Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Лаханофобия – сущ., боязнь овощей.

Еще   [X]

 0 

Карл Брюллов (Андреева Юлия)

Карл Павлович Брюллов родился 12 декабря по старому стилю в Санкт-Петербурге, в семье академика, резчика по дереву и гравера французского происхождения Павла Ивановича Брюлло. С десяти лет Карл занимался живописью в Академии художеств в Петербурге, был учеником известного мастера исторического полотна Андрея Ивановича Иванова. Блестящий студент, Брюллов получил золотую медаль по классу исторической живописи. К 1820 году относится его первая известная работа «Нарцисс», удостоенная в разные годы нескольких серебряных и золотых медалей Академии художеств. А свое главное творение – картину «Последний день Помпеи» – Карл писал более шести лет. Картина была заказана художнику известнейшим меценатом того времени Анатолием Николаевичем Демидовым и впоследствии подарена им императору Николаю Павловичу. Член Миланской и Пармской академий. Академии Святого Луки в Риме, профессор Петербургской и Флорентийской академий художеств, почетный вольный сообщник Парижской академии искусств, Карл Павлович Брюллов вошел в анналы отечественной и мировой культуры как яркий представитель исторической и портретной живописи.

Год издания: 2014

Цена: 89.9 руб.



С книгой «Карл Брюллов» также читают:

Предпросмотр книги «Карл Брюллов»

Карл Брюллов

   Карл Павлович Брюллов родился 12 декабря по старому стилю в Санкт-Петербурге, в семье академика, резчика по дереву и гравера французского происхождения Павла Ивановича Брюлло. С десяти лет Карл занимался живописью в Академии художеств в Петербурге, был учеником известного мастера исторического полотна Андрея Ивановича Иванова. Блестящий студент, Брюллов получил золотую медаль по классу исторической живописи. К 1820 году относится его первая известная работа «Нарцисс», удостоенная в разные годы нескольких серебряных и золотых медалей Академии художеств. А свое главное творение – картину «Последний день Помпеи» – Карл писал более шести лет. Картина была заказана художнику известнейшим меценатом того времени Анатолием Николаевичем Демидовым и впоследствии подарена им императору Николаю Павловичу. Член Миланской и Пармской академий. Академии Святого Луки в Риме, профессор Петербургской и Флорентийской академий художеств, почетный вольный сообщник Парижской академии искусств, Карл Павлович Брюллов вошел в анналы отечественной и мировой культуры как яркий представитель исторической и портретной живописи.


Юлия Андреева Карл Брюллов

   Долг всякого художника есть избирать сюжеты из отечественной истории.
Карл Брюллов

Часть первая
Эдельвейс

Глава 1

К.Брюллов
   – Все кончено. Скандал! Позор! Как я покажусь на улице? На меня ведь пальцем станут показывать как на злодея. Кто поверит в мою невинность? А это «волшебное создание» еще осмеливается требовать с меня пенсию… За что?!
   Я обнял его за плечи и почти что силой дотащил до кабинета. От Карла разило вином, так что поначалу я подумал, что Великий пьян.
   – Все плохо! Она… они… и главное, какая подлость!
   Я распахнул дверь и усадил Карла в удобное кресло, попросив, возникшего в дверях слугу, подать стакан воды.
   Впрочем, в тот день мне пришлось вливать в Карла Павловича не только воду. В ход пошли и Уленькины капли, и уже позже превосходный дядюшкин ром. Какое-то время Карл молча пил, то и дело пуская слезу и блуждая взглядом. Иногда его тяжелое дыхание обращалось в стон или всхлипывания, и тогда он клял кого-то грозя кулаком, и обещая отмстить. Я старался быть спокойнее, силясь по отдельным вздохам и оборванным фразам выяснить, что же повергло моего друга в столь плачевное состояние.
   А ведь все так славно начиналось, месяц как Карл сочетался браком с девушкой, в которую был страстно влюблен, в юную восемнадцатилетнюю пианистку, любимую и пожалуй самую талантливую и многообещающую ученицу Фредерика Шопена, такую невинную и нежную, что… как ни странно, она почти затмила саму память о божественной Юлии, хотя многие до сих пор говорят, будто страсть Карла с годами нисколько не уменьшилась и еще сведет его в могилу. Но… как знать?.. на венчании в лютеранской церкви святой Анны, что на Кирочной[1] Карл выглядел, мягко говоря, странно. Был бледен, подавлен и даже пожалуй смущен. Его же юная невеста Эмилия Федеровна показалась мне печальной, отстраненной… или, лучше сказать… имела сходство с ходящей в состоянии сна или гипнотического транса сомнамбулой. Впрочем, что касается девушки – ничего удивительного, невесте положено горевать на свадьбе, вспоминая жизнь в девичестве и невольно страшась перед неизвестностью грядущего, но что же происходило с Карлом?
   Народу в церкви было кот наплакал, что казалось странным уже потому, что все прекрасно помнят Брюлловские гуляния, званые обеды, катания, пикники… при этом Карл то и дело подгонял пастора поскорее закончить церемонию, словно был отозван бог знает по каким важным делам. Выходя из церкви, мы обменялись парой незначительных фраз с Тарасом Шевченко, который был в не меньшем недоумении нежели я.

   Из воспоминаний Тараса Шевченко.
   «Я в жизнь мою не видел, да и не увижу такой красавицы. Но в продолжение обряда Карл Павлович стоял глубоко задумавшись: он ни разу не взглянул на свою прекрасную невесту».

   В тот момент, признаюсь, я приписал подавленное состояние Карла какому-нибудь спешно доставленному из Италии посланию от его роковой музы, с которой художник давным-давно порвал, но все равно не переставал заглядываться на девушек хотя бы отдаленно напоминающих эту непостижимую красавицу.
   Наконец закончив плакать и сморкаться, и должно быть почувствовав себя в относительной безопасности, Карл позволил снять с себя плащ, после чего сбивчиво и весьма отрывисто начал свой рассказ:
   – Как тебе известно, мой дорогой друг, ни так давно я женился на Эмилии Тимм, дочери рижского бургомистра Федера Тимма – человека, имя которого я не могу произнести без понятного отвращения и содрогания. И который теперь смеет обвинять меня в злодействах, к коим я не причастен, ни делом, ни помышлением. Вы, должно быть, слышали, что господин Тимм и все его родственники теперь обвиняют меня в том, что я, якобы избивал ее, заставляя проделывать различные гнусности, к которым якобы привык, живя заграницей! И даже вырвал из ее ушей бриллиантовые сережки, выбросив затем Эмилию на улицу, пардон, в одной рубашке! Но, клянусь вам чем хотите! Своею жизнью, честью, искусством, талантом, сколько у меня его ни осталось. Никогда в жизни я не поднимал руки на женщину! Никогда! Натурщицы, служанки в тавернах и гостиницах, шлюхи дорогие и дешевые… я уже не говорю о знатных дамах, но никогда, ни при каких обстоятельствах я не забывал о приличиях, не позволял себе…
   И вот теперь, по высочайшему повелению, мне предписано явиться к его сиятельству графу Александру Христофоровичу Бенкендорфу, и на имя Священного синода и министра двора князя Петра Михайловича Волконского дать письменное разъяснение случившемуся! Рассказать, что же на самом деле произошло между мною и моей… с позволения сказать, женою! Отчего ее семья спешно забрали к себе это исчадие ада, и теперь возводит на меня возмутительную клевету, разрушая все, что я создал!

   Я тотчас вскочил с места и уверил Карла, что хоть и слышал что-то о размолвках в семье Брюлловых, не придал тому ни малейшего значения. После чего Карл продолжил.
   – Сейчас я расскажу вам все, как оно есть на самом деле и после этого вы, как человек военный, а значит, привыкший составлять рапорты, либо поможете мне сочинить сей документ, либо поедите во дворец вместе со мной, или, если и то и другое невозможно, дадите дружеский совет, как теперь быть? Как жить после подобного позора и бесчестия? Как писать «Взятие Божьей матери на небо»? заказанный между прочим высочайшим повелением для Казанского собора! Да и зачем?! Согласятся ли принять столь значительное произведение господа чиновники у человека без чести?!

   Я тотчас уверил Карла, что сделаю все, как он желает, так что он может смело рассчитывать если не на мой писательский талант, то на мое гостеприимство, и мое состояние, коими он может смело распоряжаться по своему усмотрению, кроме того, я обещал в случае крайней необходимости помочь ему во взаимоотношениях с судейскими, среди которой у меня имелись знакомства. После чего немного успокоившийся Карл начал свой рассказ:

   – Итак, я повстречал Эмилию в ту пору, когда уже не чаял отыскать себе спутницу жизни. Ее красота, искусство, чарующий голос… и самое главное, сама ее, как бы это сказать – противоположность известной вам даме, богине, которой я служу столько лет, и которой, несмотря ни на что, буду служить вечно. Юная и прекрасная Эмилия Федеровна была не похожа на властную львицу Юлию Павловну, и в то же время, в них было нечто родственное. Те же черные волосы, та же ослепительная грация, но только если Юлия Павловна делает все напоказ, даря свет и жизнь, как поступает солнце, нежная, кроткая Эмилия напоминала скорее свет луны, ландыш, нежнейший эдельвейс. Если Юлия сияла жаркой южной красотой своих итальянских предков, Эмилия – типичная северянка, строгая, рассудительная немка, блистала росой на свежем лепестке первоцвета.
   Я пленился, очаровался ее юностью, написал ее портрет у рояля, а уже потом сделал предложение. Не скажу, что папенька Эмилии Федеровны принял его с большой радостью, но, должно быть моя слава, и известность сыграли роковую роль, так что, в конце концов, он был вынужден согласиться отдать за меня дочь. Я был на седьмом небе от счастья, занялся обустройством дома, готовил пышную свадьбу, когда… а надо сказать, что во время подготовки к таинству венчания и свадьбе, я ни разу не оставался наедине со своей невестой. Возможно, это должно было показаться мне подозрительным… даже возмутительным… но, вы же знаете, сколько у меня было работы.
   И что же… буквально накануне венчания, когда я, повинуясь бог знает откуда взявшемуся порыву, заехал в дом к своей обожаемой суженой, она вдруг кинулась мне в ноги, и со слезами на глазах поведала ужасающую тайну, тяготившую над ней долгие годы. Увы, моя невеста не была девственницей. Но это еще не все. Ошибку юности я бы мог простить, поверив в то, что нас ожидает долгая, счастливейшая жизнь.
   Но… видя ее стыд и раскаяние, я потребовал немедленно открыть имя любовника. Нет, я не собирался вызывать его на дуэль, просто не хотел подозревать каждого. И… – Карл замолк, порывисто закрыв лицо руками, так что я было решил, что он снова плачет. – То, что сказала Эмилия, было настолько ужасно, что поначалу я отказался верить. Любовником, причем постоянным любовником Эмилии был ее родной отец. Человек, из рук которого у святого алтаря, я должен был получить свою будущую жену. Я не мог… не то что вызвать его на дуэль, пощечина, и та немедленно отразилась бы на репутации Эмилии, а, следовательно, ударило и по мне.
   Не зная, что делать, я хотел уже бежать куда глаза глядят, отменив венчание, но Эмилия зарыдала в голос, прося спасти ее от тирана, забрав в свой дом и оградив, таким образом, от дальнейшего поругания и насилия. Что я мог сделать? Признаться, мы мужчины никогда не считали чем-то зазорным иметь и дюжину возлюбленных, но это… как подумаю, мороз по кожи… – Его передернуло. – Разумеется, я мог отказаться, и был бы прав! Но Эмилия, что стало бы с ней?
   – В общем, вы приняли нелегкое решение и согласились на этот брак. Это благородно! – Я пожал его руку. – Полагаю, что именно желая выгородить себя, отец Эмилии Федеровны, теперь и обвиняет вас в жестоком отношении к его дочери? Поэтому он и забрал ее вновь к себе? И вы? Вы не пытаетесь, вернуть жену домой силой? Возможно, находясь в руках отца, она готова обвинять вас в любой гнусности, но вдали от него… – я посмотрел на Карла, лицо которого покраснело, на лбу вздулись темные вены.
   – Мы начали свою семейную жизнь, я уходил в Академию или на строительство церкви Петра и Павла, ее ставит мой брат Александр, но алтарный образ заказан мне. Однажды вернувшись в свой дом я застал там… – он развел руками звонко хлопнув себя по коленкам. – Эмилия сказала лишь часть правды, ее отец непросто был ее любовником, он и не переставал оставаться им даже после того, как Лотти сделалась моей законной супругой! Я застал их вместе, после чего они оставили мой дом, и теперь поносят меня на каждом углу, требуя, чтобы я выплачивал ей ежемесячное содержание. Эмилия демонстрирует следы жестоких побоев, ее отец требует расплаты!
   Но я…
   – Вы должны собратья и изложить все это на бумаге, как требуют от вас.
   – На бумаге?.. мне право проще не холсте… – он виновато улыбнулся. – Я даже письма-то писать не люблю… а вот читать очень, и даже ученикам своим вменяю в обязанность читать мне во время работы разные книги. Разные, совсем разные… меня многое занимает, не подумай, что только стишки, да романы… чтобы создать картину на исторический сюжет, необходимо знать самою историю, летописи, да не одну быть в курсе работ археологических экспедиций… м-да… меня и науки многие занимают, в частности, астрономия, археология, ботанику люблю послушать, по географии …. и вообще…
   К тому же… тут ведь нельзя просто пересказать историю нашего знакомства, мол, господин X познакомился с девицей Y, ерунда какая-то получается. А ерунды и не должно быть. Тут нужно с самого начала, поведать кто я такой, откуда родом, о семье упомянуть, об Академии, о моих наградах, наверное… – он смущенно улыбнулся. – Даже не знаю, с одной стороны получается, будто бы хвастаю, но с другой… не на дороге же я их нашел, пожалованы лично государем, Академией Художеств, да и отправиться заграницу на четыре года за счет Общества поощрения художников[2]… немалое дело. Правда пробыл я там не четыре, а все четырнадцать лет, за это время отца, мать и младших братьев утратил. Я четырнадцать, а брат восемь, если быть точным. Но это ведь тоже важно. Как считаете? Это ведь тоже меня характеризует?

   Я тотчас согласился с доводами Брюллова, предложив занести награды в отдельный список, дабы затем можно было специально заглянуть и убедиться, какого заслуженного человека предстоит судить. Тут же я вооружился письменными принадлежностями и устроившись за столом, попросил Карла рассказать о себе, все что тот считает нужным, но с тем, что я буду задавать вопросы, на которые он должен будет по мере возможности отвечать четко и правдиво.
   – Итак, с чего же начнем? – спросил я, едва Карл развернул свое кресло, таким образом, чтобы мне не пришлось всякий раз к нему оборачиваться. – Как я понимаю, вы получили медаль при окончании Академии?
   – Именно так. – Брюллов просиял. – Но перед этим моего «Нарцисса» удостоили золотой медалью первого достоинства. Можете проверить, там так и написано: «Карл Брюлло…». Не Брюллов, а Брюлло, тогда так величали. В академическое собрание картину правда не взяли, но назначили к свободной продаже. Мой учитель Андрей Иванович Иванов, мне потом через много лет рассказывали, приобрел сей холст через подставное лицо. Учитель – картину ученика!
   А до этого «Великодушие государя» отмечалось, и после «Явление Аврааму у дуба маврийского трех ангелов» – но это уже выпускная программа. – Он поднял указательный палец. Сам его сиятельство князь Голицин обер-прокурор священного синода, министр, Алексей Николаевич Оленин награды вручали. Какие люди!!!
   Медали, заслуженные во время обучения, выдавали все в один день, в выпускной. «1821 года сентября 16-го дня… при играни на трубах и литаврах»… представь себе – пригоршню медалей! Вот отец-то радовался! Выпивши изрядно речи произносил, только что не плясал от счастья. Сестер расцеловал… младших братьев на руках носил щекоча и подбрасывая к потолку, вот только меня не обласкал даже за золото честно добытое, впрочем, я давно к тому привыкший. Отец меня всего раз-то за всю мою жизнь должно быть и поцеловал, когда я с Александром за границу на четыре года собирались. В тот день я отца и мать в последний раз и видел.
   – Ваш отец был строгим как все немцы? Или, простите, он все-таки был французом? Брюлло?..
   – Брюлло или Брыло… как уж новой родине угодно, – Карл поморщился. – На самом деле, последние две буквы «въ» были официально пожалованы как раз перед отъездом, причем нам обоим, чтобы заграницу ехали не невесть чьи Брюлло, и уж понятно, что не Брыло, а вполне себе русские художники Александр и Карл Брюлловы.
   На самом деле Брюлло были французами, гугеноты, которые после отмены Нантского эдикта[3] сорвались с насиженных мест и с кой-каким скарбом отправились куда глаза глядят, лишь бы выжить. Так странствовали они, пока не удалось осесть в Люнебурге на севере Германии, при гипсовом заводе которого можно было устроиться художниками. Единственное, что они более-менее умели и к чему стремились. Свыше восьмидесяти лет семья проживала в Германии. Умирали старые Брюлло, нарождались новые… художественное ремесло передавалось от отца к сыну, пока в 1773 году мой прадед Георг Брюлло не получил приглашение приехать работать в Петербург, на только что отстроенный фарфоровый завод скульптором или как тогда говорили – лепщиком. Сначала сам, а потом и сына своего Иоганна (Ивана Георгиевича) лепщиком поставил. А уж Павел Иванович – отец мой на все руки мастер удался – скульптор, резчик, трудно отыскать, чего он не умел.
   Ты уж брат так и напиши, что семья у нас хорошая, и все дети к делу с малолетства приставлены, потому как еще до Академии обучались дома. Сам посуди, Федор – сводный мой брат, сын отца от первого брака как и папенька решительно все умеет, черт, какое задание не дай, какой заказ ему не всучи, блоху подкует. Александр – зодчий, каких мало, художник-аквалерист… спокойный рассудительный, отец всегда говорил, из Александра человек выйдет. Юлия сестренка замуж за Петра Соколова вышла – акварелиста-портретиста. Причем не бедного художника, модного портретиста. Это же понимать надо! Ванька! Из Ваньки почище моего художник бы получился! Не лихоманка, и меня и Александра за милую душу обскакал бы. На все воля божья. Да, что я говорю, ты и сам знаешь. Мария… вот она артельщика нам в семью не привела, что поделаешь, но не всем же кистью махать? Сенатский чиновник Теряев – вполне надежный, благопристойный человек и отличный муж. Все при семьях, при детях, да.
   Про мать еще запиши – дочь придворного садовника Карла Шредера. В честь деда меня и назвали. Что еще? Впрочем, ты, брат, пожалуй вычеркни, что я о французах и немцах говорил, укажи только, что отец всегда записывал нас не иначе как «российские подданные». Этого довольно. Вероисповедание евангелическо-лютеранское. Так во всех бумагах значится, и про то, что «Брюлловъ» я по высочайшему повелению, наверное, тоже не плохо бы ввернуть, потому как это же честь какая!

Глава 2

К. Брюллов из прошения на развод
   Желая выполнить просьбу Карла как это только возможно лучше, я решил, что пожалуй буду записывать за ним, с тем, чтобы углубиться, так сказать, в предмет. Дабы в дальнейшем можно было использовать вышесказанное для составления объяснительной. Но не так, как это делал мой эмоциональный друг, выплескивая на меня свое горе, а размеренно и осмысленно, чтобы всякий кто прочтет сей документ, понял, какая чистая, трепетная душа может единым росчерком пера быть низвергнута в адовы бездны или выведена на свет божий подобно тени бедной Эвридики из царства мрачного Аида.

   – Я родился двенадцатого декабря 1799 года в семье наставника класса резного на дереве мастерства и академика Павла Ивановича Брюлло. – продолжил Карл, когда мы пообедали и вновь устроились в кабинете. – Впрочем, ты хотел, чтобы я рассказал об отце? Право же даже не знаю, что и писать о нем. С одной стороны, я обязан ему уже тем, что творю, с другой… Конечно, его методика преподавания дома была правильной, это подтверждается уже и тем, что мы – его сыновья сделались художниками и снискали славу, но… говоря о нашей семейной мастерской, теперь, спустя столько лет, я не могу отделаться от мысли, что пусть и разумной и правильной была его метода, но не единственно верной! И по чести, даже если бы он не ставил мне руку, если бы не требовал, чтобы я рисовал и рисовал человечков и лошадок, неужели я сумел бы избрать иную стезю для применения талантов своих, нежели сделаться художником? В семье, где всегда пахло краской, клеем, струганным деревом или глиной, где каждый что-то делал, мастерил? Скорее я бы еще больше стремился к свету, если бы меня туда не гнали пинками, или… или спился. Вполне кстати предсказуемый финал, для такого ненадежного человека как я… – он развел руками, – вот и получается брат Петр, что отец кругом прав, а я неблагодарная свинья, да и только, в чем теперь же сам по чести и признаюсь.
   Впрочем, что говорить о моем ученичестве, когда я не учился, а скорее развлекался? После многочасовых домашних занятий, уроки в Академии давались мне с эфирной легкостью, я не корпел, не грыз гранит науки, а веселился и танцевал! Я почти не глядя делал беглый рисунок, а соученики и старшекурсники выли от восторга, качая меня на руках и угощая кренделями и сайками. За сласти я правил работы выпускников, а мои рисунки отбирались в образцы. Так что, попробуй теперь отдели, что во мне от палки отца, а что от моего собственного гения и счастливой судьбы?
   Отец – однажды он залепил мне такую затрещину, что я оглох на одно ухо. Вот, что такое мой отец! И при этом, он был отличнейшим семьянином, человеком который никогда не сидел сложа руки: если не лепил, то вырезал по дереву, не вырезал, так рисовал по тканям… в доме в любое время кроме ночных часов отведенных для сна все были заняты работой. Императорский указ строжайше запрещал ремесленным мастерам задерживать выполнение заказов к сроку. Отец ни разу не нарушил указа, так что от клиентов не было отбоя. И при этом всегда находил время посмотреть задания данные нам – детям, у всех, даже у самых маленьких… волевой, непостижимый человек…
   Впрочем, это я не верно тебе сказал, что родился в доме академика, потому как незадолго до моего рождения он лишился места и поступил на службу в «Экспедицию при правлении Кронштадского порта» мастером по кораблестроительной части, но в основном занимался оформлением корабельных помещений.
   До пяти лет я не ходил и вообще производил довольно-таки плачевное впечатление. Маленький, рыхлый, скучный. Летом в погожие дни кто-нибудь из домашних выносил меня во двор, сажал попой на кучу привезенного отцом песка, где я и торчал до обеда, а потом и после обеда, покуда светило солнышко. У меня не было ни друзей ни нянек, и только собака, приходила иногда полежать рядом. Чтобы я как-то развлекался, отец вырезал из дерева формочки, раскрасив их яркими красками, но я не любил печь пирожки из песка, больше увлекаясь рисованием. Иногда за целый день, ко мне так никто ни разу и не подходил, все были заняты своими делами, а я… печальное время детство, ни за что не хотел бы вернуться туда.
   В одиннадцать лет я поступил в Академию Художеств[4], как мне и было предначертано свыше на казенный счет. – Карл закрывает на несколько мгновений глаза, застывая в мечтательной позе, затем один его глаз озорно открывается, подмигивая мне. – А куда бы я еще подался горемычный, отец академик, брат Федор академию закончил, я всегда знал, что подросту и стану учиться в Академии, это было предсказуемо, и от того не несло в себе праздника.
   Пять утра подъем – коридоры Академии оглашаются пронзительным колокольчиком служителя, мы вскакиваем, и подобные стаду диких буйволов несемся к умывальнику. Отставить подушечные бои, одеться, причесаться, хоть пятерней да уложить патлы, и в шесть ровно извольте встать на молитву. Тут только понимаешь, что не выспался и замерз. Вообще, холод донимал меня с самого детства, должно быть поэтому я и полюбил знойную Италию, но да сейчас не об этом. Стоять в церкви долго, не отошедшие от сна ноги гудят. Стоишь бывало, и вроде как знаешь, о чем бога просить, а слова не идут в пустую голову, или еще лучше, вдруг разворчится живот, и все время думаешь о завтраке. И кажется он тебе вдруг таким вкусным, словно не кусок хлеба с кружкой шалфея вместо чая получаешь, а в лавке у булочника или кондитера плюшками да пирожными угощаешься.
   С семи до девяти научные классы, два часа рисование для всех, потом ужин и в десять спать. Никаких привилегий, болен – скучай в лазарете, здоров – занимайся как остальные. Будь ты новичок или выпускник – для всех одни и те же правила.
   Я поступил в Академию Художеств, во время президентства графа Александра Сергеевича Строганова, но уже через год на торжествах по случаю освещения Казанского собора, он простудился и умер. Если какая смерть и бывает к сроку, то эта оказалась совершенно некстати. Мало того, что сам покойник был меценат и собиратель, что как царедворец знал многих и мог защищать Академию. Как птица оберегал он свое гнездо с драгоценными птенцами, но тут еще началась война, и Александру I было не до художеств. Так что Академия осталась на целых шесть лет всеми оставленной сиротой. Так что лишь в 1817-ом Алексей Николаевич Оленин принял бразды правления в этом нищем и убогом царстве, на котором к тому времени было долгов, что блох и болезней на бесприютной собаке.
   Оленин принимал Академию с семнадцатью рублями двадцати шестью копейками в кассе и огромным долгом в триста тысяч рублей! Мало того, спальни были непригодны для жилья, а классы почти не отапливались и выглядели весьма убого. Программы обучения устарели, и им практически не следовали, так что… вспоминая некоторых наших с позволения сказать учителей, невольно приходит на ум образ Вралёва из комедии Фонвизина «Недоросль», бывший кучер выдававший себя за ученого. Все представления о жизни которого было почерпано из наблюдений сделанных им с высоты извозчичьего места. Да уж, воистину, многие учителя преподавали так, словно продолжали восседать на козлах.
   Оленин распустил учащихся в четырехмесячный отпуск и за это время занялся ремонтом здания и переделкой учебной программы. А форму?.. знаешь ли ты, кто придумал новую форму для учащихся? – Карл залился веселым смехом. – Твой покорный слуга и придумал! – он шутовски раскланялся, – я измыслил, а Оленин – чудесник в три дня задуманное воплотил! Синие суконные штаны и куртки для младших, и синие же фраки, короткие панталоны, белые чулки и башмаки с пряжками для старших. Впрочем, к чему художнику что-то иное? Все равно изгваздается. А пряжки, что же, как раз вышел указ о разрешении ношения пряжек, молодежь желала перемен, вот я и… – он хихикает.

   – Мы в Академии с тобой виделись? – Карл прищуривается, голова склоняется при этом к плечу, – Кюхельбекер помню, частенько захаживал, можно сказать – жил в классах, ученика своего Мишу Глинку приводил на рисунки полюбоваться, а вот… когда же мы с тобой-то сдружились?.. Ах, ладно.
   Отец говорил, что на строительство Академии было собрано пятьсот человек одних только каменщиков, государь давал пятнадцать лет на строительство, а денег… как у нас завсегда на Руси случается не было. Поначалу вроде как взялись рьяно, а после… с каждым годом средств выдавали все меньше и меньше, в результате рабочих пришлось отправить на другие объекты, из-за чего строительство непростительно затянулось – одни только каменные ступени рубили целых семь лет. В общем, со дня торжественной закладки здания прошло без малого 25 лет, но дом все еще оставался недоделанным. Но тянуть и дальше было смерти подобно, еще немного и оно начало бы разрушаться. Так что, высочайшим повелением было решено считать недостроенное готовым и пригодным для обучения юношества.
   Кстати, дубовые двери навесили только в первый год правления Оленина, до него руки не доходили сделать по проекту, так что вместо дубовых дверей были поставлены решетчатые ворота – проклятие дворников, которые всю зиму сгребали сугробы, надуваемые с Невы прямо на круглый двор. Решетки не могли остановить снежного и ветряного нашествия, в Академии стоял жуткий холод, а снег еженедельно вывозился мужичьими возами. Помню обледенелые колонны вестибюля и воющий точно призрак, гуляющий по бесконечным коридорам Академии, ветер. В классах учителя опасались держать распахнутыми двери или упаси боже окна, так как сквозняки несли болезни, от вентиляционной трубы веяло лютым холодом. Поэтому в классах и спальнях было невероятно душно и воняло с отхожих, или как было принято говорить «нужных мест».

Глава 3

   Я снова на своем боевом посту за письменным столом с пером в руках.
   – Во все времена художники и скульпторы одевались в просторные кофты, подбирая волосы под берет, ермолку или повязку. Свобода в движениях и сила, чтобы долгие часы удерживать палитру и проводить четкие, единственно возможные линии, наносить верные мазки. Слабые руки тренируют длительным удерживанием тяжести, но невозможно писать, будучи закутанным в шубу и платки точно уличная торговка пирожками!
   Нет, решительно нет! После работы я могу облачиться в партикулярный сюртучок или гаррик[5], могу надеть фрак, мундир или… а черт… но когда я пишу, ничто, ты понимаешь, ничто не должно давить на меня и мешать. Я просто не имею права отвлекаться от работы, думать о постороннем! Впрочем, чего это я раздухорился? – Карл виновато улыбнулся. – Должно быть, вспомнил ту форму, ребята были за нее мне признательны, особенно те, кто не имел лишней одежды вроде Федьки Иордана, представляешь, изгваздать единственный сюртук?… помню в Италии, бог весть в каком заплеванном городишке, я как-то проснулся совершенно без средств, да еще и запертым в жутком клоповнике отчего-то носящем гордое имя – «гостиница». Я был голоден, зол, у меня было похмелье, а хозяин все твердил, что не выпустит меня без оплаты, даже если я испущу дух на его прогнивших кроватях. С неделю я переругивался с ним через окно, требуя, чтобы он принес мне поесть. Конечно, я мог выпрыгнуть во двор и только бы меня и видели, но чертов разбойник воспользовался моим состоянием и пока я дрых забрал все ценные вещи.
   Дурацкая в общем история, если бы не ее финал. В начале рядом со мной была некая черноволосая красавица, но затем… а впрочем, химеры обычно покидали меня одновременно с деньгами. Потом я сидел голодный и злой, не зная, как подать весточку брату в Рим, как выбраться на волю? Живот подводило от голода, голова кружилась, горло саднило от бесполезных криков, когда дверь в мою темницу неожиданно открылась, и я обрел свободу!
   Поначалу я не понимал, что произошло, и по наивности предположил, будто бы хозяин вдруг изменил решение, но мог ли это сделать человек без сердца? Через некоторое время я все же навел справки и выяснил, что заплатил за меня совершенно незнакомый мне тогда русский путешественник в чине полковника. Ну? Догадался? Александр Николаевич Львов. Седьмая вода на киселе нашему Оленину, и давний знакомец моего отца и старших братьев Федора и Александра!
   Впрочем, это я что-то далековато забрался. Не знаю, теперь как и развернуться, может ты чего спросишь для затравки, а дальше я уже сам бы разогнался. Как говаривала моя матушка, «Карл не друг писания». Так это она в самую точку. Не писать я, говорить пиром обожаю. Не то что брат Александр – вот кто горазд словесные картины живописать, и про пожар базилики святого Павла, и о похоронах папы Пия VII и о чем изволите, и главное все так складно, точно не письмо, а книгу или статью в журнале научную читаешь. Сестра Маша первенца Сашкой назвала, в дядину честь, а я что… не горазд я в письмах виды то описывать. И хоть Италия мне домом вторым показалась, а ведь скучал я по ним всем, сижу бывало один одинешенек, и гулять по жаре не тянет, и делать особенно нечего, хоть волком вой. Одна радость, когда во двор детишки соседские поиграть прибегут. Все времена вспоминал, как маленькие Павел и Ванька точно котята резвились да мутузили друг дружку. Вот думаю, хоть бы еще разик полюбоваться на их забавы, да послушать, как они шумят, да работать мешают старшим, дьяволята. Казалось бы – такая радость! И Кикину писал, точно говорил с ним, просто, по душам. Вот также как теперь с тобой. За бокальчиком молодого вина сладкого, точно поцелуй прекрасной незнакомки, или кислого, что бодрит словно поток горной реки… говорить с ними хотел все время, от того, про себя постоянно говорил, спорил, даже обижался ненадолго. Надолго-то я дуться не умею, отходчив.
   Но, может, про письма и не надо, впустую это. Может лучше ты объяснишь, что я и в правду не мог поднять руки на любимую женщину, тем более всякие гнусности… про нас художников, каких только притч не слагают, и многие, надо отдать должное, верны. Но, только юность и пылкость в карман не запрячешь, а коли запрячешь, то не они это и были. А итальянки – у-у-у, эти чертовки слабину нашего брата нутром чуют, своего не упустят. Потому как давно известно, коли приехали художники из России, то при деньгах, и все-то им интересно, все в новинку, и как виноград зреет, солнцем наливается, и как волынщики от дома к дому ходят, у изображений девы Марии останавливаются, играют, как стада идут по улицам, как поют, как танцуют на вакханалиях.
   Приехал русский пенсионер – подай ему сыра и вина, горячую красотку, самую черную, самую веселую, не нарисует, так амур закрутит. Дело-то молодое. Все итальянки лукавы, неверны и безбожно прекрасны. Чуть зазеваешься – червонцы тю-тю, а ее уж и след простыл.
   Кипренский Орест Адамович убил как-то итальянку. Про то все знают, но судебного разбирательства не последовало, потому как он сразу же отбыл в Петербург. Не один поехал, с кем? покамест умолчу, и не записывай этого бога ради, это же я так по дружбе. Уехал Кипренский и правильно сделал.
   Сам я лично покойницу не видел, но народ говорит, а народ зря говорить не будет. Пил он сильно, должно быть под этим делом и…
   Брат Федор писал к нам с Александром, будто в столице Кипренского приняли холодно. Сразу же устроили выставку в Эрмитаже, но то ли ожидали от него большего, то ли… в общем Федор сообщает, что теперь над Кипренским принято подшучивать, и за его спиной распространять побасенки, так что даже Оленин, Крылов и Гнедич от него отошли, и забавой всеобщей этой совершенно не гнушаются. А те, кто прежде с ним знался и был накоротке, нынче отказали в общении за его нескромность. И Кикин меня еще предостерегал, чтобы со мной чего-нибудь подобного по природной горячности моей не произошло.
   Так что совсем бы пропал Орест Адамович, если бы Шереметьев его у себя не пригрел[6], да после Дельвиг из альманаха «Северные цветы» в гости не заявился, и не предложил ему Пушкина писать. Александр Сергеевич как раз возвратился из семилетней ссылки, и был душевно рад знакомству.
   Так что, получается, что после убийства Кипренский поспешил в Петербург, где портрет Пушнина намалевал, и сделал сие более чем хорошо и достойно всяческих похвал! «Себя, как в зеркале, я вижу»… м-да… И теперь уже все с восторгом смотрят на портрет поэта, и давно позабыли про итальянку.

   Моя картина «Итальянское утро» шла из Италии в Петербург два долгих года и была хорошо принята, отправлена на выставку и затем подарена от имени Общества поощрения художников государю, а уж тот в свою очередь переподарил ее императрице. Мне же в качестве вознаграждения был пожалован бриллиантовый перстень, и пожелание государыни, непременно иметь еще одну в том же роде ей под пару. «Журнал изящных искусств» по поводу «Итальянского утра» писал: «Желаю от всей души г. Брюллову, чтобы ПОЛДЕНЬ его искусства был достоин своего прекрасного УТРА»!

   Карл замолчал и я воспользовавшись паузой задал интересующий меня вопрос.
   – Ты говорил о президенте Академии Оленине, но промолчал об учителях, в то время как известные, знаменитые имена учителей, добавляют доверия к особе учеников? Впрочем? – Мне вдруг сделалось стыдно – Карл гений и сам по себе, гений без всяких академий, семейных традиций, без учителей и школ. Более того, он всегда принадлежал к тем редким вольнодумцам, которые не пытались повторить античный идеал, а искали в живописи нечто новое, свое, то, что требовал их беспокойный норов. Но, вопреки ожиданию, Карл нисколько не обиделся и тут же поспешил сообщить мне, что его первыми учителями в Академии были художники: знаменитый Алексей Егорович Егоров и Андрей Иванович Иванов, иконы которого, составили убранство таких церквей Петербурга, как Казанский и Преображенский соборы, а также есть в Конюшенной церкви, в церкви Почтамта и Михайловского замка.
   Впрочем, перечитывая собранный материал, я понял, что был невнимателен к Карлу с самого начала, особенно, когда он рассказывал о том, как его наставник Андрей Иванович Иванов, купил через знакомого удостоенную медалью картину Карла «Нарцисс».
   – Перед поездкой я еще лелеял мечту жениться на дочери Андрея Ивановича Марье Андреевне, и просил ее руки, но… увы… Многим позже мне передавали, будто дочка моего профессора в салоне N будто бы говорила, о том, что уже тогда почувствовала любящим сердцем, что коли согласится и свяжет меня узами Гименея, после горько пожалеет об этом, ибо сделавшись семейным человеком, я буду больше думать о хлебе насущном, и ни за что уже не создам всего того, что милостью божьей создал. Будто бы было ей явлено во время гадания, вся жизнь моя без нее и также отдельно с ней, все в преярчайших подробностях. Долго плакала, перебирала «за» и «против», пытаясь саму себя или богиню судьбы обмануть, в цене сговориться, сторговаться. Ночь прошла в бесполезных торгах, и к утру, наплакавшись вволю, дала она мне отворот поворот, дабы сослужил я службу отечеству, летал на крыльях своего гения, без вериг и оков, но свободный и счастливый.
   Не знаю, можно ли сему верить? Но в Рим я уезжал впервые испытав горечь отказа, в твердом намерение превзойти всех, дабы вероломной Марье Андреевне было бы впоследствии обидно, что потеряла такого человека.
   Ой, опять сбился, о чем это я право начал? Об учителях, кстати, к Иванову-то я к первому с визитом заявился. Из Италии я через Малороссию возвращался, затем Москва, там еще пожил малость, а потом сразу же к любимому наставнику. С Егоровым уже в Академии встретились, а к Андрею Ивановичу в первую очередь, к слову, мне же с ним еще о сыне его потолковать нужно было. Сын-то… Андрея Ивановича художник каких мало, и хоть и разбросала нас судьба и в последний год не общались мы с ним вовсе, а все же, как вспомню его «Явление воскресшего Христа Марии Магдалине»… да…
   Теперь Егоров. – Карл затих на мгновение, прислушиваясь к голосам и смеху на лестнице, должно быть дети возвращались с прогулки, – Алексей Егорович азиатского происхождения, сирота роду племени не знавший. Впрочем, уже сама его внешность была необычна для русского человека. Детство Алексей Егоров провел в Воспитательном доме, сохранив в памяти единственное яркое воспоминание ранних своих лет – шелковый халат, расшитые стеклярусом сапоги, да кибитка. О чем он рассказывал неоднократно, так как других воспоминаний детства у него не водилось. Впрочем, что говорить, когда он даже имени своего настоящего не ведал, был крещен в православную веру и записан Алексеем.
   Прилежно учился в Академии Художеств у художника Ивана Акимовича Акимова, причем туда его взяли сущим младенцем, небывалый случай – всего шести лет отроду, но Егоров быстро приобрел славу лучшего рисовальщика, упроченную медалями и по окончанию был определен преподавателем туда же. Через три года получил звание академика, и еще через три был отправлен в Рим, где сделался страстным поклонником и самым преданным учеником великого Камуччини. Впрочем, и сам Егоров вскорости снискал звание великого русского рисовальщика, получая за свои листы столько золота, сколько можно было уложить на них. Можно было остаться в солнечной Италии, но художника влекла ставшая родной ему Академия. Поэтому он не задержался в Риме, и вернувшись в Петербург очень быстро снискал новых славы и почестей. Сам император Александр велел прибавлять к его имени титул «Знаменитый», впрочем, последнее скорее смущало нежели радовало скромного мастера.
   Его ученик Андрей Иванов имел судьбу многим сходную с судьбой своего знаменитого учителя. Тоже сирота, подкидыш, детство которого прошло в московском Воспитательном доме, позже поступил в Академию Художеств в Петербурге. Называл своими учителями и духовными родителями Угрюмова, Егорова и Шебуева. По окончании обучения в 1792 году получил Большую золотую медаль за картину «Ной по выходе из ковчега приносит жертву богу», а также аттестат 1-й степени на звание классного художника. Был оставлен пенсионером при Академии для «вящего в художествах познания». Преподавал и с 1800 – получил звание «назначенного», и еще через три года – звание академика за картины «Адам и Ева с детьми под деревом после изгнания из рая» и «Христос в пустыне». Много копировал старых итальянских мастеров XVII века Доменикино, Карраччи, Гвидо Рени, но самое главное, как мне кажется, его тяга к отечественной истории, желание воспевать героев отчизны. – Карл поднялся и прошелся по комнате. – Помню, много говорили о его картине «Подвиг молодого киевлянина при осаде Киева печенегами в 968 году». Следование классической школе, идеальная правильность линий, сейчас бы его назвали пожалуй устаревшим. Но зато сам сюжет! Впервые ее выставили для всеобщего обозрения в 1810 году и помню что в то время она потрясала смелостью и новизной сюжета. Летописец Нестор писал о подвиге безымянного юноши, который выбрался из осажденного Киева, прыгнул в воду, переплыл Днепр и позвал на помощь.
   Андрей Иванович посещал заседания Вольного общества любителей словесности, наук и художеств, после которого неизменно красноречиво и пламенно наставлял своих учеников силой искусства пробуждать добрые чувства в сердцах сограждан. При этом он бурно жестикулировал, краснея лицом и иногда начиная заметно задыхаться. Речи густо перемежались стихами:
Друзья! гоняться за мечтою,
За тенью призраков пустых,
За честью – ложной суетою —
Есть участь лишь невежд одних!
Блистать богатством, орденами,
В архивах предков вырывать,
Гордиться титлами, чинами,
В сатрапских негах утопать —
Пускай они одни стремятся,
Мня счастье в том свое найтить,
Пускай вкруг их льстецы толпятся
И слух их тщатся обольстить[7].

   – Не помню, как там дальше… но, в общем, настроения были именно такие. Через два года 12 июня 1812 в ночь войска Наполеона с песнями и прибаутками переправились через Неман, триста всадников в сопровождении полковых музыкантов. Французы шли словно на грандиозный праздник, на короткую и победную войну. – Просчитались.
   Патриатически настроенный свет начал демонстративно отказываться от знаменитых на весь мир французский соусов и вин, предпочитая русскую кухню. Стремительно менялась мода… молодые люди зачастили на балы с оружием, показывая тем самым, что не расположены танцевать и развлекаться, в то время, когда над страной нависла беда. Теребенев забыв про свое призвание скульптора принялся малевать так называемые народные картинки из окружающей жизни, которые выставлялись в окне магазина, куда поглазеть на новинки неизменно являлись толпы любопытных. Мы – мальчишки обязательно прибегали к заветной витрине, поглазеть не выставят ли новенькое, и запомнив до деталей, пытались перерисовать позже по памяти. У кого были мелкие деньги, тут же выкупали копии себе на память.
   Наполеон плясал, поощряемый кнутом русского крестьянина, гордая тройка выбрасывала захватчиков из саней, не желающий носить клейма крестьянин – к ужасу французов отрубал собственную руку.
   Картинки можно было приобрести черно-белые и уже раскрашенные, последние стоили, понятное дело, дороже, так что многие учащиеся тут же нашли для себя заработок, разукрашивая Теребеневские картинки.
   Учителя и воспитанники Академии должны были отправиться в тыл, но в результате туда поехали только заколоченные ящики с гипсовыми слепками и картинами. Впрочем и те, добрались лишь до реки Свири, где зазимовали, а весной, когда сошел лед, благополучно вернулись обратно.
   Денис Васильевич Давыдов блестящий, потомственный офицер, чуть было не пропустил первую войну с Наполеоном. Так как его гусарский полк должен был оставаться в резерве. Его брат Евдоким, оставив службу, поступил в кавалергарды и снискал славу под Аустерлицем, где был тяжело ранен (пять сабельных, одна пулевая и одна штыковая раны) и попал в плен. Все европейские газеты писали о русском пленном, навестить которого явился сам Наполеон!
   Денис Васильевич же, хоть и не уступал брату в храбрости и желании послужить отечеству, был вынужден бездействовать. Согласно легенде в ноябре 1806 года ночью Давыдов пробрался к фельдмаршалу Михаилу Федоровичу Каменскому, назначенному в это время главнокомандующим русской армии где упрашивал его, отправить полк Давыдова на фронт, или даже послать туда одного только Дениса Васильевича. Должно быть, запал ночного визитера был настолько велик, что к утру главнокомандующий спятил. Повязав голову бабьим платком и накинув на плечи заячий тулуп, он вышел к войску со словами: «Братцы, спасайтесь кто как может…».
   Позже Денис Васильевич много раз бился с французами, мечтая об одном, встретить Наполеона. Это произошло в Тильзите, во время заключения мира между французским и русским императорами.
   По мнению самого Дениса Васильевича, любивший его Багратион специально сказался больным, приказав Давыдову быть вместо него.
   Отец видел Давыдова, когда тот приезжал в Академию, с первой войны привез орден Святого Владимира IV степени, бурку от Багратиона и трофейную лошадь. А также был награжден орденами и золотой саблей. Давыдов был подлинным красавцем, эдаким любимцем Марса, но, отчего-то отцу он запомнился своей веселостью и неподдельной простотой. Например, когда его спросили, каким предстал перед ним Наполеон в их встречу в Тильзите, Денис Васильевич ответил: «маленьким». И не без гордости добавил: «гораздо ниже меня». И еще по его словам, в ту памятную встречу, они сразились в гляделки. То есть таращились друг на друга, пока Наполеон первым не отвел глаз.
   Кипренский дивно изобразил лейб-гусарского полковника Давыдова, впрочем, ему всегда удавались портреты сильных личностей.
   – Хватит про Давыдова, причем здесь Давыдов?! – Наконец не выдержал я.
   – А и в правду, при чем? – Карл беспомощно улыбнулся, разведя руками. – В памяти всплывают фигуры, хочется спрятаться, защититься, что ли… черт. – Ты уж прости меня Петечка, Петр Карлович, я ведь теперь пред тобою, все равно что в церкви на исповеди. Как на духу все готов рассказать, но вот только, что нужно, а что и лишнее? Скажи, брат, а дома ли несравненная Уленька? Что-то давно я ее не видел?
   – Дома, куда ей деваться, чай попросим, и придет.

   Запись в альбоме Клодт фон Юргенсбург, баронессы Иулиании, сделанная Карлом Брюлловым:
   «Нет, так жить больше нельзя! Есть только один дом в Петербурге, в котором я отдыхаю средь блаженства и мира. Это ваш дом, где царит прекрасная Уленька… Ах, как же я завидую тебе, Петруша!»


   – И то отрада, а я грешным делом уже подумал, не прихворнула ли, не дай бог. Так о чем еще рассказывать? Или, может, довольно? Как полагаешь, о чем будут спрашивать?
   – Расскажи про Аделаиду. – Я отложил перо, разворачиваясь лицом к вдруг притихшему, и как будто бы даже уменьшившемуся в размерах, Карлу. – Если конечно это можно? Тоже ведь спросить могут, надобно заранее быть готовым.
   – Ну да, ну да. Ты ведь у нас человек военный, ты должен стратегию и тактику противника учитывать, а тесть мой непременно вспомнит про Аделаиду Демулен. Только тут уж и я отпираться ведь не стану. Что было – то было. В общем, сия француженка досталась мне, как бы это лучше выразиться, по наследству от русского пенсионера, художника и большой умницы Сильвестра Щедрина, прославившегося своими итальянскими пейзажами. Собственно он, до последнего работал таскался по жаре, пока черная желчь с кровью не пошла у него горлом. Все боялся остановиться, по русской привычке, погоду упустить, только погода в Италии совсем иное, нежели в Петербурге или скажем в Москве, почти всегда солнечно и прекрасно. Всякий день удобен для желающих выехать на пленер. Каждый день, даже после обильных возлияний, солнце ловил, сам уже желтый весь ходил, даже белки глаз желтые, от этого самого солнца итальянского, не иначе. Знал, что умрет, и все одно, остановиться не смел.
   Вот тогда-то в Неаполе и передал он мне записочку с адресом прекрасной Аделаиды. Мол, вот тебе брат Карл моя француженка, позаботься о ней, когда меня не станет.
   Француженка! Одно только это «француженка» голову кружило. Несся к ней в наемной карете, передать, что болен Сильвеструшка, а сам точно на крыльях любви. Нежная… бледная, хрупкая, акварельная… ей не следовало меня так сильно любить. Я ведь жениться не собирался, и в верности не клялся, с нее ничего не требовал. Мне во все времена без венца сподручнее что ли было. Ренонс[8], впрочем, тебе не понять. Закружил хоровод наяд, тянет то ли к солнцу, то ли в пучину, поди разберись… Тебе брат хорошо с твоей Уленькой. Добрая она у тебя, понимающая. Сколько раз с ней в карты играл, о жизни рассуждал. Клад – твоя Уленька, настоящий клад. Ты уж держись ее. Поговоришь бывало с твоей женой, и на душе полегчало, я от того у вас во все времена и люблю бывать, что тепло тут и покойно.
   А вот мне для творчества бури нужны, впечатления, восторги! Аделаида, меня намертво хотела к своей юбке тульской булавкой с медным пистолетиком приколоть, не получилось с Сильвестром покойником, так она всю свою любовь нерастраченную вознамерилась на меня обрушить. Чтобы я под любовью той ни вздохнуть, ни повернуться уже не мог. А тут еще и Юлия…
   В общем, писала ко мне Аделаида. Много писала, только я писем ее читать не желал. Потому как одно и тоже, все про Юлию гадости, мол, богатая женщина во все времена своего возлюбленного может счастливым сделать. Как будто бы мне деньги ее нужны были… я в то время уже «Гибель Помпеи» начал, отрываться ни на миг не мог, а тут, только поглубже в тему нырнешь тук-тук, «письмо извольте получить», – это слуга мой не Лукьян, а Пабло, да, тогда Пабло был, Лукьян – это уже по приезду, причем столь противным скрипучим голоском, хихикает подлец. Почерк знакомый распознал. Ей богу, прибил бы мерзавца. Я письмо в карман и к картине. Только более менее со светом определился, музыку мышц в ноге юноши постигать начал, ведь они – мышцы эти танцевать и петь обязаны, только так красоту тела и показать можно, только-только чуть-чуть в состояние нужное вошел, обратно письмо. Но теперь уже гостиничная горничная горбунья проклятая в мастерскую без спросу лезет. Как будто после этой уродины, я сосредоточиться на прекрасном могу!
   Второе письмо в стол, или черт его знает куда, в угол, туда где листы с набросками, за софу мавританскую, куда угодно, лишь бы вдохновения не утратить, нить не потерять.

   Аделаида Демулен утопилась в Тибре, очевидцы рассказывали, как она вышла из наемной кареты, медленно, решительно сняла с головы шляпку, тонкую шаль и прыгнула в воду. Я не был на похоронах, но вскоре узнал, что кто-то пробрался в мою мастерскую и выкрал ни рисунки и не готовые холсты, за которые можно было по крайней мере выручить деньги, пропали те самые письма. И теперь они не лежали брошенные мной как попало по мастерской, они ходили про меж моих друзей и недругов, обвиняя меня в преступлении, которого я не совершал. – Карл тяжело вздохнул, взлохматил шевелюру.
   – Не помню, чувствовал ли я жалость к несчастной. Все мое существо сковывал ужас, перед той бездной, в которую теперь падала несчастная женщина, совершившей самый страшный грех. Заходил Торвальдсен, стоял и смотрел на то, как я работаю. С советами и расспросами не лез. Самойлушка Гальберг пытался развеселить на свой лад, метатель тяжестей Доменико Марини, по прозвищу Массимо – «великий» тщился утешить, рассказывая несмешные истории о своих бесконечных выступлениях по разным городам. Замелькали бутылки и мехи с винами, пьяные рожи собутыльников, и только великодушный и всепонимающий без слов князь Гагарин взял однажды меня за руку, посадил в карету и отвез в свой загородный дом в Гротта-Феррата…

   В этот момент послышался дверной колокольчик и торопливые шажки по лестнице, шорох платья и сразу же после этого веселый смех и женские голоса. Карл напрягся, вслушиваясь в происходящее, глаза его заблестели. Он торопливо поднялся, оправляя одежду и спешно расчесывая пятерней всклокоченные волосы.
   В следующий момент, пробормотав нечто нечленораздельное, Брюллов вылетел из кабинета, навстречу Уленьке и ее гостье.
   Что же, должно быть пришло время устроить перерыв, а Карлу хоть немного отвлечься от его несчастий.

Глава 4

   Выглянув за дверь, я поздоровался с гостьей, ею оказалась Леночка Солнцева, двоюродная сестрица художника Федора Солнцева по отцовской линии, после чего предупредил Уленьку, что присоединюсь к ним через несколько минут. На самом деле нужно было пролистнуть бегло законспектированное за Карлом и одеть более подходящую для приема гостей дорогую домашнюю куртку, которых на рождество я получил в подарок аш две штуки, невозможная, по прежним годам роскошь.
   Прежние годы… как же странно складывается судьба, как непредсказуемо слепилась она у каждого из нас. Впрочем, я ни в коем случае не причисляю себя к счастливцам с раннего детства обучающихся в Академии Художеств. В Омске, где мы жили, ничего подобного не было, так что я был лишен счастья постигать азы под мудрым руководством прославленных учителей. И вообще, отец готовил меня к карьере военного, но судьба… судьба распорядилась иначе.
   Только, с чего же это я начал? Вот ведь неумеха, Карл надеется на мой дар составлять рапорта, а я даже о себе с толком ничего рассказать не могу. Нет, определенно так не годится. Нельзя все время пропадать в мастерской или литейке, иногда необходимо и в обществе бывать, да и писать… непременно нужно писать хотя бы по пол странице в день, иначе скоро со мной уже невозможно будет нормально общаться, изойду на своих четвероногих, и Уленьку, своим занудством, не дай боже, в могилу сведу.
   Так что попробую, пока Карл Павлович с дамами в шарады играет, изложить сначала свою жизнь, а потом уже и за нашего Карла возьмусь. А то, точно же опростоволосюсь и друга подведу, и самому потом от стыда некуда будет глаза девать.
   С чего же начать? Да, наверное, с самого начала и начну. Итак, разрешите представиться, мое имя Пётр Карлович Клодт барон фон Юргенсбург. Впрочем, все мое баронство пшик… Титул и ничего больше не оставили мне мои некогда владеющие замками в Курляндии предки, титул, да пожалуй еще память. Память ведь долго переживает нас, если конечно люди были стоящие. Достойные вечности.
   Я младше нашего Карла, Великого Карла, как прозвал его Василий Андреевич Жуковский, почти на шесть лет. Все мои предки, сколько я их знаю, были военными. Прапрадед генерал-майор шведской службы герой Северной войны, длившейся двадцать один год между Россией и Швецией за господство на Балтике, отец носил генеральский мундир и прославил имя свое в Отечественной войне 1812 года. Его портрет занимает достойное место в галерее Зимнего дворца.
   Я родился в Петербурге в 1805 году, но сразу же после моего появления на свет, по службе отец был вынужден перебраться со всей семьей в Омск, где прошли мои детство и юность. Отец занимал должность начальника штаба Отдельного Сибирского корпуса, я же рос тихим застенчивым мальчиком, любимым развлечением которого стали резьба по дереву, лепка и рисование. Родители не видели в моих занятиях ничего опасного, тем более, что я любил изображать лошадей. Это не могло не радовать папеньку. Сам же я честно стремился сделать военную карьеру на радость домашним, еще не понимая, что не она есть мое настоящее призвание, истинное предназначение в жизни. В семнадцать лет я вернулся в столицу, где и поступил в артиллерийское училище, которое закончил в чине подпоручика. До 23 лет служил в учебной артиллерийской бригаде, после чего оставил службу навсегда, сменив, как говорится блестящий мундир на неприметную штафирку, приняв окончательное и бесповоротное решение сделаться художником.
   С тех пор скопленные деньги я благополучно прожил, а вот устроиться как-то в жизни не получалось. И вместо баронских замков, на долгие годы моим пристанищем сделался подвал, через окна которого я видел ноги спешащих мимо прохожих. Ни приличного платья, ни сытного стола… даже любовь… в то время я был безнадежно влюблен в хорошенькую Катеньку Мартос дочь академика Ивана Петровича Мартоса, о руке которой я безнадежно грезил днем и ночью.
   Кстати, Иван Петрович Мартос – мой учитель по Академии, куда я поступил в тридцатом году на правах вольного слушателя. 1830 – особенный, для многих судьбоносный год. Начало новых академических реформ в Академии Художеств. В тот год неожиданно для всех было приказано подать в отставку любимому учителю Карла Андрею Ивановичу Иванову и еще нескольким старым академическим профессорам. Все официально, вызов к Оленину через посыльного с приказом: «по высочайшему повелению»! парадные мундиры, дрожащий голос читающего приказ Оленина множится многоголосым эхом. В рескрипте значилось, «с куском хлеба», но все равно было так страшно, так пусто и не справедливо, что как-то добравшись до своей квартиры на Васильевском, Андрей Иванович свалился в постель, на глазах провожающего его академического полицмейстера, потерянный, опустошенный, насмерть обиженный.
   Потом ему еще будут перепадать заказы, радовать визитами бывшие ученики и коллеги, будут редко приходить из Италии письма сына Александра, но, это будет уже совсем другая, отличная от прежней жизнь.
   Зато в Академию пришли новые учителя, кроме того, брать на обучение стали уже не детей, как это происходило во время ученичества братьев Брюлловых, а взрослых мужей, вроде меня.

   Когда Карл спросил меня, встречались ли мы в Академии, я не смог словечко ввернуть, о том, что он уже успел покинуть ее, когда я там только появился. Так что, скорее всего, он понятия не имеет, учился ли я вообще чему-либо или самоучка каких немало. Но да это я так, для порядка вспомнил, потому как если сразу всего не выскажешь, потом оно в тебе вертится, вертится минутки удобной ждет, чтобы на языке очутиться. А Карл уже и забыл поди, что спрашивал. Так что и я перехожу к своему повествованию.
   Каждое воскресенье, я шел в академическую церковь с единственной надеждой увидеть прекрасную Катеньку. Но, пока я мечтал да вздыхал, родители выдали ее замуж за архитектора Василия Глинку, который через год после свадьбы благополучно скончался от холеры, оставив Катерину богатой вдовой с капиталом в сто тысяч рублей. Тут же в двухэтажную квартиру при Академии, занимаемую Мартосами, к Авдотье Афанасьевне и Ивану Петровичу, куда вскоре после похорон мужа перебралась дочь, начали захаживать охочие до вдовушкиных денег женихи. Не сплоховал и я, без утайки и излишней скромности упав в ноги к почтенной Авдотье Афанасьевне и открывшись в своей давней любви и нежных чувствах.
   Признаться, я ведал о богатстве Катеньки, но рассуждал так – сто тысяч – огромная по нашим временам сумма, и если подлинное чувство и баронский титул смогут обрадовать мою невесту, то о деньгах можно будет вообще забыть, ибо на деньги покойника мы сможет жить долгие годы.
   Все это я честно изложил перед Авдотьей Афанасьевной, надеясь, что ее сердце не устоит перед истинно влюбленным мужчиной, но, неожиданно почтенная дама подняла меня на смех. «Катенька моя росла точно принцесса в холе и неге, дочь академика. Много ли прибыли с ваших лошадок? Чем собираетесь вы любезный Петр Карлович кормить семью? Как обеспечите моей Катеньке жизнь к которой она привыкла? Нет! Пришла охота жениться – выбирайте невесту равную себе, такую как племянница моя, дочь брата покойника Уленька Спиридонова. С одной стороны мастерица на все руки с другой такая же нищая как и вы. Правильно люди говорят: «Два сапога – пара». Вот, кабы вы просили у меня ее руки, не моргнув глазом отдала бы, только берите!»
   Уленька! Мне – барону было предложено жениться на прислуге своей возлюбленной! – Не знаю, как я не рухнул тут же, получив столь бесцеремонный, столь наглый и не вязавшийся с правилами хорошего тона и поведения в обществе отказ, но в этот момент, я вдруг понял, что моя любовь умерла навсегда. Я поднялся с колен, и смерив нахалку уничижительным взглядом произнес: «А ведь вы правы, Авдотья Афонасьевна – мы с Уленькой как нельзя лучше подходим друг к другу. Уленька в делах и заботах с утра до вечера, я тоже трудолюбив. Следовательно, чего бы мне и не жениться на вашей племяннице»… после чего велел немедленно позвать эту самую Уленьку, и та прибежала в байковом домашнем платье и фартуке. Ровесница моей Катеньки, Иулиания была двоюродной сестрой Екатерины Мортос по матери, и с самого детства жила в их доме на правах приживалки и прислуги. Я много раз видел эту девушку в компании с Катенькой, но не обращал внимания.
   – Вот, Уленька барон делает тебе предложение. – Заикаясь от волнения и ожидая, что я в любой момент обращу все в шутку, – захихикала Авдотья Афанасьевна. – Что же, и теперь не передумаете Петр Карлович? Ведь на всю жизнь?..
   – Меня в баронессы?! – Зашлась задорным смехом Спиридонова. – Меня?!
   Я взял за руки хохотушку, и ни мало не смущаясь комичности происходящего, глядя ей прямо в глаза, произнес свое предложение, после чего, был назначен день свадьбы и Авдотья Афанасьевна поспешила скрепить наше решение «родительским» благословением.
   Вскоре мы повенчались в крохотной церкви, недалеко от моего дома, и Уленька перебралась в мой подвал. На следующее утро проснувшись, раньше меня, Уленька побежала было на кухню, состряпать нам завтрак, но в буфете и в чуланчике было пусто. Не понимая, где следует искать хотя бы чайную заварку или кофейные зерна, она дождалась моего пробуждения и уже причесанная и хорошенькая скромно приблизилась к нашему нищенскому ложу и спросила, чего бы я желал на завтрак.
   – Так ничего же и нет, – ответил ей я, заранее хмурясь и готовясь к слезам и попрекам.
   – Ничего, так ничего. – Сейчас водички вскипячу, похлебаем тепленького, а то пить с ночи хочется. – Она весело убежала на кухню и вскоре действительно вернулась с двумя кружками.
   Внутренне проклиная себя за то, что обрек ни в чем неповинное создание на нищенское существование, я тем не менее, крепился, не желая до поры говорить на столь неприятные темы. Уленька же смотрела на меня большими влюбленными глазами, весело щебеча разные приятные пустяки.
   К слову, хозяйкой она оказалась отменной с весьма легким веселым нравом. В первый же день Уленька вымыла и привела в приличный вид мое холостятское жилище, восторгаясь каждой глиняной лошадкой, каждому незначительному наброску, и, как казалось, считая свою жизнь за мной вполне удавшейся.
   «Ты просто люби меня, Петя. А больше мне ничего и не надобно», – словно говорили ее теплые, добрые глаза. «Только люби». Впрочем, с приходом в мой дом Уленьки, в нем поселилось счастье, коего я не знал никогда прежде. Для начала, перебирая свое приданое в сундучке с бельем, она обнаружила серебряные рубли, которые тетушка Авдотья Афанасьевна по старинному русскому обычаю припрятала ей между вышитых простыней. «Со мной не пропадешь, – повеселела Уленька. – Гроша не было, а тут сразу рубли завелись». Выложила она передо мной на стол свой нежданный капитал. «Верю, что ты принесешь мне счастье…», – с чувством ответил ей я, поцеловав в щеку. Мы тут же оделись и собрались в лавку, так как Уленька еще не знала, где у моего дома что находится, и в какие места заходить не стоит. Но не успели мы выйти за порог, как в дверь громко постучали: «Барон Клодт фон Юргенсбург здесь проживать изволит? Его императорское величество пожелало пригласить Вас в гвардейский манеж»…
   Государь Николай I заинтересовавшись моими лошадками, поручил мне изваять шестерку коней для колесницы Победы на Нарвских воротах. Там же в манеже он с видом знатока в лошадином вопросе изволил показать мне в качестве образца английских жеребцов и распорядился выдать весьма приличный задаток.
   Пьяный от счастья и окрыленный небывалой удачей, я ворвался в дом, где уже приятно пахло свежезаваренным кофе и теплой выпечкой. В тот же день мы отправились по магазинам и купили Уленьке самое красивое и дорогое платье, какое только сумели отыскать. К слову, в ее жизни это было первое платье, не перешитое с чужого плеча, а купленное специально для нее! «Так и только так должна выглядеть баронесса Клодт фон Юргенсбург, сказал я, понимая, что Уленька выглядит словно сказочная принцесса, или скорее точно пришедшая мне на помощь фея.
   Через пару месяцев, мы не выдержав, нанесли визит в дом к Мартосам, при этом Уленька вела себя простодушно и непринужденно, я же радовался, наблюдая, как вытягивается лицо у добрейшей Авдотьи Афонасьевны, и как злобно чернеет Катенька Глинка.
   Впрочем, что я в ней интересно такого находил все это время? Даже после того, как до меня дошел проверенный слух о том, как после нашего визита Екатерина Ивановна бранилась с матерью, кляня ее за то, что та не посоветовавшись с ней отказала мне, я не испытал сожаления в соделанном.
   В то время Уленька уже носила под сердцем нашего первенца Михаила, мы переехали в новый дом и строили себе дачу в Павловске.
   Благодаря Уленьке наш дом постепенно приобретал славу светского салона, хотя под его крышей так и не поселилась чопорность и холодность. Но самое главное, что я еще больше сблизился с людьми искусства, многие из которых полюбили бывать у нас. Сам академик акварельной живописи муж сестры Карла Юлии, Петр Соколов, как-то сделал весьма удачный портрет с Уленьки, сообщив между прочим, что уже раз писал ее девочкой, и теперь желает изобразить баронессу такой, какая она стала – милой и простой, с букетом цветов, который в тот день она принесла с собой с прогулки. Великий Карл обожал заходить к нам без предупреждения, играя с детьми и весело болтая с Уленькой, да всех и не упомнишь.

Глава 5

   Я отложил перо, как раз когда моя младшая – Мари или попросту Машенька неожиданно распахнула дверь в кабинет, закричав с порога что из конюшни опять пропал ослик, на котором так любили кататься дети. За Машенькой семенила, переваливаясь точно старая одышливая утка, ввалилась нянька. Вообще-то нянька не должна была допускать, чтобы дети без сопровождения взрослых проникали в кабинет или упаси боже мастерскую, но разве ж уследишь, тем более, когда старший ее всего-то на год Мишка летит в одну сторону, а Маша в другую.
   – Что же, – взяв малышку на руки, вместе мы спустились во двор. Как и следовало ожидать вся семья, Карл и недавно приехавшая Лена собрались у конюшни.
   – Надо бы следов поискать, – деловито предложил смешной в своей детской серьезности Михаил. Или может Жорка рисует его где-нибудь за домом. Жорка или Георгий сын одного моего дальнего родственника, вот уже с пол года живущий у нас, действительно увлекался живописью, отдавая предпочтение пейзажам и изображениям живности.
   – За домом уже искали, к тому же Георгий с утра к приятелю в соседний дом отпросился. Не на осле же он туда поехал. – С недоумением уставилась на нас Уленька.
   – Я побегу. – Машенька попыталась высвободиться, но я обнял егозу, взяв ее на руки.
   – Незадача, – почесал в затылке Карл, – цыгане свели?
   – Цыгане скорее бы коней свели, вот какие красавцы нынче у Петра Карловича позируют, – улыбнулась Леночка.
   – Да, уж, на цыган не похоже, – я беспомощно оглядел стойла.
   – Дворника нужно спросить, его дело за двором доглядывать. Вот если бы в доме что потерялось тогда… – нянька придвинулась к Мише, вытерев подолом его вечно сопливый нос.
   – Дворник с утра пьян и спит в людской, – пожала плечами Уленька, – впрочем, я спозаранку в город выезжала, а ни кто часом не слышал, не было ли похорон где-нибудь поблизости.
   – Как же, было-было. – Затараторили дети.
   – Ну, додыть все ясно, – сразу же заулыбалась нянька. – Тоды он к процессии пристроился окаянный, такая уж у него прихоть. Чуть заслышит похоронный марш, тут же из стойла вон, и покуда покойника до кладбища не проводит, ни по чем домой не вернется.
   Все рассмеялись.
   – Вот если не вернется серый по собственному желанию, я с дворника, да и с тебя за беглеца ушастого взыщу. Мне может быть, еще сегодня лепить желание придет, что я тогда буду делать? Пьяного дворника заместо осла ваять?
   – Ваяй, ваяй, коли твоей модели к вечеру не обнаружится, я тебе нескольких академиков так и быть позировать сосватаю, – Залился добродушным смехом Карл, – они точь в точь твой осел. Только без музыкального слуха, уж не обессудь.
   Впрочем, все уже понимали, что я шучу, так как самые удобные часы для такого занятия как рисование и лепка – на рассвете или днем, меж тем близился вечер.


   Запись в альбоме Клодт фон Юргенсбург, баронессы Иулиании.

   Сегодня Карл Павлович ни с того, ни с сего заторопился написать с меня портрет: «Сиди вот так. Буду рисовать… – Важно скомандовал он. – И не надо тебе наряжаться. Пусть об этом другие дуры думают, а ты прекрасна всегда. Я люблю тебя, твоего Петю, ваших гостей и зверей, которые живут в доме на правах хороших людей… Не двигайся. Перестань хохотать. Я начинаю…»
   На самом деле, я хохотала совсем не из-за того, что никогда не позировала. Это в доме-то скульптора, где что ни день художник или ваятель? Рисовали меня и прежде, не однажды. И меня и красавицу нашу и умницу Катеньку. Просто смешно вышло, что Великий, как прозвал его пиит Жуковский, вроде как всех женщин разделил на дур, которым нужно наряжаться, и дур, которым это не обязательно.
   В отношении меня, он скорее всего прав. Но только сдается мне, кого-кого, а Юлию Павловну, он нипочем дурой бы не осмелился назвать. Но про то я никогда не узнаю.


   Карл проснулся среди ночи от ощущения переполнявшего его счастья. Во сне он снова видел ту женщину. Женщину приходящую к нему в самых прекрасных и удивительных снах. Женщину созданную из ночи и огня. Темноволосую жрицу опасной ночной богини, которую боготворил маленький Брюлло.
   Иногда, когда Карлу было особенно плохо, женщина приходила каждую ночь укачивая больного мальчика и напевая ему на ухо песни. Карл прижимался щекой к ее теплой груди и засыпал.
   Она лечила его, поила горячим сладким вином с травами, ласково массировала поясницу и ноги.
   Доктор прописал тепло. Карл сидел на куче разогретого солнцем песка, развлекаясь тем, что закапывал в песок свою руку, а затем раскапывал ее, стараясь не дотронуться до кожи.
   Отец сделал деревянные формочки и принес их в песочницу. Но Карлу не нравились формочки, и вообще обычные детские игрушки. Что в них интересного? Разноцветные формочки было приятно рассматривать, расставляя их по цветам. Когда удавалось выстроить формочки правильным магическим порядком, в награду к мальчику спускалась с самого неба женщина из сна, черные точно южная ночь волосы которой развивались по ветру, а легкие одежды, накидки и шарфы делали ее похожей на диковинный цветок. Она обнимала маленького Карла и уносила его на берег моря, где они подолгу бродили по кромке воды, играя с волнами.
   Когда приходило время обеда, из Академии возвращался отец, он брал сонного Карла из песочницы и нес домой. Однажды, старший брат Саша заметил как при виде его Карл быстро засунул что-то за пазуху. Александр подошел к брату и потребовал показать ему, спрятанное.
   С неохотой мальчик пошарил за воротом рубашки и извлек оттуда ракушку. В любой другой семье наверное задались бы вопросом, откуда не могущий встать на ножки мальчик вдруг взял эдакую диковинку, но в семье Брюлло никого не интересовало что и откуда, вместо этого отец водрузил ракушку на стол, после чего вся семья по очереди начала разглядывать ее через увеличительное стекло. Затем Павел Иванович принес из мастерской коробку с красками и вместе с Александром и Федором они занялись выписыванием ракушки.

Глава 6

   В тот день, Карл остался спать в комнатах, и я попросил, чтобы его не тревожили без дела. Вообще, гости в нашем доме, дело вполне обычное, иногда друзья собираются в столь великом количестве, что класть их абсолютно некуда. Для такого случая, давным-давно разработано правило – особ женского пола устраивать дома на кроватях, диванах, топчанах и вообще везде куда только можно бросить перинку или тюфячок, мужчины же спят в сарае или на сеновале. Зная простоту нашей жизни свычаи и обычаи, никто до сих пор не обижался и не куксился.
   И если барон фон Юргенсбург, баронесса и их дети не гнушаются сидеть за столом с рабочими из литейного цеха, с чего же гостям нос воротить. И так во всем.
   В летние месяца, когда в городе жара, пыль да вонь, милое дело отправиться на природу. Друзья-художники везут на себе ящики с краской, бумагу, холсты, пялки[9] и… а дальше, как любит говорить моя Уленька, начинается легенда… история о том, как кто-то, живя летом пару недель в доме барона Клодта писал дивное озеро, история, как кто-то выписывал степь широ-о-о-кую, третьему досталась извилистая река… что же такое? Ведь не мог дом барона фон Юргенсбург стоять сразу же на озере, в степи, на реке, а может быть и в густом лесу или пустыне? Ан мог! И те, кто в дом наш вхожи знают, что несколько лет назад, по совету любимой Уленьке, поставил я домик наш крошечный на колеса надежные, и ездим мы теперь передвигаемые лошадиной или чаще бычьей силой по всей нашей необъятной родине! А скоро и в другие земли, дай бог поедем. Вот только бумаги выправим, да и поедем, ей богу!!!
   Со всеми нашими дорогими «квартирантами» копытными нашими гостями, моделями моими, что позируют неустанно, и уже запечатлены многие в скульптурах.

   Из воспоминаний Михаила Петровича Клодта, старшего сына Клодтов

   «Как приезжали гости, так дом по швам трещал. Дамы спали в комнатах, а мужчины – вповалку на конюшне или сеновале. И никто не обижался. Потом отец изобрел дома на колесах. Когда мы на этих тарантасах передвигались, детишки бежали следом и кричали: «Смотрите, цыгане приехали!»

Глава 7

   – Выпускная золотая медаль давала право на поездку за границу с пенсионом. Штука более чем привлекательная, – начал Карл, едва я оторвал его от чаепития и призвал заняться делом. – Отчего же всякий учащийся Академии, да и не учащийся, но художественным делом занимающийся, – покосился в мою сторону, не обидел ли ненароком. Не обидел. Продолжает дальше, – отчего же все мечтают об этой командировке? Ради которой приходится отрываться от всего привычного, от семьи, друзей, и приходится переть… – он несколько раз махнул рукой, как бы заранее зарекаясь рассказывать о превратностях судьбы и о тех неприятностях, которые в дороге путешественнику встретиться могут. – Но, дело в том, что по окончании Академии, что может ждать свободного художника? Если за время обучения он сделался знаменит, завел необходимые знакомства, или добрейшие учителя стремятся ему потрафить в этом деле, стало быть, будет он получать заказы от частных лиц или от обществ, малевать портреты возможно совершенно неинтересных ему людей, расписывать церкви, писать образа. А нет… начнет бегать по урокам, или пристроится к какому-нибудь художественному ремеслу – по дереву резать, ткани для театра раскрашивать, да мало ли что еще.
   Пенсион для того и платят, чтобы ты о хлебе насущном не заботясь, учился и творил! Самое то свой почерк, свою индивидуальность выказать, чтобы потом уже и…
   Одно плохо, в Европе в то время было ой как неспокойно. В Неаполе карбонарии (угольщики) устроили военный бунт. Некто Лувель во Франции зарезал герцога Беррийского, племянника короля Людовика XVIII, когда тот покинув зал парижской Оперы, собирался уже уехать домой. Герцог едва успел усадить супругу в карету. Поговаривали, что пронзая герцогскую печенку длинным ножом, Лувель держал жертву за шиворот. Что было сразу же отражено в карикатурном изображении, которое после тиражировалось во множестве.
   Во Франции и Италии народ требовал конституцию, шествуя по городам с трехцветными кокардами карбонарских цветов (красного, черного и синего). Австрия наносила удары по неаполитанской армии, и в это же время над Турином поднялось и затрепетало в воздухе национальное знамя. Разбуженная князем Александром Ипсиланти Греция выступала против турецкого владычества.
   В Испании Рафаэль Риего во главе батальона шел по Андалузии провозглашая конституцию. Был разбит, и с сорока пятью оставшимися от батальона воинами, засел в горах, ожидая, когда брошенная им искра разгорится в пламя, и когда это самое пламя охватит всю страну.
   Мощные волны революционных взрывов достигли пределов отечества, взбаламутив мыслящую молодежь:
Друзья! нас ждут сыны Эллады!
Кто даст нам крылья? полетим!
Сокройтесь горы, реки, грады!
Они нас ждут: скорее к ним!
Судьба, услышь мои молитвы,
Пошли, пошли и мне минуту первой битвы!

   Приветствовал Вильгельм Кюхельбекер греческих повстанцев. Через три года, в июле 1823 Байрон оставит Италию, чтобы присоединиться к греческим повстанцам, ведущим войну против Османской империи за свою независимость.
   И как раз в это время нашему выпуску угораздило закончить свое обучение, я посватался было к дочке моего учителя Иванова, получил отказ, а стало быть, рвался поскорее убраться из Петербурга, дабы снискать немедленной славы.
   Не желая нарушать закона, но одновременно с тем понимая, что, отпустив такого человека как я заграницу, он невольно посылает меня в мир, в котором я либо сгорю заживо оказавшись на пути несущихся коней свободы, либо и сам примкну к карбонариям, украсив себя трехцветными поясом и кокардой, Алексей Николаевич Оленин оказался лицом к лицу с непростой задачей.

   Карл снова покосился на меня, лукаво подмигнув. Дело в том, что ходили упорные слухи, будто бы ваяя коней для колесницы славы[10], я вложил в это произведение столько вольнодумия, сколько его не было ни в стихах сидельца Кюхельбекера, ни нашего общего друга, покойного ныне Пушкина. Впрочем, животные есть животные, и их не спросишь, на чьей они стороне, и какого мнения придерживаются об устройстве общества, желают ли конституции или ратуют за старый порядок.

   – Оленин боялся, что меня либо убьют повстанцы, либо я, что не лучше, и сам заражусь бунтарскими идеями. – Продолжил Карл. – Поэтому он вызвал меня в свой кабинет, где в свойственной ему сдержанной манере объявил о невозможности отправить ни меня, ни Александра за границу прямо сейчас, предложив вместо командировки остаться еще на три года в Академии для дальнейшего усовершенствования. Практика более чем обычная.
   Но и это еще не все, было принято решение, что всех медалистов этого года, Академия отдает под надзор исполнительного академического инспектора. Это было ужасно!
   Возможно, следовало смириться, как смирились другие, как смирились Александр и уже давно дожидающейся своей очереди Федор, согласиться пойти под надзор, но попросить, чтобы этот самый надзор к примеру осуществлял один из любимых учителей: Иванов, Егоров или тот же Угрюмов, писавший на исторические сюжеты. Со всеми профессорами я был в приятных, или даже дружеских отношениях, и их надзор вряд ли перерос бы для меня в диктат и тиранию. Но… я уже сказал свое решительное «нет». Отступать было поздно.
   С другой стороны, теперь я должен был слушать бесконечные попреки отца и выговоры матушки, для которых мой отказ Оленину – был мальчишеской глупостью и необоснованным бунтом. На счастье брат Александр как раз в ту пору пожелал отделиться от семьи. Давно, еще в Академии Саша склонялся к архитектуре, и теперь, живя под надзором профессора Михайлова создал проекты конюшен, фонтана, павильона у воды, а также был определен в комиссию по перестройке Исаакиевского собора с чином художника четырнадцатого класса и квартирой!
   Вот эта-то квартира и манила меня больше всего, хотя вру, не только это. Еще возможность попробовать жить без матушки и батюшки, поглядеть на строительство, подышать свежей краской, полазить по строительным лесам… да мало ли что еще.
   Так собрав свой скарб, который по большей части составляли ящики с красками, палитры, свернутые в рулоны чистые холсты, альбомы, карандаши, всевозможные чертежные приспособления и все что было пригодно для занятий живописью, мы переехали из дома на Средней линии Васильевского острова, к подножию перестраиваемого французом Монферраном собора.
   Я не оговорился, сказав, что жить нам предстояло у подножия Исаакия. Дело в том, что для удобства прямо на площади были возведены временные деревянные мастерские, в которых жили и работали все те, кто трудился над этим проектом. Александру было выделено две комнаты, что нас вполне устраивало. Кроме нас во временных мастерских скроенных на манер длинных казарм жили рабочие, тут же были устроены склады и сараи, художественные мастерские и различные конторы, которые я уже теперь плохо помню.
   Изначально рабочих планировали заселять из расчета по одному погонному аршину протяжения на человека, но в результате там, где было запланировано триста коек каким-то чудом было всунуто целых пятьсот.
   Мастерская, где должен был служить Александр располагалась буквально у нас за стенкой, так что лишний раз задумайся, когда решишься с Яшкой Хмельницким домой притащиться, или привести в дом веселую девку…
   Так бы я и жил у Александра, возможно, помогал бы ему чем мог, писал бы или сидел в кабаках да кухмейстерских с друзьями, но буквально через год после моего выпуска было организовано «Общество поощрения художников[11]«, возглавил которое статс-секретарь Кикин, которое и постановило отправлять молодых людей за границу на деньги меценатов. Первым пенсионером общество было решено сделать вашего покорного слугу.

   Я поднял голову от листа, пытаясь понять, отчего Карл вдруг начал говорить со мной на вы, и только теперь приметил смирно сидящих у дверей Уленьку и Машеньку. Обе с замиранием сердца слушали Брюллова, боясь лишний раз вздохнуть.
   Поняв, что они замечены, Машенька бросилась ко мне в объятия, а Уленька сообщила, что чай уже готов, и пироги в печи поспели. Так что мы тут же решили прерваться, дабы вкусить дивные Уленькини творения – пироги – круглые с капустой и яйцом, в виде изящных корзиночек с грибами и луком, и, наконец – венец творения, огромные ладьи – рыбники! Пряники – разной формы свежие, душистые. Этого добра в любой день навалом, в мастерской на особом столике под крышкой и платком от пыли, чтобы лишний раз никого не беспокоить, когда охота подкрепиться настанет. Недалеко от пирогов вазочка с красной икрой и масленка над которой возвышается гора желтоватого масла. Свиной копченый окорок, заранее нарезан ломтями никак не меньше чем в ладонь шириной.
   Чай – только китайский, к нему топленые сливки нежно желто-розового оттенка, так и хочется зачерпнуть чайной ложкой и отправить в рот. Вкусно!..
   Дети перешептываются, толкают друг дружку локтями, самостоятельно угощаются ароматными пирогами, прихлебывают чай со сливками, или сливки с несколькими каплями чая. Ни кто ни за кем не следит, ни кто ни кого не обслуживает. Волчку Кайзеру – всеобщему любимцу то и дело достаются щедрые куски со стола. Запретишь, дети специально начнут ронять пироги на пол, желая усладить серого.
   Впрочем, какой там запретить, когда он умильной лоснящейся от чрезмерного чревоугодия мордой тычется в коленки, просительно заглядывая в глаза. «Покормишь?! Нет? от голода живот подвело и ноги трясутся». Конечно трясутся, эдакую тушу носить.
   – У вас дома глобус есть? – С серьезным выражением лица интересуется у детей Карл.
   – Есть, а как же! – деловито отвечает Жора. – Я только сегодня по нему с мусье занимался.
   – Ан вот нет у вас больше глобуса, – пристально разглядывая круглые бока нашего вечно голодного зверя, – констатирует Брюллов.

   Чай пить, да пирогами закусывать – любимое дело. Всем весело хоть и тесновато за большим круглым столом с вязанной скатертью. Но да не гнать же добрую няньку, привыкла поди за столько лет. Да и учитель Георгия ясное дело, непросто так на целый час после урока задерживается. Тоже понимать нужно. Ничего, в тесноте, да не в обиде. А дальше… кто-то из детей уже разведал, или прислуга проболталась, позже, ближе к вечеру изысканное лакомство – пирог с маком и медом, объедение.
   – Маковый пирог? – Лукаво подмигивает Карл, сладкая тайна, по секрету переданная ему Машенькой, жаждет получить немедленного подтверждения.
   – Он самый. – Я разламываю теплый рыбник, протягиваю половину Кайзеру. – Будет и еще кое что, – кошусь на детей, – позже, в кабинете, если не возражаешь.
   Карл не возражает, не интересуется наперед, скромно ждет обещанного, как иной ребенок предчувствует рождественское чудо.
   А тем временем, на холодке в подполе уже несколько часов томится черное портерного пиво по двадцать копеек серебром бутылка. Я оглядываю стол, ну и ловко же подчищает мое семейство всякого рода вкусности… буквально минуту назад думал захватить с собой пару грибных корзиночек, и рыбник для икорного бутерброда, ан, нет. Ничего, Карл уже сыт, и не откажется вкусить похожую на алые драгоценные камушки красную икорку на теплой булочке с золотой хрустящей корочкой, а не на горячем пироге, как это он предпочитает. Простит великодушно, когда увидит мою последнюю работу. А не простит, так надобно распорядиться, чтобы нянька достала буженины. Куда она прячет ее негодяйка?
   Ну, все, перекус закончился, хлопаю себе по ноге, и волк поспешно заканчивает трапезу и встает рядом, чудесный зверь! Красивый и невероятно добрый. Вот с кем детям и в лесу сам черт не страшен. Волк у нас в семье с щенячьего возраста, деревенские дети притащили, да за несколько печеных яблок и продали. Поначалу думал порисовать его, да и отдать к черту лысому в цирк, а потом прикипел душой, полюбил.
   Мы с Карлом возвращаемся в кабинет, я киваю прислуге Дарье, чтобы несла за нами пиво. Английское пиво – незаменимая вещь для задушевных бесед.

   Пиво пенится в стаканах, темно-коричневое почти что черное, Карл пьет с чувством, делая выразительные паузы, точно актер на сцене. Когда-то его сравнивали с золотокудрым Аполлоном, но сегодня он всесильный, роскошный Бахус. Красавиц мужчина, титан, великий Брюллов.

   – Август Августович издал подборку своих рисунков будущего Исаакия и пустил их в свободную продажу. Рисунки были хороши, и их покупали. С шумом и треском рухнула старая не вписывающаяся в новый ансамбль колокольня, французик раздавал подряды на разного рода работы. Говорили, что только на этом деле он получил свои первые тысячи, а может быть и миллионы.
   Да, именно что миллионы, – поймал он мой недоверчивый взгляд. Во всяком случае, так следует из донесения подполковника Петра Борушникевича, возглавляющего комиссию по выявлению злоупотреблении на строительстве нового собора. А по его честным солдатским расчетам из пяти направленных на строительство из государственной казны миллионов, два растаяли бесследно.
   Впрочем, кроме казнокрада Монферрана, там такие люди были задействованы… у-у-у… да одного только его сиятельства графа Милорадовича за глаза хватило бы, что бы все средства по гривеннику растащить, а то, что уже закуплено – продать. Честный подполковник сделавшись кляузником и вруном вдруг исчез неведомо куда. Словом был человек и нет человека.
   Расширяли и укрепляли фундамент, рыли котлованы, вбивались сваи, разбирали старые стены и на их месте возводили новые. Зимой работали с пяти утра, летом с четырех утра до четырех дня.
   Но тут другой француз Антуан Модюи сочинил ябеду на имя президента Академии Художеств, о том, что-де проект Монферрана содержит роковые ошибки, из-за которых здание, если каким-то чудом и будет построено, то вскорости рухнет.
   Работы остановили, прислали новую комиссию. Тут же нашлись доброхоты, утверждающие, что клятый Монферран и не собирался строить собор на века, а только получить деньги и славу и затем… «пятьдесят мол лет простоит, а дальше»… а кому какое дело, что будет дальше, главное что его же – Монферрана уже всенепременнейши на свете не будет.
   Комиссия признала проект неправильным, после чего за его доработку взялась Академия Художеств, и моему брату Александру стало нечем заняться.
   И вот, как сейчас помню, работы по переделке Исаакиевского собора высочайше приостановлены 15 февраля 1822 года, а уже весной, я приглашен на собрание Общества поощрения художников, где меня уведомляют в том, что они готовы отправить меня за границу за свой счет, дабы я мог там усовершенствоваться в искусстве.
   На что я не задумываясь согласился, однако при том условии, что вместе со мной на тех же правах и с точно таким же пансионом поедет мой брат Александр. Полагаю, милостивые господа не ожидали подобной дерзости со стороны еще столь мало проявившего себя молодого человека, но, поразмыслив, согласились, что Александр без сомнения будет полезен обществу, и как талантливый художник и архитектор, и что немаловажно – как та нянька, которая сумеет ненавязчиво приглядеть за эдаким чудом-юдом как я.
   Берлин, Дрезден, Мюнхен, и далее Италия… изначально в списке значился Париж, но там было небезопасно. Небезопасно не столько для жизни, сколько для благонадежности юношей. Дословно это звучало так: «не подвергать нравственность свою и дарования: одну всем соблазнам порока, а другие – влиянию незрелых образцов новейшего вкуса». Особливо следовало держаться подальше от «центра революционной заразы» – Франции. Шутка ли сказать, каких идей могут набраться молодые люди, кем явятся они в отечество – новоиспеченными карбонариями, или верноподданными?

Глава 8

   Вообще, живем мы по соседству, так что, возвращаясь домой, я смотрю на окна брюлловской мастерской и обычно заранее знаю, там Карл или нет. Красные шторы на окнах бывшей квартиры Мартосов. Да, да, той самой, в которой некогда проживали девицы Катенька Мартос, в которую я был безнадежно влюблен и драгоценнейшая моя Уленька. С тех пор маститый скульптор, ректор Академии Художеств, академик автор памятника Минину и Пожарскому Иван Петрович Мартос и его дражайшая супруга Авдотья Афанасьевна оставили сей грешный мир, а их дочка Катерина Глинка, сменила фамилию на Шнегас и переехала к мужу. Академия Художеств выделила сею квартиру вернувшемуся из Италии Карлу Павловичу Брюллову. Который тут же обставил ее красной мягкой мебелью и повесил на огромные окна красные же шторы. Выбор цвета не случаен – это и любимый цвет Карла, цвет огня и радости, силы и вдохновения, и одновременно с тем цвет находящейся нынче в большом почете у нашей знати.
   Красный свет в ночи, точно театральный занавес привлекал и будет еще привлекать множество одиноких путников, маня таинственным светом и увлекая неизвестностью.
   Год прошел, как схоронили Катерину Шнегас (Катеньку Мартос), мы с Уленькой были на похоронах. Помню, как смотрел в белое жесткое лицо покойницы и думал, что совершенно ничего не чувствую к ней. Впрочем, мы не видались несколько лет, и ни она, ни я не томились разлукой. Так что, если я когда и вспоминал черты своей прежней возлюбленной, то лишь по портрету Александра Григорьевича Варнека, на котором запечатлены двоюродные сестры Катенька и Уленька в пору их безмятежного девичества.

   С того дня, как Карл выгнал из дома жену и сбежал сам я невольно приметил странную метаморфозу происходящую в жилищах и мастерских наших общих знакомых. Вот вроде как совсем недавно куда бы я не зашел на самом видном месте возвышался бюст Брюллова работы Витали, а теперь они вдруг все куда-то подевались. Точно провалились в одночасье в наше питерское болото, хлюп и нету. Мистика.
   Торговцы тоже поубирали с витрин еще вчера такие модные бюсты золоченные, посеребренные или натурального вида, предусмотрительно отправив их на склады. А ведь это еще не было суда, приговора… да, наши люди умеют быть поразительно неблагодарными.

   В тот день мы много говорили о путешествиях, я уже давно собирался посетить Европу, отчего слушал с открытым ртом. Оказывается в, Праге, штрафы на границе поднялись до заоблачных высот аж до ста червонцев, что равняется одной тысяче наших рублей – огромная сумма. При этом таможенные правила постоянно меняются, и совершенно невозможно предугадать, что в следующий раз будет запрещено для ввоза или вывоза.
   Говорили о Германии, о странных обычаях немецких таможенных чиновников перетряхать багаж в поисках запрещенного для ввоза табака. Рассказывая о Дрезденской галереи, Карл в частности высказал мнение о находящейся там статуе Микеланджело, которое я уже имел удовольствие читать в черновике его письма к Кикину. Этот черновик со свойственной ему бережливостью хранил среди своих бумаг Александр Павлович, с которым я был шапошно знаком, и поскольку мнение нашего Великого с тех юношеских лет относительно данного предмета нисколько не изменилось, привожу его в том виде, в котором его читал, полагаю, хватаясь за сердце добрейший Петр Андреевич: «(эта статуя) есть или не его, или работа первых недель его занятий, или последних часов его жизни, когда исчезли жизнь и рассудок».

   При этом я заступался за великого скульптора, а Карл ругал того в хвост и гриву. Заигравшись, мы едва не поссорились, но в последний момент опомнились и, бросившись друг к другу в объятия, расцеловались, как и положено старым друзьям. После чего, я попросил няньку проветрить кабинет, и вместе мы не сговариваясь направились в мастерскую, где я давно уже приготовил для него рисунки конских голов, крутых изгибов шей, копыт и бабок, а также слепки конских голов и ног в натуральную величину, которые он собирался использовать в своей новой работе.
   Взвесив на руке мою любимую лопатку из пальмового дерева, которую я использую для обработки глины, и по всей видимости оставшись ею доволен, Брюллов обошел мастерскую выискивая интересное для себя. А я облачился в старый запорошенный глиной халат, в котором обычно работал, пристроил на голову ермолку, и хотел было рискнуть на необычное для себя дело и изваять нашего Великого. Но, куда там… Карл непросто двигался по мастерской, он перемещался с места на место с проворством ярмарочного плясуна, то взбегая по лесенки на второй этаж, то принимаясь с интересом разглядывать рисунки… особый интерес у него вызвал мой недавний набросок льва катящего шар, который я мыслил рано или поздно сосватать одному из своих заказчиков. Лев – символ смелости, мужества, отваги и воинской доблести – традиционно являлся желанным украшением надгробий военных чинов, а также мог быть поставлен при входе в какой-нибудь особняк – в наше время явление практически повсеместное. И хоть идея создать скорбящего царя зверей, казалась мне мало занимательной, мой лев – вполне себе здоровый и сильный, меланхолично придерживал правой передней лапой шар. Завоеванную им землю.
   Выслушав мое объяснение, Карл как обычно схватился за карандаш, мгновение, и лев чуть опустил прекрасную гордую голову с роскошной гривой, так что стало казаться, будто он высматривает что-то, находящееся внизу, готовый прыгнуть, или ударить могучей лапой.
   – Ты же поставишь его на высокий постамент, – объяснял свои действия Карл, – так пусть смотрит ни в небо, а в глаза проходящих мимо людей. – Вот так. А небо… таким манером зрители углядят одну только его шею.
   Лев с наклоненной головой стал напоминать животное смотрящее на зрителя с какой-то возвышенности, например, с горы, благодаря чему шар, который в первом варианте лев слегка касался, теперь стал для него надежной опорой. Так что можно было сказать, что лев опирается на шар, подобно тому, как верный сын отечества на свое государство!

   Запись в альбоме Клодт фон Юргенсбург, баронессы Иулиании

   Начав как-то писать льва с шаром, муж сокрушался о том, как же мы до сих пор не догадались завести у себя львенка. Теперь, бы он уже был настоящим львом, и с ним можно было бы работать.
   «Я бы, душенька, в бифштексах ему не отказывал, а дети бы его в парк за хвост гулять выводили…», – заглядывая мне в глаза попытался подольститься он.
   «И не проси, – парировала я. – Сегодня тебе лев нужен для украшения праха генеральского, а завтра адмирал преставится, так тебе крокодила подавай… Сам подумай, во что бы наш дом превратился…»

Глава 9

К.Брюллов, из прошения на развод
   Как выяснилось буквально на следующий день, демонстративно отказавшись от нашей стряпни, Карл все-таки не удержался и прокатился с Солнцевым сперва в трактир «Золотой якорь»[13], где традиционно собирались академисты, и нагрузившись там вином, как ни странно окончил день в обеденном заведении мадам Юргенс на Третьей линии Васильевского острова, где, встретил старых приятелей Пьяненко и Клюкольника[14], судя по заверениям местного слуги, по просьбе самой мадам провожающего загулявшего художника до нашей парадной, отобедавшего там как минимум за двоих. Что однако не помешало ему захмелеть настолько, что его пришлось буквально волочить из экипажа.
   На следующее утро, согласно моим предписаниям заявился человек Брюллова Лукьян с сундучком одежды для Карла Павловича и винтовкой, которую этот разодетый в потертую шинелишку и картуз антик непременно желал лично доставить господину в спальню, с тем, чтобы тот узрел ее, едва откроет глаза.
   Заметив оружие, нянька всплеснула руками, немедленно побежав докладывать о произошедшем барыне. Для чего Карлу Павловичу понадобилось ружье? Ясное дело, для того, чтобы пристрелить свою неверную супружницу. И что его после этого ждет? – ничего хорошего. Государь и так прощал его уже многократно, а все не впрок.
   Дав мне подержать винтовку, Лукьян устремился в кухню, откуда вскоре возвратился с подносом нарезанной крупными ломтями буженины и солеными огурчиками.
   – Думаю, пора. – Выговаривает он и ловко перехватив у меня ружье поднимается на антресоли, где по моим расчетам сном праведника дрыхнет Великий. Ничего не понимая, я устремляюсь за ним. Карл уже проснулся и нежится поверх одеяла в одном дезабилье. Заметив нас, по-кошачьи улыбается, мановением пальца подзывает Лукьяна, тот ставит на кровать поднос, с довольной ухмылкой протягивает винтовку. Карл несколько секунд оглядывает оружие, потом каким-то непостижимо ловким движением, больше присущем ярмарочному плясуну или цирковому акробату, вскакивает на ноги и издав боевой клич, стреляет поверх наших голов в дверь, в которую мы только что вошли. Раз, другой!
   Я невольно пригибаюсь, Лукьян вытягивается перед своим господином, точно рядовой перед генералом, указательные пальцы привычным движением всунуты в уши. Очень довольный собой, Карл подпрыгивает на пружинистой кровати, буженина и огурцы рассыпаются по одеялу, вокруг него клубиться голубоватое облачко. Уже успокоенный и умиротворенный Брюллов опускается на подушки, возвращая Лукьяну винтовку. Тот принимает оружие одной рукой, другой возвращает на поднос завтрак.
   Весьма встревоженные мои домочадцы уже бегут к нам. Не желая, чтобы женщины видели Карла в дезабилье, я выхожу навстречу им, в последний момент замечая, что Карл стрелял непросто в дверь, а предварительно возможно еще вчера, намалевав на ней мишень.

Глава 10


   Из воспоминаний племянника Карла Павловича Брюллова
   Петра Петровича Соколова

   Все вокруг говорят Карл Брюллов гений! Гений! А я вот что скажу, в страшном сне не привидится жить рядом с гением, или не дай господи, состоять в его близких родственниках. Потому что, может для других он веселый малый, повеса, хват, бурш-красавец, а для нас – для волею судеб самых близких – развратник, бражник, хам, лиходей и скряга каких мало.
   Доказать? А, пожалуйста: великий стихотворец Пушкин сколько раз просил его написать портрет Натальи Николаевны? Даже на Каменный остров [15] возил. Мой дядюшка Александр ее писал – дивно хороша. А Карл что же?.. Услышав, что у поэта жена эдакий розанчик, с ним на дачу поехать изволил, глянул наметанным глазом, и заартачился писать, ссылаясь на то, будто бы она косая!
   Именно так хамски и выразился! Не верите мне, спросите дружка его Тараса Григорьевича Шевченко, он сам об этом неоднократно упоминал, и будто бы даже опубликовал где-то, шельма.
   Наталья Николаевна на портрете дяди Александра дивно хороша. Как сказал сам поэт «чистейшей прелести чистейший образец». Сам я лично ее лицезреть не имел чести, но портрет видел много раз. И утверждаю, что дядя Карл не прав. Не косая. А ежели какой изъян у жены самого Александра Сергеевича и имелся, то, как художник он мог его и скрыть. А не обижать отказом.
   Тот же Пушкин буквально за неделю до смерти, был у дядюшки Карла вместе с их общим другим поэтом Жуковским. Рассматривали рисунки, смеялись, вино пили. Александр Сергеевич в конце вечера так расчувствовался, что прямо умолять начал подарить ему что-нибудь на память, на колени встал!
   Карл же не презентовал ему ничегошеньки. Снега у него зимой не допросишься, если не захочет. Одним портреты задаром маслом или акварелью малюет, а Пушкину!!! А тот возьми и погибни на дуэли через неделю после того. С маменькой, как узнала о скупердяйстве родного братца, дурно сделалось. Отца пришлось спешно вызывать со службы.
   Матушка моя Юлия Павловна Соколова в девичестве Брюлло, Карлу Павловичу и Александру Павловичу родной сестрой приходится. Уж она все о них знает, и врать не станет. Мое же имя Петр Петрович Соколов и зная проказы и лиходейства своего родного дядюшки Карла, я всякий раз немею, когда кто-то вдруг спрашивает, не родственник ли я Великому Карлу. А что в нем великого-то?
   Прелюбодей, вдоволь поночевавшим на чужих подушках, будучи в уже весьма солидных летах, вознамерился жениться, и выбрал для этого юное, неопытное создание Эмилию Тимм, которую дома все называли Лотти.
   Помню, как еще до свадьбы привозил он ее к нам в дом как бы на смотрины, так что по такому случаю, мы всей семьей дома были, все прочие дела и интересы оставив.
   «Знакомься, Юлия! Посмотри, какую прелесть я засватал, – начал он хвастаться прямо с порога, почти бесцеремонно подталкивая свою сконфуженную невесту к матушке, – ну ведь правда идеальчик? – и громким шопотом прибавил, ткнув меня локтем, как бывало, когда он был особенно доволен, – Этот идеальчик надо скорее под одеяльчик!
   Не знаю, как я тогда не провалился от стыда за этого пошляка, как выдержала Эмилия, но… очень скоро она бежала из дома дядюшки Карла, не выдержав ежедневных пьяных гульбищ собутыльников своего «великого» мужа, господ Нестера Кукольника по прозвищу «Клюкольник» и Якова Яненко по прозванию «Пьяненко».

   Федор Солнцев. Несмотря на его заслуги перед отчизной и любовь государя, почему-то до сих пор не получается величать его по имени отчеству Федором Григорьевичем, и это отнюдь не из-за его низкого происхождения. Ни в коем разе, еще и еще раз подчеркну, что из крестьянского сословия под час выходят невероятные трудяги-кропотуны, усердию которых мог бы позавидовать иной герцог или барон.
   Родился Федор Григорьевич Солнцев в семье помещичьих крестьян графа Мусина-Пушкина, что в селе Верхне-Никульском Мологского уезда Ярославской губернии. Не знаю доподлинно, сами ли выкупились Солнцевы, были ли благородно отпущены пресвященным барином, или как у них там сложилось, но отец будущего художника Григорий Кондратьевич уехал в Петербург, где служил кассиром при императорских театрах, забрав с собой сначала старшего сына, а через несколько лет прихватив и младшего Феденьку. К тому времени мальчику исполнилось четырнадцать годков, благодаря стараниям матери Елизаветы Фроловны, он был кое-как обучен грамоте, но проявлял нерадение в учебе, предпочитая срисовывать церковную утварь или приобретенные за копейки лубочные листки на ярмарке.
   Отец забрал его в Петербург, где при первой же оказии мальчик был представлен инспектору академических классов, известному художнику Кириллу Ивановичу Головачевскому, после экзамена у которого Федор был спешно зачислен в список своекоштных воспитанников. Пол года понадобилось ему на освоение программы первого рисовального класса, после которого он с успехом перешел в натурный класс, одновременно с тем изучая арифметику, французский и немецкий языки, о которых в прежней своей жизни и не слыхивал. Достигнув третьего возраста решил специализироваться в исторической и портретной живописи, где преподавали профессора Степан Семёнович Щукин, Алексей Егорович. Егоров и Александр Григорьевич Варнек.
   Прошло немного времени, на Солнцева обратил внимание служивший в то время директором Императорской публичной библиотеке Алексей Николаевич Оленин, благодаря которому Солнцев получил возможность изучать редкие тексты и влюбиться в археологию. Он же Оленин давал Солнцеву заказы, без которых юному художнику пришлось бы не сладко, и которые опять же подвигли его изучать древности. Через пять лет после окончания Федором Солнцевым Академии Художеств, Оленин пригласил его к работе над книгой «Рязанские древности».
   Собственно говоря, именно Оленина Солнцев по сей день величает не иначе как «духовный отец», и он прав.

   Из воспоминаний Федора Григорьевича Солнцева
   «Алексей Николаевич предложил мне нарисовать «рязанские древности». Я принялся за работу. Рисовать надо было в кабинете Алексея Николаевича. Между прочим, у меня нарисована была бляха, рисунок этот и лежал на столе. Однажды приехал к Алексею Николаевичу профессор перспективы – М.Н. Воробьев[16]. Заметив на столе бляху и приняв ее за настоящую, он хотел рукою сдвинуть ее, но, увидев свою ошибку, сказал: «Неужели это нарисовано!» По этому случаю Алексей Николаевич заметил: «Да, уж лучшей похвалы искусству нельзя сделать».
   Неоднократно Солнцев ездил в специальные экспедиции собирая по крупицам то немногое, что сохранилось еще в крестьянском быту, то без чего не может работать ни один художник или писатель, взявшиеся за исторический сюжет. Помнится не так давно был в одной такой экспедиции и сам Карл, причем не самостийно был, а в компании со всезнающим в таких делах Солнцевым. Надо будет при случае расспросить Феденьку, что да как было. Жаль только что сегодня не до этого ни ему ни мне, Карл уснул богатырским сном, а Леночка с Уленькой как на грех засиделись за дамскими разговорами, словно предчувствовали, что Федор заявится. А что же теперь, хожу вокруг да около, хотел бы отозвать Солнцева в кабинет, напоить его пивом да нехорошо как-то. Все-таки давно он кузину свою милую не видел, почитай уже года три как в последний раз бывал у них, так что теперь они долго еще будут сидеть в гостиной распивая чаи и беседуя о всякой всячине.
   Ладно, в другой раз… в другой раз…
* * *
   Желая немного отвлечься от кошмарной истории с изменницей, Карл старался больше бывать со своими учениками, в том числе и проводя с ними время вне мастерской. Среди прочих желающих поддержать в это тяжелое время Карла Павловича был его ученик Григорий Михайлов, имевший, как мне казалось, мало счастья и еще меньше усердия, необходимые для занятия живописи. Кроме того он частенько водил компании с Бахусом, и был отъявленным сквернословом. Просто поздороваться без своих похабных присказок не умел. Тем не менее, Карл вдруг зачастил к нему.
   Злые языки утверждали, что причиной тому был отнюдь не сам Григорий Карпович, а его юная сестрица, которую Брюллов счет весьма очаровательной особой.
   Полагая, что это знакомство немного развлечет Брюллова, и он перестанет справлять бесконечные именины почитаемого всеми господина Штофа, я был даже рад, думая о том, что-либо он запечатлеет девушку на холсте, либо влюбится в нее и позабудет обиды нанесенные ему Эмилией Тимм.

Глава 11

   В один из первых дней пребывания у меня Карла, а точнее, когда его как раз и не было дома, возвращаясь от заказчика, с которым в то время я вел переговоры относительно моего участия в оформлении его дачи, и проходя по Невскому мимо отстроенной но не законченной и не освященной церкви святых Петра и Павла, неожиданно для себя я чуть ли не столкнулся с ее архитектором – братом Карла – любезнейшим Александром Павловичем. С которым мы тотчас вежливо раскланялись, после чего, он зазвал меня глянуть на здание изнутри, от чего я не мог отказаться, так как давно знал, что «Распятие» над которым трудится в мастерской Карл в конце концов должно занять место в ее алтарной части. Картину я много раз видел на разных стадиях работы, и теперь судьба предоставляла мне возможность попытаться перенести ее мысленным взором в означенную церковь.
   Прежде на месте этой изящной готической церкви стояла крохотная «Кирка на першпективе». Стояла – сильно сказано, обветшала совершенно с 1730 то года. Да и выглядела мягко говоря не соответственно главной магистрали города. От того несколько лет назад[17] лютеранская община Петербурга объявила конкурс на лучший проект новой церкви в котором кроме Александра Павловича приняли участие наши общие знакомые Жако, Паскаль, Цолликофер и Крих.
   Я имел возможность подробнейшим образом ознакомиться с предъявленными на рассмотрение проектами в чертежах, и не мог не согласиться с решением признать лучшим идею Брюллова, расположить церковь, как бы в глубине между двумя жилыми домами, выдвинутыми на линию Невского проспекта. Таким образом перед церковью создалось обширное пространство, на котором могло без ущерба для себя разместиться большое количество народа, скажем, выходящее после мессы на Невский. Кроме того, расположенный среди монотонной линии жилых домов собор, выгодно выделялся на их фоне, оживляя городской пейзаж своей величественной архитектурой. Весь облик церкви Петра и Павла Александр Павлович задумал в формах близких романской архитектуре, но, а Александр Брюллов в этом деле мастер – интерьер церковного зала был выдержан в дорогом его сердцу стиле классицизма.
   С двух высоких окон, что у самого входа на нас смотрели витражные изображения евангелистов (копии картин Дюрера), уверен, в солнечный день, они засияют яркими красками, открывая перед паствой дом божий.
   Я слышал, что живописный и скульптурный декор здания по эскизам Брюллова был поручен живописцу Дроллингеру и скульпторам Жако, Трискорни и Герману, но в тот день мне не удалось увидеть ни одного из этих господ.
   Осматривая церковь я непрерывно думал о том, как бы деликатнее представить Александру Павловичу семейную трагедию, приключившуюся с его младшим братом, и по возможности уговорить его помочь мне изложить на бумаге историю семьи Брюлло указав без утайки и ложной скромности заслуги представителей этой блестящей фамилии, дабы составить так сказать, некий групповой портрет.
   Не скрою, меня удручал образ деспотичного отца, заставляющего маленьких детей рисовать за кусок хлеба, и я надеялся с помощью Александра Брюллова придать его портрету хотя бы немного теплых красок.
   На мое счастье, Александр Павлович был наслышан о неудачной женитьбе брата и сразу же вызвался не только ответить на любые интересующие меня вопросы, но и предоставить письма, дневники и хранящиеся у него документы. Все что могло бы помочь Карлу.
   Мы сразу же отправились к нему домой, располагающемуся на Васильевском недалеко от родительского гнезда, где Александр Павлович первым делом представил меня супруге, Александре Александровне в девичестве баронессе Раль, которую он нежно называл Сашенька.
   Кстати, отвлекусь от Александра Павловича, дабы рассказать о его дивной коляске, на которой мы невероятно быстро и с большим удобством добрались до его дома. Потому как есть еще господа в Петербурге, считающие приобретение достойного, удобного и комфортабельного экипажа – малозначимым делом! Они могут годами ездить в каретах доставшихся им от прабабушек, бесконечно латать протертые от времени сидения, переставлять колеса, подкреплять оси. А то и вовсе могут разъезжать по главной магистрали города на годных разве что на слом опасных для жизни их же владельцев развалюхах. В то время как коляска непросто характеризует владельца, показывая его вкус, размах и следование моды, коляска – быстрый, удобный и вполне надежный вид транспорта без которого в наше сумасшедшее время совсем никуда. Например, Александр Павлович, работающий практически одновременно над двумя объектами – Пулковской обсерватории и церковью Петра и Павла пользовался изящной коляской последней моды, темной, лакированной, очень легкой и достаточно миниатюрной. В последнее время я тоже думал о приобретении собственной рессорной брички для поездки в имения заказчиков, от того знаю, что вызвавшая мою жгучую зависть коляска Александра Павловича – была новее нового, буквально только что вышла. Богатые молодые люди приобретали такие экипажи желая задать эффекту. Брюллов же правильно рассчитал, что если ее вид будет говорить о желании владельца идти нога в ногу с прогрессом, то небольшой размер и большие колеса дадут возможность протиснуться даже на самых узких улицах, или объехать тяжелый, неповоротливый дилижанс. Кроме того, каретники, с которыми я немало обсуждал различные модели экипажей, единогласно подтверждали, что легкая коляска практически неощутима для лошади, что дает возможность последней быстрее двигаться и меньше уставать.
   К сожалению Иулиания Ивановна не одобрила мой выбор, сказав, что и рессорная бричка и другие маленькие коляски решительно не подходят для нашей большой семьи. Потому как это же несправедливо, если я буду летать на своей новой бричке, а они добираться в наемных каретах. Пришлось уступить, и теперь мы копим денег на… а почем я знаю, что новенького предложат нашему вниманию господа каретники на тот момент времени, когда у нас скопится нужная сумма?..
   Впрочем, я начал говорить о супруге Александра Павловича. Александра Александровна произвела на меня самое благоприятное впечатление, и если бы не печальное выражение ее лица, заплаканные выразительные карие глаза и траурное платье, которое она, вопреки всему, уже три года носила по своему первенцу Володечке, умершему в возрасте трех лет, приблизительно через год после смерти Вани Брюлло[18], наверное, я дерзнул бы пригласить их обоих к нам в гости.
   – Вы желаете услышать о нашей семье? – Александр Павлович усадил меня в своем кабинете, распорядившись чтобы туда подали чай. «Китайский чай в чашках без ручек», – приглушенным голосом уточнил он старухе-служанке, бесшумно вышедшей из одной из дальних комнат, и теперь тихо точно домашнее приведение ожидающей приказа. – Думаю, холодный ужин? – он вопросительно посмотрел на меня, но когда я запротестовал, только устало махнул рукой предложив мне располагаться поудобнее в креслах.
   Насколько я знаю, Александр Павлович копил денег на новый дом, в котором желал сделать все по своему вкусу отлично от имеющегося на сегодняшний день. Даже место под строительство было выбрано на Кадетской линии – специально или нет, все три брата прилепились на Васильевском острове. Рядышком, хотя и не вместе, каждый своим домом, но все одно поблизости: Карл при Академии, Федор как старший в отцовском доме, и вот теперь Александр… Должно быть поэтому он не стремился сделать ремонт, придав своему жилищу более современный вид, заставив его, образно говоря, не отставать от времени. Одни только полосатые, лет пять как вышедшие из моды обои в кабинете чего стоят. Особенно в сочетании с крошечными неудобными зеркалами в широких потемневших рамах – будущих в большом почете во времена далекого детства их нынешнего владельца.
   Пока я разглядывал убранство комнаты, все та же служанка принесла поднос с китайским чаем и китайскими же чашечками с изображениями толстощеких девочек с зонтиками и веерами.
   – Ничто на свете не восстанавливает душевных и физических сил так хорошо как настоящий китайский чай, – Александр с осторожностью налил сначала в мою, а затем и в свою чашечки ровно три четверти горячего напитка. С осторожностью двумя пальцами поднял свою за края, отпив глоток. Выйдя из комнаты, когда Александр занялся чаем, старуха все также бесшумно появилась в дверях снова, принеся нарезанную тонкими ломтиками ветчину, и тарелочку с уложенными на ней веером ломтиками сыра.
   Чашка была неудобной и я сразу же обжегся, однако не показал вида, похвалив качество чая, и предположив, что сей напиток должно быть был доставлен либо по специальному заказу из-за границы, либо продавался в какой-то особой лавке, где купцы не подменили его чем-то второсортным и не подмешали в него такого, что они обычно подмешивают. Некоторое время назад я поспорил с Ваней Солнцевым, и большим приятелем Александра Павловича Иоганном Дроллингером что привезу к столу четыре отличнейших бутылки мадеры. Спор затеяли на пустячную сумму, но дело пошло на принцип, и тут я не собирался уступать не кому. При этом я видел, как озорно переглядывались и слышал, как шушукались у меня за спиной спорщики, приписав их ухмылки сложившемуся невесть когда мнению, будто в нашем отечестве подделывают решительно любое вино. Поэтому я не долго раздумывая велел извозчику везти меня в одно известное в Петербурге место, где хоть и втридорога, но можно было приобрести гарантированно настоящие не поддельные вина.
   Какого же было мое удивление, когда напротив моих бутылок были выставлены четыре других, только что приведенных с острова Мадейра, вид которых, а главное вкус вина не оставляли и тени сомнения в том, что мне всучили подделку.
   Покраснев как рак, я выдал проигранную сумму, но тут же утешился тем, что как объяснил недавно вернувшейся с Мадейры представленный мне Паоло Трисконти, в России просто нет настоящей мальвазии с Мадейры, то же что нам с успехом выдают за мадеру на самом деле является искусно приготовленным компотом из простых сладких вин. В тверской губернии, а еще конкретнее в городе Кашине этим паскудным делом занимается вполне внешне респектабельный завод господ Зызыкиных[19]. О коих я впрочем получил тут же подробнейшую справку.
   Что же до подлинной мадеры, то как я понял из довольно занятного рассказа, то, для ее успешного изготовления требуется пять-шесть лет выдержки, после чего бочки с вином погружаются на корабль отправляясь в долгое и полагаю увлекательное путешествие: Индия, остров Ява… ученые давно уже заметили, что многие сорта вин приобретают особенный вкус, предварительно попутешествовав по свету. Причем, для разных вин маршрут прописывается особо.
   В тот день я невольно позабыл о проигрыше, утешившись увлекательным рассказом и вкусом настоящей мадеры. К слову, пили мы сравнительно молодое и недорогое вино, в то время как на свете существуют бутылки чей срок выдержки тридцать, сорок, быть может пятьдесят лет – драгоценные вина сравнимые с лучшими произведениями искусства. Во всяком случае для знатоков.

   Я отвлекся, и Александр Павлович был вынужден кашлянуть, дабы вернуть меня из страны грез на грешную землю.
   – Я так понял, что вы хотели спросить о нашей семье? – Неуверенно поинтересовался он, должно быть уязвленный моим отсутствующем видом.
   – Пожалуй, несколько слов об отце? Конечно, если это возможно, – почему-то подумалось, что воспоминания Александра Павловича будут носить неприятный характер.
   – Извольте. Что же сказать о нашем батюшке? Замечательный мастер добившийся больших успехов в резьбе, золочении и лакировке дерева. И это не только роскошные рамы для картин. В Академии долгое время хранилась его скульптурная композиция из дерева – представьте себе – охотничья сумка, через сетку которой можно разглядеть убитую дичь. Все в мельчайших деталях! Совершенство! Бог знает, куда она девалась, по возвращению из путешествия я пытался отыскать ее… тщетно.
   Еще он изготавливал на заказ дворцовую мебель, и вот, извольте полюбопытствовать, я сделал списку с одного документа, который отражает в должной мере успехи нашего отца. Вот, извольте.
   Александр Павлович подошел к столу, и одним точным как удар ножа движением извлек из верхнего ящика искомый документ, как мне показалось, даже не взглянув внутрь ящика, словно заветная бумага ждала здесь именно меня.
   Читайте вот отсюда. Он протянул мне листок, и сам склонившись рядом со мной, хотя, я почему-то был уверен, что он знает сей документ наизусть.
   «…за сделанные им для любезной дочери нашей великой княжны Елены Павловны кровать с балдахином и два подстолья резные золоченные», – прочел я.
   – За эту работу папеньке было уплачено три тысячи рублей! – Брюллов гордо выпрямился, и забрав у меня драгоценный документ вернул его на прежнее место. Как я это теперь отчетливо видел, все движения Александра Павловича были выверены и точны. Должно быть каждая вещь в кабинете находилась на определенном отведенном ей месте, благодаря чему Александр мог брать их не глядя.
   – Вы были в Кронштадте? – Неожиданно спросил он.
   – Да… разумеется, – мне вдруг сделалось неудобно, под пронзительным взглядом Александра Павловича я чувствовал себя чуть ли не школяром в кабинете строгого учителя.
   – Тогда вы могли видеть иконостас Андреевского собора, выполненного батюшкой по рисункам Захарова. А макет Исаакиевского собора, не пришлось? Был такой проект – несколько известнейших резчиков трудились над созданием макетов знаменитых сооружений Петербурга. Да вот же у меня тут…
   Еще один точный выпад на этот раз в сторону шкатулки на столе и… в руках Александра Павловича еще один пожелтевший от времени листок.
   – Ага. По заданию Академии Художеств для Академического музея моделей. Читаю: «раздвижной на две половины, с показанием всех наружных и внутренних скульптурных и живописных деталей». Это тоже можно отметить, как достижение моего отца. На самом деле, я тоже приложил руку к сему труду, так как макет изготавливался в нашем доме, но не стоит об этом.
   – Карл Павлович рассказывал, о вашей семейной артели, – попробовал я взять на себя инициативу.
   – Да. Конечно. Добрейший Карл! – Александр чарующе улыбнулся, – труд и строгий распорядок, дисциплина и железная воля – залог успеха. Все дети в доме были приучены с самого детства вести дневники, я вот сохранил свой и время от времени с удовольствием перечитываю. Кое-что переписал и из записок Карла, но всего скопировать не удалось, хотя жаль, теперь пожалуй было бы недурно все вспомнить. Вот, например, – теперь в руках Александра оказалась переплетенная коричневой кожей толстая тетрадь.
   – Карл пишет: «Мы дома работали больше, чем в Академии», – Александр Павлович мечтательно закатил глаза, – чистейшая правда! Работа и строжайшая дисциплина. Где бы был я? Где были бы мы все, утратив эти добродетели. Наша сестрица Мария писала недурственные стихи, жаль, ничего не сохранилось. На семейных праздниках она бывало радовала нас читая из нового или исполняя песни и романсы собственного сочинения
   – Полагаю, это были веселые праздники? – с сомнением в голосе поинтересовался я.
   – О да! В высшей степени веселые. Это были литературные вечера с танцами и непременным показом «живых картин», необыкновенно полезное занятие для будущих художников. Кроме этого фанты и шарады. Праздники устраивались на вакации[20] и воскресные дни.
   Все мы – дети были необыкновенно дружны. Скажу больше, если бы не Федор…
   – А что Федор? – Признаться, общаясь с Карлом, я все больше слышал об Александре или талантливом, но прожившим столь недолго Ванечке. Рассказы же о менее даровитом и удачливом сводном братце отчего-то неизменно ограничивались сообщениями, что он был старше и уже учился в Академии. Так что я привык думать, будто бы Федор Павлович – человек крайне заурядный, на которого не стоит обращать внимания.
   – А вы не слышали о нашем Федоре? – Искренне удивился Александр Павлович. – Да, если бы не он – мы, младшие, пожалуй не выжили бы в суровых условиях Академии. Холод, скудное питание, и занятия, занятия, занятия. Но самое главное – крики, наказания, унижения… Мы не выдержали бы, если бы не Федор. Если бы не Федор, который прибегал к нам после своих занятий притаскивая сайки, конфеты, или даже просто так, поговорить. И мы говорили… отводили душу. Мы бросались к нему в объятия – голодные, оборванные, больше похожие на беспризорников нежели на учащихся Академии. И он согревал наши озябшие ручонки в своих больших и теплых ладонях, утешая, уговаривая потерпеть, всегда стремясь подарить что-нибудь смешное, или хотя бы порисовать вместе, как это бывало дома.
   Федор окончил Академию с аттестатом первой степени по классу исторической живописи, после чего ему было предложено место пенсионера там же при Академии, пока не получится отправить его за границу на казенный счет. Но в результате он по сей день так и не съездил[21]. А через год после окончания Академии уже расписывал плафон в Андреевском соборе Кронштадта.
   Потом работал в Михайловском дворце, и в церкви святой Екатерины, что на Кадетской линии.
   Да вы сами у него поинтересуйтесь, живет в нашем семейном доме с супругой и сыном Николенькой, кстати племянник подает большие надежды, полагаю проявит себя в области архитектуры, и насколько я могу судить, такой же добрый как и его отец.
   Когда мы с братом Карлом поехали на казенный счет заграницу, Федор постоянно писал к нам, давал дельные советы, рассказывал о новых веяниях, и делал решительно все, о чем мы только не просили его. Его советы, все его письма, хранятся у меня дома, как редчайшая драгоценность.
   Когда благодаря успехам Карла, Ваньку определили в Академию на казенный счет, я писал отцу, умоляя его не пускать болезненного братца учиться. Где это… – он быстро пролистнул несколько страниц. Вот, извольте из моего собственноручного письма из Рима: «… у него, то бишь у Ваньки, не будет брата Федора в Академии, без которого мы не были бы из лучших в нашем возрасте и не имели бы того поощрения в трудах, которое заставляет забывать трудности достижения цели». Разумеется, я не в праве осуждать кого-либо, тем более своего отца, но, если бы Ванька не пошел учиться, если бы не успехи Карла… – Александр положил на стол дневник, порывисто отвернувшись от меня.
   В этот момент слуга постучал в дверь, и уже совершенно спокойным голосом, словно и не было тяжелых воспоминаний, Александр Павлович попросил принести еще свечей, после чего извинившись отлучился на несколько минут переговорить с супругой и благословить на сон грядущий второго сына, который по причине плохого самочувствия не поднимался с постели.
   Воспользовавшись его отсутствием я на цыпочках подкрался к столу и прочел на раскрытой странице: «Порядок есть гигантическая сила для исполнения обширнейших и труднейших предприятий. Никакое предприятие не считать трудным и воображать всегда, что сделал еще очень мало, есть лучшее средство, идя, успевать за бегущим»…

   После того, как Александр Павлович вернулся в комнату, я невольно отметил, что он побледнел и списав это на усталость, предложил продолжить наш разговор в другой раз. На что тот, немало удивленный моим словам уверил меня, что прекрасно себя чувствует, и готов ответить на все мои вопросы не откладывая, но а ежели действительно не хватит времени и меня потянет в сон, продолжить в то время, какое я выберу сам.
   Зная, что архитектор работает, что называется, не разгибаясь, и не доверяя помощникам, контролирует все происходящее в церкви лично, я понимал, насколько на самом деле утомлен Александр Павлович, и чего ему стоит теперь сидеть напротив меня с прямой спиной, в то время, как хочет наверное развалиться и послав всех к чертям, почитать газету, или хотя бы пообщаться с любимой супругой. Но нет. Этот Брюллов был человеком дела. Разглядывая его красивое, волевое лицо, я невольно вспомнил, как несколько лет назад он хоронил сына. Точнее, как раз он-то мало принимал участия в самой подготовки похорон, все время пропадая в Пулковской обсерватории.
   Наверное, случись что-то подобное не дай бог у Карла, тот бы запил, и хорошо если только на несколько дней. Плакался бы без разбору друзьям и посторонним лицам, гулял напропалую, швырял деньгами… он же – Александр с головой ушел в работу. Зато и обсерватория получилась на славу. Не бросил любимое детище… м-да…
   – Карл поступил в Академию на казенный счет, я же числился «своекоштным» воспитанником, так что отцу пришлось за меня платить. Впрочем, мы оба прошли «без баллотировки» как сыновья бывшего преподавателя и академика. В Академии мы должны были проучиться двенадцать лет – по три года в каждом из «возрастов». На третьем «возрасте» воспитанники выбирали специальность – живопись, скульптура или архитектура. Когда мы с Карлом пришли в Академию, Федор был уже в четвертом «возрасте» то есть, готовился к выпуску.
   Впрочем, возможно, вы хотели бы что-то спросить?
   Заслушавшись Александра, я не сразу сумел сформулировать вопрос, и смутившись вывернулся, попросив дополнить список учителей, уже названных Карлом.
   – Извольте, первым номером, мне хотелось бы назвать самого Алексея Николаевича Оленина, – спокойным, уверенным тоном начал Александр Павлович.
   – Помилуйте, но разве он преподавал?! – Невольно громко вырвалось у меня.
   – Не преподавал, но и того, что сделал недооценить невозможно. Оленин был директором публичной библиотеки, человек мудрый и весьма эрудированный. Он сразу же расширил учебную программу и создал для преподавателей и учащихся приемлемые условия существования в стенах Академии. Карл уже назвал своих учителей, то же сделаю и я:
   В марте 1812-го года мы с Карлом раньше других наших соучеников были переведены из рисовального класса в гипсовый. А наши экзаменационные рисунки были отобраны в собрание рисунков, или образцов для копирования. Это произошло почти за месяц до вторжения Наполеона. – Он усмехнулся.
   И я улыбнулся в ответ, оценив шутку.
   В 1816-м я был награжден серебряной медалью «второго достоинства» за рисунок с натуры. После я благополучно перешел в архитектурный класс, где многие годы преподавали такие прославленные зодчие как Андреян Дмитриевич Захаров и Андрей Никифорович Воронихин. После них преподавать был призван Андрей Алексеевич Михайлов-второй. Член «Комитета по делам строений и гидравлических работ». Дивный, необыкновенно деятельный человек.
   Именно архитекторы в первую очередь формируют облик города, потому как те же картины мы видим, уже войдя в здание, а вот сами дома, дворцы, церкви, набережные… волен наблюдать любой просто оказавшийся в городе. Причем, совершенно бесплатно.
   Андрей Алексеевич вместе с Карлом Ивановичем Росси и Василием Петровичем Стасовым создавали наш город таким, каким мы видим его сейчас.
   Михайлов-второй и его брат Михайлов-первый были есть и будут моими учителями, – он изящно склонил голову на грудь, на несколько секунд прервав свою речь. Я тоже молчал.
   – Можете проверить, вот я писал отцу, письмо датировано 1824 годом. Правда это не сам оригинал, письмо должно быть храниться в отеческом гнезде, у брата Федора, а это всего лишь моя собственноручная списка. – Но, вот, буквально абзац, отсюда, – он снова протянул мне дневник: «… поблагодарите их от меня, за их советы, которые обещаюсь всеми моими силами стараться выполнить и, исполнив, таким образом, их ожидания, остаться их достойным учеником».
   Хорошо, что вы напомнили, я обещался сделать выписку самых интересных мест нашей заграничной переписки для племянников. Очень доложу я вам поучительное чтиво, особенно для юношей.
   Думаю, уж не издать ли их несколькими экземплярами, дабы сохранилось?.. – Александр Павлович снова зашуршал страницами. Вот хотя бы, с определенного времени мой многомудрый старший брат, написал мне в Париж, я в ту пору был во Франции, что мол в России большая мода на все готическое. Вот: «В Петербурге входит в большую моду все готическое. В Петергофе маленький дворец выстроен для императрицы Александры Федоровны в готическом вкусе, в Царском Селе – ферма; теперь граф Полоцкий уже сделал столовую готическую и все мебели, и тому следуют уже все господа и рвутся за готическим… У Монферрана есть одно окно вставлено, и на его смотреть приезжают разиня рот, как на чудо… Монферран ценит свое окно в 1300 рублей. следственно, ты можешь себе представить, на какой ноге gotige»[22].
   По совету брата я взялся за изучение готики, и что же… благодаря ему же – Федору, теперь я могу гордиться тем, что спустя годы вдруг получил заказ на готическую церковь, которую буду строить в Парголово[23]! Впрочем, «готической» она будет, что называется для обывателей – модное веяние и все такое. Вот, извольте взглянуть на набросок. – С этими словами он извлек из стола тяжелую папку и чуть порывшись положил передо мной лист с нарисованной на нем изящной церквушкой. – Но мы-то художники понимаем, что готика здесь не более чем прием. Главное, чтобы заказчица осталась довольна, а она уже согласилась с нарисованным мною образом и торопит приступать.
   Заметьте, заказ сделала графиня Полье, нарисовал, и скоро построю я, но без Федора, без нашей семьи – черта бы лысого я нарисовал, а не эту изящную церковь, которую даст бог я поставлю, и которая простоит много лет и будет радовать наших потомков! Вот что можно и нужно писать о нашей семье. Не было бы отца с его домашней мастерской – не были бы мы первыми учениками в Академии, шли бы с самых азов, как другие, и судьбы у нас получились бы не те. Не было бы Федора, вообще погибли бы… не выдержали духовно и телесно, не вытянула бы и матушка, с которой по воскресным дням мы виделись и руки которой слезами обливали, жалуясь на свою горькую участь.
   Вот мы с Карлом, по многим вопросам расходимся, и спорим при встречах, а ведь любим друг друга. И Карл, надо отдать ему должное, все время стремиться семью нашу воссоединить. Вот и теперь – мое детище лютеранская церковь «Петра и Павла», в которой вы сегодня вместе со мной были, церковь что уже поднялась и к богу взывает, станет в один из дней, памятником братской любви. Когда Карл наконец оторвется от своих личных переживаний, и прикажет внести в алтарную часть свою великую картину «Распятье»!
   Вот тогда скажут люди – церковь, которую делали братья Брюлловы Александр и Карл. Хотя, к тому времени, думаю, что и Федору работенку какую сыщем. Чтобы опять были вместе братья Брюлловы!

   В тот день я оставил уже шатавшегося от усталости Александра Павловича и с самыми радостными мыслями отправился к себе домой. Обещание дать почитать письма и дневники, само по себе согревало душу, потому что, то, что Карл возможно по скромности или забывчивости мог не рассказать о себе или своих близких, теперь я мог получить сам.
   И еще из общения с Александром Павловичем я отчего-то вынес странный образ белоснежного мрамора, на котором золотыми буквами писались… да всякая ерунда на нем писалась… юношеские дневники! Подумать только. Вот ведь тщеславный человек! Хотя с другой стороны, его бережливость в отношении сохранности документов и его желание помочь мне спасти Карла вызвали самый положительный отклик в моей душе. Конечно, я любил Карла со всеми его невозможными качествами и дикими выходками, безусловно, Карл – гений и ему как и Пушкину многое сходило с рук. Но теперь передо мной был совсем другой Брюллов – не в меньшей степени гений, но гений опирающийся на труд и железную волю. На порядок и размеренность. Признаться, пришлось бы мне выбирать с кем работать, я не задумываясь, избрал бы Александра Павловича.
   

notes

Примечания

1

2

   Императорское общество поощрения художеств (ОПХ), существовавшее в Санкт-Петербурге до 1929 года – было старейшим в России, его история отсчитывается с 1820 года, до 1875 года оно именовалось Общество поощрения художников. ОПХ основано группой меценатов (И. А. Гагарин, П. А. Кикин, А. И. Дмитриев-Мамонов и др.) с целью содействовать развитию изящных искусств, распространению художественных познаний, образованию художников и скульпторов и т. п. На гранты общества (так называемый пенсион) за границу для обучения ездили молодые художники (А. А. Иванов, К. П. Брюллов, А. П. Брюллов), оно способствовало освобождению талантливых крепостных художников из крепостной зависимости, выплачиво материальную поддержку (братья Чернецовы, Т. Г. Шевченко, И. С. Щедровский и многие-многие другие).

3

4

5

6

7

8

9

10

   Нарвские триумфальные ворота – памятник архитектуры стиля ампир в Санкт-Петербурге. Расположены на площади Стачек вблизи станции метро «Нарвская». Построены в 1827–1834 (архитектор Василий Стасов, скульпторы С. С. Пименов, В. И. Демут-Малиновский (колесница в группе Славы, фигуры воинов и двух коней), П. К. Клодт (первая серьёзная работа) в память о героях Отечественной войны 1812 года. Высота более 30 м, ширина 28 м, ширина пролёта более 8 м, высота пролёта 15 м.

11

12

   Надгробие героя Отечественной войны 1812 г. Карла Ивановича Бистрома (1767–1838 г.) отличившегося в боях под Варной, первым начавшего историческое Бородинское сражение, было выполнено П. Клодтом в виде льва опирающегося на шар. Установлено в имении Романовка под Ямбургом. Офицеры корпуса, которым командовал Бистром, собрали 38 тысяч рублей добровольных пожертвований на которые и был установлен памятник. Памятник дважды подвергался разрушению. В 1918 г. скульптура была снята и брошена в кучу металлолома и лишь по случайности она была спасена. В 1943 г. немцы вывезли льва в Ригу. В 1954 г. после реставрации скульптуру вернули на ее исконное место.

13

   "Золотой якорь" (6-я линия В. О., 7), ресторан, открыт в 1823 и вскоре стал любимым заведением художников, студентов и преподавателей находившейся по соседству Академии художеств. В "З. я." ежегодно устраивались торжества по случаю выпускного акта в АХ. Среди завсегдатаев ресторана – живописец и педагог П. П. Чистяков. В кон. 19 в. "З. я." закрыт, ныне в здании – Управление благоустройства Василеостровского р-на. В СПб. в 19 – нач. 20 вв. было 5 трактиров, также носивших это назв.

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →