Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Обычно счастье приходит к счастливому, а несчастье - к несчастному.

Еще   [X]

 0 

Быстрее молнии. Моя автобиография (Болт Усэйн)

Усэйн Болт – величайший атлет в мире. Шестикратный олимпийский чемпион и восьмикратный чемпион мира, за время выступлений установил 8 мировых рекордов. На страницах этой книги он рассказывает свою историю жизни на предельной скорости. Не скрывая ничего, делится своими эмоциями и размышлениями о победах, о профессиональном спорте, о девушках, о друзьях и врагах, о вере в Бога и вере в себя. Искренний рассказ легенды мирового спорта о семье, тренере, о золотых медалях и, главное, о себе самом, никого не оставит равнодушным.

Год издания: 2015

Цена: 176 руб.



С книгой «Быстрее молнии. Моя автобиография» также читают:

Предпросмотр книги «Быстрее молнии. Моя автобиография»

Быстрее молнии. Моя автобиография

   Усэйн Болт – величайший атлет в мире. Шестикратный олимпийский чемпион и восьмикратный чемпион мира, за время выступлений установил 8 мировых рекордов. На страницах этой книги он рассказывает свою историю жизни на предельной скорости. Не скрывая ничего, делится своими эмоциями и размышлениями о победах, о профессиональном спорте, о девушках, о друзьях и врагах, о вере в Бога и вере в себя. Искренний рассказ легенды мирового спорта о семье, тренере, о золотых медалях и, главное, о себе самом, никого не оставит равнодушным.


Усэйн Болт Быстрее молнии: моя автобиография

   Usain Bolt
   Faster than lightning. My story

   Книга написана в соавторстве с Мэттом Алленом

   © Usain St. Leo Bolt, 2013
   © Лоленко А., перевод, 2014
   © Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2015

Глава 1. Я пришел в этот мир, чтобы бегать

   29 апреля 2009 года

   Я вцепился в руль, когда мой «BMW M3 Coupe» перевернулся раз, потом второй, потом третий. Крыша машины отскочила и упала в канаву. Переднее стекло разбилось, выскочили подушки безопасности. Бах! Капот с хрустом смялся при столкновении с землей.
   Было уже тихо, когда я осознал, что произошло. Наступила сверхъестественная тишина, сравнимая с напряженными и волнительными секундами на стартовой линии перед крупными забегами. Ш-ш-ш-ш! Ее нарушали только барабанящий дождь и постукивающая сигнальная лампочка. Это была, наверное, единственная вещь, которая до сих пор работала. Моя машина была смята в лепешку, а из двигателя шел дым.
   В стрессовых ситуациях в сознании происходят просто сумасшедшие вещи. Я чувствовал, что что-то не так, но мне понадобилась пара секунд, чтобы понять: я вверх ногами, и ремень безопасности – единственная вещь, удерживающая меня на месте. Было очень странно искать раны на голове, руках, ногах, ступнях. К счастью, когда я потянулся, то не почувствовал никакой боли и аккуратно проверил все свои мышцы с ног до головы.
   «Ух ты, я в порядке», – подумал я. Я в порядке
   Через долю секунды авария пронеслась у меня в голове, и – о Господи! – все оказалось плохо. Я ехал по сельской местности с двумя девушками, моими подругами из Кингстона. В тот день вечером «Манчестер Юнайтед» должен был играть в полуфинале Лиги чемпионов, и я так спешил посмотреть матч по телевизору, что пока мы ехали по ухабистым сельским дорогам близ Трелони, моего родного округа в северо-западной части Ямайки, я думал только об игре. Я сильно рисковал: время от времени слишком выжимал педаль газа, а один раз мы даже чуть не врезались во встречную машину. Она как раз обгоняла фургон, и, когда сворачивала в сторону, водитель не заметил нас, мы разъехались буквально в нескольких сантиметрах друг от друга.
   Я посмотрел на девушку на пассажирском сиденье. Казалось, она спала.
   «Как можно расслабляться на подобных дорогах?» – подумал я.
   Заметив, что она не пристегнута, я слегка подтолкнул ее локтем, чтобы разбудить.
   – Послушай, пристегнись, – сказал. – А то в следующий раз, когда я резко заторможу, ты вылетишь вперед.
   Мы съехали с проселочной дороги и направились по трассе 2000 к западу от Кингстона. Дороги Ямайки там более гладкие, и я наслаждался урчанием мотора и энергией колес, когда вдруг из ниоткуда впереди мелькнула вспышка, затем – громкий удар грома. Мы попали в сильнейшую тропическую грозу. Вжик! Неожиданно полил дождь, и капли застучали по стеклу, поэтому я включил дворники и прочистил тормоза, почувствовав, что скорость немного снизилась. Шины шипели, когда мы проезжали по глубоким лужам.
   Всякий раз, когда шел дождь, я сбрасывал скорость ради безопасности. Машина была подарком спонсора за три золотые медали, выигранные на Олимпийских играх 2008 года, и я совсем недавно научился управлять таким мощным двигателем в специальной водительской школе на известном треке в Нюрбургринге. Я знал, как машина ведет себя на ровной поверхности, и понимал, что если переключу передачу на меньшую, компрессия машины естественным образом снизит скорость, но резкое торможение заблокирует колеса и заставит машину вращаться. И тогда я передумал, сдвинув ногу со сцепления в сторону.
   Я был босиком – мне нравилось так водить машину, – и система автоматического контроля пробуксовывания находилась рядом с моей ногой, а несколькими днями ранее случилась забавная вещь: двигаясь на своем сиденье, я случайно задел кнопку, и шины немного потеряли управление на гудронированном шоссе. И на этот раз, сконцентрировавшись на дожде и дороге, я неосознанно сделал ту же ошибку и нажал на TRC кнопку ВЫКЛ. А дальше случилась чудовищная авария, которая чуть не стерла меня в порошок.
   Я почувствовал небольшую тряску машины: тело должно потряхивать на скорости 80 миль в час.
   79…
   78…
   77…
   Моментально выделился адреналин, как будто должно было случиться что-то плохое. Это легкое дрожание и вибрирование были признаком того, что машина вышла из-под контроля. Это было уже не вождение, а езда на водных лыжах.
   76…
   75…
   74…
   Эй ты, успокойся!
   Грузовик выскочил навстречу мне, взметая искры из-под колес, словно десятки разорвавшихся пожарных гидрантов. Он мчался быстро, и, когда проносился мимо нас, следом вплотную выскочила другая машина. Бах! В мгновение ока мою машину закрутило, управление вышло из-под контроля, и я заскользил по дороге, словно хоккейная шайба по льду. Я ничего не мог поделать. Я чувствовал, как мое тело вдавилось в сиденье, а перегрузка мотала его из стороны в сторону. Девушка рядом со мной проснулась. Ее глаза широко раскрылись, и она громко закричала:
   «А-а-а-а-а-а-а!»
   Машина понеслась по тропинкам, и я видел, как она слетела с главной дороги. Не самая приятная вещь наблюдать, как от тебя удаляется дорога, а впереди виднеется канава. И вот тогда я понял, что сейчас произойдет с нашими задницами. Я уперся одной рукой в крышу, подготавливая себя к удару, и крепко сжал руль другой в отчаянной попытке как-то восстановить контроль над машиной.
   Оно приближается, приближаетсяО боже, неужели это оно?
   Я с ужасом думал о том, что машину могло подбросить вверх, а потом закружить с новой силой.
   «Пожалуйста, не переворачивайся, – просил я, – только не переворачивайся!»
   Мы перевернулись.
   Мир полетел вверх тормашками. Я чувствовал себя одеждой для тренировки в работающей стиральной машинке, вращающейся снова и снова. В переднем окне мелькали деревья, небо, дорога. Деревья, небо, дорога. Деревья, небо, дорога… Затем мы с грохотом свалились в канаву. Все накренилось вперед, и я оказался вверх ногами. Надулись подушки безопасности, и по всей машине раздался звон: вниз полетели ключи, монеты, мобильники – а затем наступила странная тишина, зловещее спокойствие, когда ничего больше не тряслось и не громыхало, только постукивали индикатор поворота и капли дождя за окном.
   Я был жив. В общем-то, мы все были живы.
   «О, ты цел и невредим», – подумал я, с трудом открывая дверь.
   Но только Бог знал, как и почему.
   Иногда люди рассказывают о том, как у них навсегда поменялся образ мышления после опасных ситуаций и смертельных происшествий. Для меня авария на трассе 2000 была как раз таким моментом, после нее я уже не мог смотреть на мир так же, как прежде. Мы выжили. Но каким образом? Все были ошеломлены аварией, особенно после того, как машина трижды перевернулась.
   Все понимали, что превышение скорости – моя вина, но я не ожидал, что быстрая езда и лошадиные силы могут убить, и через несколько часов после аварии все еще переживал эмоции везучего водителя, выжившего в аварии. Мне было стыдно перед своими друзьями, которые получили синяки и ссадины. Я испытывал стресс, трепетал, меня одолевали мысли, что я чуть не стал причиной смерти людей, я постоянно прокручивал в голове, что ехал слишком быстро, колеса вышли из-под контроля, и на скорости 70 миль в час меня подбросило вверх, а затем снесло в канаву.
   Правда заключалась в том, что я должен был погибнуть. Все газеты назавтра пестрели бы ужасными заголовками:
   «Всемирно известный легкоатлет ушел в расцвете своей славы». «САМЫЙ БЫСТРЫЙ ЧЕЛОВЕК НА ЗЕМЛЕ ПОГИБ». «Золотой олимпийский чемпион и мировой рекордсмен на 100, 200 и 4х100 метров прожил короткую жизнь и погиб молодым».
   Я давно разгадал замысел Бога – оставить меня целым и невредимым, чтобы следовать пути, который он избрал для меня, когда я еще ребенком бегал по лесу на Ямайке. Теперь моя теория подтвердилась.
   То, что я остался жив, было чудом. Все части тела были в порядке, нигде ни синяка, ни ссадины, только порезы от колючек. Несколько длинных шипов срезали мне кожу на голых ногах, пока я выбирался из-под обломков, и раны были достаточно глубокими, но все эти повреждения казались такой малостью по сравнению с тем, что могло случиться.
   «Серьезно? – подумал я, когда приехал домой из больницы на следующий день. – На мне нет ни одной царапины – как такое могло произойти?»
   Спустя недели, когда ужас случившегося немного притупился, я взглянул на фото своего покореженного автомобиля, и что-то внутри меня вдруг случилось. Что-то огромное. Это было понимание, что моя жизнь была кем-то спасена, и, скорее всего, не производителем подушек безопасности или заранее пристегнутым ремнем. Какая-то высшая сила сохранила мне жизнь. Божественное Провидение.
   Я счел аварию посланием небес, знаком того, что выбран, чтобы стать Самым Быстрым Человеком на Земле. Я давно разгадал замысел Бога – оставить меня целым и невредимым, чтобы следовать пути, который он избрал для меня, когда я еще ребенком бегал по лесу на Ямайке. Теперь моя теория подтвердилась. Я всегда знал, что все в жизни происходит не просто так, потому что моя мама верила в Бога. Эта вера становилась для меня все важнее по мере того, как я взрослел, поэтому в моем сознании автокатастрофа была сообщением и предупреждением, божественными словами, вспыхнувшими большими неоновыми огнями.
   «Эй, Болт, – я словно читал эти слова. – Я подарил тебе такой талант, со всеми победами и мировыми рекордами, поэтому хочу предостеречь тебя. Отнесись к происшедшему более серьезно. Води машину аккуратнее. Береги себя».
   И знаете что? Он оказался прав. Тот, Кто Наверху, преподнес мне бесценный подарок. Мои глаза раскрылись: на мне лежала рука Бога, Он привел меня в этот мир, чтобы бегать – бегать быстрее, чем все другие атлеты.
   И это были отличные новости.

Глава 2. Походка чемпиона

   Я жил ради крупных чемпионатов, и именно для этого мне была дана жизнь. Обычно в гонке я завожусь и стремлюсь выиграть, потому что во мне сидит чертовски сильный дух соперничества. Он проявляется на крупных спортивных соревнованиях, когда надо выиграть золотые олимпийские медали и стать мировым рекордсменом. В эти моменты я напорист и целеустремлен, а в остальное время психологически совершенно спокоен. Настоящая моя страсть рождается по-другому. Дайте мне большую сцену, битву, вызов, и тогда со мной что-то происходит. Я становлюсь настоящим. Я расправляю спину и двигаюсь на несколько секунд быстрее. Я разогреваю сухожилия, чтобы выиграть гонку. Поставьте передо мной большие преграды, например, олимпийский титул или агрессивного противника, такого как спринтер с Ямайки Йохан Блейк, и я завожусь – во мне просыпается аппетит.
   Школа Вальденсия в Шервуде, деревеньке в округе Трелони, стала первой ареной моего успеха. Я был долговязым восьмилетним ребенком, чересчур энергичным и постоянно ищущим приключений. Забавно, что, хотя я бегал чертовски много, мой потенциал бегуна впервые заметил один из моих учителей – мистер Дейвер Нугент, который был пастором и школьным фанатиком спорта. Уже тогда я быстро бегал и любил крикет, но даже не подозревал, что могу сделать что-либо иное со своей скоростью, кроме как играть в шары. Однажды, когда мы проводили матч на школьном поле, мистер Нугент отвел меня в сторону. На днях было намечено спортивное мероприятие, и он хотел узнать, не выступлю ли я в соревновании по бегу на 100 метров.
   Я пожал печами. «Может быть», – сказал я.
   С первого класса на Ямайке все занимаются спортом и бегают наперегонки, но тогда я не был самым быстрым ребенком в школе. В Вальденсии был другой мальчик, по имени Рикардо Геддес, который бегал быстрее меня на короткие дистанции. Мы гонялись друг за другом по улицам или на спортивном поле ради забавы, и, хотя мы ничего не ставили на победу, состязательный азарт подсказывал мне принимать эти забеги всерьез. Каждый раз, когда он меня обыгрывал, я буйствовал или даже плакал.
   Дайте мне большую сцену, битву, вызов, и тогда со мной что-то происходит. Я становлюсь настоящим.
   – Эй, я это так не оставлю! – вопил я каждый раз, когда он подводил меня к воображаемой ленточке финиша.
   Самой большой проблемой для меня тогда было то, что я не мог начать спринт достаточно быстро. Я стартовал целую вечность. Хотя я был слишком юн, чтобы понимать механику гонки, уже тогда чувствовал, что мне мешает слишком большой рост. Чтобы избавиться от воображаемых блоков, мне требовалось больше времени, чем невысокому ребенку. Я чувствовал прогресс и догонял Рикардо, только если мы бежали на более длинное расстояние, скажем, 150 метров, но на 60-метровке у меня не было шансов.
   Но мистер Нугент считал по-другому.
   – Ты можешь стать спринтером, – сказал он.
   Я не воспринял это всерьез и просто выбросил из головы.
   – Я же вижу твою настоящую скорость при разбеге в игре в кегли – сказал он. – Ты быстр, очень быстр.
   Но он меня не убедил. За исключением моих гонок с Рикардо, спортивное поле и дорожки не интересовали меня. Мой отец Уэлсли был помешан на крикете, как и все мои друзья. Мы практически только об этом и говорили. Никто и не помышлял о стометровках или длинных забегах в школе, хотя я замечал, что некоторые взрослые в Трелони увлекались этим. Самым большим удовольствием для меня было добежать до крикетной калитки. Быстрый бег был всего лишь инструментом, чтобы обыграть бэтсмена, так же как мой рост и сила.
   А затем мистер Нугент стал действовать хитростью. Он просто подкупал меня едой.
   – Болт, если ты обгонишь Рикардо на школьном спортивном забеге, я угощу тебя обедом, – говорил он, зная, что истинный путь к сердцу мальчика лежит через его желудок.
   «Вау, этот паршивец, кажется, серьезно!» Комплексный обед был серьезной взяткой: он состоял из сочной куриной грудки, жареного сладкого картофеля, риса и гороха. Вот так неожиданно появился стимул – приз. Мысль о вознаграждении будоражила меня тогда так же, как в дальнейшем на крупных чемпионатах. Так я оказался в преддверии своей будущей звездной жизни.
   И вот представился случай сразиться двум сильным бегунам Вальденской школы, и ничто не мешало мне победить.
   – Хорошо, мистер Нугент, – сказал я, – ну, если так…
   День спорта был важным событием в Вальденсии – типичной сельской начальной школе Ямайки. Ряд небольших одноэтажных строений находился на вершине холма, окруженного тропическим лесом. Кокосовые деревья и дикие кустарники росли вокруг этих зданий, потолки классов были сделаны из помятого олова, а стены выкрашены в яркие цвета – розовый, синий и желтый. У нас было спортивное поле с воротами, площадка для крикета и беговой трек, который представлял собой ухабистую лужайку, маркированную черными полосами, выжженными на земле газолином. У финишной черты была будка. В день гонок мне казалось, что вся школа вышла на лужайки, чтобы поддержать бегунов.
   Победа была похожа на взрыв, это были острые ощущения. Радость, свобода, удовольствие – все обрушилось на меня разом. То, что я пришел первым, было мощно, особенно в столь крупном мероприятии, как гонки в День спорта в школе, – эта победа официально сделала меня самым быстрым ребенком в Вальденсии.
   Мое сердце бешено колотилось, и это событие казалось мне столь же значимым, что и финал Олимпийских игр. Но когда мистер Нугент крикнул: «Вперед!», со мной произошло что-то невиданное. Я быстро вскочил и промчался через весь трек, подстегиваемый идеей своих первых соревнований. Впервые я слышал, как Рикардо бежит за мной. Он тяжело дышал, но я его не видел, а я знал еще с наших уличных гонок, что это было хорошим знаком. По мере того как мелькала дорожка, я вообще перестал его слышать, что было еще лучше. Мои более длинные шаги позволили мне оторваться на приличное расстояние, и через 100 метров меня уже не было видно. Рикардо не было около меня. К тому моменту, как я достиг финишной ленточки, я уже оторвался от него на много метров. Вот так я принял участие в своих первых больших гонках.
   Бах! Победа была похожа на взрыв, это были острые ощущения. Радость, свобода, удовольствие – все обрушилось на меня разом. То, что я пришел первым, было мощно, особенно в столь крупном мероприятии, как гонки в День спорта в школе, – эта победа официально сделала меня самым быстрым ребенком в Вальденсии. Впервые эйфория от крупных соревнований заставила меня воспринять бег серьезно. До мировых рекордов и золотых медалей было еще далеко, но моя победа над Рикардо подтолкнула меня вперед. Я стал чемпионом и, когда бросился на землю после финишной черты, уже точно знал одну вещь: быть первым – хорошо.
   В моем доме есть старая фотография, я смеюсь каждый раз, когда на нее смотрю. На фото мне примерно семь лет, и я стою на улице рядом со своей мамой Дженнифер. Даже тогда я уже был практически с нее ростом, да и смотрюсь долговязым в узких черных джинсах и красной футболке. Я крепко сжимаю мамину руку и наклоняюсь к ней с таким выражением лица, что сразу понятно: «Чтобы добраться до меня, вам сначала придется иметь дело с ней!» Это было счастливое время.
   Я был маминым сыночком тогда, остаюсь им и сейчас, а плакал я единственный раз в жизни, когда что-то огорчило мою маму. С отцом мы были друзьями, я его сильно любил, но между мной и мамой была особенная связь, может быть, потому что я был ее единственным ребенком, и она меня сильно избаловала.
   Моим домом был Коксит, маленькая деревенька близ Вальденсии и Шервуда, и, надо признаться, это было чудесное место, окруженное пышными деревьями и дикими кустами. В округе жило не так уж много людей: на каждые сто метров приходилось одно или два жилища, и наш старый дом был простым одноэтажным строением, взятым отцом в аренду. Ритм жизни был очень медленным. Машины проезжали через деревню редко, и дороги были практически пустыми. Что-то похожее на пробку возникало тогда, когда на улице собиралось несколько друзей на машинах.
   Представить, насколько деревня была уединенной, можно, зная, что раньше этот район назывался Округ Борьбы и здесь была оборонительная крепость Ямайки, в которой в 1700-х годах жили мароны – беглые рабы из Вест-Индии. Мароны использовали район как базу и нападали на английские форты в колониальное время. Если не учитывать суровый образ жизни маронов, то Коксит и Шервуд можно было бы считать благословенными местами. Погода здесь всегда стояла отличная, солнце было жарким, и даже если небо иногда заволакивало тучами, то ненадолго. Я помню, что мы называли дождь «жидким солнцем».
   Несмотря на прекрасный климат, туристы здесь бывали редко, и во всех туристических проспектах писали примерно одно и то же: «Эй, вы можете добраться туда только на машине, при этом дорога оставляет желать лучшего: она петляет сквозь бурную растительность и вся в рытвинах. С одной стороны дороги течет быстрая река, а с другой стороны раскинулись густые джунгли, остерегайтесь полоумных куриц, которые так и норовят попасть под колеса. Через 30 минут пути вы попадете в Коксит, маленькую деревеньку в долине… Однако это стоит усилий. Место райское».
   Вы не удивитесь, если узнаете, что мой детский образ жизни напрямую связан с тем, что я стал олимпийской легендой. Приключения ждали меня повсюду, даже в собственном доме, где я носился с того момента, как встал на ноги, потому что был самым гиперактивным ребенком на свете. А еще сложно представить, но я родился очень крупным – девять с половиной фунтов. Я был таким тяжелым, что, как рассказывал мне папа, нянечки в роддоме даже шутили по поводу моих размеров.
   «Боже, похоже на то, что этот ребенок уже давно ходит по земле», – говорили они, поднимая меня.
   Если физические параметры были первым подарком от Того, Кто Наверху, то вторым стала моя неуемная энергия. Я был очень быстрым с самого рождения. Я не прекращал двигаться и, как только научился ползать, начал все исследовать. Ни диван, ни комод не остались вне зоны недосягаемости, а излюбленным моим предметом стал спортивный комплекс. Я не мог спокойно сидеть и стоять на одном месте дольше секунды. Я все время что-то делал, куда-то лез, и моим родителям было очень сложно справляться с моим напором. И однажды, после того как я в очередной раз ударился об дверь или во что-то врезался, родители повели меня к врачу, чтобы выяснить, что со мной не так.
   – Мальчик все время двигается, – сказал папа. – У него слишком много энергии. Возможно, с ним что-то не так.
   Врач сказал, что мое состояние называется гиперактивностью и пока ничего нельзя сделать, остается только ждать, когда я это перерасту. В то время моя активность создавала для родителей серьезные проблемы, их утомляла неизвестно откуда взявшаяся бешеная энергия. Ни мама, ни папа не были легкоатлетами в молодости. Да, они занимались бегом в школе, но не на том уровне, которого я вскоре достиг. Единственный раз я видел одного из родителей в спринте, когда мама гналась по улице за сбежавшей из кухни дикой птицей, схватившей приготовленную к обеду рыбу. Это напоминало американского олимпийского чемпиона в беге на 200 и 400 метров Майкла Джонсона. Мама гналась за птицей, пока та не бросила рыбу и не скрылась в лесу, опасаясь за судьбу своих перьев. Я всегда шутил, что мои физические данные у меня от отца (он был выше шести футов ростом и такой же тощий, как и я), но от мамы мне достались бойцовские качества и талант побеждать.
   Ритм жизни в Трелони устраивал моих родителей. Они оба были сельскими жителями и не хотели жить в продвинутых и бойких местах вроде Кингстона, но даже в глуши они много работали. Им никогда не приходило в голову уйти на отдых. Отец работал менеджером в местной кофейной компании. Много кофейных плантаций располагалось в соседней области Виндзор в нескольких милях к югу от Коксита, и обязанности отца заключались в контроле того, чтобы кофе попадал на крупные фабрики Ямайки. Он всегда вставал рано и разъезжал по стране из одного округа в другой. Часто он возвращался домой поздно вечером. Если маленького меня укладывали спать до шести-семи часов вечера, я мог не видеть отца несколько дней, потому что он работал, работал и работал.
   Мама придерживалась тех же взглядов относительно работы. Она была портнихой, и дом всегда был завален тканями, булавками и нитками. Каждый в деревне, кому нужно было починить одежду, приходил к нам, и если мама не кормила меня или не снимала с занавески, то все время что-то зашивала, подшивала или пришивала пуговицы. Позже, когда я подрос, стал ей помогать и вскоре научился накладывать кайму, шить и скалывать булавками ткани. Теперь я уже знал, что делать, если у меня распоролась футболка, хотя всегда просил маму помочь мне. Если она понимала, как что-то работает, например утюг, то могла починить в случае поломки. Я думаю, что одной из причин, почему я был так беспечен, будучи ребенком, была мамина готовность все решить и все исправить.
   Приключения ждали меня повсюду, даже в собст-венном доме, где я носился с того момента, как встал на ноги, потому что был самым гиперактивным ребенком на свете.
   В Коксите я никогда не голодал, поскольку жил в фермерском поселке, и мы питались тем, что произрастало в округе, а этого было немало: батат, бананы, кока, кокосы, ягоды, тростник, желейные деревья, манго, апельсины, гуава. Все росло буквально на заднем дворе, и маме никогда не приходилось ходить в супермаркет за фруктами. Каждый сезон приносил свои плоды, и я всегда ел, что хотел. Бананы свисали с деревьев, поэтому я просто протягивал руку и срывал их. Было неважно, есть у меня карманные деньги или нет, но если вдруг в животе урчало, я находил дерево и срывал фрукты. Сам того не сознавая, я соблюдал полезную диету, и это помогало мне сохранять силу и здоровье.
   А затем начались тренировки.
   Дикий кустарник Коксита был естественной площадкой. Как только я выходил из дома, то сразу же мог заниматься физическими упражнениями. Всегда было место, где поиграть, побегать и даже полазить. Лес представлял собой площадку для тренировок любого начинающего спринтера с участками, очищенными от деревьев, и полосами препятствий, сооруженными из поваленных кокосовых деревьев. Тогда и речи не было о том, чтобы сидеть весь день и играть в компьютерные игры, как делают современные дети. Мне нравилось быть на свежем воздухе, везде лазить, все изучать, бегать босиком как можно быстрее.
   Посторонним леса могли показаться страшными и дикими, но для нас, детей, это было безопасное место. Там не водились преступники, и в зарослях сахарного тростника не было ничего страшного. Единственная неприятность, которая встречалась в лесу, – это ямайский желтый питон, но и он был неопасен, люди часто даже не обращали внимания, когда он проскальзывал в дома. Правда, я слышал об одном парне, который нападал на змею с мачете, а затем выбрасывал мертвое тело на улицу, там, чтобы убедиться, что змея точно мертва, он давил ее колесами своей машины, а затем сжигал труп. Такой вот своеобразный стиль борьбы с вредителями очень в стиле Трелони.
   Я бегал повсюду, и все, что я хотел делать, – это везде лазать и заниматься спортом. Когда мне было лет пять-шесть, я влюбился в крикет и играл в него всякий раз, когда меня выпускали на улицу. При любой возможности я гонял крикетные мячи с друзьями. В большинстве случаев мы пользовались для игры теннисными мячами, но если все шесть мячей улетали в лес или попадали в соседский коровник, то их заменяли резиновые полоски или старые шнурки. Мы часами играли самодельными шарами в боулинг или подбрасывали их в воздух. Когда же речь заходила об изготовлении калиток, я оказывался еще более находчивым – залезал на ствол бананового дерева и срывал большой кусок древесины, затем вырезал в коре три столбика и вычищал середину до тех пор, пока она не становилась плоской. Так она стояла на земле. Еще более оригинальной была игра с кучей камней, заменяющих мячи, и поломанной коробкой в качестве калитки.
   В жизни не всегда были только забавы. Случалась повседневная работа по дому и даже ребенком: о господи, мне приходилось иногда работать. Папа опасался, что я унаследую его гены трудоголика, и поэтому всегда просил меня выполнять более легкую работу по дому, например подметать. Практически всегда мне это даже нравилось, но если я вдруг убегал, отец начинал ворчать.
   «О, наш мальчик ленив, – говорил он время от времени. – Он должен больше помогать по хозяйству».
   По мере того как я взрослел и крепнул, меня просили выполнять более сложную работу по дому, а вот это я уже ненавидел. У нас тогда не было водопровода, и моей обязанностью стало носить ведра из ближайшего источника на наш двор, где запасы воды хранились в четырех больших бадьях. Каждую неделю, если отец был дома, я должен был их наполнять, а это не сулило ничего хорошего, потому что в одну бадью вмещалось 12 ведер, что означало 48 походов к реке и обратно. Ведра были тяжелыми – это было суровым испытанием, и я готов был променять такую обязанность на любую другую работу.
   В конце концов я понял, что мне необязательно делать 48 ходок за водой, так как это было слишком долго, и стал брать сразу два ведра и тащил такой вес, несмотря на болезненное напряжение. Я мысленно срезал углы, но все-таки таскание двух ведер за раз развивало меня физически: я чувствовал, как спина, руки и ноги становились крепче с каждой неделей. С помощью домашних обязанностей я накачал себе мышцы без походов в тренажерный зал и поднятия штанг. Так моя лень сделала меня сильнее. В сочетании с прогулками, лазанием и бегом работа по дому помогала мне становиться более сильным и выносливым человеком.
   Забавно, но моя мама никогда не заставляла меня делать то, чего я не хотел, особенно если рядом не было отца. Если я слишком сильно жаловался на тяжелые ведра, мне это порой сходило с рук, и он об этом не узнавал. Нотации начинались только тогда, когда отец приходил домой пораньше и замечал, что я отлыниваю. И тогда он начинал ворчать, что мама слишком любит меня, и полагаю, небезосновательно, но я был ее единственным ребенком, поэтому с мамой наладилась особая связь.
   Однако иногда отец бывал слишком строг: ему не нравилось, что я уходил из дома. Если отец был рядом, а я играл, то он настаивал, чтобы я находился в поле его зрения, а лучше во дворе. Но когда папа уходил на работу, мама разрешала мне носиться там, где я захочу. И все же я был покорным. Где бы я ни был, я всегда прислушивался к реву отцовского мотоцикла, который шумел при спуске с холма в деревню. И как только я слышал звук мотора, то сразу бросал все, чем в данный момент занимался, и стремглав мчался домой, обычно успевая раньше, чем у папы возникнут подозрения.
   Иногда я убегал поиграть в дом своего друга – он жил на клочке земли как раз на пути возвращения отца домой. Прислушиваться к приближению старого отцовского мотоцикла там было сложнее, но я нашел уловку. Когда я ускользал из дома, то брал с собой нашу собаку Брауни. Если вдруг вдалеке раздавалось гудение мотоцикла, уши Брауни поднимались задолго до того, как этот шум мог услышать человек. Как только собака подавала мне этот знак, я уже был готов вскочить и бежать. Так пес научил меня тому, что в дальнейшем станет главным в моей жизни:
   Прислушаться к выстрелу…
   Бах!
   Перепрыгнуть через препятствие и бежать, бежать, бежать
   Моим первым тренером стала собака. Поразительно!
   Я хочу еще кое-что рассказать про свою семью. У меня был младший брат Садики и старшая сестра Кристина, но у нас были разные матери. Это прозвучит дико для многих людей, но такой семейный расклад часто встречается на Ямайке. У моего отца были дети от двух других женщин, и когда я родился, мои родители не были женаты. Однако мою маму это не сильно беспокоило, и всякий раз, когда Садики или Кристина приезжали погостить к нам в Коксит, она относилась к ним, как к собственным детям.
   Даже когда я подрос и стал разбираться в сложностях любви и брака, ситуация в моей семье никогда меня не смущала. Папа и мама поженились, когда мне было 12 лет, и единственное, что стало поводом для расстройства в этот день, – непозволение стать «мальчиком с кольцами», или, как это обычно называют, «дружкой» на свадьбе. Я хотел сам передать обручальные кольца своему отцу во время церемонии, но эта обязанность была поручена кому-то другому из деревни, возможно, потому что тогда я был слишком юн.
   Меня никогда не волновало, что у брата и сестры другие матери, для меня это было чем-то естественным. Так или иначе, общение в наших семьях строилось на дружбе и теплых взаимоотношениях. Мы не чувствовали напряженности, даже когда в разговоре заходила речь о чем-то достаточно личном. Я очень близок с родителями и говорю с ними обо всем, даже сейчас в телефонных разговорах часто затрагивается тема их интимной жизни, особенно когда отец хочет чем-то поделиться.
   Это странно. Я могу говорить с папой обо всем: погоде, машинах, – но все равно разговор заканчивается в их спальне. Помню, как однажды разговаривал с ними по телефону по громкой связи и начал разговор со слов: «Эй, пап, как дела?», и в тот же момент речь зашла о сексе.
   – Привет, Усэйн, – сказал он. – Я отлично. Твоя мама тоже отлично. Мы сейчас тут немного шалим…
   Я не мог в это поверить. Это была картина, которую я вовсе не хотел представлять.
   – Что?! – воскликнул я. – Боже! Мам, заставь его прекратить!
   Но чаще всего я относился к этому с юмором, потому что разговоры в таком духе слышал годами, еще с тех пор, как был совсем маленьким. Иногда приятели отца, проезжая мимо нашего дома на работу часов в шесть утра, выкрикивали из своих машин всякие скабрезности и грубые слова.
   Первый раз я осознал, что не все в этой жизни совершенно, когда впервые столкнулся со смертью. Умер мой дедушка, мамин отец. Он поскользнулся на мокром полу, когда нес вязанку дров, и ударился головой. Дедушка потерял сознание. Это случилось на моих глазах, и я не знал, что делать, глядя на него бездыханного. Я чувствовал себя беспомощным. Мне было всего девять лет, и тогда я ничего не знал о правилах первой помощи. Я запаниковал и бросился в соседнюю комнату за взрослыми. Когда пришли мама и соседи, мне сказали, что я ничем не мог помочь. У дедушки случился сердечный приступ, а поскольку Коксит был отдаленным поселком с плохими дорогами, то родители не смогли моментально доставить его в больницу. Дедушка умер вскоре после случившегося.
   В детстве я не понимал смерти. Я ничего не чувствовал, потому что по-настоящему не осознавал, что происходит. Я видел, что все были грустными, когда мы пошли на похороны, что все плакали, особенно мама и ее сестры, но в силу возраста я не испытывал той же боли. Для меня было ужасно, что мама расстроена, но я был слишком мал, чтобы понимать, что такое смерть и похороны. После похорон я снова пошел играть с друзьями.
   Религия меня тоже смущала, а она много значила для моей семьи, особенно для мамы. Она принадлежала к христианской церкви адвентистов седьмого дня, и мы ходили на службу каждую субботу, потому что именно этот день у них почитается особо. Отец же не был столь усерден. Он ходил с ней, может быть, дважды в год: на Рождество и в канун Нового года, но, несмотря на то что религия была для него не столь важна, отец уважал мамины убеждения. Мама пыталась заинтересовать и меня религией, но не слишком усердно. Она читала мне Библию, чтобы научить отличать хорошее от плохого, но никогда не навязывала свою веру, чтобы не отвратить меня полностью.
   «Если я сильно принуждаю людей к чему-либо, они просто назло делают все наоборот», – сказала она мне однажды.
   Несмотря на ее мягкий подход, мне не очень нравилось ходить в церковь. По мере того как я взрослел и стал ходить на спортивные мероприятия, я особенно радовался, когда они проходили по выходным, потому что это означало, что мне не придется идти на службу. Тогда мама стала приучать меня к утреннему служению Богу – 20 минут богопочитания: пение молитв, разговоры о Боге и чтение Библии. В этом случае она смирялась с тем, что в эти выходные я не пойду в церковь.
   Такая религиозная практика затягивала меня, и с возрастом я все чаще стал обращаться к вере, особенно когда осознал, что мне дан дар свыше. Я замечал, что часто Бог помогает тем людям, которые стремятся помочь себе сами. Каждый раз, когда я находился на стартовой линии и знал, что выполню задачу, которую поставил с утра тренер, я сжимал распятие на моей шее, бросал взгляд на небо и просил Его помочь и послать мне сил.
   После этого короткого разговора все и случалось.
* * *
   Суператлет не может просто встать на стартовую линию на забеге и победить без предварительной усиленной работы. Он не может рассчитывать на золотые медали или мировые рекорды без самодисциплины. И, поверьте, в доме Болта была и тяжелая работа, и дисциплина – серьезная дисциплина.
   Мой отец был заботливым и любящим родителем и делал максимум возможного. Но также он был настоящим хозяином в доме, строгим консервативным отцом, и для него всегда были важны манеры и уважение. Я не был плохим ребенком, но если вдруг переступал границы, отец всегда читал мне нотации. А если я переступал границы сильно, он мог не только повысить голос, но и ударить меня, потому что придерживался традиционных, патриархальных методов воспитания, именно так поступал и его отец. Вот этих побоев я всегда боялся.
   В наши дни суровое домашнее воспитание многие люди считают неприемлемым, но оно распространено на Ямайке, где детей часто наказывают, когда они учиняют беспорядок или что-нибудь вытворяют. И я от них ничем не отличался – меня били по заднице каждый раз, когда я совершал подобные проступки, и я уже мог предугадать, за что меня ждет порка. Если я был виноват перед отцом, то уже через несколько секунд мог понять, стоит ли готовиться к побоям.
   Если он был явно сердит, то я знал, что мой зад спасен и можно будет отделаться дискуссией. В таких случаях он просто говорил, говорил и говорил, а поскольку это было любимое занятие, то говорил отец долго. Порка была крайним методом, я догадывался, что меня сейчас отстегают, если отец был внешне спокоен. Когда я шалил дома, меня наказывали ремнем. Если я дурачился за пределами дома и был пойман с поличным, тогда действительно было больно. Удар! Еще удар! Каждый удар чертовски жалил, у меня выступали слезы, но я не возмущался порке. Таким способом меня научили различать плохое и хорошее и сделали тем, кем я являюсь сегодня.
   Видите ли, уважение было для моего отца тем, с чем не шутят. Для него были важны хорошие манеры, и он хотел сделать это моими ценностями, чтобы я вырос вежливым и благовоспитанным человеком. И он всегда показывал пример. Отец всегда был со всеми учтив и требовал, чтобы люди к нему относились так же. Если кто-то был с ним груб, то отец этого не терпел. Неважно, кем являлся этот человек в Шервуде или чем занимался, но если он входил в наш дом без должного уважения, отец указывал на дверь.
   Временами я ненавидел постоянное требование отца быть вежливым. Я помню, как он наставлял меня говорить всем встречным «Доброе утро!», когда я в возрасте пяти-шести лет начал ходить в Вальденсию, приветствовать абсолютно всех – неважно, кто они или чем заняты. Это выглядело нелепо. По пути в школу я мог пожелать доброго утра 20 незнакомым людям. Должно быть, я казался ненормальным с этими бесконечными «доброе утро!», «доброе утро!»…
   В большинстве случаев мне улыбались в ответ, но была одна пожилая дама, настоящая бой-баба, которая стояла у своих ворот, когда я встречал ее изо дня в день. Помня, чему учил меня отец, я всегда кивал и говорил: «Доброе утро!», но она мне никогда не улыбалась и не отвечала. Она только смотрела. Поначалу я просто терпел. Я здоровался с ней ежедневно, зная, что она меня проигнорирует, но однажды я потерял терпение.
   «К черту все это! – подумал я. – Почему я должен желать ей доброго утра, если она специально не замечает меня?»
   Как обычно, поравнявшись со знакомым домом и заметив хозяйку, стоящую на привычном месте, я просто прошел мимо. Не было ни поклона, ни вежливого «Доброе утро!». Я выбросил это из головы, но не учел, что на Ямайке детская грубость всегда вызывала недовольство. Когда я вернулся домой, то не поверил своим глазам: она стояла в нашей передней и выглядела очень разгневанной. Тетка смерила меня суровым взглядом. Ее руки были сложены на груди, она постукивала каблуком. Ей не хватало только булавки, чтобы уколоть меня. В ту же секунду отец схватил меня за шиворот.
   – Болт, – сказал он тихо и спокойно – верный признак того, что я серьезно вляпался. – Разве я не просил тебя говорить «Доброе утро!» абсолютно всем без исключения по дороге в школу?
   – Но, папа, я говорил этой даме «Доброе утро!» каждый день, а она никогда…
   – Всем без исключения – повторил он снова.
   Как же я был зол на эту пожилую женщину! За нее мне вкатили небывалую порку, но это стало хорошим уроком. По мере того как удары обрушивались на мою спину, я все больше ценил важность хороших манер и уважения. С тех пор я уже никого не игнорировал. Да просто не посмел бы.

Глава 3. Мой злейший враг

   Я появился в Вальденсии в школьной форме цвета хаки и сразу же нашел друзей. Я был энергичен, с хорошими манерами, поэтому легко сходился с любыми людьми, но особенно мне нравились ребята, увлеченные крикетом, я дружил со всеми, кто имел биту и мячи. Моим другом стал парень по имени Нугент Уолкер Джуниор, потому что он заводился так же, как и я, особенно во время просмотров игр Кортни Волша и Брайна Лары по телевизору, больше всего времени мы проводили, ударяя по шестеркам на школьном поле.
   Нугент жил недалеко и обычно поджидал меня у своего дома, чтобы вместе идти в школу. Мы стали неразлучны. Практически сразу друзья прозвали его ЭнДжей – по инициалам; а через некоторое время все в школе стали и меня называть ВиДжей. Я понятия не имел, что это значит, но не обращал особого внимания на это прозвище, потому что свое настоящее имя терпеть не мог. Никто не мог произнести его правильно, и меня называли то Юууусэйн, то Ооосэйн, когда я знакомился с кем-то. Некоторые дети называли меня Инсейн, что означало душевнобольной. Но по-настоящему я оценил сложность произношения своего имени, только когда в высшей школе ко мне стали обращаться девчонки.
   – Йо-сэйн! Йо-сэйн! – ворковали они.
   «Вот как, – подумал я, когда услышал это впервые. – Мое имя звучит совсем даже неплохо, когда девчонка произносит его на улице!»
   В школе я учился хорошо, особенно по математике, и, когда начались занятия, сделал важное открытие: оказалось, что мне нравится соревноваться! Как только у какого-нибудь ученика возникали сложности у школьной доски, я тут же бросался на выручку. Часто в решении примеров со мной состязался ЭнДжей, и вот тогда во мне просыпался инстинкт бойца. За что бы я ни брался, я должен был выйти победителем. Я должен был выиграть во что бы то ни стало. Первое означало все, второе – ничего. Проигрывать я ненавидел.
   Быстро пролетели первые годы в школе, за это время спорт стал моим любимым делом. Благодаря тренировкам в диких лесах Коксита, я бегал очень быстро. В крикете, когда я был боулером, то мог на большой скорости добежать до калитки. Мои физические данные давали мне преимущества перед другими учениками, потому что я вырос высоким парнем. Уже в возрасте восьми лет я добегал до калитки быстрее тех игроков, которые были на три-четыре года старше меня. Я был с ними одного роста и вскоре стал выступать за Вальденсию, будучи намного моложе, чем дети в других командах.
   В спринте я тоже был неплох. У меня был серьезный потенциал. Я развивал большую скорость и, после того как выиграл у Рикардо на школьном дне спорта в Вальденсии, принял участие в первых межшкольных соревнованиях (где главный приз был сделан из олова и пластика, а не был рисом и горохом) и снова победил. После еще нескольких забегов в 1997 году всем стало очевидно, что я – самый быстрый ребенок в Шервуде, а в десятилетнем возрасте я уже выигрывал окружные соревнования в Трелони. Люди стали замечать, что я чего-то стою, а я продолжал выигрывать гонку за гонкой. Наш дом постепенно наполнялся пластиковыми кубками и медалями, которые я выигрывал на чемпионатах, но они ничего не значили для меня, я просто бегал в свое удовольствие и наслаждался. Мне нравилось то ощущение, которое возникало, когда я первым прибегал на школьных гонках, опередив других детей, но я не видел себя в будущем на беговой дорожке, я не рассматривал спорт как серьезное занятие. Да и как я мог? Я ведь был ребенком.
   И все-таки двери в спорт для меня были открыты. После нескольких лет участия в соревнованиях на уровне школы и округа меня пригласили бежать 100 и 150-метровки на национальных школьных соревнованиях. Мне надрали задницу на обеих дистанциях, но поскольку я все равно оказался самым быстрым в своей возрастной группе на северо-западе Ямайки, то меня приняли на спортивное отделение средней школы имени Вильяма Нибба. Она находилась рядом с Фольмутом, куда приходили большие круизные корабли с толпами туристов, и мы могли доехать туда на машине.
   Школа Нибба была великим местом с фантастической спортивной историей. Один из ее выпускников – Майкл Грин – выступил на Олимпийских играх в Атланте в 1996 году, где финишировал седьмым на стометровке. Также они гордились своей репутацией в подготовке крикетных команд, но я стал студентом одного из факультетов школы только благодаря способностям к бегу.
   И вот почему: в средних школах Ямайки поле и беговая дорожка были огромными. Страсть к легкой атлетике была здесь такой же силы, как к футболу в Англии и к американскому футболу и баскетболу в Америке. Система – от юного таланта до профессионального уровня – работала таким образом, что любой ребенок сначала проходил через соревнования на местном уровне. Если кто-то хорошо показывал себя и побеждал на межшкольных гонках юниорского уровня – например, как я в Вальденсии, – то его отправляли на окружные соревнования или даже региональные, где уровень был намного выше. Стоило попасть в среднюю школу и произвести впечатление во время крупных спортивных мероприятий, как атлет тут же начинал выступать за старшую школу на национальном уровне. Именно тогда жизнь становилась интересной. Успешно выступающий ребенок привлекал внимание американских тренеров, которые могли предложить грант на спортивное обучение. В дальнейшем следовали контракты и большие деньги.
   Я находился на нижней ступени лестницы, но школа Вильяма Нибба предоставляла возможности для участия в более крупных мероприятиях. Среди них были Межшкольные соревнования среди юношей и Межшкольные соревнования среди девушек, или чемпионаты, как мы их тогда называли. Для людей, живущих за пределами Ямайки, название этих мероприятий звучало грандиозно, ну, а для нас такие чемпионаты были важным атлетическим событием на Ямайке, серьезным спортивным мероприятием и национальной страстью. Фактически это было самое крупное школьное мероприятие в странах Карибского бассейна.
   Юниорские чемпионаты были – и остаются до сих пор – визитной карточкой успеха на беговой дорожке и поле. Первые чемпионаты провели в 1910 году, чтобы определить лучших атлетов в стране среди детей, и с тех пор ежегодно в марте более 2000 детей принимают в них участие. Лучшие школы получают звание «Короля» и «Королевы», мероприятие всегда транслируется по телевидению, а первые страницы национальных журналов и газет кричат о чемпионате. Многие страны миры сталкивались с трудностями, когда речь шла о финансировании юниорских легкоатлетических мероприятий, но наши чемпионаты были настолько громким событием, что серьезные спонсоры оплачивали их организацию ежегодно.
   Я могу понять притягательность чемпионатов. Четырехдневное мероприятие проводилось на Национальном стадионе в Кингстоне, где 30 000 билетов на каждый спортивный день продавались моментально. Такой высокий спрос возникал потому, что люди хотели увидеть следующее поколение суперзвезд. Те, кто не мог купить билет, перепрыгивали через ограду стадиона, чтобы попасть внутрь, и на открытых трибунах всегда была давка. Люди танцевали, гудели в рожки, школьные оркестры громко играли прямо на местах. Если кому-то хотелось по нужде, приходилось выкручиваться прямо на месте, потому что добираться до туалета можно было целый час.
   Еще одной важной составляющей чемпионатов было определение лучших тренеров, работающих в государственном спорте. В 1980 году премьер-министр Майкл Мэнли учредил колледж GC Foster – образовательную структуру, специализирующуюся на физической культуре и подготовке тренеров. Это была одна из причин, почему Ямайка с населением 2,7 миллиона человек вырастила столько золотых медалистов. В колледже GC Foster велась хорошая подготовка тренеров, они имели возможность отбирать лучших атлетов среди юниоров на чемпионатах, а затем превращали их в легендарных профессионалов.
   Естественно, лучшие тренеры страны подыскивали новые таланты, чтобы пополнить ряды своих учеников. В школы приходило много детей, которых можно было сделать серьезными соперниками на беговой дорожке или поле, и директор Вильяма Нибба Маргарет Ли была не только очень умным человеком, но и профессиональным педагогом. Как только до нее дошли слухи о моих победах на гонках, мисс Ли сообщила, что школа оплатит существенную часть моего образовательного взноса. Они честно оценили мой спортивный потенциал. Финансирование моего образования стало хорошей сделкой для обеих сторон и для развития моего спортивного таланта в 1997 году, особенно учитывая то, что уже несколько лет спустя я успешно выступал на чемпионатах.
   Мои успехи радовали отца. Несмотря на то что он усердно работал в кофейной компании, мы не были настолько состоятельными, чтобы позволить себе платить за образование, да и вообще жили достаточно скромно. Но отец очень хотел дать мне все необходимое, был убежден, что это нужно сделать, пока я еще ребенок. Он любил меня всем сердцем и заботился обо мне, и когда возникала необходимость в чем-то для моего будущего – паре беговой обуви или месте в средней школе Вильяма Нибба, – я никогда не получал отказа. Я не был избалованным и никогда не рассчитывал получить все, что хотелось, но мама и папа всегда протягивали мне руку помощи, когда это требовалось.
   Единственная проблема в школе Вильяма Нибба возникла тогда, когда тренеры стали настаивать на том, чтобы я бросил крикет или хотя бы не занимался им серьезно. Мне было 11 лет, я мечтал пройти специальные курсы подготовки и сдать экзамен, но учителя думали иначе. Они хотели, чтобы я сконцентрировался на беге, и в первую же неделю пребывания в школе, когда я бродил по крикетному полю между калиток, меня развернули обратно.
   – Нет, Болт, – сказал учитель. – Тебе не разрешено здесь находиться, я не могу тебе это позволить. Беговые дорожки в том направлении.
   Это было как удар грома. Я пришел домой вечером и начал жаловаться, но отец стал меня утешать.
   – Крикет, – сказал он, – скоро станет для тебя политической игрой, а не той, что основана на таланте и усердном труде. В крикете тренерский выбор игроков в команду часто основывается на фаворитизме, а в атлетике спортсмен заявляет о себе благодаря своим личным достижениям.
   Я бежал с поднятой головой, оглядываясь на всех вокруг, и слишком высоко поднимал колени во время бега по узкой дорожке. Если бы я размахивал руками еще больше, то, наверное, взлетел бы.
   – Болт, если ты хорош на поле и на беговой дорожке, то это твое личное дело, а ничье другое, – сказал он. – В крикете участвуют еще и другие люди, потому что это командный вид спорта. И это – всегда риск. Ты можешь играть хорошо, лучше остальных, но если у тренера есть любимчик, тебя не выберут. Такое случается в жизни часто, и это нечестно. Но на беговой дорожке ты сам себе хозяин.
   Его слова запали мне в душу. Мне понравилась идея отвечать за себя. И когда пришло время следующего урока физкультуры, я сконцентрировал все свои усилия на беговой дорожке и в течение последующих 12 месяцев попробовал себя на разных дистанциях: 100, 200, 400, 800 и 1500 метров. Я участвовал в эстафетах и даже один раз попробовал гонки по пересеченной местности, но мне это жутко не понравилось, потому что столь длительный бег показался слишком тяжелым.
   В конце концов я выбрал дистанции 200 и 400 метров как свои соревновательные нормы, потому что бежать большее расстояние мне не позволяло дыхание и отсутствие воли, по крайней мере тогда. Выбранные дистанции выработали во мне скоростную выдержку, способность бежать на пределе, не уставая. Все часы, потраченные на бег в зарослях Коксита и спортивные игры, наконец окупились. У меня получилось хорошо и быстро бежать на короткие и средние дистанции.
   Стометровка мне не подходила, потому что я уже достиг шести футов в высоту и все еще продолжал расти. Такие физические данные сделали меня слишком высоким для бега на короткую дистанцию. Тренеры в школе говорили, что пройдет вечность, пока я распрямлю свое большое тело на стартовой линии, а за это время соперники ниже меня пробегут полдистанции.
   К счастью, тренеров не волновало, что я буду медленно распрямляться на дистанциях в 200 и 400 метров, потому что мои длинные и быстрые ноги позволяли догнать более низких атлетов через 50 метров, хотя техника при этом была еще сыровата. Я бежал с поднятой головой, оглядываясь на всех вокруг, и колени поднимал слишком высоко во время бега по узкой дорожке. Если бы я размахивал руками еще больше, то, наверное, взлетел бы.
   Этот невероятный стиль подарил мне победы на беговой дорожке над всеми ребятами в Вильяме Ниббе. Выступая на дистанциях 200 и 400 метров, я иногда мог покрасоваться, потому что физически был намного сильнее, чем все остальные, и победы давались мне легко. На уроках физкультуры все бегали слишком медленно, и иногда, отрываясь от основной массы в забеге, я останавливался в конце, чтобы спокойно перешагнуть финишную черту, пока другие к ней только начинали приближаться.
   Однажды я помню, как бежал 400 метров во время финала межшкольных гонок и какое-то время шел плечом к плечу с другим очень быстрым парнем. Он бежал рядом со мной на пределе своих возможностей. У него на шее вздулись вены, и я готов был поклясться, что от напряжения его глаза вылезли из орбит, но и на этот раз я не пришел вторым. Поворачивая за угол, я обернулся и улыбнулся ему.
   – Ну что, опоздал? – крикнул я ему, показывая подошвы шиповок.
   Когда он пересек черту намного позже меня, то выглядел просто измученным.
   Я не мог не забавляться, потому что соревнования развили во мне чувство лидерства и победа приносила удовольствие. У меня был такой талант от природы, что в дни спорта никто не мог ко мне даже приблизиться, и я финишировал первым в каждом забеге. Один раз я даже участвовал в прыжковых состязаниях, потому что открыл для себя, что прыжки – это забавно. И когда и там я финишировал первым, другие ребята проклинали меня, потому что все медали были мои, но я не обижался на них. Мальчишкам в школе Вильяма Нибба приходилось выходить со мной на забег в соревнованиях, зная, что первое место они никогда не получат. В школе не было ни одного ребенка, у которого был бы шанс догнать меня после выстрела стартового пистолета[1].
   В школе все видели, что у меня серьезный талант. Дошло до того, что тренеры уже не сообщали мое время – так я быстро бежал. Им не хотелось, чтобы я о себе возомнил, потому что мои результаты намного превышали временные показатели в моей возрастной группе. Однажды я слышал, как наш новый учитель по физкультуре, засекавший мое время на 200 метрах, после забега даже специально перепроверял свои часы.
   – Что это? – сказал он стоявшим вокруг него детям. – Время Болта просто невероятно. Возможно, что-то с часами.
   Он переустановил свои часы и попросил пробежать меня еще раз. А затем еще раз. И еще раз. Каждый раз, когда я пересекал черту и смотрел на него, я видел одинаково удивленное лицо, вглядывающееся в свои часы, будто они сломались. Показатели на его часах были слишком высоки, я показал еще более быстрое время, чем в предыдущие разы.
   Моим самым злейшим врагом оставался я сам. Несмотря на отцовскую выучку и домашнюю дисциплину, я был ленивым. Я не усердствовал на тренировках в школе. Я никогда себя не утруждал на практических занятиях, но при этом легко справлялся с зачетами, особо не напрягаясь. Поскольку талант был дан мне свыше, я обычно без проблем сдавал норматив, и мне все сходило с рук. Чаще всего я попадал на стартовую линию, пробегал и выигрывал школьный чемпионат, но недостаток моих усилий означал, что я не развивался и не работал над своей техникой.
   Мои победы и трофеи были не стопроцентными – в технике бега существовали серьезные изъяны: длинная шея и высокие колени были, а вот собственного стиля – не было.
   Проблема заключалась в том, что я по-прежнему пропускал часы тренировок, особенно на 400-метровке. Работа на 200-метровой дистанции была сложной, но с ней я справлялся. Время от времени я бегал на расстояния 300 и 350 метров на дополнительных тренировках: изнурительная программа, которую должен выполнить атлет перед следующим сезоном. Дополнительные тренировки позволяли развивать силу и сохранять физическую форму для бега на большой скорости. Также они повышали уровень базовой физической подготовки, поэтому если я получал травму в сезоне, то легко сохранял силу и выносливость к моменту своего возвращения.
   Однако для бега на 400 метров дополнительные тренировки были совсем иными: я должен был последовательно пробегать серию из 500, 600 и 700 метров. Для меня это было почти невозможным, и часто меня рвало прямо на беговой дорожке после выполнения серии этих дистанций, после чего я умолял тренера об отдыхе. Еще худшим был ряд упражнений, которые надо было выполнить для развития основных мышц. Если я хотел стать топовым бегуном, то должен был развить мощность в ногах во время гонки по треку. Но работа над этим была очень сложной. Одним из моих самых суровых тренеров был сержант-майор мистер Барнетт, и он был действительно ужасен. Он заставлял нас делать по 700 упражнений на пресс ежедневно. Семьсот! Еще страшнее, что все студенты, занимающиеся атлетикой, должны были делать одновременно упражнения на брюшной пресс, и если кто-то останавливался, то все должны были начинать сначала.
   «Забудь об этом, – думал я, – я не могу с этим справиться».
   И с тех пор я делал все, что угодно, чтобы уклониться от практических занятий, особенно когда речь шла о работе над более длинными дистанциями или об упражнениях мистера Барнетта.
   По сути, я рассматривал бег как хобби, а не как основную причину своего пребывания в школе Вильяма Нибба. В 12 лет я мог пропустить серию вечерних упражнений и поехать с друзьями в ближайший Фальмут, чтобы поиграть в видеоигры в местном пассаже. Тем местом управлял человек по имени Флойд, и у него была простая система: четыре приставки Nintendo с 64 играми и четыре телевизора, стоимость одной минуты игры – один ямайский доллар. Чтобы заплатить за игру, я экономил на обедах и копил деньги, которые мама давала мне на еду. Super Mario и Mortal Kombat были любимыми играми, в которые я постоянно играл, и обычно по вечерам руки болели от джойстика, потому что играл я слишком долго.
   Когда мама или папа хотели узнать, как прошли тренировки, я никогда не признавался, что пропускаю занятия. Я просто пожимал плечами и вел себя так, как будто усердно побегал, – пара зевков делала свое дело. Но моим уловкам скоро пришел конец, когда меня застукала двоюродная сестра. Она пришла в игровой центр, зная, что мой отец не одобряет компьютерных игр. Как только она заметила меня, входящего к Флойду, тут же сообщила родителям, и я, естественно, получил сильную трепку от отца. Я был очень зол на нее. Мне запретили подходить к пассажу, а главный школьный тренер, бывший олимпийский спринтер по имени Пабло Макнейл, попытался объяснить значение тренировок.
   – Твое беговое время феноменально, Болт, – сказал он. – Представь, какое время ты сможешь показать, если отнесешься к этому со всей серьезностью!
   Слова мистера Макнейла были серьезным аргументом. Это был решительного вида человек с седыми волосами и усами, но в те времена, когда он еще бегал, у него была копна нечесаных африканских волос. Тогда он выглядел круто. Мистер Макнейл вышел в полуфинал на Играх в Токио в 1964 году, но, несмотря на его опыт и полезные советы, я продолжал валять дурака. Однажды вечером, после того как я пропустил тренировку, Макнейл взял такси и поехал в Фальмут, где застал меня тусующимся у Флойда с несколькими девчонками из Вильяма Нибба.
   Настроение отца явно не улучшилось, когда он узнал, что у меня плохие оценки, особенно по математике. Скорость, с которой я всегда решал примеры в Вальденсии, куда-то исчезла, и до меня с трудом доходил материал, который разбирали на уроке. Сначала меня это смущало. Я думал: «Черт возьми, что происходит?» А затем попытался убедить себя, что мне не особо нужны те идеи, которые учителя пытались донести.
   «Да перестань, – думал я, – когда тебе в жизни пригодится теорема Пифагора? И почему я должен знать все о гипотенузе?»
   Всем стало ясно, что я относился к учебе безответственно. Первые два года в Вильяме Ниббе я еще что-то делал, чтобы выкарабкаться. Учителя пытались убедить меня, что уроки помогут в спортивной карьере, дадут дополнительный стимул, но это не помогало, потому что тогда я не мог себе представить карьеру на беговой дорожке. Учительница иностранного языка мисс Джексон однажды сказала:
   – Усэйн, ты должен учить испанский. Если ты собираешься стать атлетом, то будешь много путешествовать, общаться с разными людьми, и тебе придется с ними разговаривать. Испанский – это язык, который нужно знать.
   Это не впечатлило меня.
   «Не, это не для меня, – подумал я. – Ненавижу испанский!»[2]
   У отца возникли проблемы из-за моей неуспеваемости: ему ежегодно приходилось оплачивать дополнительные занятия в школе. Он знал, что я могу провалить экзамены в конце года, и тогда мне придется остаться на второй год, а это означало дополнительные расходы на школу. Это так выводило его из себя, что я получал порку.
   – Не смей ничего утаивать, Болт! – кричал он однажды вечером. – Если с тобой что-нибудь случится на беговой дорожке, ты получишь травму и не сможешь бегать так же быстро. А если у тебя при этом не будет никаких знаний в голове, ты не сможешь устроиться в жизни.
   Чтобы заставить меня образумиться, он заставил меня просыпаться в полшестого утра. Это было безумие. Школа открывалась только в 8.30, но отец настаивал, чтобы я вставал на рассвете. И я бесился каждый раз, когда звонил будильник.
   – Что это за дела? – кричал он, если я оставался в постели. – Парень, почему ты такой ленивый?
   К счастью, мама была намного мягче. Как только папа уходил на работу, она позволяла мне вернуться в постель, а чтобы я не опаздывал в школу, иногда вызывала такси.
   Хотя тогда я этого не понимал, мое легкомысленное отношение к тренировкам сказывалось на всех важных соревнованиях. Несмотря на то что я считался лучшим бегуном школы Вильяма Нибба, на региональных чемпионатах парень по имени Кейс Спенс из колледжа Корволла постоянно надирал мне задницу.
   Кейс был полукровкой с отлично накачанными мускулами. В нашей школе поговаривали, что отец Кейса чересчур сурово заставляет его заниматься и, как я узнал позже, постоянно гоняет в тренажерный зал. Вероятно, эта дополнительная тренировка давала ему преимущество надо мной, потому что Кейс был явно более тренирован, хотя нам обоим было по 13 лет. Сильно развитый пресс моего соперника давал дополнительную мощность на беговой дорожке, и я не мог его догнать, как бы сильно ни старался. А поскольку я не перетруждал себя тренажерным залом и пропускал упражнения на пресс мистера Барнетта, то всякий раз проваливал соревнования.
   Проигрыш Кейсу Спенсу был для меня не менее болезнен, чем 700 упражнений Барнетта, поэтому после очередного поражения на региональном треке в 2000 году я решил, что с меня хватит. Я был в бешенстве, и раздражение заставило меня собраться. У меня появилась цель, как в те времена, когда на гонках с Рикардо Геддесом мистер Нугент поставил на кон комплексный обед. Я решил побороть этого парня, чего бы мне это ни стоило.
   «Так, Кейс Спенс, – говорил я себе по дороге домой, – в следующий раз этого не случится».
   Это стало для меня очередным вызовом, появился новый соперник, и я начал тренироваться усерднее. Я работал и работал над собой во время летних каникул, и, по мере того как я все больше практиковался, наконец-то стало происходить что-то особенное. В то время я впервые обратил внимание на Олимпийские игры, когда кто-то показал мне видеоматериал Игр в Атланте в 1996 году.
   Этот ролик взорвал мое сознание. Это была одна из самых удивительных вещей, которую я когда-либо видел, потому что никогда раньше не смотрел трансляций Олимпийских игр. В конце ХХ века на Ямайке редко показывали Игры: в стране просто не было технологий и должного финансирования, чтобы транслировать спортивные события такого уровня. Если бы телекомпания «Кингстон TV» захотела показать прямой эфир Игр, это обошлось бы в огромную сумму. К тому же в Шервуде не было ни спутникового, ни кабельного телевидения. Чтобы увидеть новости из-за рубежа, надо было прикреплять антенну к дому и ловить слабый сигнал. Тогда нельзя было просто включить телевизор и смотреть ESPN или Sky Sports, как сегодня. Просмотр телевизора требовал серьезных усилий, поэтому смотреть какие-нибудь забеги было для меня практически невозможно.
   Когда Джонсон пересекал финишную черту, я подумал: «Боже, я хочу быть как Майкл Джонсон. Я хочу стать золотым олимпийским чемпионом». Впервые меня посетила такая мысль.
   Первое видео стало для меня важным, потому что я увидел, как популярны дистанции на 100, 200, 400 и даже проклятые 800 метров по всему миру, а не только у нас на Ямайке. Юниорские чемпионаты были крупнее, чем те межшкольные и региональные, в которых я участвовал, но даже наша 30-тысячная толпа выглядела ничтожно маленькой по сравнению с размахом Олимпиады. Те игры были просто грандиозными. До этого видеоролика я даже не знал, насколько спринт популярен во всем мире. Но самое замечательное для меня тогда – это впервые увидеть Майкла Джонсона, атлета, бегающего мои любимые дистанции на 200 и 400 метров. Более того, он выиграл два золота на обеих дистанциях и побил мировой рекорд на 200 метрах со временем 19,32 секунды. Я был ошеломлен этим, но больше всего меня впечатлило, что он пробежал всю дистанцию с абсолютно прямой спиной и ровным положением головы. Я никогда раньше не видел, чтобы так бегали.
   Я не мог понять, как он это делал. Джонсон бежал так ровно, что казалось, гонки даются ему легко. Даже когда в финале он немного устал в конце 400-метровки, в те секунды, когда казалось, что мышцы его горят, каждая часть его тела была прямой. Когда Джонсон пересекал финишную черту, я подумал: «Боже, я хочу быть как Майкл Джонсон. Я хочу стать золотым олимпийским чемпионом». Впервые меня посетила такая мысль.
   Я обгоню тебя на крупном забеге, больше ты меня не победишь.
   Это были плохие новости для Кейса Спенса. На следующей же тренировке я попытался скопировать стиль Джонсона. Я распрямился на стартовой линии и изо всех сил попытался выстроить тело в жесткое прямое положение, но от этого сильно заболела спина, и я быстро расстался с этой идеей. Но я мечтал научиться, и ради самосовершенствования стал смотреть старые записи забегов, документальные фильмы, в которых рассказывалось об истории Олимпийских игр и великих ямайских атлетах: бегуне на 400 метров Хербе Маккенли и бегуне на 400 и 800 метров Артуре Винте, ставшем первым золотым олимпийским медалистом страны в 1948 году.
   А затем тренер показал мне видеозапись Дона Кворри, ямайского спортсмена, который выиграл золото на 200 метрах на Играх в Монреале в 1976 году. До этого я восхищался тем, как ровно бежит Майкл Джонсон, но Дон Кворри бежал совсем как робот. Спортсмен поворачивал так изящно, что это смотрелось почти искусством. Я понял, что должен совершенствовать этот аспект своего бега, и на следующей тренировке стал усердно отрабатывать поворот.
   После просмотра видео я понял, что должен еще многое узнать о технике бега на 200 метров. Мне нужно было разложить в своей голове много технических моментов, особенно распрямление на старте, учитывая мой рост. В идеале спринтер должен выбрать траекторию бега как можно ближе к линии дорожки, потому что это самый эффективный способ бега на дистанциях в 200 и 400 метров. Таким образом бегун чуть-чуть сокращает себе дистанцию, так же как Левис Хемильтон срезает углы в гонках «Формулы 1».
   Для Кворри бег вплотную к линии дорожки на 200 метрах был легче, потому что он невысокого роста, и его центр тяжести был ниже. Это означало, что он мог свободно контролировать движения своих коротких шагов и не собирался двигаться слишком много на беговой дорожке, теряя время. Я же не мог так делать, потому что был слишком высок. Я честно пытался, но как только я набирал скорость, длинные ноги мотали меня из стороны в сторону, потому что я не мог их контролировать.
   Пытаясь справиться с этой проблемой, я часами практиковался на линии беговой дорожки и быстро осознал, что мне придется пробежать первые 50 метров из 200 по центру. Когда я так делал, то достигал максимальной скорости и мог сместиться к внутренней линии дорожки, чтобы более эффективно пройти поворот. За поворотом мне нужно было мчаться стремглав к финишной черте снова посередине дорожки. Но пока это была только теория. И она не всегда срабатывала.
   Вот так неожиданно я помешался на 200 метрах. Проигрыш Кейсу Спенсу стал для меня чем-то вроде вдохновения, и в течение последующего года я занимался совершенствованием беговой техники. Но был еще один важный стимул для усиленной работы: я продолжал расти. На момент региональных соревнований мне исполнилось 14 лет, а я уже был 6,2 фута ростом. Мои шаги были очень-очень длинными. Когда мы снова сразились с Кейсом Спенсом на 200 метрах, он уже не мог со мной сравниться: выглядел плохо, как никогда, и был сильно измотан. Я выгодно отличался ростом, силой и был гораздо быстрее, чем раньше, на повороте.
   Бах! Выстрел стартового пистолета. Благодаря своим мускулам Кейс быстро распрямился на старте, но как только мы добрались до поворота, я его обогнал. Я мощно удалялся от него после поворота. Я начал бежать от центра дорожки и старался держать ровный темп. При достижении максимальной скорости я смещался в сторону. Вот я приблизился к линии дорожки и побежал прямо, а мои длинные шаги отдаляли меня все дальше и дальше от противника. Я оглянулся через плечо. Парень боролся изо всех сил, но тщетно.
   К моменту пересечения черты я был далеко впереди. «Ух ты, я сделал его!»
   Я думаю, это был момент большого открытия. Я смог научиться бегать 200 метров эффективно. Я даже придумал мантру, в которой определилось отношение к соперникам, и она работала в течение всей моей карьеры. Я обгоню тебя на крупном забеге, больше ты меня не победишь. И с того момента я знал, что как только в первый раз видел какого-нибудь сильного атлета, все уже было предрешено. У меня было превосходство и уверенность в победе снова и снова. Я перешагнул через этот психологический барьер, и осознание этого рождало во мне образ мышления настоящего чемпиона.
   Я осознавал, что, возможно, какой-то бегун может побороть меня в единичном соревновании малого масштаба, но на крупных чемпионатах, таких как первая гонка в Вальденсии или в региональных состязаниях, этого больше не произойдет, эта страница истории перевернута. Я доказал это в гонке с Рикардо Геддесом, а теперь и с Кейсом Спенсом. Я сильно изменился: победа стала серьезной привычкой.

Глава 4. Там, где простые люди робеют, суперзвезды наслаждаются Большим моментом

   Этот спокойный образ мышления очень подходил спортсмену: я был расслаблен перед каждой гонкой, предвкушал свое выступление и не волновался перед крупными состязаниями, где встречались сильные соперники. Я никогда не испытывал стресса по поводу предстоящей гонки в отличие от многих других ребят. Они нервничали перед стартом и постоянно говорили о том, что должны показать свой лучший результат. У меня было олимпийское спокойствие, потому что я не напрягался.
   После победы над Спенсом я продолжил усердно тренироваться, но не перерабатывал. Я все еще завоевывал победы благодаря природному таланту, а тренировками лишь слегка повышал свой уровень. Признаюсь, что опять бывали периоды, когда я пропускал тренировки, и находил меня за пределами школы тренер Макнейл. Он ругался, выговаривал мне и возвращал в школу, но как только мы начинали работать на беговой дорожке, все свое время он посвящал мне.
   Не всегда усиленных занятий оказывалось достаточно. Например, такое случалось во время чемпионатов на Национальном стадионе в Кингстоне. Когда я впервые попал на них в 2001 году, ни одна беговая тренировка не могла подготовить меня к такому крупному спортивному мероприятию. Первое посещение чемпионата взорвало мое сознание. Национальный стадион имел чашеобразную арену с беговыми дорожками и огромную круглую трибуну, всегда переполненную людьми. Он был построен для серьезных соревнований, и я ощущал себя серьезным атлетом.
   Внутри он был таким, каким я его представлял из телевизионных передач и газет. Фанаты шумели, кругом стоял непрекращающийся галдеж. Казалось, что ты находишься на футбольном стадионе в Южной Америке, где обычно собираются самые страстные болельщики. Перед каждой гонкой, как только бегуны выходили на дорожку, дети из разных школ начинали кричать изо всех сил, и услышать что-то было невозможно. Я выходил на стадион для забега 200-метровки и окунался в волны звука. Люди стучали в барабаны и кричали в мегафоны. Они создавали такую атмосферу на арене, что у меня звенело в ушах. На тот момент чемпионаты казались мне сегодняшними Суперкубком, финалом Лиги чемпионов и Олимпийскими играми, вместе взятыми. Я бежал в Группе 2, куда входили юниоры до 16 лет[3]. Это означало, что я был одним из самых молодых участников на стартовой линии, а в том возрасте один или два года могли быть существенным недостатком в плане физической силы и технических возможностей.
   Меня это не сильно беспокоило, я приехал туда ради удовольствия, хотя все, кто видел меня на стартовой линии, думали, что я самый старший в группе, – все-таки на голову выше остальных ребят.
   Холодная голова важна в таких чемпионатах, потому что стресс сопровождал многих атлетов средней школы. Представление своего учебного заведения на таких соревнованиях всегда подразумевало, что на атлетов оказывали большое давление. «Честь школы», «престиж школы», «гордость школы» – много пыли в глаза пускалось на тему того, чтобы стать лучшей школой Ямайки по легкой атлетике, поэтому все пытались показать свою лучшую игру. Мой Класс А пригодился бы для победы школы Вильяма Нибба.
   Соревнование проводилось по системе набранных командой баллов: считали общее количество очков, поэтому мой вклад был важен. Но были и индивидуальные состязания. Учителя в Вильяме Ниббе постоянно говорили о том, что чемпионаты становились трамплином к успеху для многих великих ямайских звезд. Дон Кворри, Херб Маккенли и бегун на 100 и 200 метров Мерлен Отти – все сначала хорошо выступили на чемпионатах, прежде чем покорять мировую арену. Тогда это сулило многообещающее будущее: любой выдающийся молодой атлет мог рассчитывать на получение контракта в Америке, стоило ему только хорошо зарекомендовать себя на Национальном стадионе в Кингстоне; более юные ребята имели шанс пройти отбор для следующих соревнований.
   Я не думал так далеко вперед. Все мои восторги были связаны исключительно с беговой дорожкой, стадионом и фанатами. При этом, несмотря на юный возраст и неопытность взаимоотношений с публикой, я не нервничал и не боялся. Свои 200 метров я бежал от начала до конца, а затем встречал ликование публики. Я относился к этому, как к очередному чемпионату. Бах! Когда я распрямился на старте, то пулей пролетел через всю спортивную площадку и получил серебряную медаль за время 22,04 секунды. Фанаты нашей школы безумствовали на трибунах. Казалось, все зрители сошли с ума. Все вокруг гудело.
   Так за одну гонку я стал знаменитым. Заняв второе место, я оказался в центре внимания всех фанатов легкой атлетики нашей страны. Я должен был бежать в финале на 400 метров с Джермени Гонсалесом[4] – очень сильным спринтером. Во время бега он всегда был похож на безумный вихрь. Джермени в то время был действующим национальным чемпионом, и он собаку съел на гонках, но при этом я осознавал, что на дорожке мы показываем примерно одинаковое время, поэтому мне предстояло взять над ним верх скорее при помощи интеллекта, а не чистой скорости.
   В последние месяцы перед стартом я разработал новую тактику. Подобно футбольному тренеру, я стал разрабатывать стратегию спортивных встреч. По мере опережения лучших ребят в ямайской атлетике я начал понимать, что для победы иногда необходимо действовать с умом, поэтому на соревнованиях подмечал сильные и слабые стороны своих соперников. Я приглядывался к ним на отборочных соревнованиях, чтобы понять их стиль бега и то, как они ведут свою атаку. Часто основной задачей на чемпионатах было разобраться, должен ли я поменять свою тактику, чтобы побороть того или иного противника. В большинстве случаев я знал, что мне просто достаточно быть быстрым, чтобы обогнать атлета, но иногда мне приходилось применять определенную стратегию, чтобы прийти первым к финишной черте.
   За неделю до чемпионатов я и ЭнДжей встретились в школьной библиотеке, чтобы обсудить тактику. Мы оба учились в Вильяме Ниббе, и если я превосходил его мускулами, то он развивал свой ум – учился на «отлично». Кроме этого, он разбирался в искусстве бега, так как был помешан на спорте, как и я. В то время, как другие ребята корпели над учебниками и записывали лекции, ЭнДжей анализировал беговой стиль Джермени. Мы шептались, как шпионы, планируя нашу секретную атаку.
   – Знаю, он хорош на 400 метрах, как ты, – говорил ЭнДжей. – Но я думаю, что ты быстрее на 200 метрах.
   Я кивал:
   – О’кей… и что?
   – ВиДжей, если ты постараешься на первом повороте и в первой части 400 метров, то это выбьет его из колеи, особенно при грамотном старте. Твой отличный старт может смутить Джермени и сбить его с ритма, а также заставит растянуть шаги. И тогда тебе нужно брать лидерство на себя, потому что он потеряет технику, а ты сможешь его обойти.
   На следующем чемпионате я воспользовался тактикой ЭнДжея. Паф! После выстрела стартового пистолета я помчался вперед изо всех сил. На повороте я обошел Джермени на пять метров и слышал, как он пытается догнать меня и что-то кричит. Как и предсказывал ЭнДжей, Джермени запаниковал и слишком растягивал подколенные сухожилия. Все, что мне теперь оставалось делать, – это устремиться по финишной прямой к своему первому месту.
   Мы с другом почувствовали себя выдающимися умами. Позже мы слышали, что Джермени получил травму, но я знал, что именно разработка беговой тактики помогла мне выиграть. Это стало серьезным обучающим моментом. После гонки обо мне заговорили как о серьезном сопернике, будущей звезде, и мои результаты на чемпионатах дали право представлять Ямайку в 2001 году на играх CARIFTA на Барбадосе.
   По мере опережения лучших ребят в ямайской атлетике я начал понимать, что для победы иногда необходимо действовать с умом, поэтому на соревнованиях стал обращать внимание на сильные и слабые стороны своих соперников.
   Это было юниорское соревнование, которое ежегодно организовывалось Карибской торговой ассоциацией и проводилось на таких островах, как Тринидад, Тобаго и Бермуды.
   CARIFTA были соревнованиями, где собирались лучшие карибские юниоры. Впервые я представлял страну, но, даже надев майку Ямайки на международных соревнованиях, я все равно не считал это чем-то сверхъестественным. CARIFTA был для меня очередной гонкой, и я получил серебряную медаль на 200 метрах, установив личный рекорд в 48,28 секунды на 400 метрах.
   Все казалось мне приключением. Полет на Барбадос был первой поездкой за границу, и я чувствовал себя на каникулах. А потом я заскучал по дому и особенно по маме. Однажды ночью, когда я пытался заснуть, то даже заплакал – так мне хотелось домой. Тогда я еще не мог находиться не дома, не на Ямайке слишком долго. Несмотря на мою юность, Ямайская любительская атлетическая ассоциация (JAAA) разработала для меня серьезный беговой план. Они считали мои результаты и стиль серьезным потенциалом, и вскоре после Барбадоса меня снова выбрали представлять Ямайку на молодежных соревнованиях Международной ассоциации легкоатлетических федераций (IAAF) в Дебрецене в Венгрии, и вот тогда я чертовски перепугался.
   «Венгрия? Вы шутите? – подумал я, когда услышал эти новости. – Да и где, черт возьми, это место?»
   Меня терзало множество мыслей, когда дома я смотрел на карту мира: поиски Венгрии заняли у меня кучу времени. И когда я, наконец, увидел ее в центре Европы, Дебрецен показался самой отдаленной точкой от Ямайки. Какое же далекое путешествие! Сначала мы прилетели в Лондон, затем на автобусе переехали из одного аэропорта в другой, потом полетели в Венгрию и все-таки приехали в этот Центр Неизвестно Чего. Казалось, наша поездка продолжалась бесконечно.
   «Вау, это что-то серьезное, – подумал я, рассматривая из окна пассажирского вагона венгерский дождь и серые облака (это уже был не привычный яркий солнечный свет). Здесь должно произойти что-то очень крупное, если меня привезли сюда за тридевять земель».
   Мысль о том, что я – серьезный атлет, впервые посетила меня там, но поездка в Европу открыла мне глаза и на другое. Еда была незнакомой, погода холодной, и я помню, что всех постоянно заботила одна вещь – бутилированная вода. И она была газированной! Сейчас это звучит дико, но не забывайте, что я был ребенком с Ямайки и никогда раньше не пробовал газировку, поэтому меня это безумно смущало. Я помню, как впервые попробовал ее – выпил бутылку залпом в супермаркете, а другие дети смеялись надо мной. Мне сделалось дурно от газированной воды. Пузырьки были повсюду – во рту, в горле, в носу, казалось, пузырьки были даже в моих ушах.
   Мне все это не нравилось. Но после участия в 400-метровой смешанной спринтерской эстафете днем позже (спринтерская эстафета – это как обычная эстафета, только четыре атлета бегут в ней разные по длине дистанции – 400, 200, 200 и 800 метров) мое отношение к происходящему сильно изменилось. Мышцы устали, легкие горели. Когда я уже уходил с беговой дорожки, кто-то протянул мне бутылку газированной воды, и я забыл о ее ужасном вкусе. Я выпил два литра этой гадости за рекордное время.
* * *
   Я не ждал, что прилечу в Венгрию и сразу все выиграю. Мне было 14 лет, а Международный молодежный чемпионат был соревнованием для детей до 17 лет. К тому же сюда пригласили много людей старше меня, поэтому я просто хотел попытаться показать лучшее, на что способен. Но в отличие от наших чемпионатов, здесь моего лучшего результата было недостаточно. Я пробежал 400 метров неважно и эстафетные состязания тоже неблестяще. Несмотря на то что я пробежал с личным рекордом 21,73 секунды, я провалил полуфинал на 200 метрах, что было для меня неслыханным.
   Дебрецен, однако, был всего лишь ямой на моей дороге, и вскоре я начал улучшать свои беговые результаты. В 2002 году в возрасте 15 лет я побил рекорд CARIFTA на 200 и 400 метрах на играх в Нассау. И когда я подбегал к финишу, толпа ликовала: «Молниеносный Болт! Молниеносный Болт!» У меня побежали мурашки. Так неожиданно я и мой талант получили прозвище. В течение этого года я показал такой же результат на молодежных чемпионатах в Центральной Америке и на Карибах. Я был настолько быстрее всех остальных на этих соревнованиях, что это даже глупо выглядело. Я опережал старших мальчишек, потому что физически намного превосходил их.
   Серьезным испытанием для меня стали Международные юниорские соревнования в следующем году. Многие считали этот турнир аналогом Олимпийских игр для студентов-старшеклассников колледжей всего мира, и это был мой первый шанс прославиться. Я был физически и интеллектуально более развит, чем на соревнованиях в Дебрецене; я еще вырос и уже был ростом шесть футов пять дюймов. Немного парней могли бы тягаться с моей длиной шагов на 200 и 400 метрах.
   Удача тоже была на моей стороне, потому что это престижное мероприятие проводилось в Кингстоне, на моей родине, а не в каком-то дождливом городе в Восточной Европе. Это означало, что мне не придется далеко ехать, мерзнуть и пить газировку. Сложность заключалась в том, что, будучи местным парнем, я очень хотел показать себя и выиграть. Фанаты считали, что у меня есть шанс победить, а значит, прославить Ямайку. Чемпионаты позволили поставить меня на карту, а рекорды на играх CARIFTA делали фаворитом в борьбе за золото на 200 метрах. Впервые в жизни на меня оказывалось давление, и я стал испытывать серьезный стресс.
   Я полагаю, что нагнетание обстановки было оправданно. Я регулярно бегал за 21 секунду на школьных состязаниях, что было впечатляющим результатом для ребенка моего возраста, но с приближением Международных юниорских соревнований я стал бегать за 20,60 секунды, и у меня было предчувствие, что должно случиться что-то особенное. И вот тренер Макнейл появился на тренировочной дорожке со списком 20 лучших юниоров мира за тот год.
   Это было страшным разочарованием – я был на шестом месте. На шестом!
   Два первых парня из США имели время 20,47 и 20,49 секунды, еще один бежал 20,52 секунды, другой 20,55. Это был вызов для меня. «Какого черта? – подумал я. – Должен же я что-то сделать!»
   Но затем вдруг закрались сомнения. Я не хотел бежать и не хотел соревноваться. Проигрыш этим парням на чужом стадионе ужасен, но проигрыш на Ямайке перед своими фанатами совсем выбивал меня из колеи. Я считал, что даже не стоило бороться.
   «Да, думаю, даже не стоит туда идти, – крутилось у меня в голове. – Я не так хорош, как раньше, и в любом случае не получу медаль, поэтому какой смысл пытаться?»
   Я объяснил свои доводы тренеру Макнейлу, он был разочарован и попытался отговорить меня, но я был тверд.
   – Видите, мне уже надрали задницу на Международном молодежном чемпионате, – говорил я. – Потерпеть поражение опять не доставит мне удовольствия.
   Моя уверенность и вера в себя были подорваны, потому что никогда раньше я не испытывал такого давления в плане национальных ожиданий. Для меня это было в новинку. В предыдущих гонках я участвовал ради удовольствия, даже когда представлял Ямайку на CARIFTA, но испытать стресс, который раньше был мне неведом и который всегда переживали мои соперники на чемпионатах и межшкольных соревнованиях, означало, что моя голова не могла сконцентрироваться на предстоящей гонке.
   Тренер продолжал со мной работать. Он утверждал, что я должен ездить на тренировочные сборы каждые выходные, потому что хотел понять, могу ли я улучшить свои результаты. Наверное, это было полезно, но я возненавидел тренировки. Все, о чем я думал, было: «Мне надерут задницу, если я выйду на дорожку против тех парней. Забудь об этом».
   Каждый вечер дома я жаловался. После тренировки я проклинал юниорские чемпионаты, мое расписание и тренера. Я был подавлен. Однажды вечером после жалоб маме я сидел в удрученном состоянии на веранде своего дома в Коксите и смотрел на мир вокруг. Это было место, куда я приходил, когда мне было не по себе. Вокруг все было тихо, и мой взгляд останавливался на диком кустарнике, сахарном тростнике, желейных деревьях и окрестных горах Кокпит Кантри. Прохладный воздух помогал освежить мысли.
   Пока я пытался расслабиться, на веранду пришли мама и бабушка, которым надоело мое постоянное подавленное состояние, и я знал, что они хотели поговорить о юниорском чемпионате. Я уже не мог ничего слышать по этому поводу, но деваться было некуда, потому что обе заняли позиции с двух сторон от меня на креслах. Я оказался в ловушке.
   – Мама, не надо…
   – Почему же ты так легко сдался? – сказала она, обнимая меня. – Отправляйся туда и просто попробуй. Тебе не о чем волноваться.
   Я почувствовал комок в горле. Эмоции и стресс пересиливали меня. Я начал плакать.
   – Но, мама, я не могу.
   – Не горюй из-за этого, ВиДжей. Покажи, на что ты способен. Что бы ни вышло, мы это примем и будем тобой гордиться.
   Я вытер слезы – я должен был собраться.
   «Боже, с этими родителями всегда так, – подумал я. – Если мама считает, что я должен что-то сделать, я действительно должен попробовать это сделать. Я не могу ее подвести».
   На следующий день, когда я увидел тренера Макнейла, то сообщил ему новости:
   – Тренер, я изменил свое решение насчет Международного юниорского чемпионата…
   Тот улыбнулся, было видно, что он доволен. У него тоже были для меня новости, он оживленно помахивал какой-то папкой.
   – Усэйн, ребята, которые бегут быстрее тебя, не приедут, – сказал он. – Они старше нашей возрастной категории «до 20 лет», поэтому ты с ними состязаться не будешь.
   Возможно, мои серьезные американские противники на 200 метрах были заменены более молодыми атлетами, чье время было медленнее моих 20,60 секунды. Мое настроение сразу улучшилось. Казалось, груз упал с плеч.
   «О, это весьма неплохие новости, – подумал я. – Стоит попробовать!»
   Когда я сейчас думаю о том разговоре, мне кажется, что он стал еще одним определяющим моментом в моей биографии. Я думал о бойкотировании Международного юниорского чемпионата, потому что унывал от понимания, что мое время на 200 метрах уже не выглядит настолько ошеломляюще, как раньше. Но мое состояние в корне изменилось, как только я решил принять участие в соревновании и понял, что у меня есть шанс на победу. Я был возбужден, и с каждой неделей обретал все большую уверенность.
   На тренировках я бегал усерднее, перестал пропускать упражнения и даже на время позабыл о заведении Флойда, а единственной проблемой оставались фанаты. Я не хотел их подвести, боялся разочаровать, потому что Международный юниорский чемпионат был соревнованием уровня гораздо серьезнее, чем все наши местные баталии. «Болт, Болт! Молниеносный Болт!» На международных состязаниях мой забег будет транслироваться телевидением по всему миру. Я знал, что могу взвалить на себя тяжесть ожиданий своей школы, но целой страны? Конечно, все это провоцировало стресс и слишком давило на меня.
   «Что со мной будет, если я проиграю?» – думал я во время бессонной ночи.
   «Болт, Болт! Молниеносный Болт!»
   Никто не вправе винить меня за то легкое помешательство – 15-летнему спортсмену в группе «до 20 лет» предстояло сразиться с атлетами на три-четыре года старше. Но когда я появился на стадионе для отборочного тура, соревнования превзошли все мои ожидания. Какие там наши прежние чемпионаты! На первом же спортивном мероприятии трибуны были переполнены. Шум просто разрывал барабанные перепонки – это болельщики изо всех сил поддерживали своих спортсменов, что только добавляло напряжения.
   Несмотря на нервозность, я прошел все отборочные соревнования и полуфиналы и чувствовал себя хорошо. В день финала Кингстон окутывал теплый вечер. Воздух был сухой и жаркий, и я опять ощутил гнетущее чувство. Я вспомнил маму и наш разговор на веранде в Коксите. Может быть, все-таки она была права? И мне не о чем было беспокоиться?
   Я переоделся в спортивную форму. Самая быстрая юниорка из Ямайки, девушка по имени Аннеиша Маклафлин, тоже бежала 200 метров в финале, и я решил посмотреть выступления ее и других спортсменов. Я хотел окунуться в эту атмосферу.
   Но это была большая ошибка. Когда я вышел на арену, то увидел толпу. Они вопили, размахивали ямайскими флагами и стучали в барабаны. Тут я подумал, что Аннеиша уже должна была начать свой забег, поэтому ускорил шаг, но как только я добрался до начала беговой дорожки, то понял, что там ничего не происходит. Я оказался там единственным атлетом.
   «Какого черта?» – подумал я.
   А затем я услышал пение, которое катилось по стадиону, переходило с одной трибуны на другую и неслось, подобно волне:
   – Болт, Болт! Молниеносный Болт!
   Фанаты кричали нараспев мое имя. Оно звенело по всему треку, и весь этот шум обрушивался на меня. И только тогда до меня дошло: я был единственным ямайцем-мужчиной, бегущим 200 метров тем вечером; люди, которые так безумствовали на Национальном стадионе, безумствовали из-за меня.
   – Болт, Болт! Молниеносный Болт!
   Да уж, я был прилично сбит с толку. По мере того как приближалось время забега на 200 метров, я чувствовал слабость в ногах, у меня бешено колотилось сердце, и даже показалось, что я не могу идти, не говоря уже о том, чтобы бежать. Я присел на беговую дорожку, и все вокруг будто замерло. Другие бегуны выходили на трек, разминались, растягивались – все они выглядели суперспокойными, а я только мог смотреть на фанатов, махающих и кричащих мне с открытых трибун. Кто-то выкрикнул, что Аннеиша пришла второй в женском финале, и это только увеличило давление на меня. Теперь я был единственным ямайским спортсменом, имеющим шанс получить золото на Международных юниорских соревнованиях. Мой мозг просто плавился.
   «Какого черта? – подумал я. – Люди просто сошли с ума».
   Я был напуган. «Что заставило меня сюда приехать? Я ведь знал, что это плохая идея». За всю свою жизнь я не испытывал такого давления.
   «Мне 15 лет, а этим ребятам по 18 и 19. Зачем мне это…»
   Все-таки что-то подсказало мне, что надо собраться. Все спортсмены должны были бежать в шиповках, но даже завязывание шнурков оказалось для меня непростым. Я попробовал надеть ботинок, но по какой-то причине нога не лезла туда. Я натягивал и натягивал его в отчаянной попытке продвинуть дальше пальцы ноги, но он не поддавался. Я ослабил язычок, но он по-прежнему не поддавался. Прошло около двух минут этой нелепой борьбы, когда я посмотрел на свои ноги внимательно и сообразил, что пытался надеть левый ботинок на правую ногу. Вот насколько я нервничал.
   Стресс делает с людьми удивительные вещи, а я целиком оказался в его власти. Я пытался подняться, постоять, размяться, но из-за нервов был слишком слаб, поэтому снова присел. Все остальные выполняли выпады, упражнения и уже заканчивали свои последние приготовления, а я мечтал только об одном – просто взять и исчезнуть.
   Это было так странно. Как только всех позвали к стартовой линии, мне удалось буквально за пару секунд успокоиться, но тут громкоговоритель объявил мое имя, и трибуны просто взорвались. Мне казалось, что от шума сейчас слетит крыша стадиона.
   «О боже, – подумал я, – что же это такое?»
   «На старт!»
   Я занял позицию и почувствовал, что с меня пот льет градом.
   Я все еще был подавлен.
   «Внимание!»
   Сосредоточиться…
   Бах!
   Я застыл на месте, не в состоянии двинуться, и выглядел глупо. Я замер в стартовой позе, и, казалось, мои ноги приклеились к беговой дорожке. У меня заняло секунду или две отреагировать на выстрел, а все уже летели вперед. Я чудовищно отстал из-за затянувшегося старта, но это длилось недолго.
   Из всех моих гонок это было первое обращение к толпе, но, глядя на лица всех этих людей, я думал, что оно будет не последним. Энергия, которая исходила от всех этих ямайцев, была ни с чем не сравнима.
   Когда я побежал, все изменилось. Я начал двигаться – и быстро. Я видел, как приближаются другие бегуны, когда гладко вошел в поворот, как Дон Кворри, и достиг максимальной скорости. И после этого я уже не мог объяснить, что произошло в течение последующих нескольких секунд, потому что сам ничего не понял. Мне показалось, что какая-то сила толкала меня по беговой дорожке, как будто ракетные ускорители были приделаны к моим ботинкам. Несмотря на мой странный стиль бега с откинутой головой и высоко поднятыми коленями, я обгонял всех, пока в поле моего зрения не осталось ни одного атлета, только финишная черта. И тут меня озарило: я стал победителем на 200 метрах Международного юниорского чемпионата.
   Это было сверхъестественно.
   И тут все потеряли голову. Люди в толпе кричали, прыгали и размахивали плакатами. Кто-то вручил мне ямайский флаг. Я обернул его вокруг своих плеч, потому что именно так поступал Майкл Джонсон, когда выигрывал для США золотые медали на Олимпийских играх. А затем я сделал то, что навсегда изменило мое отношение к беговой дорожке. Я подбежал к трибунам и стал приветствовать своих фанатов, как солдат отдает честь своему командиру. Из всех моих гонок это было первое обращение к толпе, но, глядя на лица всех этих людей, я думал, что оно будет не последним. Энергия, которая исходила от всех этих ямайцев, была ни с чем не сравнима.
   «И знаете что? – подумал я. – Быть победителем Международных юниорских игр совсем неплохо!»
   Пока вокруг меня все ликовало, я вспомнил о том, что происходило на веранде, беседу с мамой, шиповки на разных ногах. На несколько секунд все как будто куда-то провалилось: мое сознание и моя гонка, но ощущение победы никуда не ушло. Как, черт возьми, это случилось? Как же я встретился лицом к лицу с фанатами со всего света и справился с волнением? Это все казалось мне каким-то безумием.
   Я стал звездой беговой дорожки. Я нашел в себе силы духа, тогда как другие атлеты на моем месте сдались бы. Я переборол нервное возбуждение и вынес груз надежд целой страны на своих плечах. И я все-таки принял участие в чемпионате. И после этого уже ничего не могло меня взволновать. Я справился с предстартовым мандражом, и никакое давление уже не могло так повлиять на меня. Что может быть напряженнее, чем стартовая линия на Международном юниорском чемпионате в родной стране?
   Международный юниорский чемпионат стал моим первым Большим моментом, когда я устоял под тяжестью национальных ожиданий. Во время своего приветственного обращения к фанатам я уже был внутренне преображен. Я стал чемпионом мира, я превратился в Молниеносного Болта для планеты.
   Все, что со мной произошло, показало, насколько ощущение уверенности важно для спринтера, особенно на коротких дистанциях, таких как 200 метров, где психологическое превосходство часто играет решающую роль. Я понял, что не могу позволить негативным мыслям главенствовать, потому что интеллектуальное превосходство не менее важно, чем быстрый старт или слова поддержки. Больше не существовало сомнений, потому что состязания заканчивались в мгновение ока. Затягивание старта еще на одну сотую секунды могло бы провалить всю гонку.
   Это был мой первый шаг на пути к званию олимпийской легенды. Когда я обходил трек Национального стадиона, то понимал, что стал атлетом, живущим ради этого момента (все суперзвезды живут ради этого момента) – Большого момента. В то время как обычные ребята волновались и трепетали, приехав на Олимпийские игры или международные чемпионаты, суперзвезды Майкл Джонсон и Морис Гринс превосходили всех и физически, и морально, и в интеллектуальном плане. Когда наступал Большой момент, их выступления взрывали все вокруг.
   Я считаю, что был проводником энергии такой же силы. Международный юниорский чемпионат стал моим первым Большим моментом, когда я устоял под тяжестью национальных ожиданий. Во время своего приветственного обращения к фанатам я уже был внутренне преображен. Я стал чемпионом мира, я превратился в Молниеносного Болта для планеты. Это был мой самый великий забег. И, наверное, останется таким навсегда.

Глава 5. Жизнь на скорости

   Автоколонна.
   Это было не просто много машин, а очень много машин. Дороги, которые вели к дому в Коксите, были заполнены сотнями людей, которые при появлении машины бежали за нами и протягивали руки в открытое окно, чтобы дотронуться до меня. Следуя по улице, они громко кричали: «Болт! Болт! Болт!» Это было почти таким же безумием, как прием фанатов на Национальном стадионе.
   Я не мог в это поверить. Я знал, что ямайцы очень уважительно относятся к своим спортсменам, особенно к бегунам, но парада победы я не ожидал, хотя мог бы предвидеть. После победы на 200 метрах я выиграл серебряные медали в эстафетах 4×100 метров и 4×400 метров, установив национальные юниорские рекорды на обеих дистанциях со временем 39,15 секунды и 3:04,06 минуты соответственно. Все просто сходили с ума от меня.
   Тогда я почувствовал вкус славы. По глупости мы с Джермени Гонсалесом решили прогуляться вдоль рядов стадиона после моей последней гонки. Мы хотели посмотреть финал женской эстафеты 4×400 метров, но повсюду было множество людей. Я понял свою ошибку, когда все решили поговорить с нами, пока мы искали места. Буквально все. Со всех открытых трибун незнакомые люди говорили мне, что я – будущее ямайского спорта. Я никогда раньше не раздавал автографы, но сейчас в течение минуты я должен был раздать их десятки и даже сотни. Мне протягивали все новые и новые клочки бумаги. Я пробирался сквозь толпу два часа.
   После возвращения утром в Трелони я понял, что стал одним из самых знаменитых людей Ямайки. Мои фотографии были во всех газетах, фанаты караулили меня у баров. Радио и телевидение пели мне дифирамбы. У меня просто голова шла кругом от всего этого безумия. Мама и папа настолько вдолбили в меня кодекс вежливости, что, даже следуя в автоколонне, я со всеми здоровался, как в детстве, хотя на самом деле проще было помахать. Люди порой становились бесцеремонными в попытке пожать мне руку, но я держал себя скромно. Как я и говорил, мой отец очень серьезно относился к хорошим манерам, и если бы мне пришло в голову изобразить на лице гордость от большого успеха, мне бы наверняка влетело от него.
   В школе, однако, все было по-другому. Я был молод, мне шел 16-й год, и все в Вильяме Ниббе знали, кто я такой. Дети и студенты, с которыми я никогда прежде не здоровался, говорили, что я звезда. Люди смотрели на меня снизу вверх не потому, что я был высокого роста, а потому, что достиг успеха на мировой арене, и это придавало мне вес. Даже учителя изменили свое мнение. Многие из них больше не были так строги, как до моего успеха на Международном юниорском чемпионате. Если у меня были плохие оценки или я проваливал эссе, они вели себя спокойно.
   Однако такое лояльное отношение продолжалось недолго. Я завалил так много тестов, что отец, узнав о моей успеваемости, вспылил. Мне было сказано, что если я не справлюсь с экзаменами в конце года, то директор оставит меня на второй год. Это означало дополнительную плату за обучение, что совсем не входило в планы моей семьи.
   Со всех открытых трибун незнакомые люди говорили мне, что я – будущее ямайского спорта.
   Было решено, что мне наймут репетитора для занятий по вечерам, и я был представлен Норману Пёрту. Мистер Пёрт служил налоговым инспектором в Монтего-Бей, а в свободное время работал репетитором и имел отличную репутацию. Он был выпускником Вильяма Нибба и Ямайского колледжа и участвовал в забегах на 800 метров, так что имел опыт балансирования между учебой и тренировками на беговой дорожке. Расписание было согласовано, и мистер Пёрт стал приходить ко мне дважды в неделю. Так было решено вытащить меня из неприятностей.
   Но в моей жизни оставались отвлекающие факторы, с которыми приходилось справляться. Я был местной суперзвездой, и девушки из Трелони хотели общаться с чемпионом мира, что было чертовски приятно, конечно. До той поры я был практически равнодушен к противоположному полу. Я был сельским парнем, и домашнее воспитание сказывалось: необходимо было учиться искусству ходить на свидания, что порой вызывало трудности. Некому было научить меня производить впечатление на понравившуюся девушку, тогда у нас не было журналов, какие есть у сегодняшних подростков, где рассказывают, как очаровывать женщин. Если бы я жил, например, в Кингстоне, тогда это было бы другое дело. Там я мог получить опыт, наблюдая за людьми вокруг себя. В Коксите же мне приходилось учиться самому.
   Прежде чем продолжить, я бы хотел объяснить, как вообще обстояло дело со свиданиями на Ямайке, потому что, поверьте, здесь это происходит иначе, чем в Европе, Австралии или Штатах. На Карибах парни флиртуют много, и, хотя девушкам это не нравится, такой образ жизни считается нормальным, особенно среди подростков. Я поступал так же, с той лишь разницей, что не особо тогда разбирался в правилах флирта – правилах игры, то есть не так хорошо, как некоторые атлеты на чемпионатах.
   До Международного юниорского чемпионата мои рекорды не считались чем-то выдающимся – я был неопытен. В восьмом классе у меня была девушка, но эти отношения превратились в кошмар после того, как я стал общаться еще и с другой девушкой, и они очень быстро вывели меня на чистую воду. В школе Вильяма Нибба парень достаточно быстро понимает, что ему некуда спрятаться, если он флиртует с двумя девушками одновременно, прямо на одной площадке. Я не смог балансировать между двумя свиданиями и скоро нарвался на неприятности. Представьте себе отверженную ямайскую девушку в стрессовой ситуации.
   Но все изменилось после юниорских игр. Поменялся ракурс отношения ко мне. Девушки хотели со мной общаться, потому что я был местной достопримечательностью и смотрел на них со всех газетных обложек. Вот тогда я познакомился с правилами игры по-настоящему. Я научился всяким штукам у парней из ямайской беговой команды. Я наблюдал за тем, как они обращаются со своими девушками. Я стал таким опытным, что научился правильно назначать свидания: теперь, вместо того чтобы встречаться с двумя девушками из одной школы, я стал флиртовать с девушками из разных школ. Только когда я начал встречаться с тремя одновременно, я почувствовал себя Мужчиной.
   Я начал взрослую жизнь не только в отношениях с девушками, но еще и попробовал гашиш – это, конечно, сомнительное признание для золотого олимпийского чемпиона, но меня оправдывает, что это случилось однажды, и я практически сразу об этом пожалел, хотя в то время многие люди в стране курили травку.
   Я не пытаюсь себя оправдать или освободить от ответственности, но из песни слов не выкинешь. Когда бы я ни играл в футбол в парке с друзьями, всегда была группа парней, куривших косяки, и однажды я тоже не устоял. Я сказал: «Знаете что? А дайте-ка мне тоже попробовать!» Но после первой же затяжки я возненавидел сигарету. Эта дрянь была отвратительной, и я почувствовал себя уставшим буквально через секунду после первого вдоха дыма.
   Меня бросило в жар, я почувствовал головокружение. Я подумал: «Забудь об этом!» Ошеломленный, я сел на землю и уже тогда решил, что это не та дорога, по которой я хотел бы пойти. Во-первых, мне проломит голову отец, узнав, что я дурачусь подобно Бобу Марли, а во-вторых, травка сделает меня слишком ленивым, если начну курить много. Я и так был достаточно расслабленным, но то, что я видел вокруг, определенно подсказывало, что я превращусь в бездельника, если продолжу курить. Я же хотел быть активным, особенно в отношении своего будущего в беге, потому что гонки и победы доставляли мне удовольствие.
   Меня как многообещающего спортсмена ямайская легкоатлетическая ассоциация JAAA стала отправлять на соревнования по всему миру. Вскоре после Международного юниорского чемпионата меня пригласили в Международную ассоциацию легкой атлетики IAAF на церемонию награждения восходящих звезд, чего удостаивалась только самая многообещающая молодежь. Это была очень далекая поездка, и я должен был добираться до Монте-Карло самостоятельно, что стало просто катастрофой, потому что на обратном пути я пропустил стыковочный рейс из Лондона. Я понятия не имел, что делать.
   Я сразу же отправился к стойке регистрации просить о помощи.
   – Нет, уважаемый, – сказала она, когда я спросил, могу ли получить билет на другой самолет. – Мы не можем предоставить вам место вот так сразу…
   «И что теперь, черт возьми, со мной будет?» – подумал я. Слезы побежали по моим щекам. Лицо женщины на стойке регистрации стало озадаченным.
   – Не волнуйтесь, – сказала она. – Когда такое происходит, компания предоставляет ночлег в гостинице, и мы отправим вас утренним рейсом. С вами все будет хорошо.
   Я почувствовал облегчение, но когда заселился в номер, не смог заснуть. Я так переживал, что пропущу свой самолет завтра утром, что решил просидеть всю ночь с чемоданом на коленях, и отчаянно пытался не закрывать глаза. За полтора часа до того, как автобус должен был доставить меня обратно в аэропорт, я уже выехал из номера и сидел на скамейке в холле гостиницы, дрожа под дождем и посматривая на часы. Я не мог дождаться возвращения домой.
   Если бы такое произошло сегодня, я просто купил бы себе другой билет. Возможно, я поменял бы авиакомпанию, а возможно, подумал бы: «К черту все это! Лондон – классный город, чтобы поболтаться здесь немного, останусь-ка здесь на пару дней!» Но тогда я был растерян. Я был 16-летним ребенком, у меня не было денег, и на какое-то время мне показалось, что я застряну навсегда в этом дождливом месте с непривычной едой.
   Тогда мир показался мне огромным и страшным, и я даже не догадывался, сидя перед гостиницей и отмораживая задницу, что скоро он станет еще больше.
* * *
   Но в обычной жизни, за пределами беговой дорожки, я любил подурачиться. Тренер Макнейл бывал часто раздосадован моими выходками, его приводили в бешенство совершаемые мной глупости. Я не старался специально наделать неприятностей, но очень часто не задумывался о последствиях своих шуточек и приколов. Обычно я делал то, что первым приходило мне в голову, и в самый ответственный момент, когда все становилось просто чудовищно, я думал: «Мне, пожалуй, не стоило этого делать!»
   Например, когда я выпрыгнул из школьного автобуса перед отборочными забегами CARIFTA в 2002 году. В автобусе перестал работать кондиционер, а день был жарким, поэтому я решил добраться до стадиона на машине своего друга, вместо того чтобы ехать с остальными детьми. Проблема возникла, потому что я никого не предупредил и улизнул через заднюю дверь, пока никто не видел. Когда тренер обнаружил, что меня нет в автобусе, то запаниковал и тут же вызвал полицию. Кончилось все не смешно: как только машина со мной подъехала к стадиону, нас окружила полиция, и меня заставили сидеть на бордюре до тех пор, пока не появился тренер Макнейл.
   А один раз я сделал все возможное, чтобы не бежать 400-метровую дистанцию, которую так ненавидел. Была тренировка: я не справлялся с тяжелой работой, а дополнительные упражнения казались мне чересчур суровыми. Я не мог больше терпеть и решил избавить себя от этой дистанции на Международных молодежных соревнованиях в 2003 году в Шербруке в Канаде. Во время тренировочных забегов на 400 метрах я в отчаянной попытке пропустить полуфинал притворился, что получил травму, и остановился, не добегая до финишной черты. Для большего правдоподобия я схватился за заднюю часть ноги, как будто там возникла резкая боль, но ничего хорошего из этого не вышло. Тренеры поняли, что я симулирую, и вскоре объявили, что правила обязывают меня участвовать в соревнованиях, хочу я этого или нет. Если я не побегу, меня дисквалифицируют и на дистанции в 200 метров. А я пришел первым на этой дистанции, побив мировой рекорд.
   Я не хотел стать очередным провалившимся спортсменом, еще одним из лучших ямайских атлетов, уехавших в Америку на вершине славы и вернувшихся на Карибы с полным провалом. Для меня это был не вариант.
   Несмотря на свои дурачества, я зарабатывал все больше и больше золотых медалей на играх CARIFTA и выиграл на 200 метрах в Панамериканском юниорском чемпионате. Когда я побил мировой рекорд на 200 и 400 метрах, мое имя стало у всех на слуху. Фанаты сравнивали мой успех с успехом Майкла Джонсона – и это не было лишено смысла: в 16 лет я бежал за такое время, с которым он стал бегать только к 20 годам. А один ямайский политик назвал меня «феноменальным спринтером – самым быстрым человеком, когда-либо рожденным на острове». Уже стало ясно, что мне не придется волноваться при выборе карьеры после Вильяма Нибба, потому что несколько американских тренеров предложили мне дальнейшее спортивное образование. При желании я мог поступить в тот американский колледж, в какой захочу.
   Мистеру Пёрту удалось подтянуть мою школьную успеваемость, хотя его уроки были сложными. Полагаю, они и должны были быть такими, ведь я сильно отстал за это время. Мы занимались дважды в неделю после школы, и усердная работа принесла плоды: я получил высокие баллы по пяти предметам, а это было минимумом для поступления в колледж или высшее спортивное образовательное учреждение.
   То, как работала вступительная система американских колледжей, было настоящим подарком ямайским атлетам высокого уровня. Топовые звезды беговой дорожки приглашались американскими университетами на бесплатное обучение с возможностью продолжать участвовать в соревнованиях по бегу. В Америке для спортсменов-школьников открывались такие же возможности, как и на Ямайке: там так же относились к спорту и хотели воспитывать лучших в мире атлетов. Но на Ямайке не было подобной системы и такого большого выбора в системе высшего образования, поэтому многие карибские атлеты использовали шанс уехать за границу.
   Однако это был не мой случай. Я хотел остаться дома по одной простой причине: я был маминым сыночком. Для меня была непереносимой перспектива оказаться далеко от дома на долгое время, хотя мне уже исполнилось 17 лет. Мистер Пёрт впервые предложил мне уехать за границу в 2003 году после чемпионата, когда несколько американских колледжей пытались заманить меня. Он считал, что переезд в Штаты будет хорошей возможностью, но я так не думал.
   

notes

Примечания

1

2

   Боже, если бы только я ее послушал. В последнее время я познакомился с несколькими испанскими девушками – потрясающе красивыми. Проблема заключалась в том, что я не мог с ними поговорить – ни в клубе, ни на вечеринке – не знал языка! Мисс Джексон оказалась права. Вскоре эта ситуация настолько меня взбесила, что я пошел и купил языковую компьютерную программу Rosetta Stone, чтобы выучить хотя бы несколько фраз. Я не особо преуспел в этом, но зато узнал, что по-французски и по-испански любовные словечки звучат очень романтично, а вот на немецком языке все совсем по-другому.

3

4

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →