиях – да так, что у меня хрустнули кости. Вот тут-то я их и вспомнил.
   Сдёрнув треуголку, я шагнул к столу на вдруг ослабевших ногах, сел на лавку.
   – Ярослав? – произнёс я, и голос мой дрогнул.
   Как-то очень быстро все расселись рядом, окружив торец стола. Один из гостей, старательно выговаривая английские слова, стал громко, торжественно говорить.
   Носатый, мелькая за спинами, быстро покрывал стол приборами, бутылками с ромом и вином, бокалами, а громкоголосый гость рассказывал о нашей встрече в английской фактории в Турции, в Басре, и о своём походе к Адору. На глазах моих тоже затеплились незваные слёзы, и смахнуть их я не мог: одну мою руку сжимала в своих ладонях Эвелин, вторую – бывшая пленница Хосе, спасённая мною на тростниковых плантациях Джо Жабы. Вдруг за дверью послышались голоса, смех, и в зал ввалилась компания малышей. Увидев нас, они разом смолкли и остановились в растерянности. Носатый, шагнув к ним, что-то тихо сказал, и они, словно стайка птенцов, быстро расселись вдоль стола. Гость всё рассказывал – о схватке в таверне фактории, о плантациях, о племени Тамбы, погонях, пиратах, о том, как они разыскивали и, наконец, разыскали владельца английского трёхмачтовика под названьем «Дукат».
   – У вас, – сглотнув ком, обращаясь к гостье, хрипло произнёс я, когда говоривший умолк, – такое непривычное имя…
   – Власта, – поспешно подсказала она, – Власта! Неизменно помнящая о вас и благодарная вам на все времена.
   – Ты никогда не рассказывал мне, – прижимаясь щекой к моему плечу, всхлипнув, проговорила Эвелин.
   – Это правда, – я обвёл взглядом гостей. – Я никогда не рассказывал жене… о страшном.
   – Простите нас, – Ярослав прижал руку к груди. – Мы не подумали об этом.
   – Давайте радоваться! – воскликнул громкоголосый. – Всё было уже весьма давно, и, миссис Шервуд, заметьте, благополучно закончилось!
   – Кажется, пора! – вдруг многозначительно произнёс Готлиб.
   Носатый тут же предложил дамам бокалы с ярко-алым вином, а мужчинам передал кружки, почти доверху наполненные мутноватым, коричневым ромом.
   – В самое время! – согласился я, приподнимая и отправляя в общий круг тяжёлую матросскую кружку. Состукнув их, мы все посмотрели друг другу в глаза – и выпили. Каждый – до дна.
   – Когда мы с сестрой выяснили, где вы живёте, – сказал Ярослав, – то стали думать, с каким подарком к вам приехать.
   – Я была против, – сообщила Власта, – считая, что подарок, который выбрал мой брат, не очень уместен. Но он настоял.
   – Да, – кивнул Ярослав, – настоял – и привёз. Только вот сюда его будет трудно доставить.
   – Что это может быть, что трудно доставить? – поинтересовался Носатый, вновь наполняя кружки.
   – Я долго думал, – сказал Ярослав, – что самое лучшее есть в России, и чего нет в Англии? И придумал. Власта уверяла меня, что это в качестве подарка это не годится, – но уж как вы сами, мистер Том, расцените.
   Ничего не говоря, я вопросительно посмотрел на него.
   – Дерево, – сказал Ярослав. – Мы сгрузили в порту и оставили под охраной.
   – Два штабеля? – дрогнувшим голосом спросил я. – Кедровые стволы, такие длинные, что их, наверное, пришлось везти, уложив на верхней палубе?
   – Именно так, – подтвердил Ярослав.
   – Готлиб! – я вскинул голову. – Немедленно скачи, братец, в Бристоль. Скажи Давиду, что тот англичанин, которому иностранный купец привёз подарок – это я. – И, глядя на гостей, пояснил: – Замок, который я недавно купил, нуждается в объёмном ремонте. И это дерево для меня – безценно. Два часа назад я оставил в Бристоле близкого друга с поручением – во что бы то ни стало найти хозяина штабелей и купить столько, сколько удастся.
   – О, как ты был прав! – воскликнула, глядя на брата, Власта. – О, как я рада! И как это я могла с тобой спорить?
   Мы искренно, от души, рассмеялись, и нам стали вторить тоненькие детские голоса, и смех уже перерастал в хохот, и Носатый проворно распоряжался вновь наполненными кружками и бокалами, и я наклонился и быстро поцеловал Эвелин, делая вид, что это от хохота у меня выступили слёзы.

Тень

   Минула полночь. Потрескивая, тихо тлела в камине огромная, узловатая, потемневшая от времени колода: Носатый отыскал где-то во двориках замка. В небольшом отдалении от камина, полукольцом, были выложены набитые паклей и накрытые парусиной тюки. На них вповалку лежали и наши гости, и Носатый, и вернувшийся из Бристоля Готлиб, и Дэйл со своей мальчишечьей армией. За цветными ширмами слышались тихие голоса: Власта о чём-то расспрашивала Эвелин.
   Слишком взволнованный для того, чтобы уснуть, я в одиночестве сидел за убранным и чисто вымытым столом. Перед моими глазами неторопливо проплывали события последних лет. О, сколь многое мне довелось пережить! И как щедро оделила меня судьба! Зачем? Чему она меня предназначает? Что должен сделать я в своей жизни, чтобы оправдать и мои громадные деньги, и мою хотя и маленькую, но всё же власть над людьми?
   Всё стихло в полутёмном гостевом зале. Все уснули. Осторожно отодвинув стул, я встал, вдоль стены прошёл к камину. Подложил к малиновому боку колоды пару сухих поленьев – чтобы не гасла. Сквозь дальнюю, маленькую дверь вышел во внутренний дворик. Постоял в тишине, безпричинно улыбаясь охватившей меня ночной темноте. Глубоко вдохнул чистый, холодный воздух. И, призвав на помощь память, на ощупь, сквозь дворик пробрался к началу узкой каменной лестницы, ведущей на внешнюю замковую стену.
   Поднялся наверх. Луна, почти полностью скрытая тучами, всё же высветливала контуры стен и кроны редких деревьев внизу. Поёживаясь в объятиях холодного ветра, нападающего на меня в те мгновения, когда приходилось идти между стеновыми зубцами, я сделал несколько десятков шагов по гребню стены. Дойдя до тёмного массива дальней, северной, круглой башни, самой большой в замке, остановился. Мысленно пожалев, что не захватил тёплый войлочный плащ Носатого, застегнул ворот рубахи. Дотронулся до шершавого серого камня в толстом башенном боку. Мой замок! В какие давние времена и сколько сотен людей приложили свой труд – и построили. А теперь я, не перекативший здесь ни одного камня – его владелец. Почему? Как это произошло? Ну, из морского похода привёз сундук денег. Сейчас многие в Англии зарабатывают нечестные деньги тем, что грабят колонии. А мои деньги – честные или нет?
   И вдруг я вздрогнул.
   – Холодно, мастер, – сказал кто-то совсем рядом со мной (выговор был весьма неправильным, и фраза прозвучала как «хуолатна, маста»).
   От стены отделился контур человека, приблизился, и я ещё раз вздрогнул, когда человек накинул на меня какую-то хламидку.
   – Доброй ночи, Тай, – сказал я охрипшим вдруг голосом. – Тебе тоже не спится?
   – Я жду здесь тебя, мастер, – ответил почти невидимый в темноте японский боец, выкупленный мною у южноморских пиратов.
   – Меня? Ты что же, знал, что я проникнусь бредовой идеей – среди ночи подняться на стены?
   – Знал, – коротко ответил мне Тай.
   Нет, я не стал далее выражать удивления. Видимо, приобретённый жизненный опыт сделал меня сдержанным. Я просто кивнул. Затем поинтересовался:
   – Днём, когда я въезжал в замок, ты сказал мне, что опасности нет. Это было связано с гостями?
   – Да, мастер. Я смотрел на их лица в стеклянный глаз, и их лица были чистыми.
   – Что это за глаз?
   Вместо ответа Тай нашёл в темноте мою руку и потянул в сторону башни. Медленно, опасаясь оступиться, я прошёл сквозь стену. За моей спиной негромко стукнула притворённая дверь. Шорох, шаги – и вдруг хлынул свет: Тай откинул створку, закрывавшую небольшую нишу во внутренней стене башни, а в этой нише обнаружилась мирно и тихо горящая лампа. Намётанным столярским взглядом я выхватил показательную деталь: створка была из светлых, строганных досок, то есть недавно сделанной. И сработана была так, что в притворённом состоянии не пропускала наружу ни малейшего лучика света от спрятанной в нише лампы.
   Тай взял лампу, вытащил из ворота куртки большую иглу, деловито поправил фитиль. Вернул иглу на место, поднял лампу над головой и жестом пригласил меня следовать за ним.
   Мы двинулись вниз по закручивающимся в спираль ступеням. Миновали круглый цейхгауз в основании башни, прошли по каким-то подвалам и коридорам. Поднялись вверх по крутой, очень узкой – я ободрал плечи – проложенной внутри стены лестнице. Здесь открылась крохотная площадка, на которой поместились поставленный на торец бочонок, накрытый лоскутом толстого войлока, и длинная подзорная труба на треноге. Внешний окуляр трубы был вставлен в узкую, не шире ладони, бойницу.
   – Это – «глаз»? – догадался я.
   – Да, – ответил Тай, приподнимая, чтобы лучше осветила помещение, лампу.
   – Подзорная труба, – внятно выговорил я.
   – Подзорная труба, – старательно повторил Тай.
   – В неё ты смотришь на лица тех, кто приезжает в замок?
   – Кто въезжает в ворота.
   – И по лицу ты можешь определить, добрый человек или нет?
   – Опасный или нет, – поправил меня Тай. – Когда человек думает, что его никто не видит, на нём нет маски. Что имеет внутри – всё на лице. Те, кто приехал сегодня днём – не опасные. – И добавил: – Не англичане.
   – Забавно, – пробормотал я, дотрагиваясь до холодного цилиндра трубы.
   – Днём можно посмотреть, – сообщил Тай и передал мне лампу.
   Сделав знак, чтобы я поднял её повыше, он привалился плечом к стене, надавил, и одновременно потянул кверху неприметную, ржавую, едва выступающую из камня скобу. Кусок стены дрогнул и уплыл внутрь. Тай скрылся в проёме, и спустя миг он осветился изнутри. Я сделал пару шагов – и замер. Высокая и просторная, ярдов пять на пять комната. Каменный куб без окон. Слева вдоль стены – дубовый диван с аккуратно заправленной постелью. Дальше за ним – крепкий верстак (два зеркала по бокам, два зажженных светильника перед ними, полка с инструментами), затем с высокими спинками, под алым атласным балдахином кровать. Справа вдоль стены – вертикальная шпалера из поставленных друг на друга шести сундуков, за ней в ряд – три шкафа. А на выбеленной торцевой стене, прямо напротив меня, между двумя обращёнными друг к другу мягкими креслами, от пола до потолка, был выписан замысловатый чертёж. Чувствуя, что сердце моё учащённо забилось, я прошёл в глубину комнаты. Тай задвинул тяжёлую каменную дверь и зажёг ещё пару светильников. Я всмотрелся в чертёж – и вздрогнул: до сознания дошло, что на стене, в два цвета, синей и оранжевой краской выписан план замка «Шервуд». Я дотронулся пальцами. Повернулся к Таю, сказал:
   – Ещё влажная!
   Тай подошёл, утвердительно кивнул. Пояснил:
   – Красная – всё, что построено над землёй. Синяя – что под землёй.
   – Это ты – сам?!
   Тай снова кивнул.
   – А это, – я обвёл взглядом комнату, – здесь так и было?
   – Да, – ответил Тай. – И очень много пыли. Два дня отмывал.
   – А как же ты нашёл вход? – взволнованно спросил я.
   Тай взял в руки лампу и пригласил меня выйти. Мы вышли на площадку. Здесь, следуя указующему жесту, я взглянул на потолок и едва не вскрикнул. Отчётливо, сквозь пятна пыли и копоти, виднелся разрезанный надвое волнистой линией овал.
   – Знак «кара-тун»!
   – Да, – со спокойствием на смуглом японском лице подтвердил Тай.
   – Это что же, – я почти задыхался от волнения, – и этот замок, и дворец Аббасидов строили одни и те же мастера?
   – Мастера – разные, – покачал головой маленький японец. – А тайны – одинаковые.
   Мы вернулись в комнату. Я снова подошёл к плану замка и стал любоваться. Совершенно узнаваем! Вот – въездные ворота. Слева – ристалище и конюшни, справа – каретная, кузня, цейхгауз. Дальше – родник, мостик, каминный зал. Башня.
   Тай в это время, звеня, выставил на небольшой круглый столик пару медных кружек, сахарницу, приборы. Я подошёл к столику, взялся помогать. Принял из рук в руки тёплый горшок, снял крышку. Зажмурился от ванильно-яичного аромата свежезапечённой тыквы.
   – Здесь есть и очаг?
   Тай молча шагнул к стене, легко отодвинул один из шкафов. Открылся альков, в котором, точно, был устроен очаг. Ровный каменный под накрыт ковром из углей, медленно перекатывающих тусклое малиновое пламя. Тай, вдавив ножки в угли, поставил в очаг треножник, на него водрузил высокий кофейник.
   – Воду – из родника носишь?
   Он отрицательно качнул головой. Отодвинул от стены другой шкаф, указал пальцем. Я подошёл. Открылся ещё один альков, в котором темнел высокий, объёмный котёл из обожжённой глины. Вместительностью, наверно, в две тонны. Тай принёс лампу, посветил.
   – Поразительно! – воскликнул я. – Он вделан в стену! И… Гляди-ка! Изнутри глазурью покрыт! Стало быть, обжигался прямо здесь, одновременно с тем, как выкладывались стены!
   Подняв взгляд, я увидел торчащий из стены обрезок глиняной же трубы.
   – Дождевая вода! С крыши!
   Тай кивнул.
   – А там, – я вытянул палец к оставшемуся неотодвинутым шкафу, – должен быть клозет!
   Тай снова кивнул.
   – А что, – я взволнованно прошёлся, присел на жёсткую незастеленную кровать, – что было в этой комнате прежде? Для чего её строили?
   – Здесь прятался владелец замка и его семья, – ответил Тай, – когда замок захватывали враги. Теперь здесь живёт Тень.
   – Какая тень?
   – Я. – Он ткнул пальцем в свою грудь. – «Тень» замка «Шервуд». Это и есть моя секретная работа, которую ты, мастер, недавно согласился мне поручить.
   – То есть… Тайный защитник?
   – Да, мастер. Защитник твоей семьи и замка. Знаю ходы. Подземелья. Чувствую, когда кто-то крадётся ночью.
   – Когда мастер решает подняться на стену, – в тон ему добавил я.
   – Когда мастер решает подняться на стену, – согласно кивнул Тай.
   Запел кофейник. Человек-тень подошёл, снял кофейник с огня, разлил в кружки чёрный дымящийся чай. Мы сели друг напротив друга. Принялись за ночную странную трапезу. Я кивнул в сторону плана на дальней стене.
   – Верхний правый край почти пустой.
   – Да, мастер. Здесь много пустого. Не всё обследовал. Нужен год или даже больше. Быстро нельзя – могут быть ловушки.
   Я, вспомнив рассказы Бэнсона, со знанием дела кивнул:
   – Да, ловушки бывают весьма затейливые. – И, отпив глоток горячего чаю, добавил: – В ближайшее время принесу сюда половину своего золота. Отличное место для замкового казначейства. Ты бери и расходуй сколько потребуется. Можешь выезжать в порт, покупать еду, оружие и инструменты. Я не буду сюда ходить, чтобы никто не узнал, где ты обитаешь. Но если вдруг срочно понадоблюсь…
   – Два раза будет бить колокол, – преподнёс мне давно найденное решение проблемы охранник замка. – Бум, и ещё бум.
   – Какой колокол?
   – Есть здесь, я недавно нашёл. Случится что-нибудь опасное, я два раза буду бить в колокол. Тогда ты, мастер, идёшь к башне, где круглый… для оружия…
   – Цейхгауз.
   – Цейхгауз. И я иду туда.
   – Хорошо. А если мне понадобишься ты, как я сообщу об этом?
   – Если я понадоблюсь тебе, мастер, я это почувствую.
   Я медленно пил чай. Удивлённо-задумчиво покачивал головой. Бросая взгляды, рассматривал давно уже рассмотренное помещение. Здесь было так хорошо, что просто не хотелось уходить.
   – Хорошо здесь, – вздохнув, сказал я.
   – Очень хорошо, – серьёзно ответил Тай. – Здесь когда-нибудь и умру.
   Я улыбнулся.
   – Счастливый. А я вот не знаю, где я умру.
   – Это грустно.
   Мы улыбнулись друг другу.
   – В ближайшее время, – сказал я, – возьму несколько повозок и поеду в имение Регента. Оттуда привезу оружие. Приготовь помещение, где не будет сыро.
   Тай кивнул.
   – Через неделю определю, где самый сухой подвал.
   – А как определишь? – не удержался я от вопроса.
   – Разложу по горсти пороха. Через неделю буду сжигать. Который сгорит быстрее – там и суше всего.
   – Разумно.
   Я встал, со вздохом окинул взглядом секретную комнату. Негромко сказал:
   – Дай мне лампу. Отсюда пойду один. Хочу дорогу запомнить.
   Он передал мне одну из ламп. Я шагнул к двери. Обернулся. По какому-то наитию я не кивнул, и не протянул руки. Мы одновременно поклонились – медленно, церемонно. Скинув с плеч хламидку, я аккуратно положил её на диван и шагнул в дверь. За спиной глухо стукнула каменная дверь. Подняв голову, я ещё раз посмотрел на таинственный знак. «Интересно, какие секреты ещё готовит мне этот замок?»

Глава 3
Забытые сундуки

   В тронный зал я вернулся далеко за полночь. Загасил и поставил возле камина лампу, подложил поленьев в огонь, стянул сапоги и, отыскав на тюках свободное место, вытянулся на пахнущей морскими водорослями парусине. Лёг – и тотчас провалился в сон.
   Сон был странный: я торопливо шагал между железных стен, пытаясь отыскать выход. И вдруг оказалось, что я хожу внутри огромной головы железного рыцаря. Вот рыцарь поднял железную руку – и с металлическим, рассыпчатым грохотом уронил её на пол.

Ожившее колесо

   – Я стара-аюсь! – ответили ей.
   – Вижу, как ты стараешься. Об-икаться можно от смеха!
   Я поднял голову. Посреди зала, втянув голову в плечи, стояла долговязая Грэта. Пол вокруг неё, как поляна грибами, был усеян оловянными мисками. Я кашлянул. Оробевшая девчоночка взглянула в мою сторону, тут же перебросила взгляд на укоряющую её, и с неподдельным удовольствием парировала:
   – А сама-то, Омеличка, так громко кричишь, что мистеру Тому весь сон прогнала.
   Омелия, изобразив на круглом краснощёком лице выражение предельного изумления, уткнула руки в бока и воскликнула:
   – Да после твоей посуды можно уже и из пушек палить! Чего тишиться-то? Дело сделано! – и, повернувшись ко мне, довольно неуклюже произвела книксен: – Здравствуйте, мистер Том.
   Торопливо, с виноватым лицом, присела и Грэта.
   Я быстро встал, подтянул чулки, влез в остывшие за ночь сапоги и, поклонившись, сказал:
   – Доброе утро, драгоценные дамы.
   Девчоночки, вспыхнув от удовольствия, ещё раз изобразили приветствие.
   – Кажется, проспал, – сказал я, посмотрев на опустевшие, продавленные, накрытые морщинистой парусиной тюки.
   – Совсем немножечко, мистер Том, – сообщила Омелия. – Гости заморские совсем недавно уехали. Вам просили передать, что после обеда привезут какие-то важные брёвна. А вы должны приготовить для них длинное место.
   – Где все остальные? – спросил я, окидывая взглядом каминный зал, пустой, гулкий.
   Длинными худыми ногами, переступая, как цапля, через разбросанные на полу миски, подобралась ко мне Грэта и подала коробочку с мелом для чистки зубов и белоснежное полотенце.
   – Тётушка Эвелин, ваша супруга, и заморская дама гуляют в замке и осматривают его, – затараторила Грэта, – Дэйл с мальчишками ушли разбирать камни, и мы всех уже покормили, а для вас, добренький мистер Том, завтрак на столе приготовлен и очень скоро совсем остынет.
   Я взглянул на стол. Длинный дубовый плац был пуст и начисто вымыт. Только в торце, на предводительском месте возвышался непонятный белый конус. Похоже, что мягкая ткань, но стоит, будто жёсткий картон.
   – Там что? – спросил я, указав пальцем.
   Грэта с готовностью открыла рот, но получила вдруг лёгкий шлепок пониже спины и, повинуясь выразительному взгляду Омелии, зашагала собирать разбросанную посуду.
   – Там ваш завтрак, а ткань не падает, потому что тётушка Эвелин и заморская дама варили её в крахмале, и я им помогала, – обстоятельно доложила Омелия. И прибавила: – Добренький мистер Том. – И дала понять взглядом в сторону Грэты, что напрасно наша цапля не получила хоть сколько-нибудь строгий укор за неаккуратность.
   Поспешно спрятав улыбку, я вышел из зала.
   Дом! Милый дом! Фортеция «Шервуд», огромная каменная призма, отгородившая кусок мира и разрезавшая этот кусок каменными же стенами, окружала меня. Передо мною, шагах в двенадцати, поднимался к небу узкий каменный четырёхугольник со шпилем. По сохранившемуся в высоко поднятом окне кресту угадывалось, что это церковь или часовня. Слева от меня, между стеной каминного зала и стеной часовни, во всю двенадцатишаговую ширину шла лестница из десятка ступеней, которая вела на широкий и ровный земляной плац с полувытоптанной травой. Дальний край плаца запирала огромная восьмиугольная башня, та самая, в которой Тай устроил дверцу с невидимой лампой.
   Спереди к часовне примыкал придел, невысокое здание с куполообразной крышей, в боку которой чернел округлый проём с выбегавшим из него ручьём. Неторопливо журча, ручей устремлялся под свод мостика с уже новенькими перилами. Дальше он убегал от меня вправо, тёк через край ристалища, минуя конюшни, фуражные, и сквозь дождевой сток уносился за стену.
   Тишина, чистота, простор. Необыкновенное счастье наполняло меня. Старинный каменный замок. Мой дом!
   Я медленно перешёл через мостик и направился ко входу в придел часовни. Дверь была снята с петель и утрачена. Я вошёл в оголённый дверной проём и приблизился к устроенной в полу большой каменной чаше. Вместо дна в этом котле прыгали крупные округлые кремни, а вздымал их бьющийся колокол хрустально-чистой воды. Живой поток перелетал через скошенный край котла и уносился в проём, к мостику и конюшням.
   Ничего полезного для умывания здесь не было устроено, и, мельком взглянув на дверь, ведущую в часовню и ещё одну дверь, непонятного пока назначения, я вышел и умылся прямо в ледяной воде ручья.
   Вернувшись в каминный зал, я снова вынужден был улыбнуться.
   – Грэточка хорошая девочка, – одобрительно говорила Омелия.
   Грэта, стоя у края стола, наново перемывала поднятую с пола посуду.
   – Я хорошая! – сообщила она мне, едва я вошёл. И, бросив быстрый взгляд на Омелию, поспешно прибавила: – Мы хорошие!
   – Больше скажу вам, – немедленно откликнулся я, проходя к накрытому завтраку. – Вы замечательны и прекрасны!
   Омелия тут же неудержимо раскраснелась. Грэта, крутанув длинной юбкой, порхнула к камину и через миг водрузила на столе передо мной разделочную доску, на которую положила букан с шипящими на нём колбасками. И торжественно подняла крахмальный конус.
   Я недоверчиво-восхищённо покачал головой. На золотом (без сомнения!) блюде выложена шпалера из листьев салата, несущих продолговатые ломтики поджаренного хлеба, на которых белели ровные полоски сыра, увенчанные холмиками мелконарезанных тушёных овощей. Рядом золотой же судок с жареными грибами томлёными в сметане (секрет этого блюда подарил Леонард, бывший запорожский казк, а ныне – кок на «Дукате»). И рядом тяжёлая серебряная корабельная кружка с золочёной крышкой на рычажке. На белой салфетке – серебряная двузубая вилка с костяной рукоятью и такой же, в пару, серебряный нож. В кружке оказался эль, терпкий, янтарный. Да ещё и эти, уже снятые с огня, но ещё щёлкающие от жара колбаски.
   – У нас не было такой посуды, – озадаченно сказал я.
   – Чужой человек принёс, – с готовностью сообщила Грэта, – лицо жёлтенькое, глазки узенькие. Страшны-ы-ый!
   – Да, принёс, – добавила Омелия. – Целый сундук.
   И указала за стул.
   Зайдя с другой стороны высокого «тронного» стула я увидел небольшой, в локоть длиной, чёрный сундук, вымазанный в земле и пронзительно пахнущий землёю. Откинув крышку, я зажмурился от блеска плотно сложенной в нём золочёной посуды. И, опуская крышку, сказал:
   – А японец наш времени не теряет.
   – Да, да, да, Понец! – с готовностью подхватила Грэта. – Страшны-ы-ый!
   Я сел за стол. Перекрестился. Сжевал вкуснейший слойник вместе с листом салата, и тут же второй, и употребил истекающую соком огненную колбаску. Открыв рот, опалённый чесноком, огнём и перцем, глотнул эля (который лишь добавил огня), продышался и взялся за вторую колбаску. Омелия, неподражаемо деловитая, молча прошла к сундуку, откинула крышку и, безжалостно гремя благородным металлом, выудила вторую корабельную кружку. С нею она умчалась за дверь, и, очевидно, махнув наскоро из ручья, принесла кружку наполненную водой.
   – Спасибо, Омеличка, – прочувствованно сказал я и, отпив добрую половину, добавил: – В самое время!
   Омелия, вспыхнув, сделала книксен. Грэта же быстро спросила:
   – А что?..
   И вдруг умолкла.
   Огромная створка двери хлопнула, и в залу вошёл «Понец».
   – Ой! – негромко пискнула Грэта.
   – Тай нашёл большое железо, мастер, – сообщил он от двери, сохраняя непроницаемое лицо.
   – Такое, что нельзя поднять? – пытаясь определить предмет находки, уточнил я.
   – Нельзя поднять, – подтвердил Тай. – Идти смотреть надо.
   Быстро набросав на разделочную доску колбасок и слойников, я выбрался из-за стола и, на ходу предложив Таю разделить со мной трапезу, пошёл рядом с ним.
   Мы миновали мостик, но возле родника повернули не вправо, к кузне и въезду в замок, а пошли прямо, сквозь громадные кубы цейхгаузов. В одном из них встретили Дэйла с его командой. Мальчишки старательно складывали в штабеля битый камень, и, радуясь внезапному отдыху, разумеется, отправились с нами. И вот, в одном из помещений, мы увидели стоящую возле стены высокую, почерневшую от времени колоду. В её верхнем торце был вырезан жёлоб, в котором, в комке дёгтя, лежал железный стержень, выходящий из отверстия в каменной стене. Толщиной он был как рука взрослого человека, и сверху крепился к колоде массивной железной дугой. А его торец был откован в четырёхгранник.
   – За стену уходит, – пояснил нам очевидную вещь кто-то из мальчишек.
   – Вот что, братцы, – сказал я, торопливо прожевав колбаску. – Хорошо бы выйти на улицу, пролезть по крышам и найти, куда простирается эта штука.
   – Сейчас сделаем, – заверил меня Дэйл, и мальчишки с азартом бросились из цейхгауза.
   Спустя четверть часа Дэйл вернулся и коротко сообщил нам:
   – Нашли.
   Ведомые им, мы миновали длинный ряд складов, полуразрушенных стен, закоулков, и вышли с обратной стороны стены. Здесь открылся нам тот же стержень, пронизывающий небольшое помещение, в центре которого покоилась вторая колода, держащая в своей кромке, всё с теми же дёгтем и округлой скобой, середину железного вала. И он уходил и в следующую стену! Но не успел я озадачиться новой загадкой, как прибежали несколько мальчишек и один из них заявил:
   – Нашли второй конец.
   И снова, минуя постройки и коридоры, я шёл за маленькими разведчиками, и Тай, не выражая ни малейшей эмоции, размеренно шагал рядом.
   Мы вышли на западную крепостную стену. Здесь уже сгрудились все помощники, и наш проводник показал рукой вниз. Я перегнулся над кромкой каменной кладки, и увидел, что второй конец вала, выдающийся из стены, держит огромное водяное колесо. Под колесом вдоль стены чернеет ровная ниточка рва, а слева, у соседней башни, виднеется начало этого рва. Мы все торопливо прошли к соседней башне. Она была угловой и стояла на берегу небольшой речки, плавная дуга которой как бы касалась замка. Речка была не широкой – при желании, наверное, можно было добросить камень до противоположного берега – но воды её вполне хватало, чтобы наполнить ров. Устье этого рва, как полагается, запирал створ. Спустя пять минут мы все были внутри этой башни и с интересом осматривали отлично сохранившийся рычаг створа.
   – Поднимем? – азартно поинтересовался кто-то из мальчишек.
   Мы с Таем переглянулись, взялись за рычаг – и он, прозвенев цепями, поддался. Почти бегом мы все вернулись на стену – и замерли. Дубовая плаха створа заметно ушла вверх, и в открытый ею проём с шумом била вода. Когда поток домчался до колеса – оно дрогнуло, скрипнуло и стало вращаться.
   С той же поспешностью мы все вернулись в цейхгауз и некоторое время стояли в полном молчании, глядя на вал, бойко вращающийся в дёгтевой смазке.
   – Брюс, – нарушил молчание Дэйл, – не знаешь, для чего эта штука?
   – Э-это понятно, – сообщил погубитель столовых вилок. – Здесь к этому валу цеплялся или шток пилорамы, или жернова мельницы. Но теперь ничего этого нет. Спёрли, конечно. Особенно если была пилорама – вещь дорогая.
   – Да, – согласился я с ним. – Пилорама сотни две фунтов стоит.
   – Двести фунтов?! – изумлённо ахнул кто-то в компании малышей.
   – Да, – снова сказал я и добавил: – И купить её можно лишь в Лондоне.
   Потом посмотрел на Дэйла и неожиданно для самого себя сказал:
   – Возьмёшь триста фунтов, чтобы надёжно, с запасом, возьмёшь коня и съездишь в Лондон. Там найдёшь лесопильную мануфактуру и купишь полный комплект. И лошадей купишь, и повозки. За хорошие деньги найми мастера, который здесь соберёт пилораму и запустит в работу.
   Целую минуту поражённые мальчишки молчали. Наконец Дэйл сказал:
   – Один поеду?
   – Один.
   – Доверяете триста фунтов?
   – Да, доверяю.
   После небольшой паузы он спросил:
   – Почему?
   – Тебе есть шестнадцать? – спросил я вместо ответа.
   – Без недели шестнадцать, – ответил он.
   – Отличный возраст. Я в эти годы был владельцем столярного цеха в Бристоле. А здесь, видишь ли, хорошая возможность – мне приобрести очень нужный станок, а тебе – очень ценный опыт. Справишься – назначу тебя управляющим имения «Шервуд». Выделю пол-акра земли в собственность. Помогу поставить дом – из камня, хороший. Закреплю за твоим первым сыном наследование должности управляющего. Если, конечно, ты будешь согласен.
   – Пол-акра! – изумился кто-то вполголоса.
   – Триста фунтов! – добавил кто-то к нему и своё изумление.
   Дэйл нахмурил брови. Вздохнул. И, внимательно посмотрев на меня, спросил:
   – А с моими что будет?
   И кивнул в сторону притихшей стаи.
   – Разыщем у всех, кого удастся, родителей или родственников, – немного подумав, ответил я. – Кто захочет – вернётся домой. Остальные останутся жить в замке. Скоро сюда приедет очень учёный человек и станет обучать разным наукам. Опасного ремесла у вас больше нет, и малышам больше ничего не грозит. Так что ты вполне можешь заниматься обустройством имения.
   Дэйл посмотрел на своих питомцев, вздохнул и негромко сказал:
   – Попробую справиться.
   – Тогда оставь вместо себя среди мальчишек кого-то за старшего, и пойдём отсчитывать деньги.
   – Пит, – обернулся к своей команде Дэйл. – Будешь за старшего. Гобо. Поможешь ему, если что?
   – Кормят хорошо, – скрипучим голосом ответил горбун. – Так и мы постараемся.
   На пути из цейхгауза я спросил Тая:
   – Ты где сундук откопал?
   – Там, – указал он куда-то за стену.
   Потом вытянул палец в угол цейхгауза и добавил:
   – Тут тоже есть.
   – Что есть? – переспросил я его.
   – Что-то закопано.
   – Как ты видишь?
   – Копанная земля лет через пятьдесят непременно просядет, – пояснил Тай. – И вот – углубление: квадрат, ярд на ярд. Сундук прячется под землёй. Не сомневаюсь.
   – Я тоже такое место видел, – вдруг сказал Дэйл. – Где мы сегодня камни убрали.
   – Сколько чудес в этом замке, – задумчиво сказал я. – Сколько сокровищ!
   – Лишь бы бы Чарли с Баллином не узнали, – вполголоса сказал Дэйл. – Все подземелья перекопают.
   – Здесь нет подземелий, – безпечно ответил я. – Только подвалы.
   О, грядущие вскоре события приняли бы направление совсем иное, если бы топающий рядом Тай подтвердил моё заявление. Но Тай промолчал.

Сокровища замка

   – Мистер Тай нам утром сделал сюрприз, – сказала мне Эвелин. – А мы решили сделать сюрприз тебе и устроили завтрак на обнаруженной в сундуке золотой посуде.
   – Тай, – произнёс я, глядя в его невозмутимое лицо. – Поручаю тебе удовольствие открыть нам всё, что находится в сундуке.
   Молчаливый японец подошёл к сундуку, присел, с натугой поднял его и тяжело опустил на дрогнувшие доски стола.
   В этот миг в залу вошёл Носатый. Увидев происходящее, он торопливо приблизился и радостно сообщил, что утром помогал Таю вытаскивать этот сундук из ямы. И присел за стол рядом с Дэйлом.
   – Где Готлиб? – спросил я его.
   – Проверяет черепицу на крышах, под которыми будем складывать брёвна, – быстро ответил он, не глядя на меня.
   Я улыбнулся, потому что по-детски любопытный взгляд Носатого был прикован к сундуку и рукам Тая. А Тай отпахнул крышку и неторопливо, каждый предмет двумя руками, стал доставать содержимое. Всё извлечённое из недр сундука он переправлял в руки хозяина, и уже я, наскоро осмотрев предмет, передавал его дальше. Крайним сидел Дэйл, и он выставлял на столе золотые и серебряные изделия аккуратной шпалерой.
   Это был безликий (не имеющий ни клейм, ни гербов), очень дорогой набор корабельной посуды. Один полный прибор составляли: прямоугольное, со сглаженными углами, плоское блюдо, глубокая суповая миска в паре с круглой тарелкой, соусник, солонка и перечница. Всё из золота. Также серебряные ложка, нож, вилка и корабельная кружка. Всего таких приборов оказалось двенадцать. Помимо этого, на самом дне обнаружились супница, половник, продолговатый с короткой ручкой совок для хлеба и мощный, на весь размер сундука, довольно глубокий поднос.
   И ещё три предмета, которые не относились к комплекту. Первый – завёрнутый в кожаный лоскут хрустальный кубок. Прозрачный, сверкающий алыми и жёлтыми искрами. Старинный, неведомо каким мастером сделанный, он, наверное, один стоил всего сундука. (Ко мне тут же пришла мысль, как им распорядиться.) Два других – цилиндры из покрытой воском бумаги, толщиною в два пальца и в локоть длиной. Едва я взял их в руки, как изрядная тяжесть немедленно подсказала мне, что с ними следует сделать. Я протянул их Эвелин и равнодушно сказал:
   – Принеси, пожалуйста, шкатулку. Покупки в Лондоне предстоят.
   Не выказав и тени удивления, Эвелин приняла от меня тяжёлые жезлы и ушла на женскую половину, за ширмы. Вскоре она вернулась к столу, и в руках её была шкатулка с небольшой долей нашего семейного капитала, а цилиндров уже не было. Я тепло улыбнулся любимой жене. Она так же улыбнулась в ответ. Ничего не надо было говорить: и я, и она понимали, что золотая посуда сегодня уже станет повседневным предметом, так что особенного соблазна не вызовет. А вот три или четыре сотни монет, извлечённые из двух цилиндров, вполне могли бы вызвать у некоторых присутствующих и вожделение, и алчность, и зависть.
   Приняв у Эвелин шкатулку, я встал и перешёл к дальнему краю стола, кивком пригласив с собой Дэйла. Там мы сели, открыли шкатулку, я отсчитал три сотни фунтов и занёс эту сумму в расходный лист. Отделив от стопки лежащих в шкатулке кожаных кошелей подходящую пару, мы сложили серебряную и медную мелочь в тот, что поменьше, а золото – в больший.
   – Верхом ездить умеешь? – спросил я его.
   – Езжу прилично, – ответил Дэйл.
   Тогда я окликнул Носатого и поручил ему выбрать для поездки в Лондон выносливого и спокойного жеребца.
   Я пожелал Дэйлу доброго пути, кивнул Носатому и они вышли.
   – Обедать будем на этой посуде? – спросил я у Эвелин.
   – О да, Томас! – ответила она, радостно улыбаясь. – Я, признаться, переживала, что у нас такие драгоценные гости – а мы хорошей посуды из нашего бристольского дома не взяли.
   – Это просто волшебно! – горячо воскликнула Власта. – Ярослав так любит прекрасное мастерство, а эту посуду делали непревзойдённые мастера. Да будет благословенна Англия!
   Дамы и Грэта с Омелией отправились греть воду, чтобы перемыть всю золотую посуду (на мой взгляд, она и без того ярко блестела), а я подошёл к Таю и мы стали рассматривать то, что одновременно нас очень заинтересовало. Дно у подноса было необычно толстым, почти в четверть дюйма. Первый же взгляд говорил, что выполнен он методом холодной ковки. В середине отчеканены перегородки, образующие косые четырёхугольники и овалы. Углубления в каждом четырёхугольнике и овале залито эмалью – чёрной, жёлтой, белой, красной и синей. Все эти разрозненные разноцветные льдинки составляли невиданный, страшноватый узор, в котором пугающе узнаваемо прорисовывалась голова человека.
   – Кетцалькоатль, – издалека сказала мне Эвелин.
   – Не понимаю! – я с ожиданием взглянул на неё.
   – У Генри, в нашей библиотеке, есть альбом с рисунками ацтеков. Так вот это – портрет одного из главных ацтекских богов.
   – Кетцалькоатль, – повторил я, заворожено вглядываясь в изображение на подносе. – Лондонский музей охотно приобрёл бы и не поскупился.
   – Не надо продавать! – почти испуганно попросила Эвелин.
   – Нет, разумеется, – я поспешил завершить свою мысль. – Деньги – всего лишь временные слуги, готовые завтра уйти служить кому-то другому. А такой вот предмет – он будет всегда.
   В этот момент отворилась входная дверь, и на порог ступили бывшие рабы Слика.
   – Можно нам войти, мистер Том? – вежливо спросил Пит.
   – Входите конечно! – я приветственно поднял вверх руку.
   – Мистер Том, – снова сказал Пит, когда притихшие малыши переместились в помещение залы. – Можно нам увидеть посуду, за которую Дэйл оторвёт голову, если что-нибудь пропадёт?
   Я рассмеялся.
   – Конечно, смотрите! Можете даже потрогать. Омелия и Грэта сейчас станут мыть, а вы чистое относите и ставьте на стол.
   Омелия, Грэта, а также присоединившиеся к ним Ксанфия и Файна стали сноровисто готовить мыло и воду.
   Через минуту муравьиная цепочка, протянувшаяся от временной кухни до стола, азартно перемещала золотую листву в мыльный чан и обратно на стол.
   Когда волшебная работа была закончена, я вдруг почувствовал сладкий укол в своём сердце.
   – Тай! – сказал я. – За свою недолгую жизнь я успел узнать, что такое сокровища, и привыкнуть к ним, и сделаться почти равнодушным. Но сейчас горящие глаза этих мальчишек зажгли и меня. Давай поскорее отправимся в цейхгауз и посмотрим, что там закопано ещё у стены!
   – Го-го!! Вперёд! Скорее! – заорал и подпрыгнул Чарли.
   Пит быстро взглянул на него и приглушённо, но с нажимом сказал:
   – А не заклеить ли вам рот, мистер Нойс? Жидким тестом?
   – Горьким, солёным и очень противным! – хихикнула Файна.
   Чарли, скривившись, смолчал. А Пит обратился ко мне:
   – Позвольте выразить вам, мистер Том, что мы все были бы счастливы оказать вам лично, и вашей ищейке по золоту усердную помощь в раскопках и поднятии тяжестей.
   Едва сдерживая порыв расхохотаться, я взглянул на ищейку по золоту и спросил:
   – Нам, кажется, должна понадобиться помощь?
   Тай кивнул.
   – Пит, – сказал я. – Раздели своих на четвёрки. Первая четвёрка получит два заступа и две лопаты. Четвёрки меняются каждые пять минут. Ну, чтобы все могли поучаствовать.
   Маленькая азартная толпа тотчас облепила Пита, и он, указывая пальцем, назначил:
   – Чарли, Гобо, Баллин и Пенс. Первая четвёрка.
   Тройка плутов быстро отошла в сторону, и с ними неуверенно шагнул худой, долговязый мальчишка с лицом потерянным и виноватым.
   – Я, Шышок, Брюс и Бубен – вторая четвёрка, – продолжил Пит. – Дальше Джеймс, Тёха…
   В этот миг кто-то потянул меня за рукав. Я посмотрел в поднятое ко мне личико Ксанфии.
   – А девочкам можно? – неуверенно спросила она.
   – Было бы неразумным пропустить такое событие! – воскликнул я. – Все пойдут, и дамы тоже, надеюсь.
   Эвелин улыбнулась:
   – Да, мы желали бы посмотреть.
   – Тай! – скомандовал я. – Веди нас.
   Спустя пять минут мы были в среднем цейхгаузе.
   Честное слово, я бы тысячу раз прошёл мимо и ничего не заподозрил. А вот после объяснения «ищейки по золоту» картина стала отчётливой и понятной. Действительно, четырёхугольная линза, лёгкое углубленье в земле. До мурашек на коже пришла уверенность: под ним закопан сундук.
   С лихорадочным блеском в глазах, раскрасневшиеся, два пигмейчика, малыш Чарли и карлик Баллин ударили заступами. В холодный воздух из их ртов вылетали клубочки пара. Покатились к их ногам комья мягкой земли, и угрюмый, с лиловыми щеками горбун Гобо и долговязый Пенс торопливо приняли эти комья в лопаты.
   Прибежал Носатый и, жестом дав понять, что Дэйла благополучно отправил, азартно спросил:
   – Ещё сундук?
   Привалившись к моему плечу, он жарко дышал мне в шею. Раздражение быстро пленило меня, и я, каюсь, это плененье позволил. Едва сдерживая резкое слово, я терпел это маленькое, это невыносименькое безчинство, лихорадочно перебирая мысли – как побеспощадней, но не роняя достоинства, поставить на место зарвавшегося слугу. Послать его перекладывать сложенные мальчишками камни? Наковырять и привезти пару бочек угля из шахты? Воды наносить в кухню из ручья чайной ложкой?
   И тут неожиданно для себя самого я едва не расхохотался. Закашлявшись от смеха, я молча сказал: «Ну и дурачок же ты, Томас. Нашёл из-за чего изводиться!»
   Повернулся к Носатому, одной рукой обнял его и негромко сказал:
   – Пошли в дом.
   И мы зашагали обратно, в каминный зал, и Носатый послушно и радостно шёл рядом, и как не бывало никакого на него раздражения.
   – Принесём два стула, – пояснил я ему, – и скамью для девочек. Копать-то не меньше, чем полчаса.
   – Не два, а три стула? – вопросительно поправил меня Носатый.
   – Почему три?
   – Ну как же. Две дамы и вы, мистер Том.
   – Пусть будет три.
   Не прошло и десяти минут, а я и мой матрос принесли скамью и три стула, и девчоночки, нежноголосые милые птички, поспешно устроились на ней, Ксанфию посадив в центре, и дамы присели на стулья, отчего я получил тёплый, родственный взгляд от Власты, и такой же – от Эвелин, а потом дамы так же взглянули друг на друга, и, улыбаясь, как маленькие, взялись за руки.
   Запалённые, стирая с лиц обильные капли пота, Чарли и Баллин отдали Питу и Брюсу тяжёлые заступы. Пенс и Гобо также передали лопаты, и дело продолжилось.
   Тай изредка делал шаг к краю вполне обозначившейся ямы и молча указывал, где стесать или углубиться.
   Первый запал ушёл, и мальчишки, отбрасывая с мокрых лиц мокрые волосы, тяжело дыша, копали всё медленней. Я выжидательно посмотрел на Тая, и чуткий, словно змея, желтолицый японец, тут же поднял голову и молча посмотрел на меня. Посмотрел, потом кивнул и, отстранив мальчишек от ямы, взял лопату и спрыгнул вниз. Я тоже взял лопату и, подойдя, стал сверху, отвесными ударами стёсывать землю со стен. Коренастый, коротконогий японец, словно машина, точными, размеренными движениями выбрасывал наверх полные лопаты чёрной земли.
   И вот, когда над кромкою ямы остались лишь его голова и плечи, в воздухе ударил заставивший вздрогнуть всех звук. Лопата Тая отчётливо лязгнула о железо.
   Звук царапнул мне мозг. В колени и локти хлынула алая, медленная истома. Тай поднял голову, повернул влево-вправо безстрастное, узкоглазое своё лицо и, добавляя мощи охватившему всех восторгу, ещё раз с силой ударил лезвием о невидимое железо.
   На всех лицах у нас плясало нескрываемое возбуждение, и наверное уж оно присутствовало и в груди моего золотого японца, но с равнодушным, отрешённым лицом он снова поднял лопату и снова ударил. На этот раз лезвие гулко ударило в дерево.
   – Гроб! – испуганно выкрикнул Чарли.
   Грэта, тоненько взвизгнув, сползла с лавки и принялась было прятаться, но Омелия удержала её, приговаривая:
   – Сунн-дук, моя глупая девочка, сунн-дук. Один уже стоит у нас возле кухни, с посудой.
   – А я мертвецов не боюсь, – заявил круглолицый Бубен. – Я в Плимуте помогал могилки копать.
   – Да я тоже не боюсь! – дал в голос силы слегка уязвлённый Чарли. – Противно только. – И, закатив глаза и сверкнув белками, он выставил перед собой скрюченные пальцы и, показывая, насколько ему противно, заунывно провыл:
   – Ы-ы-ы-ы!!
   Снова было полезла под скамью Грэта, но было уже настолько не до неё, что она и сама забыла про страх и осталась. Откопав сундук с одного бока, Тай протянул руку, и Носатый тотчас подал ему тонкий конопляный канат. Закрепив его на ручке сундука, Тай откопал второй бок и снова утянул в недра ямы конопляную змейку. Потом, подав мне и Носатому руки, выбрался наверх.
   – Тянем! – скомандовал я.
   И Тай и Носатый натянули верёвки. Миг, другой, и вдруг верёвки тронулись вверх. Я быстро посмотрел на Эвелин, на Власту, и сообщил сдавленным шёпотом:
   – По-шёл!
   И вот, среди напряжённой тишины, прокатился глубокий и слитный вздох-возглас:
   – О-о!!
   Сундук выплыл наверх.
   Перехватив за ручку, я помог поставить его возле скамьи. Кто-то из мальчишек полез на скамью, но Пит строго осадил его, взглядом дав понять, что тот мешает смотреть дамам.
   Ну что. Чёрного дуба, густо окованный железными полосами мощный ящик. Старомодный замок, цилиндром, навесной, в двух кольцах. И сам замок, и железные полосы определённо были залиты дёгтем. Теперь этот дёготь так затвердел, что отомкнуть замок было вряд ли возможно.
   – Сбивать? – азартно спросил Носатый. – Нести топор?
   – Не будем сбивать, – твёрдо ответил я. – Такой замок уже сам по себе большая редкость. Положим потом в кипящее масло и попробуем отомкнуть.
   – Как же открывать тогда будем? – спросил Носатый.
   – Неси напильник, – сказал я ему. – Одно кольцо срежем.
   Носатый припустил из цейхгауза. Тай вдруг поманил Пита пальцем и жестом попросил его подать стоящее в отдалении у стены небольшое бревно. Пит и Бубен с готовностью принесли его и Пит спросил:
   – Это зачем?
   – Поднимающий клад обязательно должен, – старательно выговаривая английские слова, пояснил Тай, – убедиться, что он не глупец.
   – Как это? Как это? – запищали и заголосили мальчишки.
   – Иногда клад, – пояснил Тай, – состоит из двух сундуков. Один, ценный, закапывают глубоко и немного засыпают землёй. Потом на него опускают второй сундук, не очень ценный, и тогда уже засыпают совсем. И как узнать, есть ли под первым сундуком ещё что-то?
   – Дальше копать! – выскочил вперёд Чарли.
   – Можно легче, – сказал ему Тай.
   – Ну и как же? – нетерпеливо спросил Чарли.
   – А вот как, – ответил мудрый японец.
   Он поднял бревно вертикально, вывел над ямой – и разжал руки. Бревно скользнуло вниз и тяжело ударило в дно ямы. «Гомм», – раздался протяжный звук. Тай без тени эмоции посмотрел на меня и сообщил:
   – Там ещё есть сундук, мастер.
   Я шагнул ближе. А Тай вытянул бревно из ямы, отошёл в сторону и, подняв его, ударил в землю. «Гуп» – коротко и глухо сказало бревно. Тогда японец вернулся и запустил бревно снова в дно ямы. «Гомм» – послышался звук, как от удара в пустое.
   – Вот это да! – зачарованно произнёс кто-то из мальчишек.
   – Копай дальше, – сказал я японцу.
   Тай кивнул и, взяв лопату, спрыгнул вниз.
   Прибежал Носатый и подал мне напильник. Стайка мальчишек тотчас же разделилась. Одна половина сгрудилась вокруг ямы, встречая и провожая взглядами летящие из неё комья земли. Вторая взялась наблюдать, как я спиливаю одно из держащих замок колец.
   И вот, я допилил, разъял и положил в карман ржавое кольцо из мягкого, «сырого» металла, а Тай и Носатый подтащили и поставили рядом второй, такой же точно сундук. Я передал Носатому напильник, и он взялся точить. А я медленно и осторожно, навстречу взглядам Эвелин и Власты, отпахнул крышку.
   Ткани. Синяя, цвета индиго. Я осторожно достал, разложил на скамье. Длинный мужской плащ с отделкой из металлических бусин. На его железной застёжке в виде восьмиконечной звезды блестела выпуклая монограмма в виде двух букв «DD». Затем появились на свет малиновый мужской камзол, необычно короткий; испанского кроя короткие пухлые штаны; белые чулки грубой вязки и почти не ношенные башмаки со шнурами. Под ними был пояс с металлическими бляшками, шириною в пол-ладони, и на поясе – в отделанных самоцветами ножнах, с костяной рукоятью кинжал. Я снял ножны с пояса и передал кинжал Таю, чтобы он оценил сталь и ковку. Мальчишки, словно голодные гусята, тут же вытянули шеи и приклеились взглядами к старинному кинжалу. А я снова погрузил руки в сундук.
   Теперь на лавку легли розовые, белые и пурпурные ткани: полный наряд дамы для торжественных приёмов или для поездки ко Двору. Странный головной убор, как колпак звездочёта, очень жёсткие кожаные туфли, мешочек с какими-то склянками и веер.
   Ниже в сундуке были уложены нераскроенные куски тканей, преимущественно шёлковых. В своё время, очевидно, они были довольно ценны, так как в перевязанных тесьмою рулонах находились даже совсем небольшие обрезки.
   Затем сундук отдал последнее содержимое: завёрнутые в белые тонкие полотенца два бронзовых подсвечника, и с тем же узором литья зеркальная рама с мутноватого стекла зеркалом.
   – Ни золота, – подытожил я, аккуратно укладывая костюмы назад, – ни серебра.
   – Так, мастер, – кивнул мне Тай. – Верхний сундук и должен быть не очень ценным.
   – Утомился я, мистер Том, – проговорил Носатый, с болезненной гримасой распрямляя спину. – Да и напильник уже такой горячий, что больно держать.
   Кивнув, я принял у него напильник, обмотал наконечник куском ткани и, взявшись со свежими силами, быстро допилил кольцо.
   Но, едва приподняв крышку, я тут же опустил её и взволнованно проговорил:
   – Это будем разбирать на столе. Несём домой!
   – Он тяжёлый, – озабоченно сообщил мне Носатый.
   – Немудрено, – ответил я, улыбаясь. И, взглянув на Эвелин, пояснил: – Там старинные книги.

Горький дар

   О восторг обладания драгоценным предметом! О медовая, льющаяся прямо в сердце, пьянящая радость! Такая радость, какую не вызвали в моём сердце ни гроуты, песо, дублоны, нобли и соверены пиратского сундука, ни часы сэра Коривля, ни чёрный жемчуг, ни золотая посуда древних владельцев Шервуда. А вызвали которую старинные, с муаровым узором в обрезах рукописные книги, тяжёлые, облачённые в мощные переплёты, сделанные с трепетной тщательностью, живые.
   Теперь уже Эвелин сидела на моём стуле, а я, стоя рядом, вынимал тяжкие фолианты и передавал ей.
   Верхней была Библия. Выведенные ярко-чёрной тушью англиканские строки Нового Завета. Безупречная пропись. Массивный серебряный оклад на переплёте. Эвелин не стала передавать её дальше, в суетные руки сидящих в нетерпеливом ожидании за столом, а, закрыв, оставила перед собой, выразительно положив на переплёт свою тонкую белую кисть.
   Рядом с Библией в сундуке был фолиант в обложке, накрытой четырьмя острыми клиньями, исходящими из углов медной пластины, на которой темнела вытравленная, по-видимому, кислотой надпись: «Эскизы аль-манаха». Наскоро пролистнув, я с дрожью, с ощущением прикосновения к чуду увидел дорогие, с тиснёной каймою листы, на которых тушью были исполнены головы персонажей. Первый был подписан как «Волшебный юноша Аль-Хабиб». Вторая оказалась именована как «принцесса Айгюль». На третьем листе красовался тот, кого можно было и не называть: «Добрый джинн». Не подпитывая нетерпения сидящих за столом, я отдал книгу Эвелин, и она, отодвинув её подальше, под изумлённый шёпот детей, стала медленно переворачивать страницы.
   – Подождите! – взволнованно воскликнул я через минуту.
   Все подняли на меня взоры, а я поместил на стол невысокую, но весьма большую, в размер листа in folio шкатулку, в которой лежали приготовленные для книги уже не эскизы, а многоцветные иллюстрации. И джинн, и принцесса Айгюль, и дворцы, и слоны, и разбойники, и обезьяны, – все были запечатлены в ярких лаковых красках.
   – Это просто чудо! – сиплым от волнения голосом воскликнул Носатый и тут же сконфуженно кашлянул, но никто не взглянул на него, а все смотрели на занимательнейшую оснастку до сих пор невоплощённой мечты.
   В ещё одной шкатулке, точной копии первой, лежали листы, исписанные арабской вязью, а первый лист, на английском, гласил: «Тексты волшебных историй, записанные почерком «дивани».
   В третьей, точно такой же шкатулке, были «Тексты волшебных историй, записанные почерком «сульс» (не завершены.)».
   И, наконец, завёрнутая в мягкую кожу потёртая стопка листов «Перевод с «сульс» на английский (не завершён.)».
   Потом были несколько книг на испанском, немецком и на латыни. И особенное моё внимание взяла книга на французском языке, очевидно со сказками. На обложке её была защищённая лаком аппликация из цветной бумаги. Картинка являла милейшую пару: с надменным лицом долговязую старуху, помешивающую большой поварёшкой варево в кастрюле на плите, и с надменной же физиономией восседающего у её ног, обтянутых полосатыми чулками, чёрного худого кота.

   Затем была книга со странной надписью на титуле: «Рецепты белой еды».
   И, наконец, потёртый и закапанный воском фолиант, с оглавлением:
   «Глава 1. Изложение законов движения денег.
   Глава 2. Соотношения единиц товаров при обмене.
   Глава 3. Таблица предпочтительностей товаров.
   Глава 4. Список моих надёжных партнёров.
   Глава 5. Подробное описание уловок мошенников.
   Глава 6. Подробное описание случаев, когда я был обманут.
   Глава 7. Мои наиболее удачные вложения денег.
   Глава 8. Подробное описание виденных мною болезней, а также перечень лекарств и действий, которые в этих случаях помогли».

   Ещё обнаружился в углу сундука меховой тючок. В нём покоились неожиданные предметы: тяжёлые портняжные ножницы; с фигуркой египетского фараона камея из неузнанного мною полудрагоценного камня; на железной цепочке и в железной, слегка ржавой оправе большая капля янтаря с навечно остановившимся внутри пузырьком воздуха; и массивный мужской перстень с уже знакомой печатью «DD».
   И вот появилась наконец на свет самая странная книга из всех, какие я только видел. Между двух деревянных обложек – семь листов из корабельной парусины. Каждый лист был простёган так, что получились квадратики, десять по горизонтали и десять по вертикали, а всего в листе, таким образом, сто. В каждом квадратике, как в кармашке, лежала крупная серебряная монета. Между вторым и третьим листом белел сложенный вчетверо лист плотной бумаги. Я вынул его, развернул и, читая, оцепенел. Наверное, я сильно побледнел, и опомнился, лишь когда Эвелин вскрикнула:
   – Что с тобой, Томас?!
   Не в силах произнести ни слова, я протянул ей листок. Она взяла и негромко, но внятно, останавливаясь на каждой строке, прочитала:
   «О любезный и драгоценный мой сын Ричард! С усталой радостью итожу, что не напрасно отбыл жизнь свою, ибо оснастил тебя и будущее твоё потомство несокрушимым капиталом, который, в частности, позволит тебе завершить труд моей жизни и дописать аль-манах сказочных историй Востока, если добрая судьба моя не соблаговолит вернуть персону мою из Бразильских колоний, в которые я отбываю в поисках индейских легенд и преданий.
   В этот благодарованный час, когда ты читаешь строки мои, ангел нашего рода с нежной улыбкой взирает, как по достижению тобой семнадцати лет наш нотариус вручил тебе замкнутое пятью печатями письмо, в котором я уведомляю тебя, что место, на котором ты когда-то уронил блюдо с любимым печеньем матушки твоей и так от того огорчился, что слёг на одр нездоровья, это место хранит то, над чем ты теперь вступаешь в благословенное обладание.
   Даже если по причине недоброго взгляда, нежданно брошенного из отдаления мающимся от безсонницы слугой на мою тайную ночную работу, или непредвиденного усердия случайного землекопа, сундук с торжественным одеянием твоих родителей окажется досадно утраченным, то, следуя письму, ты станешь копать ещё, и с помощью преданного слуги нашего, немого силача Гаспара, с благодарностью возьмёшь из сохранившей его земли второй сундук, в котором я укрыл незаконченный труд своей жизни, чудесный аль-манах, а также полные семь сотен монет звонкого серебра, которые позволят тебе до конца дней твоих не тратить время на снискание средств содержания, а без робости и сомнения посвятить жизнь твою наукам и созиданию.
   С благословением обнимаю тебя и остаюсь любящий отец твой Джек Дарбсон».
   Эвелин закончила читать, и подняла на меня взор своих прекрасных глаз, и я успел увидеть, что глаза её, как и мои, стремительно наполняются слезами. Любимая супруга моя достала платок и промокнула им слёзы. Я же свои просто стёр рукавом. За столом повисла нежданная тишина.
   – Почему они плачут? – послышался в этой тишине шёпот Ксанфии.
   – Это от радости, – негромко ответил ей Носатый. – Видите – драгоценный клад никто не выкопал из земли, и он достался теперь мистеру Тому и его жене миссис Эвелин.
   – Нет, Носатый, – со вздохом сказал я. – Нет, мой расторопный матрос. Ты ошибаешься очень сильно.
   В эту минуту Власта поднялась из-за стола, взяла тот самый, изумительный, искристый бокал, налила в него воды и подала Эвелин, и она, немного отпив, подала воду мне.
   – Где же здесь ошибка? – слегка даже обиженно проговорил Носатый.
   – Что есть Англия в огромном земном мире? – глядя на доски стола, сказал я, выпив воды. – Она есть кровавая хищница.
   – Как это? – вдруг послышался голос из стайки детей.
   – Я же рассказываю, – кивнул я в сторону голоса. – Когда-то, очень много лет назад появились у англичан две великие вещи: ружья и корабли. И вот, используя свои корабли и свой порох, англичане распространились по всему миру. И в тех странах, которые не смогли защититься, английские солдаты стали убивать, а английские купцы – грабить.
   – Кого? – испуганно спросили за столом.
   – Живых людей, – утвердительно кивнул я. – Страшно представить, сколько потоплено кораблей. Сколько расстреляно восставших. Сколько горя заполнило сердца людей, потерявших кого-то из родных или близких. В Индии однажды английские купцы так подняли цены на продукты, что в этой стране умерло больше миллиона человек, и умерло от мучительнейшей смерти: от голода. Это – факт, это подтверждено отчётами Ост-Индийской компании. А народ Англии, и короли Англии на протяжении веков эти зверства называли доблестью, потому что текли в Англию реки золота и серебра.
   – Но где же ошибка? – упрямо повторил Носатый.
   Я прерывисто вздохнул.
   – Чему стали служить эти преступные деньги? – продолжил я, взглянув на него. – Тому, чтобы англичане стали вкусно и обильно есть, роскошно одеваться, и получать удовольствие, бросая надменные взоры на всех, кто не англичанин. И лишь крохотная часть этого кровавого золота и кровавого серебра использовалась для дел по-настоящему благородных. Теми англичанами, которые создавали лекарства. Сочиняли музыку. Изобретали машины. Писали книги. Строили церкви. Благодаря их усилиям мир не сделался окончательно звериным, а остался таким, в котором можно теперь сносно жить. Ведь представьте только, что все-все люди были бы такими, как «милый» Слик!
   – Ой плохо, – тихо произнёс кто-то из бывших рабов Слика.
   – Было бы плохо, – согласно ответил я. – Если бы не одинокие люди, в груди которых жили невидимые небесные огоньки. Люди, которые с помощью этих волшебных огоньков делали мир добрым и светлым. А вот пред нами лежит умерший огонёчек. Что-то случилось с Джеком Дарбсоном, или нотариусом, или Ричардом, и недописанная книга осталась лежать в земле. И уныло отбродили свой срок по земле сытые и надменные англичане, в сердцах которых не зажглись тёплые и добрые огоньки древних и мудрых сказок. Нет, дорогой мой Носатый. Это не были слёзы радости, ты не прав. Это были очень горькие слёзы.
   Носатый сконфуженно кашлянул.
   – А что такое сказки? – вдруг спросил Чарли.
   – Волшебные истории, – ответила ему Эвелин.
   – Интересные?
   – А вот сейчас и узнаем, – сказала Эвелин.
   Она придвинула потёртую стопку листов с переводом, взяла фронтиспис и, подняв перед собой, показала всем восседающим за столом:

Агрилион

   повествующая о мистерии
   великого противостояния
   рыцарей Священной горы Монсальват
   и чародеев призрачного замка Клингзора,
   а также воспевающая древний рыцарский девиз
   «das Ewig Weibliche zieht uns hinan».

   Аль-Дарун, или сокровища волшебной горы;
   Гимбаго, или тайна города обезьян;
   Ринцшнудль, или приключения карлика;
   Ирмагест, или секрет чёрной книги;
   Лакмур, или ведьмы из Бронта;
   Иллаберон, или мир между мирами;
   Оливингар, или замок железных драконов;
   Норд-Аллюм, или корона древнего короля.

   Затем, отложив фронтиспис и взяв первый лист рукописи, не сдерживая волненья прочла:
   – Книга первая. Аль-Дарун, или сокровища волшебной горы…

   АЛЬ-ДАРУН, ИЛИ СОКРОВИЩА ВОЛШЕБНОЙ ГОРЫ

   Глава 1.
   КАРЛИК, ДЭВ И КОЛДУНЬЯ

   Был Хабиб племянником своего дяди Али, и так сделал Аллах, что других родственников у них не осталось. Дядя Али был добрым и благочестивым, и за то, по воле Всевышнего, владел очень хорошим караван-сараем.
   Стоял тот караван-сарай в одном дне пути от города, считавшегося священным, и Хабиб вместе с дядей принимал и обслуживал паломников, совершающих хадж. Каждый год Али получал от властей кошель золота, чтобы он не брал денег с паломников, и племянник и дядя жили безбедно.
   Однажды утром паломники, которые провели ночь в караван-сарае, почтительно простились с Али и Хабибом и направили стопы свои в сторону города. Тогда Али стал убирать и готовить для новых гостей комнаты в караван-сарае, а Хабиб стал подметать двор. И вот, поскольку был Хабиб трудолюбив и старателен, он до полудня успел подмести двор, убрать навоз, оставшийся после осликов и лошадок, и наносить в поилки чистой воды.
   Вдруг во двор караван-сарая прилетел одинокий скворец, и заметил Хабиб, что нет у бедной птицы одной лапки. Трудно было скворцу сесть на край деревянной поилки, и он плюхнулся прямо в воду, и стал плескаться. А Хабиб не прогнал скворца, потому что был добр. Напротив, он пошёл в дом и принёс для покалеченной птицы горсть проса. Скворец поклевал проса и улетел в бодром благополучии. О, как бы изумлён был Хабиб, если б узнал, что своим добрым поступком отправил он в будущее своей судьбы собственное спасение от страшной беды!
   А беда уже приближалась.
   Остановились у ворот караван-сарая бедного вида странники. Маленькая, очень худая старуха в чёрном платке и чёрном платье, и невысокого роста юноша в залатанном, ветхом халате, а с ними серый костлявый пёс, один глаз у которого был закрыт.
   Как ни странно, молодой спутник старухи шёл налегке, а сама старуха несла на голове большой пыльный узел с нужными в дороге вещами. Одной рукой она придерживала этот узел, а во второй у неё поблёскивал ярко начищенный небольшой медный казан.
   И вот они остановились, и Хабиб приветливо пригласил их войти и расположиться на отдых.
   – У нас нет денег, – горестно сказала старуха.
   – Это караван-сарай для паломников, – утешил её Хабиб, – и всех гостей мы принимаем безплатно.
   Тогда благодарно поклонились юноша и старуха, и вошли. Хабиб прибежал к дяде и рассказал ему про бедных странников, и Али распорядился приготовить для них самую лучшую комнату, в высокой надстройке над караван-сараем, и Хабиб провёл гостей в дом.
   Юноша в рваном халате взял у старухи узел с нужными в дороге вещами и отнёс его в комнату. Старуха в это время раздула угли в очаге, стоявшем в углу двора, набрала в медный казан воды и поставила его на огонь. И увидел Хабиб, что в этот казан старуха положила только те полгорсточки проса, которые оставались после клевавшего это просо скворца. Тогда доброе сердце Хабиба стало плакать от боли, потому что увидел он, как эти люди бедны.
   И вот, когда старуха, юноша и одноглазый пёс сидели возле огня и ждали, когда приготовится их скудное варево, Хабиб твёрдо решил оказать им благодеяние. Он взял в кладовой большой кусок сыра и незаметно принёс в комнату новых гостей. О да, Хабиб мог бы просто подойти к очагу и предложить еду бедным путникам, но он не был уверен, что в их сердцах не живёт большая гордость. А вдруг она там живёт? Подумав так, Хабиб принёс сыр незаметно, и положил на низкий столик, рядом с пыльным узлом бедных путников. «Если у новых гостей нет большой гордости, – подумал Хабиб, – то они просто добавят сыр к своему обеду, а после поблагодарят. Но если они будут задеты и укажут мне на моё подношение, тогда я отвечу, что в этом караван-сарае так принято.» Пятнадцать лет было Хабибу, и он уже понимал, что к сердцам людей нужно относиться бережно.
   Положив сыр, Хабиб поспешил выйти из комнаты, но, повернувшись к двери, он случайно задел лежавший на столе пыльный узел – и, вздрогнул, и на миг зажмурил глаза. Словно мёд из опрокинутой на бок пчелиной колоды выполз на доски стола жёлтый и вязкий ручей золотых монет.
   И тут на лестнице послышались шаги гостей, идущих в свою комнату. Хабиб с испугом подумал, что если они увидят его, то решат, что он намеревался украсть их деньги! Шаги звучали всё ближе, и что же в этот миг оставалось сделать Хабибу, если не спрятаться? Он посмотрел вверх на потолочные балки, быстро подтянул скамью под одну из них и, встав на неё, влез и улёгся на толстой балке, невидимый снизу. Но, едва порадовавшись тому, что успел спрятаться, Хабиб с ужасом понял, что сейчас гости войдут и увидят сыр! Тогда станет явным, что тот, кто принёс его, тот видел и деньги!
   Словно вспугнутый волком зайчонок, прыгнул Хабиб вниз на скамью, а с неё на пол, и метнулся к столу. Он схватил сыр, а шаги звучали уже возле самой двери! «Ужасный мой страх, – шептал Хабиб, – не мешай мне, пожалуйста!» И, приказав рукам двигаться медленно, поднял и положил на балку сыр, и после этого подтянулся и сам влез на балку, и так стремительно вытянулся на ней, что гулко стукнул затылком, и в этот миг отворилась дверь.
   Первой вошла старуха и внесла казан. За ней вошёл пёс, нетерпеливо поводя носом. Вошёл и юноша, и старательно запер дверь. Потом юноша быстро подошёл к столу и, пока старуха держала казан, быстро достал из узла подставку под него и чашки, и со звоном расставил их на столе.
   О как захотелось в этот миг Хабибу посмотреть, что же это за звон, но позвал Хабиб на помощь свой страх, и победил им любопытство, и не посмотрел.
   Затем послышалось, как старуха поставила казан на подставку и разлила по чашкам обед. И невероятное чудо! Точно помнил Хабиб, что кроме воды и полугорсточки проса ничего не было в казане, но растёкся по комнате жирный и томный запах баранины, тушёной с чесноком, баклажаном и перцем, и примешивался к нему ещё волнующий аромат кукурузной похлёбки.
   О, как укололо в этот миг Хабиба его любопытство, о как поманило посмотреть вниз! Но позвал на помощь Хабиб свою осторожность, и не посмотрел.
   И услыхал Хабиб, что люди внизу стали есть, и никто перед этим не сказал «Во имя Аллаха, Всемилостивого, Милосердного»! И так изумился Хабиб, что повернулся на бок и посмотрел вниз.
   И взгляд его принёс к нему видение, исполненное загадок. Не был бы Хабиб так удивлён, если бы колодец во дворе их караван-сарая вместо воды понёс бы в себе мёд. Сидели вокруг столика оборванные бедняки, – и пёс тоже, как человек, – и ели баранину с кукурузной похлёбкой. А разлита была похлёбка в серебряные чаши, украшенные сапфирами. А баранина разложена была на серебряном блюде с двумя ручками из слоновой кости. А ели сидящие за столом серебряными ложками, у каждой из которых на черенке сверкал драгоценный алый рубин. А потревоженные им монеты так и лежали, вытекшие из узла, и никто этому не удивлялся.
   Поспешно укрылся Хабиб на своей балке, и стал дрожать, потому что нашёл сидящих внизу людей необъяснимо опасными.
   Так полежал ещё немного Хабиб, и услышал, что гости закончили есть и со звоном отодвинули от себя свои чашки. Но никто не произнёс при этом «хвала Аллаху»! Раздался вместо этого звук, очень приятный для слуха, как если бы кто-то несильно ударил в медный гонг. Снова изумление позвало Хабиба посмотреть вниз, и он посмотрел. Все чашки с сапифирами, совершенно чистые, были составлены в стопку, хотя никто из гостей не мыл посуду, а в казане не осталось и капли бараньего жира, и сверкал он красной медью, как новенький.
   «В сильную беду я попал, – испуганно подумал Хабиб. – Эти гости занимаются колдовством!»
   Замер он на своей балке, и затаил дыхание, и закрыл глаза. И так прошёл час, а потом другой, и не мог Хабиб выбежать к звавшему его и искавшему его во дворе дяде Али, потому что гости не выходили из комнаты.
   И прошёл ещё час, и прошёл другой, а гости неподвижно и страшно, словно в сонном забытьи, сидели вокруг стола. И так сильно захотел Хабиб есть, что помыслил утолить голод сыром. Но тут же подумал, что для этого нужно будет привстать, а что будет, когда его услышат или увидят? И, призвав на помощь свой страх, Хабиб усмирил голод.
   Так прошёл день, и прошёл вечер. Мягким светом осветилась комната: кажется, зажгли свечу внизу на столе.
   Мучительно болело всё тело у Хабиба от неподвижного лежания, но не смел он пошевелиться, потому что сильнее боли была опасность. И вот услыхал измученный бедный Хабиб, как дядя Али со стуком закрыл ворота караван-сарая, и сказал сам себе: «полночь».
   Полночь! В этот миг как будто огненный ветер прошёл по комнате, так что-то вспыхнуло и затрещало! Испуганно выглянул Хабиб за край своей балки, и от ужаса онемел. Да, было здесь от чего испугаться!
   Заполнил комнату чёрный дым, и свет свечи на столе едва просвечивал сквозь этот дым слабым пятнышком. Чёрные клубы медленно становились серыми, поднимались и вылетали через чердачное окно. И вот комната очистилась настолько, что смог разглядеть Хабиб странных гостей, но – о Аллах! – что же сделалось с ними?!
   Кожа старухи стала грубой и растрескалась, как кора дерева. Колкая щетина торчала вместо бровей, и белые глаза смотрели безумно.
   Грустный и скромный юноша превратился в карлика с лысой макушкой, огромным животом и кривыми ногами.
   Но страшнее ужасных гостей изменился их пёс. На передних лапах у него вытянулись совершено человеческие пальцы, а на задних выросли длинные чёрные когти. Пегая шерсть на загривке отросла и свалялась в косицу, на конце которой задребезжал надтреснутый старый глиняный колокольчик. Пасть раздалась, стала большой, как сундук, и блеснули в ней железные зубы. Раскрытый же глаз его переместился в центр лба и стал единственным оком. И этот невиданный, невероятный собачий циклоп раскрыл пасть и хрипло проговорил:
   – Отцепи колокольчик! Отцепи колокольчик!
   Тогда старуха взглянула на него белыми своими глазами и ответила:
   – Отцеплю, когда закончится твоё рабство!
   – Ой мне плохо с ним, ой мне плохо! – заскулил собачий циклоп. – Он мне подкрадываться мешает!
   – Как смеешь спорить со мной, раб?! – злобно прошипела старуха.
   И, протянув над столом костлявую руку, шлёпнула циклопа между ушей. И казалось – легко шлёпнула, едва коснулась, но тяжело дёрнулась чудовищная голова, и звонко клацнули железные зубы.
   Тогда рассмеялся карлик скрипучим смехом, и тоже хлопнул по уродливой голове. Заскулил тогда циклоп, сжался, положил свою длинную тяжёлую морду на лапы и смолк.
   – Устал я! – заявил карлик старухе. – Так долго идём в этот город!
   – Почти пришли! – сладким голосом заговорила старуха. – Завтра уже мы отыщем дом кади Гафура.
   – А зачем нам искать дом этого кади? – проскрипел карлик.
   – Чтобы встретиться с его служанкой Айгюль, – мечтательно закатила белые глаза оскалившая в улыбке кривые зубы старуха.
   – А зачем нам эта Айгюль? – продолжал скрипеть карлик.
   – Чтобы ты женился на ней! – раскрыв глаза, зловеще проговорила старуха, и растопыренными пальцами рассекла над столом воздух.
   Карлик в недоумении схватился за свой синий, как баклажан, толстый нос и протянул гнусаво:
   – Совсем с ума сошла – женить меня на служанке…
   – Услышь же страшную тайну! – снова взлетели над столом коричневые скрюченные пальцы. – Узнай же её, о мой красавец Гжамун, ибо это тайна – твоя!
   Отпустил тогда свой нос Гжамун, мерзкий карлик, и выпучил на старуху глаза, наполненные жадненьким любопытством.
   – Мы придём в дом кади Гафура, – заговорила, негромко завывая, старуха, – и пока не настанет ночь, скажем, что я – его тётка Зейнаб, которую он… хи-хи-хи… уже очень давно не видел, и которая… хи-хи-хи… умерла недавно. Мы покажем ему, что у нас есть золото, а что важнее всего для любого кади, если не золото! Перед полуночью мы укроемся в комнатах, а утром, переждав превращение, мы выйдем, и в этот же день Айгюль станет твой женою, ибо не знает Гафур, что вовсе она не служанка.
   Молчал, изнывая от любопытства, Гжамун, и не скулил, прижмурив единственный глаз, собачий циклоп, и, едва дыша, слушал, лёжа на своей балке, Хабиб.
   – Тринадцать лет назад – возвысила голос старуха, и зазвенело в её голосе злобное ликованье, – я выкрала маленькую Айгюль из дома её отца в Багдаде!
   – Кто же её отец? – дрожа от волнения, спросил Гжамун, мерзкий карлик.
   И тогда старуха взмахнула руками и выкрикнула:
   – Её отец – Мамед-паша!
   Тогда Гжамун сполз со стула и, мелькая кривыми ногами, и волоча по полу свой жирный живот, забегал по комнате. И вот он остановился, повернулся к старухе и недоверчиво проговорил:
   – Так значит, я женюсь на принцессе?!
   – Принцессой она окажется потом, – хитро прищурила белый глаз злая старуха. – Когда я расскажу Мамеду-паше о том, что мне открыл… хи-хи-хи… перед смертью один разбойник, которого я лечила. Когда я покажу Мамеду-паше расшитое золотом алое одеяльце, в которое была завёрнута крошка Айгюль. И потом он сам, прибыв в дом кади Гафура, увидит за ушком Айгюль маленькое родимое пятнышко, точно такое, как у него самого.
   И старуха, запустив руку в узел, выложила на стол полыхнувшее, словно алый цветок, чудесное атласное одеяльце.
   – Тогда я, – хищно ухмыльнулся Гжамун, – как муж Айгюль перееду в Багдад! И стану наследником Мамеда-паши! И стану владеть его золотом!
   – Какие пустяки, – вдруг ворчливо отозвался циклоп, – золото Мамеда-паши! У вас несчётные холмы золота, в пещере горы Аль-Дарун…
   Вдруг старуха метнула над столом свою костлявую руку и что было силы ударила циклопа между ушей. Взвизгнул от боли собачий циклоп и отпрыгнул от столика.
   – Не смей произносить вслух название этой горы! – злобно прошипела старуха.
   Потом она, посмотрев на карлика, произнесла:
   – В одном наш пёс-слуга прав. Не только золото составляет счастье под этим небом. И не только жена-принцесса. Не в том счастье, чтобы тебе кланялись и крестьяне, и воины, и все кади Багдада, и капы-ага, главный привратник дворца, и бостанджи-бей, начальник стражи, и нишанджи-бей, хранитель печати. А в том, чтобы вернуться к гномам горы с земной, настоящей принцессой!
   – Я сделаю так! – брызнув слюной, азартно воскликнул Гжамун…
   И вдруг замерли старуха и карлик. Замерли и замолчали. Потому что раздался во дворе горестный крик:
   – О где ты, Хабиб! Не могу найти тебя ни во дворе, ни в сараях, ни в доме!
   Проворно, как мыши, и тихо, как совы, приблизились к двери старуха и карлик. Подскочил к ним собачий циклоп, и также встал возле надёжно запертой двери. И все трое приникли ушами и стали слушать.
   Словно молот грохотало сердце в груди у Хабиба! Словно поток ледяной воды, окатил его дикий страх! Потому что решил Хабиб сделать невиданное.
   Он лёг поперёк балки и свесил вниз ноги. Потом, вцепившись руками в край балки, спустил ноги до скамьи. И, полуслепой от ужаса, тихо ступая за спинами страшных гостей, дошёл до стола.
   – Или упал ты с лестницы и ударился головой в камень?! – продолжал кричать во дворе дядя Али. – Или ты наступил на змею и, ею ужаленный, лежишь в беспамятстве, умирая?!
   Схватил со стола Хабиб атласное маленькое одеяло, смял его и втиснул в сверкающий волшебный казан. Потом повесил казан себе на шею и, шмыгнув к скамье, встал на неё и залез обратно на балку. Но, когда подтягивался Хабиб, казан зацепился и гулко звякнул о дерево.
   Сел Хабиб верхом на балке и замер, выпучив глаза от безумного страха. А снизу на него смотрели, раскрыв рты, старуха, карлик и собачий циклоп.
   – Держи-и-и!! – истошно завопила старуха, и глаза её сделались красными.
   – Хвата-а-ай!! – завопил карлик.
   И тогда ужасно высоко прыгнул собачий циклоп, так что почти достал железными зубами Хабибовы пятки. Быстро подтянул Хабиб ноги и сел на балке на корточки. Потом, изо всех сил стараясь не спешить, выпрямился и пошёл по балке в сторону чердачного окна. Вылез Хабиб на крышу и, ступив на черепицу, оглянулся. Но лучше бы он не оглядывался!
   Подбежал и плюхнулся жирным животом на скамью отвратительный карлик. А сверху на него бросилась, бешено сверкая глазами, старуха. И, встав на них, дотянулся до балки собачий циклоп человеческими руками, и одним махом вспрыгнул наверх!
   – Догони! – глядя на Хабиба и дрожа от ненависти, приказал старуха циклопу.
   И едва успел Хабиб сделать шаг в сторону, как циклоп вылез через окно. Осветил в этот миг циклопа свет луны, и увидел Хабиб, как он силён и ужасен. Жуткую смерть обещали кривые чёрные когти и блестящие железные зубы. И было ли что-то на свете, что могло бы спасти бедного Хабиба?
   О да! Едва ступил циклоп своими чёрными когтями на крышу, как заскользили они по черепице, словно по льду, и пронёсся он, размахивая ужасными руками, до края крыши, и канул вниз. Тогда повернулся Хабиб и, задыхаясь от непосильных переживаний, побежал, освещаемый луной, прочь от циклопа. У самого края крыши остановился он, и произнёс: «О Аллах!» – и прыгнул в чёрную темноту.
   Он больно ударился пятками о твёрдую землю, и присел, и висящий на шее казан звякнул о камешек.
   И вот, пересилив боль в пятках, распрямился Хабиб и побежал по освещаемой луной дороге в сторону города, считавшегося священным.
   Но куда убежишь от чудовища ночью в пустынной равнине? Очень скоро услышал Хабиб за спиной ужасные звуки. Он обернулся и похолодел. Совсем близко был от него собачий циклоп! Очень быстро бежал он, вытянувшись, как человек, и когти на ногах его выбрасывали вырванные из твёрдой дороги крупные комья каменистой земли.
   Как вспугнутый волком зайчонок отчаянно вскрикнул Хабиб и, развернувшись, помчался, что было сил. Но ещё больше взметнулось в нём отчаяние через минуту, потому что закрыла луну чёрная туча, и пала не землю непроницаемая темнота. Побрёл, спотыкаясь, Хабиб, и было слышно, как циклоп, принюхиваясь, по запаху отыскивает его!
   И вдруг перед самым лицом Хабиба что-то качнуло воздух, и тут же послышался призывный крик невидимого скворца.
   Отчаянно рванулся Хабиб, и звонко закричал в отдаленье скворец, указывая дорогу. Смело побежал Хабиб на этот крик в непроницаемой темноте, и злобно завыл за спиной начавший отставать страшный охотник.
   И вот тучу отогнал ветер, и снова равнина осветилась бледным призрачным светом. Тогда увидел Хабиб летящего перед ним скворца с одной лапкой.
   Но скворец вёл беглеца не к городу, где можно было укрыться у стражников, а в сторону! Однако Хабиб доверился спасительной птице, и бежал за ней, не оглядываясь.
   О, как возликовал он, когда увидел, что скворец привёл его к высокому старому дереву! Цепляясь за трещины в коре, полез Хабиб вверх, и, когда собачий циклоп примчался, он уже сидел на самом нижнем суку.
   Цепляясь когтями и человечьими пальцами, циклоп тоже полез вверх. Но когда он почти поднялся до нижней ветви, перед самым глазом его метнулся однолапый скворец. Тогда циклоп махнул рукой, пытаясь схватить безстрашную птицу, и не схватил. А Хабиб в этот миг размахнулся – и ударил казаном по второй руке, и циклоп, злобно воя, полетел и грохнулся оземь.
   Но, отлежавшись немного, он встал и снова упрямо полез на дерево. И снова сбросили его Хабиб и скворец. И долго так тянулась эта маленькая ужасная битва.
   Но вот первый луч Солнца осветил небо! И в этот миг охватился циклоп чадным пламенем, и превратился в худого одноглазого пса. Радостным криком возвестил скворец, что они победили, и полетел прочь. Сквозь благодарные слёзы посмотрел ему вслед Хабиб, и вздохнул со сладостным облегчением.
   Многое в этом мире теряет злую силу при свете Солнца. Повернулся совсем неопасный теперь уже пёс, и поплёлся назад, к карлику и старухе. Хабиб слез с дерева, поправил втиснутое в казан атласное одеяльце, и пошёл в сторону города, потому что твёрдо решил спасти принцессу Айгюль от колдуньи.
   И думал Хабиб, что спокойно и мирно дойдёт до города, но быстрого и беззаботного путешествия не получилось.
   Едва отошёл Хабиб от дерева, как услыхал жалобный стон. Испуганно оглянулся Хабиб, и понял, что стон раздаётся из-за желтеющего неподалёку бархана. А стон повторился, и стало понятным, что здесь кто-то в беде, а раз так, то следует оказать ему помощь. Но вдруг ужас сковал бедного Хабиба: что если это коварная ловушка, и притаились за песчаным барханом колдунья и карлик, прокравшиеся сюда ночью? «Скорее в город!» – сказал себе Хабиб. Но тут стон послышался снова. «Ну а если там действительно умирающий человек? – снова сказал себе Хабиб. – Может ли правоверный уйти, не оказав помощь?» И стоял Хабиб неподвижно, мучительно выбирая между страхом и долгом.
   Наконец, принял он непростое решение, и обречённо побрёл к бархану. И вдруг принеслась к нему спасительная мысль! «Если настало утро, и превратился собачий циклоп обратно в одноглазого пса, то и колдунья и карлик тогда – просто юноша и старуха!» Быстро взбежал он на бархан – и увидел, что на песке между колючками лежит незнакомый ему человек. И этот человек, услыхав шаги, вздрогнул и застонал в сильном испуге.
   – Мир тебе! – крикнул ему Хабиб. – Не бойся меня!
   – Кто ты?! – дрожа от страха, спросил человек.
   – Путник, следующий в священный город, – ответил Хабиб.
   Тогда человек приподнялся на локте и сказал:
   – Покажи ноги!
   Удивился Хабиб, но послушно поднял и показал лежащему одну босую ногу, и потом вторую.
   – Скорее ложись на песок! – закричал тогда человек, – чтобы тебя не было видно! Здесь ходит ужасный дэв!
   – Как ты узнал? – быстро спросил Хабиб, торопливо оглядываясь.
   – Я ловец скорпионов, – ответил человек, – и с детства прекрасно читаю песок. Тут неподалёку я увидел следы огромных когтей!
   Облегчённо вздохнул Хабиб, а вслух сказал:
   – Не бойся. Я сражался с этим дэвом, сидя на дереве, и прогнал его. Вернее, его прогнал свет солнца, потому что дэвы выходят на поверхность земли только ночью.
   – Да хранит тебя Аллах, добрый юноша, – с огромным облегчением произнёс человек и встал на ноги.
   И вдруг задрожал и воскликнул:
   – Чёрный скорпион! Чёрный скорпион!
   Быстро достал он горшочек с кукурузной пробкой, бамбуковую палочку, расщепленную на одном конце, и побежал по бархану. Поспешил за ним и Хабиб, и увидел, как человек бамбуковой палочкой ловко ущипнул большого чёрного скорпиона, а потом опустил его в горшочек.
   – Лекари в городе хорошие деньги дают за яд чёрного скорпиона! – радостно сказал человек и плотно вдавил в горшочек кукурузную пробку, и вставил в отверстие в этой пробке бамбуковую палочку.
   А Хабиб с высоты бархана с ужасом вдруг увидел, как в отдалении медленно идут к городу юноша, пёс и старуха. А ловец скорпионов не видел их, потому что смотрел на Хабиба. Смахнув набежавшие слёзы, он протянул Хабибу горшочек и произнёс:
   – Скромный подарок тебе за то, что прогнал дэва!
   Хабиб взял горшочек и, поклонившись, ответил:
   – Поспеши, добрый человек, по следам дэва, и они приведут тебя к караван-сараю. Там ты встретишь моего дядю Али. Скажи ему, что я, волею Аллаха, жив и здоров, и теперь направляюсь в город, чтобы предупредить о дэве кади.
   Ловец скорпионов глубоко поклонился и пошёл к караван-сараю, читая песок, на котором оставили свои следы когти. Хабиб также поклонился ему, а потом повернулся и что было силы побежал к городу, считавшемуся священным, стараясь опередить карлика, пса и колдунью.

Глава 4
Шкафчик с невероятным

   Словно ребёнок, сидел я за столом, не в силах выйти из волшебного оцепенения. Впервые в сказке я встретил, чтобы герой был так прекрасен и добр, а его враги так злы и ужасны. О, как хочется, чтобы Эвелин читала ещё! Как хочется поскорее узнать, что было дальше!

Тайная дверь

   – Дальше, дальше! – тихим, умоляющим голоском произнесла Ксанфия. – Что было дальше?
   И тотчас все малыши заёрзали на лавке и стульях. Кто-то шумно вздохнул. Я быстро поднял руку и, останавливая нарастающий шум, громко сказал:
   – Самому не терпится узнать, что было дальше. Но мы сможем это узнать только вечером.
   – П-чему? – горестной мышкой пискнула Ксанфия.
   – Подчиняясь зову событий, – улыбнулся я ей. – Во-первых, скоро вы все захотите есть («Я уже хочу», – угрюмо сказал горбун Гобо). – А ещё приедут наши гости с тяжёлыми стволами деревьев, очень уставшие, и их тоже будет донимать голод. Так что дамам придётся заняться приготовленьем обеда.
   – Пит! – вдруг закричал Чарли. – Пит умеет читать! Пусть он нам дальше читает!
   – А Пит, – я взглянул на их временного предводителя, – поведёт вас в цейхгауз.
   – Зачем? – тут же спросил Чарли.
   – Закопать разрытые нами ямы, чтобы можно было брёвна сгружать.
   – А вы, добренький мистер Том? – просительно произнесла Грэта, добавив в голос мёда и патоки.
   – А мы будем развязывать понемногу фуражный воз и заносить сюда продукты, чтобы было из чего готовить обед. А вот вечером мы зажжём в камине огонь, всем нарежем хлеб, окорок, усядемся тихо и будем слушать.
   Маленький муравейник, оживлённо перешёптываясь, полез из-за стола.
   Когда мальчишки ушли, мы с Носатым и Таем сняли парусину с фуражного воза и стали перемещать провизию. Корзины с сыром и окороком Носатый вносил в зал, это было понятно. Но вот что делать с птицей и сырым мясом? И я спросил у Тая:
   – Ты ледник где-нибудь видел?
   Он припоминающее всмотрелся вдаль и сказал:
   – Ледник быть должен. Кажется, на чертеже видел, мастер.
   Тогда мы вошли в залу, и я попросил у Эвелин чертёж замка, сшитый в одну книгу вместе с купчей и земельными планами. Она вынесла его, сходив на женскую половину, за ширмы. Мы развернули бумаги на углу стола и всмотрелись.
   – Вот здесь, – показал Тай. – Возле места, где готовят еду. Для склада оружия место мало. Для склада продуктов подходит. Ледник, мастер.
   Место, указанное им, было совсем рядом, но входа в него я не видел. Всмотревшись в план, я не без удивленья спросил:
   – Но здесь, на чертеже, кажется, указана дверь?
   Тай взглянул и сказал:
   – Да, мастер. Указана.
   Это место было в стене, противоположной от стола, и на удалении от камина. Мы уставились удивлёнными взглядами в эту стену. Белая штукатурка, никакой двери. В эту минуту в залу в очередной раз вошёл Носатый, поставил на стол корзину и стал вынимать из неё кольца пронзительно запахшей чесноком колбасы.
   – А ну-ка, братец, – поманил я его, – неси топор.
   Носатый, удивлённо мигнув, не стал переспрашивать, а быстро принёс топор, лежавший рядом с ним, в дровах возле камина. Эвелин, Власта и помогавшие им девочки оставили своё занятие, смолкли и стали смотреть. Я подошёл к стене, и Тай подошёл тоже, держа в руке перегнутый чертёж. Я сверился с чертежом ещё раз, выбрал место – и с силой ударил обухом топора. Упал небольшой пласт штукатурки и открылась лёгкая, на одной лишь глине кирпичная кладка. Один кирпич сдвинулся с места и едва не выпал по ту сторону стенки. Тогда азартно и быстро я нанёс десяток ударов и пробил в половину своего роста дыру.
   – Дверь! – сказал Тай, сунув голову в облачко известковой пыли.
   Я отдал ему топор и он за минуту вынул скрывавшиеся под штукатуркой кирпичи.
   Открылся дверной проём, не очень широкий, в ярд с небольшим. И в этом проёме, действительно, виднелась изумительно красивая, резного красного дерева дверь. Она была поставлена бывшими владельцами, очевидно, недавно, в «мирные» относительно времена. А распахнув её и шагнув дальше, сквозь толщу стены, на два ярда, я увидел и старую дверь, из почерневшего от времени дуба, с изъеденной ржавчиной железной оковкой. Она была открыта и отведена вдоль стены. Тёмный коридор уходил вдаль, а справа, разрезая каменный массив, взлетали вверх ступени круглой каменной лестницы. Закручена лестница была стандартно, по часовой стрелке, то есть широким радиусом на левую руку, в которой весьма неудобно держать меч. (А вот защитник при нападении на замок, отступая наверх, широкий радиус имел как раз на правой руке, и перед нападающим – при работе мечом – у него было сильное преимущество.)
   Я взглянул на Эвелин и попросил:
   – Свечу.
   Она кивнула и отошла. А Тай подошёл к лестнице и стал неторопливо шагать по каменным ступеням – вверх, вверх… Эвелин принесла зажжённую свечу и, освещая темноту слабым мерцающим светом, я двинулся в глубину коридора. Ну что. Вот слева дверца в небольшое подземелье – ледник (я открыл её, глянул на уходящие вниз ступени, закрыл.) А дальше – обычный, широкий, с округлыми каменными сводами над головой оружейный цейхгауз. Я прошёл шагов двадцать, спотыкаясь о пыльный хлам. Здесь коридор заметно поворачивал вправо, и я дошагал до тупика, всю торцевую стену которого занимали широкие массивные полки. Все они были заняты, и я наугад вытянул надрубленный рыцарский щит.
   С этим щитом вернулся ко входу. Здесь, освещаемые светом залы, стояли Эвелин, Власта, а между ними, ухватившись за их платья, глазели на меня широко распахнутыми угольками круглолицая румяная, в кудряшках, Омелия, худенькая длинная Грэта, Ксанфия с алым от волнения личиком и Файна, со слегка оттопыренными ушками и вздёрнутым носиком. За их спинами переминался с ноги на ногу Носатый, и я протянул ему щит. Дамы поспешно расступились и стали смотреть, а он, приняв, показывал им полутораярдовый треугольник, набранный из дощечек тёмного дуба, обтянутых сгнившей кожей, которая едва держалась на частых железных клёпках, кованых в шип.
   Дробно топая, спустился сверху Тай.
   – Нет ловушек, – сказал он негромко. И добавил: – Светло, красиво.
   Тогда я передал ему свечу, кивнул в сторону ледника и, пригласив жестом дам, пошёл вверх. Да, на втором этаже действительно было светло: слева, на сколько хватало взгляда, ровной строчкой светились вырезанные в западной стене узкие стрельницы. Я выглянул в ближнюю и увидел верхнюю кромку замковой стены, по которой шёл ночью на нежданную встречу со своей Тенью. Справа от меня тянулся длинный простенок, в котором виднелись дверные проёмы – не совпадающие с проёмами стрельниц. Это верно: стрела или камень, влетев в бойницу, не должны попасть в комнату!
   И вот я осмотрел пару комнат. Добротная солдатская мебель. Столы, шкафы, кровати. Незатейливые, тяжёлые, из долговечного английского дуба. Окна, глядящие во двор, на «главную площадь» замка. И – в противоположной стене – тоже двери, ведущие на открытую, выложенную вдоль стены, каменную лестницу. Слева и справа, двумя крыльями, лестница эта сбегала на мощёный тёсаной брусчаткой плац «главной площади». Кроме всего, здесь стояли небольшие железные печи, набранные из толстых кованных листов.
   Поднялись дамы и девочки, и, оживлённо переговариваясь, стали осторожно (они скрипели) открывать тяжёлые двери и осматривать комнаты бывшего замкового гарнизона. А я вернулся к началу коридора и по всё той же круглой лестнице поднялся на третий этаж.
   И это были не комнаты даже, а полноценные апартаменты. Сразу за дверью – гостиная с камином, с огромным окном на внутренний двор (кстати сказать, на юго-восток). Из гостиной вправо – арка и дверь в столовую и кухню с плитой. Даже дрова лежат в дровянике! (Два окна на юго-восток). Из гостиной влево – арка и дверь в двойную комнату: слева – ванная с туалетом (лавки, керамический пол, огромный медный котёл для воды), справа – гардеробная, и довольно большая (одно окно на юго-восток). Двумя руками дотянувшись и одновременно толкнув, чтобы захлопнуть, двери гардеробной и ванной, я прошёл дальше – и замер. Кабинет! Письменный стол, шкафы с книгами!!! (Окно на юго-восток). И дальше, пройдя сквозь кабинет, я увидел спальню. Она была полностью обставлена разнообразнейшей мебелью, даже перевёрнутые вверх ступнями деревянные ноги для сушки чулок стояли перед кирпичным камином. Два окна на юго-восток (я для того с подробностью упоминаю окна, чтобы хоть как-нибудь передать слоистое море солнечного света, неподвижные волны которого заполнили эти огромные жилые пространства.)
   Вернувшись к резной двери, я обнаружил в замочной скважине старинный тяжёлый ключ. Проверил замок. Легко работает, хорошо смазан. И тут из круглого барабана лестницы вышла Эвелин.
   – Иди скорее! – взволнованно прошептал я ей.
   И, взяв за руку, повёл показывать лаковый узорный паркет, портьеры из крашеной шерсти, шёлковые занавеси, большую, квадратной формы кровать с алым атласным пологом, дамский столик с зеркалом, пустой, громадный, пахнущий воском шкаф для белья, ковры на стенах, ковры на полу, бюро с бумагой, перьями и склянкой давно засохших чернил, притаившиеся в углах диванчики и оттоманки, торжественный, хотя и не очень большой стол в гостиной, восемь стульев, задвинутых сиденьями под него, узкую печь, облицованную изразцами, в спальне, а также дверцу из кабинета, ведущую на открытую лестницу вдоль внутренней стены, глядящей во двор.
   Взявшись за руки, взволнованно дыша, мы вышли в коридор и осмотрели ещё один такой апартамент, а потом и ещё. Все три были полностью меблированы, и, судя по узости круглой лестницы, мебель изготавливалась и собиралась прямо здесь. Оттого, очевидно, её не забрал последний владелец!
   Дальше коридор протекал сквозь высокую арку – и, войдя в эту арку, мы увидели пустой оружейный цейхгауз. Это был верхний этаж восьмиугольной северной башни. В диаметре шагов двадцать пять – тридцать, без потолка, с кровлей шатром, с невероятно мощными балками по кругу кровли, с восемью окнами. На полу здесь был не паркет, а длинный, гладко строганный брус. У стен кое-где стояли планширы с ржавыми копьями и протазанами. Была ещё прилепленная к стене кирпичная коробка, шага три на четыре, очевидно – крюйт-камера, в которой валялся расколотый приклад аркебузы.
   – Танцева…
   – Танцевальный зал! – одновременно произнесли мы и, взглянув друг другу в глаза, рассмеялись.
   О, мы ещё не знали тогда, насколько нужной и важной окажется в скором времени эта лёгкая мысль.
   И вот мы вернулись в ближайший к восьмиугольнику апартамент. В спальне здесь было меньше, в сравнении с первым, роскошных тканей. Бегло отметив это, мы прошли в кабинет. И кабинет был не столь обильно наполнен, как в ближнем к лестнице апартаменте. Книг, например, здесь не было вообще. Пустые полки за стеклянными дверцами, и – тук!! – дёрнулся предчувствием азартной охоты удар моего сердца. Любезный читатель! Окинь кабинет как бы моим взором! Дверцы всех остеклённых шкафов были полуоткрыты. А вот два высоких, от пола до потолка, узких шкафа, на двух боках от окна, стояли закрытыми наглухо, как шинель у чиновника в лютую стужу. Дверцы их, набранные из пластин красного дерева, были плотно вдавлены в свои гнёзда.
   Тук!!
   Массивные накладки из воронёного железа чернели узкими замочными скважинами.
   Тук!! Тук!!
   Пятнышки закаменевшей пыли предательски указывали, где в спешке было пролито масло, когда торопливо, обильно смазывались замки.
   – История повторяется, – сказал я с тем хищным азартом, который хорошо знаком всем кладоискателям.
   – Что, милый? – не понимая, но ответно улыбаясь моей улыбке, спросила Эвелин.
   – Помнишь наш лагерь на острове Корвин? – сделав голос таинственным, спросил я её.
   – Да, милый. Хорошо помню.
   – Когда я уплыл после ссоры со Стивом на «Дукат», я вот так же стоял в каюте перед запертым капитанским столом. А потом вдруг просто подошёл к платяному шкафу, заглянул в него, и из кармана висевшего там камзола вынул связку ключей. И, отперев стол, нашёл еду и оружие.
   Не сговариваясь, мы одновременно, медленно перевели взгляды на стоящий в углу чёрный, глухой, с массивной и затейливой инкрустацией платяной шкаф. С осторожной грацией лани, предавшейся неодолимому любопытству, Эвелин подошла к шкафу, взялась за длинную, почти на треть створки вертикальную ручку и, потянув, медленно отвела створку к стене. Тихим шёпотом поприветствовали её хорошо смазанные петли. Она взглянула в шкаф, потом перевела взгляд на меня. Большие бархатные глаза её широко раскрылись. Полуоткрытые губы в один миг обметало жаром. На скулы выпрыгнул и засветился румянец. Подняв руку, она сняла с траверсы и, держа за крючок планки, вытянула на свет плечики с висящим на них камзолом. Добротный, из отличного сукна, парадный когда-то камзол имел, опять же когда-то, золотые или серебряные пуговицы, которые в данный момент были срезаны. Словно пеньки на обновлённой садовой аллее, ровной строчкой топорщились короткие пучки ниток. Я подошёл и, глядя в любимые бархатные звёзды, так же полуоткрыв губы, запустил обе руки в плотные суконные щели карманов. И увидел, как жена моя, милая, близкая, отражая, как зеркало, моё лицо, плотно сжимает губы, с невыразимым волнением сдвигает домиком бровки…
   И медленным движением фокусника я достал и поместил в воздухе перед нашими лицами кольцо с двумя короткими тонкими ключиками.
   – О, что же там будет? – прошептала Эвелин, направив лучики своих глаз в красные планширы плотно запертых створок.
   – Карбункулы, аметисты, смарагды, – взволнованной скороговоркой сказал я и медленно, тишайше ступая, стал подкрадываться к глядящим на меня весьма недружелюбно шкафам.
   За моей спиной звякнул крючок торопливо наброшенных на траверсу плечиков. Эвелин, ступая так же неслышно, – я лишь по жаркому дыханию слышал её, – подошла и остановилась. Я вставил в скважину ключик. Клац… Клац… Ничего. Торопливо поменяв ключ, я повернул…
   Щёлк. Скрип. Скри-ип-скрип-скрип-ип…
   Дай мне миллион фунтов стерлингов и фору в миллион вариантов, я ни за что не предположил бы увидеть в шкафчике то, что открылось нам с Эвелин.
   А ты, любезный читатель, не желаешь ли отложить на секундочку книгу и наскоро погадать – чем может быть заполнен высокий и узкий шкафчик в давно покинутом кабинете замка, проданного потомками трудолюбивых владельцев, возжелавшими голых денег вместо добротных стен, балюстрад, ротонд, альковов, арок, балкончиков, переходов…
   Если желаешь, – отводи поскорее глаза и мечтай, потому что я немедленно повествую о том, что увидели в невероятном шкафу Том и Эвелин.
   Это было похоже на гипертрофированную клавиатуру фантастического клавесина. Тонкие полочки были устроены так часто, что расстояние между ними образовалось едва ли в пол-локтя. И эти пол-локтя, от правой стенки до левой, плотно набиты почти золотыми, цвета слоновой кости, матово поблёскивающими клавишами – обрезанными за кромками сегментов стволами бамбука. Строго подобранными по длине, покрытыми лаком. И представь, любезный читатель, в какое изумительное панно соткались эти шпалеры из вертикально выставленных на полочках кусков бамбука, если каждый из них сверкал наклеенной полоской из цветной, очень яркой бумаги. Красные, синие, зелёные, жёлтые, коричневые, золотистые, фиолетовые, белые ярлычки.
   Неуверенно протянув руку, я взял один. Перемычки сегментов плотно закрывали торцы бамбуковых цилиндров. Я качнул в воздухе. Мягкий и весомый шлепок внутри бамбуковой трубки. «Ага».
   Секунду подумав, я крепко сжал концы цилиндра и крутнул их в разные стороны. Тихо щёлкнул, лопаясь, цветной ярлычок, и короткий край, выточенный на токарном станке на манер втулки, вышел из основного цилиндра. Я медленно протянул его Эвелин, положил в торопливо подставленную, трогательным ковшичком, на детский манер сложенную ладошку. Развернул плоско свою ладонь, перевернул над нею цилиндр…
   С мягким шуршанием скользнув из тёмного жерлица, в ладонь мне ткнулась тугая коричневая сигара. Ударил по комнате резкий, неанглийский, неведомый аромат.
   – Что это такое? – одними губами спросила Эвелин.
   – Табак…
   – Табак?!
   – Да. Только не матросский, составленный из «лапши» и обрезков. А скрученный из больших целых листьев. Как правило, из дорогих, лучших сортов. Королевский табак.
   – Дорогих? – с удивлением спросила Эвелин.
   Я передал ей цилиндр, сигару и негромко ответил:
   – Пара таких скруток по стоимости равна добротному пистолету.
   И, оставив её удивляться, подошёл ко второму шкафу. Отомкнул замок, отворил тоненько провизжавшую дверцу.
   – Пятьдесят! – послышалось восклицание Эвелин.
   – Что? – я с готовностью посмотрел на неё.
   – На одной полочке их пятьдесят!
   Я кивнул:
   – В этом шкафу – то же самое!
   О, хотя и не очень. На одной из средних полок обнаружилась громоздкая, причудливая шкатулка. Я изъял её, отнёс и поставил на стол. Массивная, в зигзаг кованая рукоять вращала большую передаточную шестерню, которая в свою очередь вращала малую. И малая, вращаясь в сопоставлении с разницей диаметров стремительно, вращала стальное, с насечками, колесо. А оно скользило по неподвижно закреплённому булыжнику маслянисто-коричневого цвета: кремню. Я взялся и с силой двинул ручку. Колесо взвыло и вынесло из кремня длинный сноп искр. С шипением искры вошли в хлопковый, набитый угольной пылью фитиль. Он вспыхнул. И я, взяв у Эвелин сигару, пыхнув пяток раз, раскурил. Повернул кивающий на коротком коромыслице колпачок, который загасил фитиль.
   Выпрямился. И, закрыв глаза, набрал полный рот вкуснейшего дыма. Мгновение подержав, открыл глаза и произнёс:
   

notes

Примечания

1

2

3

4

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →