Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Наибольший известный почечный камень весил 1.36 килограмма

Еще   [X]

 0 

Застольные беседы с Аланом Ансеном (Оден Уистен)

Книга содержит запись бесед англо-американского поэта и философа У. Х. Одена (1907–1973) с его студентом, а впоследствии и другом, поэтом Аланом Ансеном. «Застольные беседы» Одена с Ансеном происходили в 1946–1947 гг., когда Оден читал курс лекций о Шекспире в нью-йоркской Новой школе социальных исследований. Впрочем, Шекспир – не единственный герой бесед с Оденом. В театре теней оденовского воображения мы увидим поэтов и политиков, безвестных полицейских и знаменитых распутников. Ироничная, подчас шокирующая откровенность и блестящий ум Одена сообщают книге особую пряность.

Текст дополняют подробные комментарии.

Год издания: 2015

Цена: 250 руб.



С книгой «Застольные беседы с Аланом Ансеном» также читают:

Предпросмотр книги «Застольные беседы с Аланом Ансеном»

Застольные беседы с Аланом Ансеном

   Книга содержит запись бесед англо-американского поэта и философа У. Х. Одена (1907–1973) с его студентом, а впоследствии и другом, поэтом Аланом Ансеном. «Застольные беседы» Одена с Ансеном происходили в 1946–1947 гг., когда Оден читал курс лекций о Шекспире в нью-йоркской Новой школе социальных исследований. Впрочем, Шекспир – не единственный герой бесед с Оденом. В театре теней оденовского воображения мы увидим поэтов и политиков, безвестных полицейских и знаменитых распутников. Ироничная, подчас шокирующая откровенность и блестящий ум Одена сообщают книге особую пряность.
   Текст дополняют подробные комментарии.


Уистен Оден Застольные беседы с Аланом Ансеном

   Alan Ansen
   The Table Talk of W. H. Auden
   Copyright © 1990 by Alan Ansen

   © Издательство Ольги Морозовой, 2015
   © Марк Дадян, перевод, комментарии, 2003
   © Глеб Шульпяков, предисловие, перевод, комментарии, 2015
* * *

От переводчика

   В тот день Оден читал лекцию о «Виндзорских насмешницах» Шекспира, рассуждая в том смысле, что сама пьеса скучна, а вот опера Дж. Верди «Фальстаф», написанная на ее основе, гениальна. «Поэтому предлагаю перейти ко второй части нашей лекции», – сказал с кафедры Оден и достал проигрыватель с пачкой грампластинок. В аудитории зазвучал Верди.
   Неизвестно, как относились к Одену его студенты; в то время он еще не был «великим поэтом XX века», срок его пребывания в Штатах сводился к семи годам, и только последний из них он прожил в качестве гражданина этой великой страны. но ведь и Набоков еще не был автором «Лолиты», когда устраивал представления на собственных лекциях. единственным человеком, который подошел к Одену после лекции, был Алан Ансен. Он предложил помочь донести стопку пластинок, Оден согласился. По дороге они разговорились. Оказалось, что Ансен пишет курсовую работу по обширному поэтическому опусу Одена «море и зеркало» и зачитывается ранней лирикой поэта, напечатанной в издательстве «Рэндом Хаус». По поводу переложения литературных сюжетов для оперы Ансен заметил, что на этом поприще Верди знавал и провалы – «…взять хотя бы „Эрнани“ Гюго», – и процитировал Одену на память фрагменты из других пьес Шекспира. Это было неожиданно смело и в духе самого Одена. Вскоре они подружились, если так можно выразиться о людях разных поколений, культурных традиций и – возможно – разной сексуальной ориентации.
   Оден стал часто приглашать Ансена после лекции – посидеть в баре или зайти на рюмку хереса к нему домой. В то время Оден, расставшись со своим любовником Честером Каллманом, жил анахоретом, и Ансен поначалу просто скрашивал вечера поэта. Постепенно молодой человек стал выполнять некоторые обязанности литературного секретаря. именно Ансен перепечатал на машинке раннюю версию сборника эссе Одена «Рука красильщика» и рукопись либретто к опере Стравинского «Похождения повесы». Он же помог Одену в работе над антологией английской поэзии и древнегреческой литературы.
   Все это время Ансен не расставался с блокнотом. Он записывал лекции Одена, но по мере сближения стал фиксировать и его повседневные разговоры. случалось это, как правило, во время таких вот посиделок в кафе или дома под красное сухое или мартини, когда речь Одена приобретала афористичный блеск и точность, а Ансену оставалось только вовремя подавать реплики и стенографировать. можно сказать, что «Застольные беседы» (Table Talk) с Оденом – это еще и шедевр ручного труда в эпоху, когда магнитофон не стал бытовой техникой. Время их активного общения, однако, довольно быстро подошло к концу. В 1947 году Оден помирился с Каллманом, уехал за океан и пути собеседников разошлись. Оден все чаще проводил время в Европе – на острове Искья (Италия) и в Австрии. Ансен тем временем сблизился с битниками и Берроузом, его все больше увлекала их стилистика. несколько раз они с Оденом встречались – в Афинах и в Венеции. с 1967 года Ансен раз в год на неделю заезжал к Одену и Каллману в австрийский Кирхштеттен. В 1970 году они втроем совершили паломничество в Иерусалим и больше уже не виделись – через три года великий поэт и мыслитель XX века, У. Х. Оден, умер.
   Рукопись Table Talk тем временем оказалась в нью-йоркской публичной библиотеке. ею все чаще пользовались исследователи творчества Одена, ссылаясь в работах на те или иные высказывания поэта из рукописи Ансена. Вскоре встал вопрос об издании самой рукописи – что и было сделано в 80-е годы. К моменту публикации Table Talk уже существовали «диалоги с Оденом» Ховарда Гриффина. Правда, мыслитель и писатель Гриффин играл в них роль равноправного собеседника и подобная ситуация – как и присутствие диктофона – настраивала Одена на ответственный разговор о «важных вещах». другое дело – Ансен. с ним Оден мог не церемониться. с Ансеном Оден разглагольствовал по собственному усмотрению – а что там записывает этот парень, бог знает. В ту одинокую пору жизни ему нужен был собеседник, «уши» – чтобы формулировать и шлифовать, проговаривать мысли. Роль Ансена сводилась к провокационным вопросам, которыми он просто подливал масла в огонь оденовского красноречия. Когда Table Talk был издан, критики деликатно намекнули, что великие поэты бывают в обычном разговоре чудовищными болванами, так что не следует принимать высказывания Одена слишком всерьез. литературный аналитик и не мог бы поступить иначе. Однако простой читатель помнит, что мы имеем дело с сырым материалом разговорной речи, которая не допускает полутонов и автоматически стремится свести любое высказывание к максиме. Table Talk – это и есть такая автоматическая, спонтанная речь. источник ее радикализма, однако, не в том, что автор не понимает предмета, о котором говорит, а в том, что, наоборот, знает предмет разговора слишком хорошо и теперь, за рюмкой, может позволить себе свести серьезную мысль к двум фразам провокационного свойства. Что в характере не только поэтического мышления, но и самого Одена, который до конца жизни оставался поклонником другого великого «афориста» – Оскара Уайльда.
   Если классические «диалоги» – «с Оденом», «со Стравинским», «с Бродским» – выстраивают контекст внутри самих себя, то текст Table Talk в этом смысле абсолютно беспомощен, а потому часто работает против своего автора. Комментарий же способен «оперить» высказывание Одена контекстом, поскольку почти каждое «разговорное» утверждение поэта можно найти в развернутом виде в его же эссе, или стихах, или музыке упоминаемых опер. найти – и сопоставить. а сопоставив, проследить работу мысли по мере ее превращения в устную речь (и обратно, соответственно). именно эту цель и преследуют комментарии, помещенные в данной книге.
   И еще: Table Talk – очень американская книга. Она попала ко мне в руки по случаю – я купил ее в книжном магазинчике Prarie lights в Айова-сити в 1999 году, когда еще только открывал для себя эту великую страну. Читая книгу, я чувствовал внутреннее созвучие с ней, ведь разговор здесь идет с постоянной оглядкой на две мировые системы, в которых жил Оден, – на европейскую (а точнее, английскую) и американскую. В этой книге Оден – новый американец, тоскующий по консервативным, традиционным ценностям. и в то же время – англичанин-иммигрант, который в восторге от достижений «американской демократии». и это именно тот «букет» чувств, который и сегодня испытывает человек, впервые пересекающий Атлантику. Книга Table Talk неожиданна еще и как свидетельство опыта переселенца, которым Оден невольно делится со своими читателями.
   В этой книге Оден – поэт, требующий особого для себя как поэта статуса в стране с «горизонтальным» обществом. Он же и активный член этого «горизонтального» общества. Он регулярно ходит на выборы и с ужасом смотрит на катастрофические последствия Второй мировой для Европы с ее традиционно «вертикальными» обществами. Переходы от одной системы мышления к другой происходят внутри текста с головокружительной скоростью. на вопрос об Эзре Паунде Оден отвечает, что не приемлет его политических воззрений. и тут же – на предложение прочитать новую главу его Cantos – реагирует: да, непременно.
   Table Talk это одновременно и быстрое, и очень медленное чтение. За каждую фразу здесь отвечает система прожитых ценностей и просто реальный человеческий опыт. В этой книге Оден проживает лучшую пору своей жизни. сорока лет от роду, он уже ушел от марксизма и Фрейда, но еще не безнадежно «вошел» в христианство и философию Кьеркегора. В этот период жизни он на перепутье – слушает оперы в «метрополитен», тоскует о возлюбленном. Он сопоставляет и мыслит, и, несмотря на количество выпитого, которое упоминается в книге, это и самая трезвая эпоха его жизни. ничего еще не решено. Война окончена, но никто не представляет до конца ее кошмарных последствий. Век тревоги достиг высшей точки траектории – и замер в пространстве истории. Что будет дальше? третья мировая? Эра милосердия? Как повернется судьба Одена и «всех этих соединенных Штатов»? европы и англии? России? литературы?
Глеб Шульпяков

Уистен Хью Оден
Застольные беседы с Аланом Ансеном

16 ноября 1946

   Оден пригласил меня на чашку кофе к себе домой, на Корнелиа-стрит 7, 4E{1}. Обстановка: в передней – раковина, плита и огромная деревянная столешница. В большой комнате – два глубоких уютных кресла, обитых коричневым бархатом, между ними – журнальный столик. Койка, застеленная голубым одеялом. Ряд книг на длинной полке. Среди них – многотомный Оксфордский словарь английского языка. На мое предложение вытереть кофейную посуду Оден отвечает отказом – это не к спеху.

   Оден
   Я переехал с Пятьдесят седьмой{2}. Слишком дорого. Один мой студент из Беннингтона, у которого, кажется, шашни с комендантом дома, предложил мне эту квартиру. В следующем году я получу профессорскую должность имени Чарлза Элиота Нормана в Гарварде-12 тысяч долларов в год{3}. А теперь я покажу вам портреты моей первой большой любви.

   Ансен
   Кто-то из участников спектакля «Волны»?{4}
   Оден с притворным возбуждением роется в книгах, наконец открывает одну из них и показывает мне картинки, на которых изображены насосные установки. Оказывается, он привез эти книги с картинками из родного Бирмингема, когда последний раз был в Англии. Он признается, что испытывает глубокую привязанность к насосным установкам и отлично в них разбирается. Он показывает мне несколько иллюстраций из «Исландских легенд». Потом, широко улыбаясь, – несколько пейзажей и свои детские фотографии, а также книги о посещениях заброшенных шахт, принадлежащие перу перепуганных англичан ранневикторианской эпохи.

   Ансен
   Тут вам хватит материала на целую книгу прозы.

   Оден
   Нет, не думаю. Мне кажется, литературная критика должна существовать в форме необязательной беседы. Хемингуэй{5}, например, чрезвычайно ограничен в своих возможностях. У него техника – для коротких рассказов, когда люди встречаются поздно вечером в баре, болтают и расходятся. А не для романа. Почему он не пишет рассказы о жизни богачей? Да, нас, наверное, ожидает ренессанс готического и барочного стилей в литературе. И уж конечно все зайдет слишком далеко. Но и Хемингуэя с нас достаточно. В конце концов, синтаксис Генри Джеймса{6} не так и сложен.

   Ансен
   А что вы думаете о Джеймсе Фаррелле?{7}

   Оден
   Фаррелл – это очень мрачно. Таких, как Стадс Лонигэн, надо убивать в детстве. Это весьма прискорбно, но когда у героя начисто отсутствует свобода воли, чтение становится невыносимо скучным. Фаррелл просто не умеет наблюдать. Поэтому весь замечательный материал, который можно было собрать о Чикаго, пошел псу под хвост. Стадс Лонигэн не совершил ни одного интересного поступка, ничего, чтобы помочь себе. Конечно, Фаррелл написал своего Лонигэна в пику рассказам из «Сатердей ивнинг пост», в которых главные герои демонстрировали почти бесконечную свободу воли. Но даже если такой герой, как Лонигэн, существует в природе, это еще не значит, что его надо воспроизводить на бумаге. Правда, неограниченная свобода – тоже не дело.

   Ансен
   Вы знаете, я был несколько удивлен, когда узнал, что вы адаптировали для сцены «Герцогиню Мальфийскую». Есть ли там ваши собственные строки?{8}

   Оден
   Нет, ничего в таком роде там нет. Я взялся за это только ради денег. Я не был режиссером – просто адаптировал текст. У них был хороший режиссер, такой джентльмен – но с хваткой. А потом он ушел оттуда. Актеров в наши дни надо держать в ежовых рукавицах. Они так ленивы. У театральных актеров нет профессиональной гордости. А ведь она есть даже у тех, кто находится ступенькой ниже, – у людей из мюзик-холлов, например, и даже у простых акробатов. С тех пор как актеры превратились в джентльменов, театр стал ни к черту…

   Ансен
   Со времен Генри Ирвинга{9}.

   Оден
   Со времен Карла II… Эмпсон{10} как-то заметил, что английский театр пришел в упадок, как только из драмы исчезли побочные сюжетные линии. Интересно, почему они исчезли? Конечно, если сцена оформлена в реалистической манере, резкие повороты сюжета на ней невозможны. Кстати, Эмпсон – очень хороший критик. Он глубоко чувствует поэзию. Не в пример некоторым занудным авторам из «Сазерн ревью».
   Джей Лафлин так рассказывал об Элизабет Бергнер. Она лежит в кровати в стеганой ночной кофточке и читает «Мальчика Давида» Барри. Воздев очи горе, она прижимает книгу к груди и произносит: «Это написал не Барри, это написал Господь». С самой Бергнер довольно легко, но о других я бы этого не сказал. Она, правда, позвякивает ложкой о чашку, когда размешивает чай. Канада Ли – он играл Босолу – просто невыносим. Он не понимает, что происходит. Я просил Джона Каррадайна произнести несколько строк, а он и говорит: «Я их произнесу, но прожить я их не смогу». С пьесами Ишервуда я не испытывал особых затруднений. С Дейм Мэй Уитти всегда было хорошо работать{11}.
   «Рождественская оратория» была написана до «Зеркала и моря». Это – единственный случай, когда я напрямую работал с сюжетом из Священного писания. У меня тогда умерла мать{12}, и мне хотелось посвятить что-нибудь ее памяти. Я долго сомневался, в каком порядке расположить эти две вещи.
   Вы знаете, представить Христа в искусстве все-таки невозможно. К старым мастерам мы просто привыкли и воспринимаем их автоматически, но в свое время их полотна, должно быть, казались современникам оскорбительными{13}. Хорошо, можно изобразить Его при рождении или после того, как Он умер. Еще, может быть, – после Вознесения. Но Христос исцеляющий? Или благословляющий? Попробуйте сделать это, и интерес зрителя немедленно переместится на людей, которые Его окружают. В подобных изображениях художник использует схему, но по завершении работы ты понимаешь, что перед тобой всего только схема. Двоякая природа Христа соответствует Сущности и Существованию.

   Ансен
   А как же «Страсти по Матфею» Баха? По-моему, Иисус в сцене причастия вполне убедителен.

   Оден
   Да, но здесь идет прямое цитирование Евангелия, здесь дело в чувстве, которое рождает музыку, а не наоборот.

   Ансен
   Если воспринимать Иисуса как миф, тогда Его можно представить средствами искусства. Посмотрите хотя бы на «Иисуса воскресшего» Микеланджело.

   Оден
   Да, если рассматривать Его как воплощение солнца. Иисус как миф нашел свое отражение не только у Микеланджело – возьмите Андреа дель Сарто, например. Конечно, Микеланджело начинал как платоник, но на закате жизни… Нет, святого невозможно изобразить в искусстве. Получается скучно. Святые – это ведь как герои рассказов «Сатердей ивнинг пост»: люди с бесконечной свободой воли. Вот почему дядя Том вышел таким скучным.

   Ансен
   Вот уж неправда! А как насчет Толстого?

   Оден
   Он ведь не позволяет своим героям полностью превратиться в святых, не правда ли? Они у него только на пути к святости. У героев Достоевского первый признак святости – душевная болезнь. Она же спасает и Дон Кихота, который, безусловно, был святым. Апостол Павел проповедует как святой, но святого узнаешь не по словам, а по наитию.

   Ансен
   Интересно, а вам нравятся труды казуистов?

   Оден
   Кардинал Ньюмен очень хорош: «Грамматика согласия», «Мысли об университете» и некоторые из «Проповедей»{14}.

   Ансен
   Католики склонны преувеличивать его значение в ущерб другим замечательным авторам.

   Оден
   Некоторые католики вовсе не думают о нем так хорошо. Кардинал Маннинг{15} даже не считает его католиком. Ньюмен выступал против доктрин непогрешимости и непорочного зачатия.

   Ансен
   Это и похоронило надежды на воссоединение церквей.

   Оден
   Надежды на воссоединение были похоронены после Ратисбонского собора 1541 года. Некоторые либеральные кардиналы предложили формулу примирения, однако папа заставил их замолчать. И это означало конец власти Собора. Это позор. Протестанты стали поборниками национальной идеи, в противоположность всемирной церкви. Поначалу католиков обвиняли в чрезмерной светскости. Что ж, это не страшно, таково общечеловеческое искушение. Но позже их невзлюбили за то, что они итальянцы и ирландцы.

   Ансен
   Некоторые из их лучших представителей – англичане и немцы.

   Оден
   Да, но сами католики относятся к ним с большой суровостью. Знаете, они ненавидят Маритена{16}, но терпят его, потому что он так им необходим.

   Ансен
   Вам нравятся стихи Брехта из его датского сборника: «Schlage keinen Nagel in die Wand»?[1]

   Оден
   Нет.

   Ансен
   Возможно, вам пришлась по душе «Dreigroschenoper»?[2]

   Оден
   Да, я видел ее в Берлине.

   Ансен
   Полагаю, это сопровождалось беспорядками.

   Оден
   Нет, нацистов тогда почти не было видно. Уличные беспорядки с политической подоплекой начались только после выборов 32-го, когда нацисты получили так много мест в рейхстаге. В 1930-м они выглядели жалкими и собирали пожертвования на улицах.

   Ансен
   Вас много читают в Германии?

   Оден
   Туда невозможно провезти книги. Несколько человек из русской зоны, с кем я состоял в переписке, попали в черные списки властей. Не потому, что они переписывались со мной, но это показывает, что происходит с людьми, обладающими обычными эстетическими интересами.

   Ансен
   Я не знал, что вы преподавали в Беннингтоне.

   Оден
   Да, в течение одного семестра я заменял лектора, получившего стипендию Гуггенхайма. Сказать по правде, Беннингтон – сущий бордель. Однажды около одиннадцати вечера я услышал стук в дверь. В комнату вошла девушка и просто отказывалась уходить – настаивала, что останется на ночь. Нет, они чудесные девушки, все прекрасно. Но они болтают. Наутро они мчатся к телефону и рассказывают о проведенной ночи всем подряд. В былые времена люди говорили с большей неохотой, чем совершали поступки. Теперь же все наоборот.
   Тут я поспешил откланяться.

11 декабря 1946


   Ансен
   У вас она есть?

   Оден
   Да, мне кажется, теперь у меня есть все его книги. Ну, если не считать нескольких назидательных трактатов, выпущенных малоизвестными издательствами, но не так уж мне и хочется их иметь. Почему бы нам не выпить?

   Ансен
   Здорово. Как вы считаете, Шекспир согласился бы с вашей интерпретацией его произведений?

   Оден

   Ансен
   У вас есть на примете какой-то бар?

   Оден
   Нет, мы пойдем ко мне домой.

   Ансен
   Не хотелось бы выглядеть назойливым.

   Оден
   Но я ведь сам вас приглашаю. И потом, я все равно вас скоро прогоню, так что можете не беспокоиться. Я сейчас работаю над составлением антологии произведений Бэтжмена{18}. И еще я только что закончил свою книгу.

   Ансен
   «Век тревоги»?

   Оден
   Да. Получилось страшно затянуто. Я еще не отошел от книги. Не знаю, как ее будут воспринимать в таком виде{19}.

   Ансен
   Я был очень подавлен одной из ваших рецензий, я прочитал ее сегодня днем – на книгу мисс Фейр о Джерарде Мэнли Хопкинсе. Вы были исключительно добры, списав просчеты автора на несовершенство системы университетского образования.

   Оден
   Никогда не знаешь, что сказать, когда пишешь о книге, которая тебе не нравится. Писать длинную рецензию на плохую книгу – гиблое дело{20}. В таких случаях надо просто ее анонсировать – что она вышла – и, может быть, дать короткое резюме. Так что зря «Партизан ревью» уделяет так много внимания книгам, которые сами по себе незначительны. Конечно же, если бы представилась возможность сделать что-либо в духе «Платья», то есть провести глубокое исследование снискавшей известность, но оттого не менее скверной книги, тогда дело другое. То, как Уилсон изничтожил Мак-Лиша, свидетельствует о слишком большой работе, о чрезмерной заинтересованности{21}.
   Мы заходим в квартиру Одена, и я замечаю новую тахту, обитую зеленым бархатом.

   Ансен
   Вы читали «Религию и искусство» Вагнера?

   Оден
   Проза Вагнера мне кажется невыразимо скучной. Я прочитал эссе о евреях в музыкальной культуре и что-то о происхождении языка{22}. Как вам удалось через это продраться? В эссе о языке из «Оперы и драмы» полно Urelemente[3] – ужасный провал. Ему не хватает смирения. Даже Парсифаль и тот триумфатор. Он совершенно по-мирски становится королем, завоевывает чашу Грааля. Что вы будете пить – херес или красное? Я думаю, для этого времени больше подходит вино{23}.
   Оден наполняет стаканы на четверть вином. В течение вечера он подливает себе вдвое чаще, чем мне{24}.
   Очень странно, что тема денег не нашла должного отражения в американской литературе. Если ты писатель, ты не только должен знать толк в любовных историях, но и разбираться в меню и знать, что сколько стоит. Даже Фицджеральд{25}, хотя он и создает определенное настроение, не приводит фактов. Например, с какой выразительностью можно было бы показать, как финансовый кризис 30-х отразился на судьбах людей.

   Ансен
   Но тогда мне непонятно, почему вы и Ишервуд с такой неприязнью отзывались о Троллопе{26} во время вашей поездки в Китай.

   Оден
   Видите ли, Троллоп не досконален в этих вещах. В известной степени он приукрашивал действительность. А вот Бальзак действительно великолепно писал о деньгах. Удивительно, насколько американцы стесняются говорить о денежных вопросах. Они вам скорее расскажут о своей сексуальной жизни – со всеми подробностями, кстати, – чем о том, сколько они получают. Они считают англичан скрытными, но первый вопрос, который англичане задают друг другу при встрече, это «Сколько ты зарабатываешь?». В прошлом году я впервые в жизни отправился к мисс Стерн, чтоб она высчитала мой подоходный налог. Так вот, когда она закончила, я пришел в ужас: она посчитала все, даже гонорары за фотографии. Я было подумал, что меня посадят. Нет, люди в Америке все-таки слишком много внимания уделяют деньгам. Как будто это сказочное золото.
   Знаете, я рад, что мне пришлось зарабатывать себе на жизнь, когда я покинул колледж{27}. Если бы я был рантье – существует, между прочим, большая разница между доходами с земель и доходами с акций и недвижимости, – я бы ничего не делал. Вел бы беспутную жизнь и постоянно безобразничал. Рантье в Америке приходится нелегко. Он начинает пить. Вообще, ему лучше перебираться в Европу. Необходимость поставить соседей на место ведет к пьянству – чтобы произвести на них впечатление. Невообразимое количество американцев занимаются работой, которая кажется им скучной. Даже богач считает, что ему просто необходимо каждое утро спускаться вниз, в контору. Не потому, что ему это нравится, а потому, что он не знает, чем еще ему заняться. Хотя теперь я мечтаю, чтобы кто-то умер и оставил мне изрядное количество денег. Да, теперь мне необходим постоянный доход{28}.

   Ансен
   У меня тоже есть склонность к паразитизму.

   Оден
   И вообще, я не понимаю, почему считается зазорным писать для массовых изданий, таких как журналы Генри Люса{29} или «Город и деревня». До тех пор, конечно, покуда они не вмешиваются в твои тексты. Конечно, они могут изменить пару слов, чтобы текст был более понятным. Это ничего не решает. А вот когда они просят изменить направление твоей мысли, это уже проституция. Тогда надо сразу уносить ноги. Я не переношу людей, которые просят меня продать им статью подешевле «ради общего дела». Продавать следует по высшей расценке. Иногда можно получить пятьсот долларов за заметку, которую сам ты считаешь ничтожной. И наоборот, иногда получаешь двадцать пять долларов за то, чему отдал массу энергии. Сказочное золото, сказочное золото…
   На прошлой неделе я был в Вашингтоне – на съезде Национального союза англиканских ученых. Я состою в этой организации. У меня был доклад. За день мы успели прослушать умопомрачительное количество богослужений, четыре или пять. Вечерня была особенно ужасной. Вы представить себе не можете, но эта литургия сочинена была, верно, когда варвары стояли у ворот Рима.

   Ансен
   Не думаю, что вы сочли ее совершенно неуместной.

   Оден
   Вы правы, хотя именно эта напасть сейчас вряд ли угрожает Вашингтону. Мир принуждает нас считаться с неоспоримыми доводами. Все же удивительно, насколько злыми могут быть языки у этих англиканских ученых. Почему, как вы думаете?

   Ансен
   Может, это связано с грехом чревоугодия, который традиционно приписывают духовенству? У них нет другого выхода для энергии.

   Оден
   Да, наверное. Один из них воспринимал всякого, кто с ним не соглашался, как личного врага. Прямо как в учительской. Это напоминает мне оксфордских донов.
   Знаете, однажды в Вашингтоне мне пришлось посетить Пентагон – это был случай прямо из Кафки. Так вот, когда я выходил через проходную наружу, меня остановил охранник и спросил: «Эй, а куда это вы направляетесь?» – «Я хочу выйти наружу», – ответил я. И он сказал: «А вы уже снаружи»{30}.

   Ансен
   Это случилось до того, как вы отправились в Германию?{31}

   Оден
   Нет, после. Я был изрядно напуган, мне даже снились кафкианские сны.
   Дело в том, что во время войны на меня обратило пристальное внимание ФБР{32}. Кто-то там у них решил, что я шпион. И вот один фэбээровец мне говорит: «Вы ведь скандинав, не так ли?» Они там думали, что я только что с подводной лодки{33}. Этот фэбээровец был еще ничего. Он сказал: «Я увидел, как вы зашли в ресторан с книгой, и сердце у меня упало. Я решил, что вы проведете там несколько часов». – «Так почему вы не вошли вслед за мной?» – спросил я. «Не хотел вас смущать», – ответил он. Как это мило с его стороны, правда?
   Перед тем как читать в Гарварде мое стихотворение, написанное по заказу «Фи-Бета-Каппа», я в течение пяти минут общался с Конантом. «Вот настоящий враг», – сказал я мысленно. Думаю, что обо мне он подумал так же. Конант – это такой принц Генри из «Генриха IV», олицетворение власти в чистом виде. Я ему подыграл, притворившись абсолютным циником по отношению к политике. Думаю, он не поверил.
   Вы знаете, я все хотел его спросить, было ли решение сбросить атомную бомбу его решением. Рузвельт пообещал ученым, что бомбу не сбросят тайком. А потом Рузвельт умер, и все пошло к черту… Говорят, что именно Конант сказал последнее слово.

   Ансен
   Если это так… Не знаю, увижу ли я его еще раз, но если увижу, вряд ли смогу разговаривать.

   Оден
   У меня другие чувства к нему. Если бы я тогда точно знал, что это он, я бы подошел и спросил: «Зачем ты это сделал, старая лиса?»{34}
   Я рассказал Одену о криминальной истории, которая случилась с моим приятелем.

   Оден
   Да, с полицией теперь надо поосторожнее. Им кругом мерещатся разгневанные и напуганные люди. Так что с ними надо быть наивным, притворяться другом. Но когда дело дойдет до деталей, не мешкать с фактами. Знаете, когда я получал бумаги, касающиеся моего гражданства{35}, меня спросили, не коммунист ли я. Потом задали вопрос о том, какую газету я читаю. Я мог бы ответить, что читаю «Таймс». А тот парень – ирландский католик – спросил о «Дейли уоркер». Не совсем честный вопрос. Я не постоянный читатель этой газеты, но все же ответил, что да, читаю «Дейли уоркер». Тогда он спросил, читал ли я Карла Маркса. «Да», – ответил я. После чего он спросил, произойдут ли, на мой взгляд, изменения в мире в ближайшие пятнадцать лет. Этот вопрос меня совершенно заинтриговал. А напоследок он спросил, не социалист ли я фабианского толка и не уличала ли моя жена меня в неверности.

   Ансен
   Интересно, как бы повел себя в такой ситуации кто-нибудь хорошо осведомленный, но политически враждебный правительству.

   Оден
   О, надо было бы просто сослаться на соответствующие статьи в законе. Но этот человек был не дурак. Чего стоит один вопрос о фабианстве! Эти вопросы они задают на случай, если кто-нибудь сделает запрос в конгресс. Им нужно показать, что они отнеслись к делу добросовестно. Я поговорил потом с этим парнем. Он выпускник университета Нотр-Дам{36}.
   Вы знаете, меня пугает легкость, с которой здесь, в Америке, люди совершают преступления. Достаточно просто выпить лишнего. Я даже себя могу представить здесь убийцей. В Англии ты чувствуешь социальные ограничения, которые сдерживают тебя. Но здесь – здесь с тобой может произойти все что угодно.

   Ансен
   Я думаю, что вам следует ограничиться перочинным ножиком – как Гете, который ежедневно колол себя им.

   Оден
   (Улыбаясь.) В Гете мне очень многое не нравится, но иногда я узнаю себя в нем{37}.
   Я недавно своими глазами видел, как на углу Двадцатой улицы и Пятой авеню полицейский застрелил человека. Я шел от Лексингтон-авеню. Это был грабитель, он ворвался в автобус и приставил пистолет к голове водителя. Но ему не повезло, потому что на перекрестке зажегся светофор и полицейский застрелил его прямо через стекло. Никто из пассажиров не пострадал. Но можно представить, как они натерпелись. Теперь, если у тебя в кармане больше одного доллара, на улицу после часа ночи лучше не показываться.
   Около шести месяцев назад я был свидетелем вымогательства. Моего приятеля буквально приперли ножом к стенке. А денег у него не оказалось, и он телеграфировал мне, чтобы я одолжил ему. Конечно, я тут же выслал деньги по почте. Но их надо было получать лично, и когда мой приятель вошел на почту, он тут же перепрыгнул через стойку и заорал: «Вызывайте полицию!» Да, полицию надо вызывать сразу же.

   Ансен
   Существует ли связь между «Виктором» и концовкой «Искушения святого Иосифа»?

   Оден
   Виктор был реальный человек. Иосиф – это я. Виктор учился со мной в одной школе: он рассылал анонимные письма. Он говорил нам, что уже это делал, вероятно надеясь, что никто его не заподозрит.

   Ансен
   Или чтобы заслужить сочувствие. Миссис Виктор не была на вас очень сердита?

   Оден
   Не было никакой миссис Виктор. Я оберегаю Эдит Джи от всех пришельцев. Мне говорили, что я слишком жесток, но ведь все это правда. Я это видел. Но мое лучшее стихотворение никогда не было опубликовано. В нем говорится о светской моднице. Предметы на ее туалетном столике начинают с ней разговаривать. Она кончает жизнь самоубийством. Я показал стихи одной даме, и, прочитав, она тут же их разорвала. Не потому, что в стихотворении ей почудился какой-то намек, но потому, что она восприняла его как оскорбление целого пола. У меня были копии, но куда-то они подевались. Возможно, я к нему еще вернусь{38}.

8 января 1947


   Оден
   На самом деле Брунгильда вовсе не молодая женщина. Она старше самого Господа Бога и гораздо более толстая{39}. Возможно, моя нелюбовь к Брамсу лежит за пределами эстетики{40}. Но когда я слышу отвратительные комбинации звуков, я подозреваю Брамса – и каждый раз попадаю в точку. То же самое с Шелли. Это единственный английский поэт, которого я по-настоящему не люблю{41}. У него замечательный ритм, но дикция просто невыносима. Ни в какие ворота. Браунинг не мой поэт, но я по крайней мере могу наслаждаться его стихами. Его лирика ужасна, но длинные поэмы ничего. «Апология епископа Блуграма» – выдающаяся вещь. Браунинг – первый из когорты второразрядных поэтов. «Кольцо и книга» – не совсем миф. Достоевский бы справился с этим лучше. Ты читаешь Браунинга и восхищаешься просодией{42} – она великолепна, – но что-то все равно не срабатывает.
   Длинные поэмы Блейка тоже не срабатывают, со всей их фантастической начинкой. Не то чтобы я совсем не любил Вордсворта{43}. Он хорош в крупных вещах. «Прелюдия» – замечательное произведение. Мне нравятся те же края, что и Вордсворту, просто места другие. Мои пейзажи отличаются от пейзажей Вордсворта. Мои – об этом я, кстати, еще нигде не говорил – пришли ко мне сперва из книг.
   Фирбэнк очень хорош{44}. Я люблю и Дизраэли{45}. Есть некоторое сходство в воздействии их книг на читателя. Его персонажи замечательны. По-моему, его невозможно спародировать. Фирбэнк в душе упрямец. Не зря его отец работал в Лондоне начальником железной дороги Северозападного направления. Он не претендует на то, чтобы охватить весь мир, – так, на маленькое окошечко с видом на реальность.
   На самом деле любовь к английской поэзии проверяется на Александре Поупе. У него не ахти какие мысли, но язык просто прекрасный – взять «Чикану в мехах», например. «Похищение локона» – самая совершенная поэма, написанная на английском.
   Кстати, кто бы мог хорошо перевести Катулла? Я думаю, Каммингс{46}.

   Ансен
   Вы думаете, Рильке не справился бы?

   Оден
   Рильке слишком schöngeistig[4]. Он никогда бы не смог заставить себя перевести «Pædicabo ego vos et irrumabo»[5].

   Ансен
   Но он бы смог хорошо перевести «Odi et amo»[6].

   Оден
   Да. Вот если бы Паунд не рехнулся, он мог бы хорошо перевести Марциала. Однако его Катулл получился бы с волосатым торсом – незначительный изъян Проперция{47}.
   Верди и Моцарт – лучшие композиторы. На пять с плюсом. Бах, Бетховен и Гайдн – на пятерку. Лучшее сочинение Верди – «Реквием». Я не уверен, что даже Моцарт до него дотянет. «Реквием» иногда упрекают в яростности, но ведь реквием обращен к живущим. Как симфонист Гайдн, пожалуй, сильнее Моцарта. Лучшее у Моцарта – это оперы и концерты. У меня есть «Фигаро», «Дон Жуан», «Волшебная флейта» и «Кози». «Кози»{48} – просто чудо. Она несколько напоминает Фирбэнка, эта опера – нечто непревзойденное.
   Последние пять лет я открывал для себя Верди. Не считая его трех последних опер, мне больше всего нравится «Бал-маскарад»{49}. Они восстановили ее для постановки в Швеции. «Травиата» – великое произведение, которое прячется за декорациями улыбающегося социализма. Второй акт «Парсифаля» Вагнера великолепен, за исключением сцены с цветочными девушками. Хотя сюжет его «Нюрнбергских мейстерзингеров» и пользуется успехом у невагнерианцев, но я его не люблю – из-за превозношения искусства и по другим причинам. От начала и до конца я люблю только «Валькирию», «Гибель богов» и «Тристана и Изольду». Вообще, в цикле «Кольцо нибелунга» я предпочитаю «Валькирию» и «Гибель богов»… Там эта замечательная клятва на копье. А еще дуэт между Брунгильдой и Вальтраутой. Там есть очень смешная строчка, особенно если помнить о вздымающемся сопрано: «Das ist kein Mann»[7]. В «Парсифале» мне не нравится только одно – акцент на девственности. Даже если все вокруг дадут обет безбрачия, это еще не значит, что если ты в браке, ты – изгой. Вагнеровская идея Грааля как священного и недоступного объекта есть по сути ересь. У каждого должен быть шанс{50}. Весь этот спектакль с Великой пятницей в «Парсифале» просто ужасен. Я не против того, чтобы Церковь присутствовала в Искусстве. В итальянских операх соборные колокола трезвонят как сумасшедшие. Но в «Парсифале» все слишком серьезно. Эти штучки с запретом аплодисментов, все это плохо. То, что Вагнер начинал «Тристана» как что-то простое и общедоступное, очень занятно.
   Знаете, главные партии в «Тристане» вообще должны исполнять две лесбиянки, которые пожирают друг друга, пытаясь заместить собой мир. Изольда – это такая английская кисейная барышня. Тристан – активная девушка спортивного типа{51}.
   Оперный Дон Жуан – это тип мужчины-гомосексуалиста. Ни Тристана, ни Дон Жуана невозможно представить в гетеросексуальной любви{52}.
   Кьеркегору стоило бы послушать «Тристана». Ему, может, и не понравилось бы, но впечатление произвело бы точно. Он бы обязательно написал об этом что-нибудь замечательное.
   Есть в мессе си-минор что-то не от мира сего, хотя и занудства хватает. Но вспомните «Qui tollis»[8]. У Баха целиком мне нравятся только «Страсти по Матфею». Я вырос на Бахе, он звучал у нас все мое детство. Уже тогда я понял, что «Чакона» – это скучно. Баха лучше всего играть самому, а не слушать. «Сорок восемь прелюдий и фуг», например. «Kyrie»[9] кажется великолепным на первой пластинке, но потом осознаешь, что эта тема не изменится до самого конца.
   Я думаю, что «Торжественная месса» Бетховена – его величайшее произведение. Даже несмотря на ту часть, что идет после «Воскресения». Однажды, под конец своей карьеры, Вагнер сказал: «Я обожаю Россини, но только не говорите это моим поклонникам».

   Ансен
   Я начал с «Кармен», а потом перешел к немцам.

   Оден
   «Кармен» – великая опера. Мне лично нравится Лист, но я не стану навязывать свое мнение другим. Вступление к «Пляске смерти» превосходно. (Оден напел его.) Почему только «Метро-Голдвин-Мейр» нанимает людей, чтобы те писали для них музыку? Лист уже все написал. Я думаю, что Гофмансталь{53} – единственный либреттист, чьи либретто можно просто читать, без музыки. Речь Маршалина. (Он привел цитату.) У Да Понте тоже удачные либретто. «Итальянская симфония» – это очень претенциозная музыка.
   Забавно, как американские критики переживают, если в творчестве писатель великолепен, а в жизни дрянь-человек. Это как с романом «Капут» Курцио Малапарте{54}. Если он не был фашистом, откуда, спрашивают они, он взял материал для романа?
   Сэмюэл Джонсон{55} – фигура, которую в Штатах не жалуют. А его поклонники здесь или смахивают на Ивора Уинтерса{56}, или же олицетворяют худший тип англофила – хамоватого республиканца. А Джонсон на самом деле был великим романтиком и меланхоликом и написал несколько пронзительных вещей. Что касается Бена Джонсона, у него мне особенно нравятся «Алхимик» и «Варфоломеева ярмарка». «Вольпоне, или Лис» – вещь не слишком приятная. Я теперь поклонник маски.

15 января 1947


   Оден
   Рэндалл Джаррел просто хочет поиздеваться над папой{57}. Он ошибается даже на фактическом уровне! Я рад, что вы так удачно подловили его на «моменте выбора». Он ведь, в сущности, очень хороший человек, поэтому его ошибки так раздражают. Вы правильно поняли стихотворение «Расскажи мне правду о любви»{58}. Лично для меня оно очень важно. Я написал его в Средиземном море, на корабле по пути в Китай в 1938-м. Кристофер{59} сразу просек, что это знаменательное стихотворение. Забавно, какими пророческими могут оказаться те или иные вещи. Я написал это стихотворение незадолго до того, как встретил человека, который перевернул мой мир{60}. То же самое случилось с другим моим стихотворением, когда я еще в начале 30-х говорил не только о Гитлере, Муссолини и Рузвельте, но и о Черчилле{61}. А он в то время был на вторых ролях, хотя уже победил на дополнительных выборах.
   На самом деле я сангвиник. Я всегда находил существование приятным. Даже если ты орешь от боли, тебе по большому счету повезло, потому что ты еще можешь орать{62}. Будь у меня достаточно денег, я бы не жил в Америке. Здесь скверный климат. Я бы предпочел жить где-нибудь в Южной Европе. Раньше я бы, вероятно, выбрал Балканы, Карпаты или замок в Трансильвании. Я бы много путешествовал. Но в Греции я не стал бы жить – слишком опасно и слишком жарко. Возможно, я остановился бы на Хаммерфесте. Может быть, деньги тут и не самое главное. Я преподавал все: арифметику (даже думал писать учебники), рисование, французский язык, латынь, историю. Но ведь чтобы продвинуться по службе, нужно флиртовать с женой директора школы, играть с ней в гольф и проигрывать. Нужно стать этаким школьным шутом (в каждой школе может быть только один шут). Я почти жалею, что бросил преподавание в средней школе, хотя такая работа требует от тебя очень многого. Двенадцатилетние мальчишки – вот с кем интересно беседовать. Смекалистый народ. На пять минут их можно увлечь чем угодно – потом они, правда, забудут все, что вы говорили.
   В наше время родители должны учить детей или физике, или балету. Тогда дети выйдут в люди. Удивительно продажные пошли ученые. Могут хладнокровно работать на тех и на других. Поэтом быть очень опасно. Да и музыкантам нынче нелегко.
   В 20-х годах в Мичигане существовал пост поэта-резидента, но Бриджес{63} испортил всю игру своим отвратительным поведением. Он с ними даже не разговаривал. Вот и приходится теперь работать – лекции читать и все такое.
   Но в душе я все равно люблю Бриджеса, хотя Элиот так убедительно разгромил его «Завет красоты». Он жил в Боарс-Хилл. Он, вообще-то, так и не покинул Оксфорд. Однако Мэтью Арнолд и У. П. Кер были единственными действительно выдающимися людьми, получившими в Оксфорде профессорство по литературе. Да, де Селинкур был крупным ученым. Я, видите ли, всегда испытывал чувство благоговения перед учеными, они ведь так много знают в своей области. Если я прав, а ученый ошибается, я иногда просто не могу найти нужные слова, чтобы доказать это. Стыд и позор, что они не предложили профессорскую должность Элиоту, обладающему поистине международной репутацией. Ему сам Бог велел. И почему он не получил Нобелевскую премию? Ума не приложу, как можно было дать премию этой Перл Бак{64}. Не знаю. Синклер Льюис по крайней мере что-то представляет из себя. О вкусах, конечно, не спорят, но написал же он романы «Бэббит», «Додсворт», «Эроусмит». А Перл Бак…
   Элиот сознает опасность манихейского осуждения тела per se. Но ведь поэзия есть продукт наших чувств. Есть очень показательный анекдот про Элиота. Одна дама, которая сидела рядом с ним за столом, спросила его: «Не правда ли, чудный вечер?» – «Да, особенно если видеть ужас его изнанки», – ответил Элиот{65}.
   Я приехал в Америку, потому что здесь легче заработать деньги, жить за счет своих способностей. Беннет Церф{66} рассказывал мне, как однажды, в 20-х, он угощал в «Плаза» одного европейского писателя. Перед обедом он купил какую-то акцию, после обеда продал ее, а на следующий день выслал европейскому писателю чек на триста долларов. Это так соблазнительно, когда можно иметь деньги не работая. Взять хотя бы того человека, который начал дело в 1923-м с тремястами долларами и заработал около десяти миллионов. Ясно, что потом он прогорел, но в результате в кармане у него осталось три миллиона. Мне бы, например, и трех хватило. Многие тогда предвидели, что будет кризис, и быстро сворачивали дело, заработав как следует. Механизм вложения капитала просто удивителен. Бальзак так мастерски это описывает. Я теперь тоже капиталист. У меня есть закладная на дом в Сиклиффе{67} на Северном побережье, так что я теперь тоже могу выгнать какую-нибудь вдову на мороз в сочельник. Чтобы стать успешным бизнесменом, особой остроты ума не требуется – оглянитесь вокруг.
   В XIX веке, за исключением Ибсена, драмы не было. Зато какая опера! Вагнер, Верди, Доницетти. Я недавно купил пластинку «Дон Паскуале». Эта опера так хороша, жаль, что ее так редко исполняют. Может, Доницетти и писал низкопробные опусы, но мне они неизвестны. «Лючия ди Ламмермур» и «Дон Паскуале» просто великолепны{68}!
   Воображаю себе Шекспира – как он сидит весь вечер в углу, тихо-тихо, выпивает, а как наберется, становится жутко смешным.
   Я бы хотел послушать «Троянцев»{69}. Я неплохо знаю раннюю немецкую оперу. Флагстад{70} здорово исполняет: «Ozean! Du Ungeheuer!»[10]{71}
   Я бы послушал оперу Хуго Вольфа «Коррехидор»{72}. Да, «Ганимед» удивителен, но Джон Мак-Кормак уже далеко не молод и поет скверно. У меня есть два альбома «Общества Вольфа».
   Вы когда-нибудь слышали «Израиль в Египте»? В некотором отношении это даже лучше «Мессии». Там есть чудесные хоровые фуги. Почему бы им не возродить оперы Генделя в «Метрополитен»?
   В моем договоре с издательством относительно «Века тревоги» был пункт, гласивший, что оформление книги производится по авторскому плану. А теперь, когда я появляюсь в конторе, они только кланяются и глаза прячут. Когда-то они воспринимали меня как путающегося под ногами мальчика на побегушках. Не нравится мне все это расшаркивание. Тот, кто за это отвечает, должно быть, уже издергался оттого, что я стану предъявлять ему претензии – а я стану предъявлять претензии. Книга и так вышла небольшого формата, стихи набраны мелко, прозаические куски – еще мельче. Я думал, будет здорово напечатать стихи белым шрифтом по черному полю. У них, оказывается, о газометре никто и не слышал. Я хотел использовать это слово в «Веке тревоги», но ничего не вышло. Они меня просто убили. Я хотел, чтобы язык поэмы был чисто американским.
   У меня есть две навязчивые идеи: попасть в историю английской просодии и в Оксфордский словарь английского языка – чтобы они ссылались на меня по поводу новых слов{73}. К стыду своему, я не умею использовать инверсии, как это было возможно во флективном исландском. Мы с Кристофером когда-то очень давно написали пьесу, и она не была опубликована. Ничего, что он теперь голливудский писатель, – у него характер что надо. Меня больше беспокоят его игры с Ведантой. Я написал ему об этом, но в письме ведь ничего толком не скажешь. В своей отчужденности последователи Веданты все равно что стоики и эпикурейцы. Увлечение Кристофера – просто экзотическая причуда, он теперь в оппозиции ко всему английскому.

Февраль, 1947

   Язык начал разлагаться во времена Лидгейта. Уже Чосер предостерегал против неправильного произношения его строк{74}. Почему бы коммунистам не последовать примеру Вергилия? Он бесподобен в своих рассуждениях об исторической миссии избранной расы. Эней – не просто частное лицо. Русские готовы пожертвовать идеологией во имя славянской расы – это очень тревожно. Я вам рассказывал об этих немецких друзьях. Русские запретили Вагнера, а ведь им следовало бы горячо его любить: расовая ненависть к другим немцам. Достоевский со своим панславизмом – неподражаемый, порочный гений. Вот почему он так мне нравится: он изумительно порочен.
   Беда Америки в том, что здесь разобщенность между художником и политиком слишком велика по сравнению с Англией или Францией. Я не предлагаю давать поэтам официальные должности, как в случае с Мак-Лишем. Но их следует приглашать на обед. Мы бы проникли в Белый дом благодаря Маргарет и ее увлечению оперой. Правда, с Трумэном было бы непросто – он донельзя буржуазен. Кто-то сказал о нем, что он «чуть провинциальнее Оклахомы». Джефферсон, думается мне, был большим занудой. Невольно сравниваешь его с Г. Дж. Уэллсом, каким он стал теперь, однако разница во вкусах – добрый знак перемен, происшедших на протяжении столетия. К Линкольну, конечно же, поначалу невозможно относиться без предубеждения, но чем ближе знакомишься с его высказываниями, тем больше убеждаешься, что он действительно великий человек. Мне нравится его ответ незнакомцу, сказавшему: «Позвольте пожать руку человеку, спасшему Соединенные Штаты». – «Сэр, возможно, вы более чем наполовину правы». Мне нравится Тафт, потому что он был таким толстым, – знаете, он вынужден был пользоваться специальной ванной больших размеров. А с Джексона, по сути дела, и начался процесс антиинтеллектуализма. Мне не кажется, что Линкольна можно заподозрить в мошенничестве. Да, Гамильтон обладал блестящим умом.
   Задаешься вопросом: а не для того ли паралич разбил Рузвельта, чтобы он стал президентом? Нет, вы мне не показались болезненным – невротики редко болезненны. Продолжительным болезням более подвержены тупицы. Чтобы стать хорошим пациентом, необходимо нечто большее, чем леность и эгоизм, нужна выносливость. Пруст был силен как лошадь. Болезнь была нужна ему для того, чтобы заставлять себя писать.
   Да, «Cæli, Lesbia nostra, Lesbia illa»[11] – одно из моих любимых стихотворений. Ницше – автор удачного афоризма: из болезни можно извлечь выгоду, если только вы достаточно здоровы. В интернате я перенес все мыслимые детские болезни. Во взрослом возрасте они представляют бо́льшую опасность. Детские болезни дают вам шанс отдохнуть от взросления. Современные дети слишком отсталые. Интересно, какая болезнь станет теперь особенно заразной – как простуда после войны. В последние полвека корь приобретает черты все более серьезного заболевания. Я доживу до восьмидесяти четырех лет. Разумеется, я не могу сказать, где именно я умру. Если бы это проскользнуло в печать, то наделало бы много шума, но, знаете ли, в отрочестве мы с матерью играли фортепьянные дуэты из «Тристана». Моя матушка делалась больной всякий раз, когда я приходил домой; это должно дать вам некоторое представление о наших отношениях. Однако еще в ранней юности я решил для себя, что не стану жертвой подобных вещей.
   Николсон, вероятно, был слишком нахальным для Пруста, а Пруст, возможно, обнаружил, что тот не принадлежит к действительно знатным английским семействам. Его жена, впрочем, была родовита{75}. Жид воистину банален. Идеи, лежащие в основе «Фальшивомонетчиков», увлекательны, но скверно изложены. Конец романа – греза онаниста, такой оптимизм! «Подземелья Ватикана» принадлежат более раннему периоду. Вся эта затея с абсолютной честностью! А когда он одурел от этого мальчика-араба и остановился, чтобы сказать: «Que le sable était beau! Que le sable était beau!»[12] Нельзя не отметить, что в подобных обстоятельствах это просто ausgeschlossen[13].
   Недавно я читал захватывающую древнеуэльскую эпическую поэму, в которой описываются события, происходившие примерно в 600 году. В валлийском тексте, отпечатанном на одной стороне листа, встречаются интересные формы, хотя я и не читаю по-валлийски. Знаете, древняя поэзия всегда загадочна. Основываясь на ее строках, можно выстроить убедительную защиту гекзаметрической поэзии. Людей все еще интересуют кроссворды и загадки. Я не люблю кроссворды, потому что поэзия гораздо более значима. Если бы можно было представить «высоколобую» поэзию как изощренный тип загадки с недвусмысленным ответом, она могла бы увлечь многих. Да, критики-снобы выглядели бы несколько растерянными.
   Я не сумел продраться через «Тезея» Жида. Слишком скучно. В нем нет solidité[14]. Вообще говоря, я франкофоб. Ларошфуко просто повторяет избитые истины. Для меня он пустое место. Французские авторы, которых я люблю, атипичны: Паскаль, Бодлер и, конечно, Рембо. Бодлер так хорошо говорит о преклонении французов перед Вольтером. Монтень мне вовсе не нравится. Он был более несчастлив, чем хотел казаться. Из современного поколения я ценю только Валери и Кокто. Кокто необыкновенно умен. Валери обладает недюжинным интеллектом. Он, если угодно, чудовище, но он потрясающе умен. Мне-то интересны именно потрясающе умные – Паскаль и Валери. Они действительно выходят за рамки традиционного галльского сознания.
   Работая над инсценировкой, всегда ищешь исходный материал, ранее остававшийся незамеченным. Ницше бьет французов в их собственной игре. Амьель – зануда. Кто величайшие афористы? Паскаль, Бодлер, Ницше, Блейк, Кафка. Чудесные строчки встречаются во всех работах Кьеркегора, в особенности в «Дневниках», где они следуют почти одна за другой. Ссылки на них в изобилии содержатся у Ньюмена.
   Бэтжмен – единственный, кто действительно понимает многое из того, что представляет интерес для меня. Вот почему он его получил (предположительно, посвящение к «Веку тревоги»).
   Здесь, в Америке, органисты епископальной церкви лет на двадцать отстают от своих коллег в Англии, которые вновь открыли английских духовных композиторов XIX столетия. Я сказал одному из них, что его музыка напоминает мне о 1912 годе. Боюсь, он оскорбился, но ведь американская органная музыка все еще пребывает в состоянии возмущения XIX веком. Моя мать и я когда-то играли на фортепьяно Большой марш из «Аталии».
   Я исключил стихотворное посвящение Хаусману, так как мне казалось, что оно создает ложное впечатление о моем отношении к нему. Я думаю, что это хорошее стихотворение. Я руководствовался не эстетическими мотивами.
   Множество стихов Хаусмана основано на мелодиях церковных гимнов. (Оден спел «Тайные воды» на мелодию псалма.) Морган Форстер пишет в рецензии на сборник Хаусмана: «Следует надеяться, что господину Хаусману представилась возможность попробовать „тайные воды“ на вкус».
   Он начал напевать сцену встречи Иисуса с Пилатом из «Страстей по Иоанну» с неотступным рефреном: «Und Jesus antwortete»[15]. Он с удовлетворением процитировал слова Пилата: «Was ich geschrieben habe, das habe ich geschrieben»[16].
   Да, это очень хорошо. Великое «Da gedachte Petrus an die Worte Jesu, und ging hinaus und weinete bitterlich»[17] пришлось бы к месту в «Страстях по Иоанну», в особенности «weinete». Вагнер обязан Баху больше, чем какой-либо другой композитор, живший в то время. Их объединяет вся образно-музыкальная техника. Я был так рад, когда узнал, что первое представление «Тристана» и публикация «Алисы» произошли в один год – в 1865-м. Недавно я слушал «Ромео и Джульетту» – там есть прекрасная музыка, но, к сожалению, опера Гуно была поставлена спустя два года после «Тристана» и во многом ей подражает.
   Мне не нравится, что в поисках новых музыкальных форм католики вновь обращаются к григорианским песнопениям. Величайшая католическая музыка – в оперных мессах XIX века. «Тристан», конечно же, восходит к «Норме»; Вагнер очень любил ее. Католики не сумеют избежать эстетики посредством григорианских песнопений, даже если им кажется, что они демонстрируют хороший вкус. Они становятся скучными. Я не выношу Палестрину{76}. Я совершенно согласен с Ницше. Его музыка ужасно затянута.

   Ансен
   Я слышал обращение папы к школьникам-католикам. Голос ирландца-ведущего отличался ясностью, но за английским папы было сложно уследить.

   Оден
   Мне кажется, с его стороны было неблагоразумно выступать по-английски. Создавалось впечатление, что это грязный итальяшка, еще один шарманщик. Католический капеллан в Колумбии и другие друзья-католики говорят мне, что папа нравится людям, что он хороший человек, но глуповат. В это трудно поверить. Конечно, он находится под влиянием Спелмана{77}. Мне бы страсть как хотелось узнать подноготную жизни Ватикана: это, должно быть, самое захватывающее место в мире, где дух и мир ближе всего соприкасаются. Вот где мне больше всего хотелось бы получить место.
   Я с большой теплотой отношусь к королю Кристиану. В Копенгагене до войны я, бывало, видел его катающимся на велосипеде. Но когда в страну вошли немцы, он стал ездить на белом коне. В новостях как-то сообщили, что он упал с лошади и находится при смерти, и я написал о нем стихотворение. Однако он выздоровел, и мне пришлось уничтожить написанное. Из английских королей только двое, Яков I и Георг IV, обладали вкусом. Король Яков был неплохим поэтом. Свидетельство в пользу Георга IV – Брайтонский павильон. Мне бы хотелось знать больше о Вильгельме III. Георг V был первым британским монархом со времен Стюартов, который говорил по-английски без акцента. У Эдуарда VII был ужасный акцент. Георг, по сути дела, спас монархию. Образ жизни Эдуарда VII ожесточил буржуазию. При Виктории республиканское движение было очень значительным. Однако поведение Георга в 1914–1918 годах изменило чувства людей. Возьмите, к примеру, его готовность поддержать бюджет либералов и увеличить количество пэров… Тори были в ярости.
   Радостно было наблюдать единодушие в отношении поступка Эдуарда VIII. В Америке люди не имеют об этом понятия. Мне кажется, мысль о том, чтобы жениться на Уоллис Симпсон, была его причудой. К тому времени он был полностью в ее власти. Республиканство Г. Дж. Уэллса не в счет. У Эдуарда VIII были такие опасные друзья – чего и следовало ожидать от людей в его положении. Шоу был просто смешон, когда выставил монарха в активной роли, и в конце концов Шоу – ирландец. Я – убежденный монархист. О Георге V есть замечательный анекдот. Герцога Б. уже некоторое время не видели при дворе. Георг: «Где Б.?» Придворный: «Он покинул Англию, сэр». – «Как так?» – «Ему пришлось покинуть страну, сэр». – «Но почему?» – «Гомосексуалист, сэр». – «Хм! Я думал, они стреляются».
   Георга V уже не было, когда я получил Золотую королевскую медаль за поэзию, – он умер в 1935-м{78}. Я видел четырех монархов: Эдуарда VII, Георга V, Эдуарда VIII и Георга VI. Если эта страхолюдина Елизавета выйдет замуж за недворянина, он будет только принцем-консортом.
   Почему бы Соединенным Штатам не принять монархию и не объединиться с Англией?
   У Англии есть ценные качества. Разумеется, чем дольше ждать, тем скорее они сходят на нет. По крайней мере, Англию можно было бы использовать в качестве летнего курорта вместо штата Мэн.
   Какой же это был спектакль, когда Вирджиния Вулф и Стелла Бенсон решили бежать вместе, а их мужья преследовали их до аэропорта! О, в конце концов они убедили их вернуться домой. Но какая замечательная сценка для кинофильма!

Март, 1947

   Интересно, в России есть католические священники? Я как-то говорил с моим приятелем{79}, который работает на радиостанции, вещающей на Москву, – он в полной депрессии. Он считает, что через пять-десять лет снова будет война. Знаете, он русский. Да, я на самом деле настроен против России{80}. Я никогда не был настоящим коммунистом, хотя одно время находился почти на грани. Мое путешествие в Испанию{81} открыло мне глаза, но не только в этом дело. Почти все русские, которые вернулись в Россию после эмиграции, либо погибли, либо живут в чудовищных условиях. А эти жуткие золотые рудники? Они разделались с Мирским{82} во время чисток 37-го. Говорят, Икс попрошайничает на улицах, спит под мостом. А Игрека выгнали с работы, и он лишился жилья, потому что квартира была служебной. Мне говорили, что они очень достойные люди, и я даже посылал туда что-то для них. Ох уж эта жуткая русская Romanitas!{83}
   Я слышал шутку – двое русских показывают на застрявшую между оконными створками пчелу и говорят: «Это Сталин, трудовая пчела». А пакт Риббентропа – Молотова в 1939-м… Понятно, что тогда русским было из-за чего опасаться Англии и Франции, но то, что они сделали, все равно непростительно. Да, и еще рабский труд – это никуда не годится.
   Вы знаете, я не переношу все «французское»{84}. Бодлер был абсолютно прав, когда говорил о «l’esprit de Voltaire»[18]. Конечно, Вольтер и другие сыграли свою историческую роль, но как они вульгарны!{85} Франция больше остальных стран похожа на Рим. Нет, не на Ватикан, а на Римскую империю. Я бы еще смирился с Византией, но Рим… Католики и протестанты плюнули на идею мирового господства, потому что осознали, что им это даром не пройдет. А русские думают, что это возможно – особенно теперь, после войны. Николай Набоков говорит, что войны не будет, если в ближайшее время умрет Сталин. Не то чтобы другие были лучше, просто внутри страны произойдет такое смущение умов, что будет не до войны. В атомной войне Соединенные Штаты оказались бы слабее Советского Союза. В Штатах промышленные предприятия расположены довольно скученно. Конечно, первой целью будут не заводы, а вражеские атомные бомбы. Шпионаж будет процветать. Войну можно выиграть за две недели. Если у тебя есть бомбы, у тебя развязаны руки. Конечно, тут тоже варваров хватает, как и в России. Полковник Мак-Кормик{86} и редактор «Правды» совершенно взаимозаменяемы.
   Сначала надо было полностью раздавить Гитлера. Это первым делом. Но потом на полную катушку надо было помогать своим врагам. Англичане поняли это. Конечно, тогда об этом никто не задумывался, но в речах Гитлера немало комичного, особенно в его обращении к высшему составу вермахта. Недавно опубликовали материалы о его последних днях в берлинском бункере{87}. Он строил планы на тысячу лет вперед, разглагольствовал, когда всем уже было ясно, что это конец. Это действительно комично.
   Союзники совершили ошибку, не поддержав заговорщиков 20 июля. Они же были элитой. Они не разделяли мнения, что все друг друга стоят. Эти офицеры считали, что они лучше других, поэтому на них лежит больше ответственности. И действовали соответственно. Вот чего я не переношу во французах. Во время войны они сидели тише воды, ниже травы, а как только война закончилась, стали проявлять злобную мстительность. Люди в Англии были жутко шокированы капитуляцией Франции, даже те, кто их оправдывал. Что толку предаваться рассуждениям, будто французы проиграли, потому что были слишком сексуальны? Вы были в Париже перед войной? Смотреть было противно!{88} Они же почти вожделели немцев. Нет более отвратительного человеческого образца, чем французский «petit bourgeois»[19]. А то, что они содержали немецких военнопленных как рабов? В Англии хотя бы протестовали против таких вещей. Или они будут демонстрировать силу, или пусть держатся в тени. Если они хотят быть великими, надо менять свою легкомысленную внешнюю политику. А если они хотят держаться в тени, пусть не смеют подавать голоса в политике. Ни звука.
   У России по крайней мере серьезная внешняя политика. Вам она может не нравиться, но она серьезна. Англия – тоже страна с серьезной внешней политикой, которая сознает значение равновесия сил. Боюсь, внешняя политика США слишком легкомысленна. В конце концов США теперь уже мировая держава.
   Вся проблема французов – в их ужасном картезианстве. Для них ты либо согласен, либо нет.
   И это абсолютно логично. Но здесь нет места иррациональному элементу, который присутствует в жизни. Вот их и швыряет от анархии к диктатуре – и обратно. Идея лояльной оппозиции им чужда. Англичане, не будучи такими националистами, тем не менее больше похожи на нацию. Они не болтают о la gloire[20] и la patrie[21]. Англичанам повезло: у них революция случилась раньше и они были достаточно мудрыми, чтобы открыть новым талантам ворота в благородное сословие. Мне легче симпатизировать Лавалю, чем Петену. Лаваль был просто жуликом и не скрывал этого. Его поведение на суде было бесподобным. А Петен притворялся этаким ангелом.
   Предтечей Гитлера был Наполеон. Даже учитывая то, что выпало на долю немцев – инфляция, беспорядки и депрессия, – они все равно виновны в том, что выбрали Гитлера. Они знали, на что идут.
   Если Франция будет держаться в тени, ей следует стать чем-то вроде Дании. Прекрасная страна! Во время оккупации люди в Дании вели себя абсолютно корректно. Никаких коллабос, разве что единицы.
   Нет, я думаю, что экзистенциалисты занимались полным надувательством. В XIX веке такие группки были важны, но то, что мы наблюдаем сейчас, – бледная имитация. В Англии у них мало поклонников, а те, что есть, по крайней мере не шумят по этому поводу. Так, по-моему, куда более справедливо. Во Франции достойные люди либо состарились, либо уже вымерли. Мне плевать на Элюара. Камю на голову выше Сартра. Вообще у английских реакционеров куда меньше стойкости, чем у французских. Когда приходят перемены, ладно, они еще повоюют, но потом все равно свыкнутся. А во Франции перемены означают полный конец. Они просто не могут вообразить себе иного будущего. И у них нет настоящих юмористов. Нет во Франции своего Сидни Смита или хотя бы Бернарда Шоу. Да, я не перевариваю Анатоля Франса. Рабле тоже не слишком интересен. У них нет своего Ницше, который часто жутко забавен – единственный забавный писатель на всю Германию. Монтень – это мрачно. И Жид. Мне совсем не нравится Монтень. Дело в том, что вы смотрите на Францию примерно так, как я смотрю на Ирландию – как на страну с буколическим очарованием.
   

notes

Сноски

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

Комментарии

1

2

3

4

5

6

   Писатель Генри Джеймс (1843–1916) – знаковая фигура в «системе художественных ценностей» Одена. Англичанин в Америке и американец в Европе, «трансатлантический писатель» Джеймс – как позднее и сам Оден – пытался найти общий знаменатель двум культурным традициям, между которых он оказался. Таким знаменателем стала его проза, написанная по теории «романа отбора» («the novel of selection») – в пику американскому «роману насыщения» («the novel of saturation»). «Джеймс твердо заявил, что он признает для себя только роман отбора, в котором самое главное – безупречно выдержанная тональность, внутренняя гармония композиции, стилистическое единство, требующее безжалостно отбрасывать все избыточное и тормозящее развитие драматической коллизии» (Алексей Зверев в послесловии к «Послам» Джеймса). И в этом смысле Оден – ученик Джеймса. По тональности, по синтаксису, по тропам Одена всегда можно вычислить – достаточно двух строчек. Реальность у него «уложена» в поэтические формальности, фирменный список которых «вывесил» в своих эссе еще Рэндалл Джаррел, – и они всегда безошибочно узнаваемы.

7

8

9

10

11

12

   Констанс Розали Оден умерла 21 августа 1941 года, спустя два года после переезда сына на Американский континент. Рождественская оратория «For The Time Being» вышла в 1944 году в США (попробуем перевести название оратории как «На время» – потеряем ритм, но сохраним гремучую смесь «высокого» и «низкого» значений этого русского выражения). Оратория – tour de force Одена; итог его религиозных размышлений последних лет; сложнейший и пространный (70 страниц!) драматургический коллаж из хоралов, прозы и стихотворных монологов; современная интерпретация евангельского сюжета. Сверхзадача оратории – анализ кризиса христианской веры и попытка ее обретения в условиях милитаризованной современности. В этих рамках Оден размышляет над: 1) изысканной мимикрией Зла и беспомощной скукой Добра, 2) невозможностью веры без ежеминутного сомнения в ней, 3) невостребованностью любви, 4) перманентным противоречием искусства и религии, 5) повторяемостью Зла во времени, 6) сходством эпохи поздней Римской империи и 40-х годов XX века, 7) вторжением частного в общественное и наоборот. В общем что-то вроде единства и борьбы противоположностей – или марксизма, которым Оден увлекался в молодости, только перенесенного на религиозную почву. В оратории много снега и метели – почти как у Пастернака, который примерно в это же время писал свои рождественские стихи. Некоторые ее мотивы откликнутся позже в «религиозных» стихах Бродского. Однако – в отличие от наших поэтов – Оден интерпретирует евангельскую ситуацию, как всегда, с оглядкой на собственную персону. Именно себя он видит в Иосифе, который любит Марию, но в силу сложившейся ситуации оказывается на грани предательства, усомнившись в собственной супруге – а значит, и в собственной вере. Текст заканчивается славословием новорожденного, но сквозь строки читается грядущее распятие. Вот образец прозаической части текста – маленький фрагмент апологии Ирода накануне избиения младенцев, образец мимикрии Зла: «Да спросите вы хоть кого угодно. Каждый подтвердит, что я прочитывал все документы, которые мне приносили. Брал уроки ораторского искусства. Боролся со взяточничеством. И как Он после всего этого посмел оставить все на мое усмотрение? Я ведь пытался быть хорошим. Чистил зубы перед сном. Месяцами не занимался сексом. Клянусь. Я был либералом. Я хотел, чтобы все были счастливы. А теперь… Лучше бы я вообще на свет не родился…». Текст перекликается с апологией четырех рыцарей из драмы Элиота «Убийство в соборе» (1935). Что касается «Зеркала и моря», Оден писал этот текст как продолжение самой «волшебной» трагикомедии Шекспира – «Бури». Вместе с рождественской ораторией «Зеркало и море» составляют что-то вроде диптиха. Но если в первой его части Оден рассуждает о Добре и Зле в этической ситуации евангельского сюжета, то во второй части он говорит о том же – но на эстетическом материале Шекспира: когда Зло – узурпатор герцог Миланский Антонио и принц Себастьян – опять же побеждено, но не наказано и уж тем паче не истреблено. Завершает сочинение плач Ариэля, который жалуется Калибану на судьбу: поскольку оба «во имя» Добра были цинично «использованы» мудрым Просперо, но теперь, за ненадобностью, не менее цинично оставлены на произвол Зла. И в оратории, и в комментариях к «Буре» Оден «работает» с уже – увы – типичными для современной цивилизации ситуациями, когда человека помещают в нечеловеческие условия «по ту сторону добра и зла» и ждут, что из этого получится. Начало таким экспериментам положил еще Федор Михайлович, который пришел в результате к выводу, что «нельзя душу человеческую так испытывать». Примерно об этом же писал и Оден. Но последним последователем Достоевского в XX веке оказался все же не он, а Квентин Тарантино, охочий помещать человека в ситуации, в которых тому ничего не остается, как совершать запредельные гадости.

13

14

15

16

17

   Оборотная сторона воли и страсти – страдание. Философская цель Одена – не преодоление страданий, а создание условий, при которых страданию нет места в жизни. Сангвиник Фальстаф, который ничего не принимает всерьез, – вариант «идеального героя». В его мире нет страдания, потому что все его поступки и слова притворны. Единственное, что ему необходимо, – внимание окружающих. Сфера реального обитания такого героя – present continuous tense, настоящее время, в котором невозможно самое угнетающее страдание – страх смерти, – поскольку в настоящем времени смерти не существует. Самое «удобное» искусство, в котором такой герой лучше всего «смотрится», – искусство «настоящего времени»: опера. Что последнее сочинение Верди и доказало.

18

19

20

   Ср. высказывание Одена в предисловии к сборнику собственных эссе «Рука красильщика» (1963): «Предписание – „Не будь побежден злом, но побеждай зло добром“ – во многих сферах жизни невозможно исполнить буквально, но в сфере искусства оно общее правило ‹…› Ибо единственное стоящее дело критика – умолчать о том, что он считает плохим, и изо всех сил поддержать то, что считает хорошим, особенно если это хорошее недооценено публикой».

21

22

23

24

   Здесь стоит сказать несколько слов о легендарном пьянстве Одена. Для этого надо вспомнить распорядок его дня. По утрам – при искусственном свете – Оден работал. Вечером, после захода солнца, призывал общаться – и выпивать. О «совах» высказывался в том смысле, что «по ночам работают только Гитлеры». Выпивка сводилась к бесконечным стаканчикам с красным вином – или бокалам с martini’s: жуткой американской смеси из джина и вермута, которая незаметно, но сильно ударяет в голову.
   Укладываясь спать, Оден ставил рядом с постелью рюмку водки – для того чтобы заснуть после ночного похода в туалет. С годами пристрастие к алкоголю усиливалось. Вот как вспоминает об очередной встрече Одена и Стравинского за ужином 21 января 1964 года Роберт Крафт: «Нью-Йорк. Ужин с Оденом. Перед ужином он выпивает кружку пива, во время ужина – бутылку шампанского, после – бутылку хереса (sic!). Но несмотря на этот список напитков, Оден не только умудряется не запьянеть, но способен демонстрировать нам пируэты своего интеллекта, как если бы алкоголь превратился в его организме в ихор (жидкость, которая заменяла кровь в жилах греческих богов. – Г. Ш.)». А вот теоретическое обоснование пьянства, данное самим Оденом в его эссе «Собака принца», посвященном Шекспиру, точнее – его Фальстафу: «Когда-то мы все были Фальстафами: а потом стали социальными существами, наделенными суперэго. Большинство из нас смирилось с этим, но есть люди, в которых жива ностальгия по невинному состоянию самоценности, поэтому они отказываются принимать взрослую жизнь и ищут способы, чтобы вновь стать Фальстафом. Самый расхожий способ вернуться к такому состоянию – бутылка». Там же: «На пьяницу противно смотреть, его неприятно слушать, его жалость к себе ничтожна. И тем не менее его образ не дает покоя трезвеннику. Его отказ, возможно по-детски наивный, принимать реальность этого мира заставляет нас посмотреть на мир другими глазами, проанализировать мотивы, в силу которых мы считаем этот мир приемлемым. Пьяница сам заставляет себя страдать, но это страдание подлинно, оно напоминает нам о страдании, которым переполнен мир и о котором нам легче не думать, поскольку, однажды приняв этот мир, мы несем ответственность за все, что в нем происходит».

25

26

27

28

   Ср. со строками «Доллар всемогущий» из сборника эссе «Рука красильщика»: «В Америке ценят не деньги как таковые, а умение их заработать – то есть доказать, что ты не зря носишь звание человека; как только ты заработал деньги, они перестают иметь значение и могут быть потеряны или истрачены. История еще не знала общества, где состоятельные люди с такой легкостью расставались бы с нажитым. Несостоятельный американец испытывает чувство вины из-за своей бедности, но не в той степени, как американский рантье, который получил деньги в наследство, но не делает ничего, чтобы приумножить свой капитал. Что остается рантье? Пить и посещать психоаналитика».

29

30

   См. эссе Одена о Кафке «Человек без „я“»: «Однажды во время войны я провел долгий и утомительный день в Пентагоне. Выполнив задание, я шел по длинному коридору с одним лишь желанием – поскорее попасть домой. Когда я подошел к турникету, стоящий неподалеку охранник строго спросил: „Вы куда?“-„Я хочу наружу“, – объяснил я. „А вы и так снаружи“, – ответил он. На мгновение я почувствовал себя Йозефом К.» (перевод А. Курт). Оден считал творчество Кафки притчеобразным и на собственном примере демонстрировал вовлечение читателя в ситуацию притчи. «Притчу нельзя объяснить, – говорил он, – ее надо прожить. Притча интровертна, опыт ее проживания индивидуален, и его невозможно истолковать в общих категориях. А вот образы героев традиционной художественной литературы собирательны и экстравертны – поэтому мы узнаем их черты в других людях». Иными словами: «В реальной жизни мы подчас встречаем человека и думаем: „Ну этот как будто сошел со страниц Шекспира или Диккенса“, однако никто и никогда не встречал в жизни героев Кафки. С другой стороны, человек может иметь опыт, который он назовет „кафкианским“, тогда как „диккенсовским“ и „шекспировским“ индивидуальный опыт быть не может».

31

32

33

34

   В американских университетах существовала традиция заказывать известным поэтам стихотворные тексты, которые впервые оглашались автором на торжественных собраниях членов старейшего привилегированного общества студентов и выпускников колледжей «Фи-Бета-Каппа». У Одена есть два таких текста – или «Phi Beta Kappa Poems». Один из них был написан по заказу Колумбийского университета (стихотворение «Музыка не знает границ», демонстрация изощренного синтаксиса в духе Генри Джеймса). Другой – стихотворение для Гарварда: «Чью лиру выбрать, или Реакционный трактат». Это одно из самых популярных стихотворений Одена, где поэт интерпретирует противостояние Гермеса и Аполлона на материале современной истории. Согласно легенде, именно Гермес изобрел лиру, сделав ее из панциря черепахи, – и только потом Аполлон, очарованный ее звуками, выменял лиру у Гермеса на своих коров. В античной мифологии Гермес – покровитель плутовства и скитаний, он помогает ворам и странникам, то есть людям переменчивым и непостоянным. Образ Гермеса – посредника между богами и людьми, который всегда находится «между», – импонировал Одену, который считал его лучшей аллегорией современного поэта. Именно переменчивость и непостоянство были для Одена характерными чертами мыслящего человека, который пытается дать себе отчет в том, что происходит вокруг. Сам же Оден легко подпадал и под категорию вора – поскольку всю жизнь работал со стихотворными формами, созданными до него, – и под категорию странника: ибо всю жизнь провел в переездах с одного материка на другой. Поэтому неудивительно, что Оден безоговорочно принимает сторону «умудренного Гермеса» – против ницшеанского Аполлона, который олицетворяет помпезность современной власти и ее стремление навести тотальный порядок в обществе и умах людей. Стихотворение было действительно специально написано для Гарварда – самого помпезного учебного заведения Америки. Помните, как говорил сэр Джон Фальстаф? «Чтоб мне отравиться хересом, если я не сочиню на вас всех пасквиля с музыкой, чтоб его распевали на всех перекрестках» (перевод Б. Пастернака). Так вот, стихотворение Одена было именно такой – блистательной – поэтической провокацией, в которой он «досыта изъиздевался» над Гарвардом за его же счет и с его же трибуны. «Я хотел шокировать все эти напыщенные крахмальные сорочки», – признавался он поэту и литературоведу Энтони Хекту. Одним из таких современных «принцев генри» был Джеймс Брайант Конант, президент Гарвардского университета, член Временного комитета при администрации Трумэна. Именно он, по слухам, и сказал решающее слово в пользу атомной бомбардировки Японии.
   Что касается Одена, то в пику современному «аполлонизму» он завершает стихотворение призывом придерживаться «недалеких взглядов». «Недалекие взгляды» – прямой намек на любимого Оденом персонажа из истории Англии XIX века, англиканского священника Сидни Смита, который в частном письме к одной даме учил ее (совсем как наш Чаадаев) принципам гармоничного существования. Среди наставлений были пункты, близкие Одену конца 40-х, а именно: a) наслаждайся книгами, b) не строй планов дальше послеобеденного чая, c) принимай прохладные ванны, d) не скрывай от друзей своих недостатков, e) избегай искусства, которое не дарует душе благости, f) больше бывай на свежем воздухе, g) борись с леностью, h) трезво оценивай свои возможности.

35

36

37

   Ср. с фразой Иосифа Бродского, которую он обронил в интервью Дэвиду Бетеа 1991 года: «Не знаю почему, но мне иногда кажется, что Уистен… что я иногда – это он». Вывод напрашивается сам собой, хотя и кажется весьма сомнительным. А вот как писал Роберт Крафт в своих воспоминаниях об очередной встрече Одена со Стравинским в 1958 году: «Оден не только планирует перевести что-то из прозы Гете, он хочет, чтобы Гете заговорил у него на языке американской солдатни». Фраза более чем уместная в компании Стравинского, который в музыке делал примерно то же самое: озвучивал классические формы современным языком.

38

39

   Реверанс в сторону Оскара Уайльда, который как-то сказал о Моне Лизе, что «она старше скал, на фоне которых изображена». К афоризмам Уайльда Оден вообще относился очень трепетно и даже, как видим, пытался им подражать. Другое дело, что самоирония не относилась к числу достоинств Одена, так что его афоризмы часто звучали напыщенно и тенденциозно. Что касается самой Брунгильды, то это одна из валькирий, героинь оперной тетралогии Вагнера «Кольцо нибелунга». В эссе «Подражание и аллегория» Оден утверждал, что любовь Зигфрида и Брунгильды в основе своей инцестуальна, поскольку Зигфрид слишком молод, чтобы испытывать к валькирии, проспавшей много лет волшебным сном, чувства, которые сильно бы отличались от сыновних. Добавим, что знаменитая тетралогия, подобно греческой трагедии, вообще является апофеозом кровосмешения. Из либретто оперы следует, что сам Зигфрид появился на свет от связи брата и сестры, Зиглинды и Зигмунда, которых родила богу Вотану земная женщина. Брунгильда – также дочь Вотана. Поэтому, если быть до конца последовательным, ее связь с Зигфридом – это любовная связь племянника и тетки. Интерес же Одена к «бесплодным» союзам объясним очень просто. На материале истории искусств он – одним из первых, кстати, в середине века – пытался понять этическую и эстетическую основу гомосексуальных отношений и открыто рассуждать об этом.

40

   Нелюбовь к Брамсу находится в поле общей неприязни Одена к романтизму в духе Шелли и Вордсворта – хотя, конечно, мир Брамса настолько велик, что перечеркивать его вот так, походя, было все-таки неправильно. Возможно, в Брамсе Одена отталкивала его непредсказуемость, непрозрачность, неровность. Вообще музыкальные суждения Одена звучат, мягко говоря, слишком опрометчиво. В любом другом случае этот радикализм был бы неуместен, если бы Оден каждый раз не оговаривал принцип отбора, которому следовал. Так вот, на полюсах его пристрастий были прозрачная энергичная легкость Россини и Моцарта и патетическая героика опер Вагнера. Героический романтизм древних германских легенд (которые «озвучил» Вагнер) всегда привлекал Одена, который однажды сказал – опять-таки за обедом у Стравинского: «Я хочу, чтобы на моих похоронах играли траурный марш из оперы „Зигфрид“». С другой стороны, следуя тезису, что «цель искусства – удовольствие», Оден призывал слушать увертюры Россини в пику поздним квартетам Бетховена, которые якобы умаляют жизнерадостную приподнятость духа. И последнее: читая отзывы Одена об опере, не следует забывать, что его пристрастия во многом определялись его нетрадиционной сексуальной ориентацией. Поэтому любовь к колоратуре бельканто – как и к оперной драме Вагнера – можно интерпретировать еще и с точки зрения «пассивен – активен» в гомосексуальной паре.

41

   «Я рад, что самое глупое определение поэтов – „безымянные законодатели мира“ – дал поэт, чьи стихи я просто не перевариваю. Звучит так, как будто речь идет об агентах тайной полиции», – писал Оден о Шелли. Романтизм – в изводе Шелли более, чем у Йейтса, – раздражал Одена проповедью иллюзии, что поэзия может и должна влиять на социальное и духовное устройство мира и обязана откликаться на события политической истории общества. Еще в 39-м году Оден писал в триптихе памяти Йейтса, что «поэзия ничто не изменяет, поэзия живет / В долинах слов своих…» (перевод А. Эппеля). А вот прозаический отрывок на ту же тему – из его книги «Конкретный мир»: «Нет спору, пусть поэт, если хочет, пишет на злобу дня, высказывается против социальной несправедливости и политического зла. Главное, чтобы он помнил одну вещь. Единственный человек, который выиграет в этой ситуации, будет он сам. Это его литературная репутация улучшится среди его единомышленников. А несправедливость и зло останутся в точности такими же, какими они были до того, как он раскрыл рот». Поэтому в разговоре о романтизме и романтиках Оден всегда выступает на стороне Байрона и его Музы, «дочери европейского города».

42

43

   В «Письме лорду Байрону», однако, Оден отзывался о Вордсворте гораздо резче – см. десятую строфу третьей части: «Я рад, что наши мнения совпали, / Что Вордсворт был занудой и для вас». Этот пассаж – прямая перекличка с самим Байроном, который написал о Вордсворте в «Дон Жуане»: «А Вордсворт наш в своей „Прогулке“ длительной – / Страниц, пожалуй, больше пятисот – / Дал образец системы столь сомнительной, / Что всех ученых оторопь берет. / Считает он поэзией чувствительной / Сей странный бред; но кто там разберет, / Творенье это – или не творенье, / А Вавилонское столпотворенье» (перевод Т. Гнедич). Что касается общей взаимосвязи «Письма» и «Дон Жуана», об этом мы поговорим отдельно.

44

45

46

47

48

49

   «Застольные беседы» были записаны Ансеном в период частых размолвок Одена с Честером Каллманом. Понятно, почему темы фатальных развязок и образы отвергнутых любовников вызывают массу ответных эмоций у поэта. Понятно, отчего он признается в любви к опере «Бал-маскарад», которая закручена вокруг роковой страсти Риккардо и Амелии. Понятно, почему он особенно ревностно защищает оперу «Дон Паскуале», главного героя которой обвела вокруг пальца молодая пара. И ясно, за что он сочувствует королю Марку из «Тристана и Изольды». Даже Фальстаф, если разобраться, привлекает Одена в настоящий момент тем, что безответная и почти отеческая его любовь к молодому принцу Генри остается в результате невостребованной. И во всех почти случаях он настойчиво проецирует ситуацию на себя, пытаясь найти в материале классической литературы объяснение тому, что творится в его собственной биографии. Ответом станет его знаменитое стихотворение «Я остаюсь тем, кто любит сильней»: «Звездам, поди, неохота гореть вот так: / Страстью дарить, получая взамен медяк. / Если в любви невозможно сравняться, то / Я остаюсь тем, кто любит сильней…».

50

51

52

   Здесь Оден мимоходом говорит о том, к чему неоднократно обращался в своем творчестве. Тристан Вагнера и Дон Жуан (Байрона и Моцарта) – фигуры, которые у Одена всегда оказываются вместе: см. его эссе «„Дон Жуан“ Байрона», «Заметки о музыке и опере», «Валаам и его ослица». Оба символизируют ложную любовь, но ложную не с моральной точки зрения института гетеросексуального брака, а с позиции страдания, которое она приносит. К ним можно причислить и героя либретто Одена к опере Стравинского «Похождения повесы» – Тома Рокуэлла. Стоит также напомнить, что сама опера была задумана Стравинским как перекличка с «Дон Жуаном» Моцарта.

53

54

55

56

57

   Рэндалл Джаррел (1914–1965) – поэт, один из самых проницательных и страстных американских критиков середины века. Поклонник и одновременно яростный противник Одена, Джаррел очень много писал о его «поздней» идеологии и поэтике. Часто и обоснованно упрекал Одена в схематичности, в том, что Оден сводит поэзию к набору абстрактных риторических фигур. Вот образец его письма – фрагмент эссе «Смена убеждений и риторики в поэзии Одена»: «Оно (изменение. – Г. Ш.) было неизбежным результатом развития его риторики, шедшей на поводу его поэзии и его мысли, которые становились все более абстрактными, все более публичными, прозаичными. Риторические механизмы его поэтики давали ему иллюзию, что с помощью этого квазинаучного способа можно анимировать любой, даже мертвый, материал и сделать его риторически пригодным. ‹…› Оден хотел, чтобы его поэзия была строго организованной, логичной, ортодоксальной, внятной и т. д. Следуя в этом направлении, он настолько быстро развивал риторический метод поэтического выражения, что тем самым полностью разрушил свои лирические способности».

58

59

   Кристофер Ишервуд – прозаик и драматург, старинный друг и однокашник Одена по Оксфорду. Вместе с Ишервудом Оден жил в Берлине в конце 20-х, потом путешествовал по Китаю, и наконец вместе они высадились в Америке весной 39-го. Дружеские отношения между ними сохранялись на протяжении всей жизни, хотя к деятельности Ишервуда в Голливуде – равно как и к восточным увлечениям автора романа «Прощай, Берлин» – Оден относился весьма скептически.

60

   Вскоре после прибытия в Америку Оден встретил Честера Каллмана – молодого американца, который стал объектом мучительной привязанности всей жизни Одена. До этой поры все любовные увлечения Одена носили количественный, концептуальный или экспериментальный характер. Каллману – личности, по всей видимости, довольно заурядной – суждено было перевернуть представления Одена о смысле любви в жизни человека. Всю жизнь писавший «на контрапункте» противоположных понятий и суждений, Оден вдруг обнаруживает в себе точку опоры: перманентное – несмотря на измены и расставания – чувство, которое не поддается «снижению» иронией и не «лечится словом». Именно в этом чувстве Оден видит выход из тупика одуряющей двоякости современной цивилизации. От стихотворения к стихотворению слово «любовь» все чаще и чаще мелькает в его поэтическом словаре. И хотя очень скоро он начинает писать «Любовь» с прописной, превратив ее в очередную абстракцию, за этой абстракцией все-таки был, стоял новый – драматический и неподдельный – опыт.

61

62

   Наконец-то вещи названы своими именами. Наконец-то можно утверждать, что, сколько бы наш герой ни печалился о бедствиях века, в итоге существование – каким бы оно ни было – всегда расценивалось им как высшее благо. «Моя обязанность по отношению к Богу – быть счастливым; моя обязанность по отношению к ближнему – доставлять ему удовольствие и уменьшать его боль. Ни один человек не способен сделать другого счастливым», – писал Оден в одном из своих эссе. «Счастье – это не право человека. Счастье – это его обязанность. Поэтому быть несчастливым – грех», – добавлял он. В этом же пункте он расходился и с модным психоанализом Фрейда: «Ошибка Фрейда – как и большинства психоаналитиков – в том, что удовольствие они рассматривали с негативной точки зрения. Фрейд, видите ли, считал, что счастье аморально и радость человека неприятна Всевышнему» (из дневника 1929 года).
   Только с учетом всего вышесказанного можно понять и поэзию Одена, и его критические высказывания, и его бытовые пристрастия: от выпивки до увертюр Россини. Только теперь становится понятным количество «present continuous tense» в стихах Одена – поскольку счастье как способность переживать реализует себя только в форме настоящего времени. Поэтому стихи Одена – как и поэзия вообще – внеисторичны: любой сюжет из истории он всегда «склоняет» на настоящий момент – «на время», текущее здесь и сейчас. Если «удалить» из поэзии Одена риторику абстрактных понятий, останется именно это: фантастическое ощущение подлинности «настоящего» – внешнего и внутреннего; их совпадение. Собственно, «Застольные беседы» Одена и есть этот остаток «настоящего времени», доставшийся нам после «вычитания» риторики и поэтических образов. Это апология позитивного – от удовольствия выпить коктейль old fashioned до эмоций по поводу «Лоэнгрина» Вагнера. Вот теперь отождествление Одена с автором высказывания «остановись, мгновенье» уже не кажется натянутым. Мироощущение Одена – это бесконечное признание в любви и любопытстве к миру, благодарность хотя бы за то, что «ты орешь от боли». Благодарность за то, что любовь и любопытство возможны даже в том случае, если они остаются абсолютно безответными. За то, что: «Выключи звезды, сотри их с лица небес – / Я очень скоро смогу обходиться без. / В небо ночное уставясь, в его наготу, / Я полюблю и его черноту, пустоту».

63

64

65

   Действительно, Оден начинал как прямой подражатель Элиота. Его ранние стихи имитировали гремучую «элиотовскую» смесь современного заводского пейзажа и античной мифологии, но впоследствии оказались лишь отправной точкой «ухода» от влияния мэтра. Всю жизнь Оден как будто спорил с Элиотом. Всю жизнь он писал как будто с оглядкой на мэтра. Каждое его крупное произведение – например, «Век тревоги» или «На время» – можно рассматривать в качестве «нашего ответа» на крупные сочинения классика: на «Четыре квартета» или «Камень».
   «Жизнь и творчество» Элиота были системой последовательных шагов к сужению и кристаллизации своих убеждений. «В искусстве я классицист, в политике монархист, а в религии – католик» – таким оказался идеологический финал жизни английского американца: и у нас нет никаких оснований сомневаться в том, что Элиот, этот самый серьезный человек в поэзии ХХ века, не лукавил.
   Напротив, Оден всю жизнь проживал и изживал в себе разные формы идеологии. Его «жизнь и творчество» – это система непоследовательных шагов к расширению и распылению любых – кроме филологической – форм идеологии. Под занавес жизни утверждать про себя что-то определенное он не мог и не хотел, а если и утверждал, то с непременным подвохом. В конце концов убеждения нашего американского англичанина были выстроены так же, как и его поэзия: по принципу коллажа. В предисловии к сборнику эссе «Рука красильщика» Оден демонстративно описывает Рай, то есть публично заявляет систему ценностей, которая бы удовлетворяла его по эту сторону жизни. В этой замечательной утопии с английским климатом Оден исповедовал облегченный средиземноморский вариант католицизма (со множеством локальных святых в качестве отголоска пантеизма или реверанса в сторону свободы выбора), носил платье по парижской моде 30-х годов прошлого века, не читал газет и не слушал радио, ходил в оперу, наслаждался памятниками покойным самодержцам, говорил на смешанном языке с высокоразвитой системой склонений на основе английского и немецкого, перемещался только на гужевом транспорте и жил в доме, построенном в колониальном английском стиле XVIII века с оборудованной по последнему слову техники ванной и кухней.
   Согласимся, ничего подобного Элиот не мог себе позволить.
   Но – факт – когда-то именно Элиот научил Одена жонглировать стилями и цитатами. Именно Элиот первым ввел в поэзию прямое и скрытое цитирование и научил Одена и его современников строить поэтику «с чужого голоса», то есть на вторичном материале самого искусства. Именно Элиот показал, как поэт может философствовать, а философ излагать свои мысли поэтическим языком.
   Отсюда же – с языка – начиналось и фундаментальное расхождение Элиота и Одена. Элиот всегда говорил, что любые поэтические «сложности» – цветистый синтаксис, рваный ритм, перенос строки, использование устаревших слов или неологизмов – должны быть адекватными тому, о чем ты говоришь. «Литературность» и «манерность», по мнению Элиота, особенно хороши тогда, когда в них слышны отголоски естественной речи – как у Шекспира, например, или у того же Хопкинса. «Когда же автор из любви к усложненной структуре теряет способность выражаться просто, когда он настолько привязан к схеме, что начинает сложно выражать то, о чем на самом деле надо сказать просто, и этим сужает свою область выражения, процесс усложнения перестает быть здоровым, и писатель в конце концов теряет точку соприкосновения с живым языком». Цитата из эссе Элиота «Что такое классик?» (перевод Н. Бушмановой).
   И последнее. Написав поэму «Полые люди», Элиот – как ни странно – описал не себя, а тех, кто в поэзии шел за ним и наступал ему на пятки. Этими «полыми людьми» оказались соседи Одена по поколению и творчеству – и сам Оден: младшие современники Элиота. Им предстояло стать подопытным материалом, на котором отразились все идеологические «взрывы» XX века. Что им оставалось? Прийти к тому, что соль этой жизни – не идеология или религия, а максимально изощренный, богатый нюансами поэтический язык, с помощью которого можно спрятаться от идеологических кошмаров этого века, навязав этому веку свою диктатуру – лингвистическую.

66

67

68

   Гаэтано Доницетти написал 74 (!) оперы. В настоящее время в мире исполняют около десятка его оперных сочинений. Возможно, опера «Дон Паскуале» пришлась по вкусу Одену не только образом обманутого любовника и развлекательной буффонадой, но и социальным подтекстом. Теодор Адорно, например, видел в этой опере столкновение среднего класса – который представляют молодые любовники – с феодалами, которых олицетворяет поколение «стариков».

69

70

71

72

73

74

75

   Николсон, сэр Гарольд Джордж (1886–1968) – английский дипломат и литератор. В 1913-м Николсон женился на писательнице Виктории Сэквилл-Уэст (1892–1962), которая, между прочим, послужила прототипом Орландо в одноименном романе Вирджинии Вулф. Несмотря на гомосексуальные наклонности и Николсона, и его супруги, их брак, основанный на глубокой привязанности, прервался только со смертью Сэквилл-Уэст в 1962 году. Пруст познакомился с Николсоном в марте 1919-го. (М. Д.)

76

77

78

79

80

81

82

83

   Ключевое для Одена понятие, восходящее к правовой системе Древнего Рима. Вот его определение этого понятия в эссе «На американской сцене» из «Руки красильщика», где Оден говорит о принципиальной разнице европейского и американского общества: «Фундаментальная предпосылка европейского romanitas, светского или церковного, заключается в том, что добродетель стоит выше свободы, т. е. важно прежде всего, чтобы человек думал и действовал правильно. Предпочтительно, конечно, чтобы человек поступал правильно сознательно – руководствуясь свободным выбором собственной воли. Но если этого не происходит, человека принуждают: чаще всего – интеллектуальным давлением со стороны системы образования и культурных традиций, реже – физической силой, ибо свобода поступать вразрез с нормой является не правом, а исключением. Фундаментальная предпосылка того, на чем, выражаясь фигурально, стоит Америка, заключается в обратном: в том, что свобода здесь выше добродетели, т. е. свобода неотделима от права на исключение из правила. Сама по себе свобода выбора не плоха и не хороша, она – необходимое условие существования человека, без которого ни добродетель, ни зло не имеют никакого значения. Конечно, выбор добродетели предпочтителен, но лучше самому выбрать зло, нежели получить добродетель по чужому выбору».

84

   Читая все последующие пассажи Одена о французской культуре, следует помнить о его тотальной франкофобии и о том, что он всегда был ориентирован на северную культурную парадигму с ее героикой в духе исландских саг. Но неприязнь Одена ко всему французскому – это еще и неприязнь человека, который воспитан в системе социальной английской субординации, где все построено на владении манерами, на пресловутых английских manners. Поэтому культура, которая ориентирована на стиль, оставалась закрытой для Одена и не могла вызывать ничего, кроме раздражения. Манеры – это знаки, указывающие на содержание. Они должны соответствовать друг другу и отвечать друг за друга. В творчестве Одена манеры, знаки превращаются в художественные тропы – то есть в аллегории, столь им любимые. В то время как стиль – это бесконечное скольжение по поверхности, которое становится собственным содержанием. Поэтому с точки зрения культуры manners культура стиля – это прежде всего чудовищное несоответствие и – значит – ложь. А для культуры стиля считается нормальным, что Сартр ловил «на экзистенциализм» студенток, которых ему поставляла профессор Симона де Бовуар, цинично дефлорировал их в меблированных комнатах, а потом писал изысканные эссе о свободе и ответственности. Собственно, этот «подходец» и не переносил Оден, требовавший во всем – в плохом и хорошем – честности, то есть соответствия. Разница культур, естественно, зафиксирована и в языках. Вот исчерпывающее замечание самого Одена, записанное Робертом Крафтом на ужине у Стравинского 17 августа 1951 года: «Итальянский и английский – это языки, на которых говорят в Раю. Язык лягушатников – это язык Ада. Лягушатники были изгнаны из Рая за то, что раздражали Бога, обращаясь к нему cher maître».

85

   В марте 39-го года Оден опубликовал в журнале «Нэйшн» рецензию на книги о Вольтере, написанные современными авторами. Рецензия была проникнута пиететом по отношению к Вольтеру, которого Оден аттестовал как подлинного героя демократии и ставил в один ряд с Сократом и Джефферсоном. «У демократии есть три главных врага, – писал он. – Это мистический пессимизм меланхолика, который убежден в том, что у человека нет свободы воли, это мистический оптимизм романтика, который убежден в том, что человек обладает абсолютной свободой воли, и это мистическая уверенность перфекциониста в том, что человек или группа людей обладают монополией на познание добра и высшей правды. Для Вольтера олицетворением таких убеждений были соответственно Паскаль, Руссо и католическая церковь».

86

87

88

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →