Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Единственное домашнее животное, которое не упоминается в Библии, – кошка.

Еще   [X]

 0 

Врача вызывали? (Рубинчик Вадим)

Книга Вадима Рубинчика написана легким, живым языком и будет интересна широкому кругу читателей. Юмор, жизненный опыт, любовь к людям, – вот что отличает его талантливую книгу. Думается, что Вадим Рубинчик – один из самых интересных прозаиков русскоязычного Израиля.

Год издания: 2014

Цена: 99.9 руб.



С книгой «Врача вызывали?» также читают:

Предпросмотр книги «Врача вызывали?»

Врача вызывали?

   Книга Вадима Рубинчика написана легким, живым языком и будет интересна широкому кругу читателей. Юмор, жизненный опыт, любовь к людям, – вот что отличает его талантливую книгу. Думается, что Вадим Рубинчик – один из самых интересных прозаиков русскоязычного Израиля.


Вадим Рубинчик Врача вызывали?

Об авторе «Врача вызывали?»

   Так вот, врач – Вадим Рубинчик. Я знаю его лет двадцать. Первые из них пришлись на 80-е. Советская Белоруссия – ещё та держава, впрочем, постсоветская Беларусь – тоже… Но я не про государство, я – про родину… Прошло время, и я теперь по-прежнему здесь, а Вадим наконец-то там. И мы уже хорошо знаем, что социализм – не у меня, а у него. Но мы ещё поговорим про социализм с советским нечеловеческим лицом…
   А сейчас – снова про автора. Он не только дипломированный врач. График, скульптор, поэт. Чем ты удивишь завтра, Вадим? Знаю, ты всю жизнь собирал у пациентов анализы для своей «Истории болезни».
   Ставил диагнозы и писал, писал рецепты. Так появилась книга с целительным эффектом.
   Вы спросите меня: от чего лечиться будем? И я отвечу: от равнодушия. Лечить подобное, заметил классик, следует подобным. Но у нас не тот случай. И врачебная ошибка исключается категорически. Вадим Рубинчик лечит равнодушие ностальгией. Не сентиментальным размазыванием соплей (извините) и слёз по безвозвратно утерянному сонно-спокойному брежневскому застою, который продолжил превращение народа в толпу… Но оставались инакослышащие, инаковидящие. Такие были всегда. Вадим Ильич – из их числа.
   И лечит он радостью. Да, ностальгия – чувство радостное. Главное, дозировку не нарушить. В «Истории болезни» – всё в пропорции. Когда я читал эту книжку, то плакал (ещё раз извините) и смеялся. Смеялся больше. И радость эта (как врач и прописал) похожа была на «Советское шампанское», на весенний погожий день, пахла первыми новыми джинсами за 200 рублей. А ещё – духами любимой (французскими, купленными на всю мою зарплату в 125 рублей и по огромному блату), сигаретным дымом «Орбиты», ароматом креплёного вина «Агдам» и фарцовым виниловым диском Deep Purple… Да мало ли чем пахнет молодость!
   Да, ностальгия – радостное чувство. Ещё один классик изрёк: «Печаль моя светла». И попал в точку. Свет – лечит. А для нас он исходит из 80-х. Да, из застойных 80-х. Но времена, как известно, не выбирают… Именно тогда мы дружили запоем, любили без оглядки, заново открывали мир, не слушали советов, протестовали против всего, учились, меняя общаги, пели, стараясь не фальшивить, доказывали и ошибались, ошибались, но всегда хотели идти вперёд. И всё это пробовали впервые. Мы ещё не знали, что делаем историю, а она – нас… Книга – именно про это. «История болезни» – не столько возврат в 80-е, сколько переосмысление того, что мы успели сделать, а что ещё надо успеть. В Любви, Дружбе, Согласии… Большая история слагается из маленьких. А болезнь, иссушающая и нивелирующая, одна на всех – равнодушие. Когда душа равна нулю.
   Так давайте, ребята, плюсовать: от нуля – и до бесконечности. Когда плюсуешь, равнодушие отступает перед жизнью, радостной и полноценной, где нет места предательству… А жизнь – единственная болезнь, не требующая излечения, которая со временем и так проходит…

   Ваше здоровье, друзья!

   Евгений РАГИН из Минска.
   Друг, журналист, когдатошний ценитель «Агдама»
   и всегдатошний любитель бесшабашной жизни

Вступление

   Наверное, я просто скучаю по ушедшему времени, когда все мечты, самые дерзкие и невероятные, казались возможными. Эта книга – легкокрылый полёт к себе самому в то время, где уже никто не живёт… Друзья повзрослели и стали другими… Минск… Люблю ли я его?.. Конечно же… Но не этот современный выросший в два раза город, а тот, в котором когда-то жил я… С толкучкой в транспорте, с бесконечными очередями, с дезодорантами, которые легко конкурировали с репеллентами. Со всей этой нудной и отупляющей промывкой мозгов… Но ведь это был просто фон для того захватывающего спектакля, который мы называем – Жизнь…

За знакомство!

   У Валеры – двойной праздник. Во-первых, он поступил в мединститут, во-вторых, получил комнату в общаге. Причём «во-вторых» радовало его даже больше, чем «во-первых». Дело в том, что парень вырос под суровым родительским, а точнее – материнским, контролем. Отец полностью доверял супруге и в воспитательном процессе, прямо скажем, принимал пассивное участие. То есть он реально существовал, даже время от времени спрашивал, как дела, но основная тяжесть воспитания легла на плечи матери. Когда маленький Валерка появился на свет, ему сразу же было объявлено: «Во избежание всевозможных несчастных случаев и непредвиденных ситуаций всё запрещено категорическим образом навеки вечные. Просто на всякий пожарный случай».
   Слава богу, парень вовремя сориентировался, неожиданно обнаружил, что не у всех сверстников установлен строгий тюремный режим, и стал готовить побег. Валера старательно штудировал школьную программу, хотя знал, что в реальной жизни ему пригодится максимум одна сотая из полученных знаний. Он специально спрашивал у взрослых, что они помнят из грамматики русского языка. Начал с соседей. Основная масса твёрдо знала, что «не» пишется с глаголами отдельно. Некоторые помнили, что «жи» и «ши» пишутся через «и». Однако на вопрос, что такое деепричастный оборот, тётя Таня не ответила и вдруг заспешила на работу. А тётя Люда просто впала в ступор. И только дядя Вася честно сказал: «А хер его знает…» Потом подумал и спросил: «На фиг тебе это надо?» С химией, физикой и алгеброй дело обстояло и того хуже. Взрослые, только заслышав вопрос, разбегались, как ночные тараканы от неожиданно включенного света. Единственным, кто давал хоть какой-то ответ, оставался дядя Вася. Он никуда не убегал. Потому что, как правило, всегда был слегка пьян, плюс хромота, ещё с войны. Разнообразием ответов он, правда, тоже не баловал. «Хер его знает…» – вот стандартное умозаключение с небольшими вариациями, не вполне подходящими для цитирования в печати. Все опрошенные, без малейшего исключения, являлись уважаемыми людьми. Следует отметить: несмотря на тотальную амнезию, они жили полноценной жизнью и даже наслаждались ею. Сам собой напрашивался нехитрый вывод: детей посылают в школу, чтобы по улицам не шлялись. А уроки задают, чтобы дома ерундой не занимались. Сами же знания практической ценности не имеют и используются как отвлекающий маневр. Короче, кто знает, поступал бы Валера в институт или нет, однако жизнь в общежитии в силу географического положения полностью исключала возможность жёсткой материнской любви и являла собой символ заветной свободы, вседозволенности и счастья. Это и явилось основным фактором в решении получить высшее образование.
   Соседом по комнате оказался здоровый спортивный парень со спокойным, невозмутимым, как у индейца, лицом.
   – Зеленцов. Зеленцов Сергей, – сказал тот и протянул твёрдую, как доска, ладонь.
   Валера представился и сказал:
   – Расскажи про себя, а потом я. Ну, чтобы знать «who is who»…
   Сергей на мгновенье задумался:
   – Школа, медучилище, ВДВ, ПО (подготовительное отделение) – всё…
   Валера засмеялся.
   – Ну, брат, ты, я вижу, большой любитель поболтать! Если краткость – сестра таланта, ты – просто гений-самородок! Ну что ж, я принимаю вызов! Вот моя биография – школа!
   Сергей улыбнулся, слегка пожал плечами и сказал:
   – А чего говорить… Поживём – увидим.
   На том и порешили. Ребята разложили немногочисленные вещи и пошли в магазин за продуктами. Современная девятиэтажная общага одиноко стояла посреди абсолютно голого поля, словно заброшенный маяк. Она производила довольно странное впечатление, совершенно не вписываясь в общий пейзаж минского пригорода. До гастронома было километра три минимум. Ребята шли, общались, и время летело незаметно. Говорил по большей части Валерка, да так эмоционально и искренне, что в итоге Сергей тоже разговорился.
   Когда проходили мимо винно-водочного отдела, Валера предложил:
   – Ну что, Серёга, возьмём бутылочку – за знакомство?
   Но тот ответил, не задумываясь:
   – Алкоголь – яд. И вообще, я сюда учиться приехал.
   Валера удивился, но виду не подал. Ребята молча вышли из магазина, разговор не клеился. Валера шёл и думал, что бутылочка винца никак не помешала бы. Посидели бы, поговорили. Первый день – уроков пока не задали… А Серый чувствовал себя неловко. Он поймал себя на мысли, что ему нравится общаться с этим шустрым хлопцем. Несмотря на внешнюю легкомысленность, тот прочёл гораздо больше Серого и вообще мыслит не по возрасту самостоятельно. Смеркалось, и ребята не заметили, как путь им преградили четыре парня. Лет по восемнадцать каждому, не больше. Они стали так, что обойти их было невозможно. Коренастый крепкий хлопец одет в ветровку нараспашку, из-под которой виднелась тельняшка десантника. Он дерзко посмотрел на Серого и выдал ритуальную фразу: «Закурить не найдётся?» Сергей не ответил. Он прекрасно знал, чем закончится эта дружеская беседа. Однако не боялся. Просто не хотел начинать первым и терпеливо ждал, когда парни начнут махать кулаками. Если дело дойдёт до милиции, всё будет выглядеть как самозащита. Но Валера тем временем вышел вперёд и как бы между прочим поинтересовался:
   – Десантура?
   Парень замялся. Судя по возрасту, он ещё не служил в армии вообще. И хлопцу, ясное дело, польстило, что кто-то принял его за бывалого армейца. Однако соврать не мог – неудобно перед друзьями.
   – Ты где служил? – словно не замечая замешательства, настаивал Валерка.
   – Да не-е… Это братана тельник… – неохотно сказал любитель покурить на халяву.
   – Не горюй, ещё послужишь… – утешил Валерка. И парень, совершенно забыв, с чего начался разговор, вдруг разоткровенничался и рассказал, что троих его друзей призывают ровно через месяц. Причём всех в одну пехотную часть. А он будет служить один. И во флоте. Он ничего не имеет против, у него, можно сказать, морская душа… Но три года – это же срок. Валера, естественно, согласился. Сергей стоял, слушал и ничего не понимал. Пять минут назад эти хлопцы хотели драться, а теперь делятся планами и сомнениями… Тут новый знакомый протянул руку и сказал:
   – Меня Михась зовут. Если тут, на Юго-Западе, какая непонятка – скажи, что ты мой кореш. Проблем не будет.
   – А я Бродяга, – сказал Валера. – Мне везде хорошо…
   – Заметно, – засмеялся Михась.
   Ребята расстались если не друзьями, то добрыми приятелями. Некоторое время Сергей и Валера шли молча. Вдруг Сергей сказал:
   – Пожалуй, давай вернёмся – винца возьмём.
   – Так алкоголь же яд! – с притворным ужасом в голосе воскликнул Валера. – И вообще я сюда учиться приехал, – серьёзно добавил он, передразнивая нового друга. Сергей рассмеялся:
   – Один ноль в твою пользу.
   …Волшебный аромат яичницы, домашней колбаски и жареного лука наполнил маленькую студенческую комнату. Валера разлил «Агдам» в большие чайные кружки и сказал:
   – За знакомство!
   Выпили, и Серый спросил:
   – Скажи, вот ты попёр на него с открытым забралом. Ну, дистанцию сократил до нуля, руки внизу… А если бы он тебе по челюсти въехал?
   Бродяга пожал плечами:
   – Риск, конечно, есть. Но небольшой. Я этот сорт людей знаю. Главное, вовремя сбить с толку, переключить на другую волну.
   Сергей удивлённо поднял брови:
   – Ты что, всех людей по сортам расписал?
   Валера засмеялся:
   – Нет… Ещё не всех, но стараюсь…
   – А зачем?
   – Так интересно же, – удивился Валера. – Представь, встречаешь человека и видишь: такой уже есть в коллекции. Ты уже знаешь, как он заводится и как им пользоваться.
   – Ты пользуешься… людьми? – спросил Сергей. В его голосе явно звучало осуждение.
   Валера налил вина и сказал:
   – Конечно. Вот и сегодня воспользовался.
   – Что-то здесь не так, что-то мне не душе… – неуверенно сказал Сергей.
   – Тебе мешают ограниченные представления о жизни, – самоуверенно заявил Бродяга. – Очевидно, слово «пользоваться» настораживает и напрягает. Ты думаешь, что пользоваться людьми не красиво, не порядочно? Верно?
   Сергей кивнул.
   – Но ведь пользоваться можно и хрустальной вазой – осторожно и бережно, не так ли? Ты наверняка имеешь в виду, что я использую людей в личных целях?
   Сергей снова кивнул, – Ну, так вот – не использую. Манипулирую только в порядке самообороны от дураков и прочей агрессивной братвы.
   Сергей помолчал и спросил:
   – Я чисто теоретически интересуюсь – а смог бы?
   – Конечно! – не задумываясь, ответил Валера.
   – Так почему же ты не…?
   – Так не порядочно… – не дал договорить Валерка.
   – Но соблазн большой? – спросил Сергей.
   – He-а… Так, пошалить, подёргать немного за ниточки… Но не более того, – беспечно сказал Бродяга. – У меня, как у настоящего самурая, есть кодекс чести.
   Сергей не совсем понял, где кончается шутка, а где Валера говорит серьёзно. Но вопрос был принципиальный, и Сергей не отставал:
   – Но соблазн большой?
   Валера внимательно посмотрел на нового друга.
   – Скажи, ты тех хлопцев мог бы вырубить за шесть секунд, правда?
   – Не вопрос, – ответил Сергей.
   – Трудно было удержаться? – спросил Валерка.
   – Да нет… Зачем мне это? – удивился Серый.
   – То есть тебе никому ничего доказывать не надо. Ты и так уверен в своей силе?
   – Понятно… А ты – в своей! – догадался Сергей. – Ну, тогда другое дело. А то я уж думал, ошибся в тебе…
   – Не ошибся… Не ошибся, – засмеялся Валера и посмотрел на пустой фаустпатрон (бутылка вина 750 мл).
   Вино закончилось незаметно. Было уже довольно поздно, но Серый решил продолжить разговор. Это было на него не похоже.
   – А знаешь, ты рассуждаешь, как человек гораздо более взрослый… Откуда у тебя это?..
   – Мудрость, что ли? – скромно подсказал Валера.
   – Ну, мудрость, не мудрость, – засмеялся Сергей. – Но знание людей…
   – Трудное детство, – задумался Бродяга. – Нет, неверно… Достаточно обыкновенное детство. Однако я был очень чувствительный и ранимый хлопчик. Жить было больно. Поэтому очень рано стал задумываться о жизни… Каждый день думал… Давай лучше я про тебя расскажу.
   Сергей понял, что Валера не хочет вдаваться в подробности. Оно и понятно – всё-таки первое знакомство…
   – Ну, расскажи, – не скрывая любопытства, сказал он.
   – Ты человек, военный по духу. Любишь определённость в работе, в отношениях… Чтоб всё было расписано от «а» до «я». Люди у тебя тоже либо хорошие, либо плохие – без вариантов. Цели ясны и столбы помечены. Но… Но! В душе ты – романтик. Тебе скучно от собственных планов. Тем не менее все люди кругом живут также, и по-другому ты просто не умеешь. – Валера задумался на мгновенье, но вскоре продолжил. – Иногда ты просто не понимаешь, зачем тебе всё это надо… Я бы сказал, ты – гусар. Вот и усы у тебя, как у Дениса Давыдова. Чистый Поручик.
   Сергей удивился столь точному и, главное, быстрому диагнозу своего внутреннего конфликта. Он всегда знал о нём, но не придавал особого значения. Неужели так заметно, подумал он, но спросить постеснялся и, стараясь перевести разговор на другую тему, сказал:
   – Почему именно Поручик?
   – Просто я других гусарских званий не знаю, – засмеялся Валера.
   Несмотря на то что всю жизнь Сергей был против кличек, ему неожиданно понравилось. Он на мгновение представил, как он верхом на лихом вороном коне с саблей наголо скачет впереди эскадрона… Улыбнулся и сказал:
   – Ну, Поручик так Поручик…Так Сергей Зеленцов с лёгкой руки Валерки стал Поручиком…
   Через пару недель в перерыве между лекциями Сергей подошёл к Бродяге и озабоченно сказал:
   – Я тут краем уха слышал – нам третьего подселить хотят.
   – Хорошего мало. Больше народу – меньше кислороду, ясный пень. А кого?
   – В том-то и дело, что неизвестно. Есть тут пара ребят, что живут рядом с Минском и выбивают себе общагу. Давай выберем сами, а то навяжут какого-нибудь дятла…
   – За кого мы говорим? – поинтересовался Валера.
   – Есть тут одна кандидатура, – уклончиво сказал Поручик. – Со мной в группе учится – Толян… Может, знаешь?
   – Немного… Поёт хорошо. Нормальный хлопец, немножко инфантильный, правда, – высказал своё мнение Бродяга.
   – Он ещё боксом занимался, – сказал в защиту потенциального соседа Поручик.
   Валера понял, что друг уже сделал выбор и просто в силу своей деликатности хочет, чтобы принятие решения выглядело совместным.
   – Ну-у, раз боксом занимался… Тогда без вопросов. Он сразу станет почётным членом нашего клуба.
   Поручик засмеялся, и было видно невооружённым взглядом: он рад, что всё сложилось так просто.
   Сергей сразу замахал руками Толику. Тот энергично закивал в ответ – дескать, понял – и энергично сжал кулак на уровне груди. Бродяга отследил взгляд и воскликнул:
   – Ну, баламут! Чего было сразу не сказать… К чему эти игры в демократию?..

   Вечером ребята ещё раз выпили за знакомство, которому суждено было стать настоящей дружбой… Толик достал гитару и запел:
Во французской стороне,
На чужой планете,
Предстоит учиться мне
В университете.
До чего тоскую я,
Не сказать словами.
Плачьте ж, милые друзья,
Горькими слезами.
На прощание пожмём
Мы друг другу руки,
И покинет отчий дом
Мученик науки…

   В душе, словно чудесные цветы, расцветали всевозможные надежды. Они были совершенно неопределённые и абсолютно не конкретные. Скорее всего, это было просто смутное предвкушение счастья… А каким оно будет…Кто знает? То, что его может просто не быть, – такой вариант даже не рассматривался. Юность… Наивная до глупости, счастливая до идиотизма… и прекрасная в своей неповторимости…

Пуля – дура…

   – Что, такая быстрая?
   – Да нет, такая же дур-ра!
Анекдот с бородой
   Бродяга сидел на лекции по истории КПСС и откровенно скучал. Он и так знал, что Ленин живее всех живых, что марксистско-ленинская теория непременно победит, потому как она единственно правильная. А почему она правильная, в те далёкие доперестроечные времена никто ещё не задумывался. Лектор искренне старался привлечь внимание неблагодарной публики. Он постоянно двигался, шутил, рассказывал очень поучительные случаи из жизни классиков марксизма-ленинизма и даже из своей собственной. Настоящий массовик-затейник. Впереди сидящие студенты сосредоточенно конспектировали лекцию слово в слово, не отвлекаясь ни на минуту. И лишь изредка перебивали оратора просьбой диктовать помедленнее. Позади Валеры расположились трое девчат – они постоянно шушукались и хихикали. Очевидно, это были очень умные девочки. Потому как не придавали всей этой истории ни малейшего значения. Через некоторое время одна из них, Жанка, протянула бумажку, сложенную вчетверо и подписанную «для Миши». Бродяга уже хотел передать её дальше, но девушка, с большим трудом сдерживая смех, громко прошептала: «Прочти!» Валера удивлённо посмотрел на неё, как бы желая убедиться, что Жанка не шутит и действительно хочет, чтобы он ознакомился с этим сугубо личным посланием. Но та энергично закивала головой, и он развернул листок:

   «Милый Миша!
   Ты произвёл на меня неизгладимое впечатление буквально с первого момента нашей случайной встречи. Твоя мощная фигура и очаровательная улыбка покорили меня. Я очень хотела бы с тобой встретиться после занятий. Приезжай сегодня на Главпочтамт в семь часов.
   Жду с нетерпением».
   Подписи, естественно, не было. Валера улыбнулся. Миша далеко не красавец, но это как раз вовсе не проблема. Для мужика внешняя красота – не столь важна, как говорится – не главная деталь самолёта. Дело гораздо хуже – Миша – человек странный и, более того, смешной в своей странности. Двигается неуклюже, говорит и смеётся невпопад. Для того чтобы разглядеть, что за этой неказистой внешностью скрывается доброе сердце, требовалось время и, главное, желание. А впечатление после первой встречи если и было неизгладимое, то строго отрицательное. Он явно не тянул на романтического героя. Более того, общага, где живёт Мишка, находится на Юго-Западе, на самой что ни на есть окраине Минска. А почтамт – почти в центре столицы, и чтобы добраться туда-назад, потребуется часа полтора минимум. Ведь можно было просто сказать – останься после занятий, пообщаемся. «Жестокий развод» – подумал Бродяга. Однако Мишка из тех людей, которые просто созданы для того, чтобы над ними смеялись и подкалывали. И Валера передал бумажку, особо не задумываясь о последствиях. Наконец, лектор завершил обязательную программу и перешёл к произвольной. То есть стал отвечать на дополнительные вопросы. Ведь всегда найдётся идиот или, наоборот, шибко умный, который обязательно задаст дурацкий вопрос.

   Наконец, пытка под названием «лекция по истории КПСС» закончилась, а вместе с ней и все мучения на сегодня. Радостные от этой мысли, первокурсники высыпали из учебного корпуса и через поле гурьбой повалили в общагу. Миша не шёл, а парил, словно ангел над грешной землёю. Улыбка, широкая, как первомайский транспарант, не сходила с лица. И вид его (и без того довольно бестолковый) можно было легко описать двумя словами: «придурок жизнерадостный». Что и не замедлил озвучить Толян. Но это нисколько не огорчило Мишу, он был погружён в сладкие грёзы. Счастье, как и положено, свалилось на парня столь неожиданно, что он немного растерялся и не знал, что с ним делать. Наивный и доверчивый, как телёнок, Мишка был на седьмом небе – в него явно влюбилась какая-то замечательная девушка! С другой стороны – первый семестр первого курса. Домашние задания в медицинском, да ещё на первом курсе – не фунт изюму. Если даже пронесёт и к доске завтра не вызовут, всё равно боязно: а вдруг отстанешь от группы, а там и сессия не за горами… И Мишка, мучаясь сомненьями, решил посоветоваться. Ирония судьбы заключалась в том, что он выбрал для консультации Бродягу, который, как пионер, всегда готов к розыгрышу. «Поезжай! Если женщина просит – мужчина просто обязан!» – тоном, не оставляющим места для сомнений, заявил добрый советник. Миша, обуреваемый противоречивыми чувствами, ещё раз побрился, вылил на себя треть бутылки одеколона и отправился на встречу с таинственной незнакомкой. Встречу, изначально обречённую на фиаско.
   Вернулся он мокрый, замёрзший и жалкий. Впрочем, как все одураченные влюблённые. За окном лил, не переставая, холодный октябрьский дождь. Глубоко несчастный путешественник молча снял мокрую куртку и тотчас пошёл к Валере. «Лажа получилась, западло, можно сказать…», – растерянно сказал Миша и вопросительно посмотрел на Валерку как на ближайшего друга. Именно как на друга. Знакомы они были пару месяцев, и, честно говоря, Валера подкалывал его, так же как и все, если не больше, и близким другом вовсе не считал. Однако Миша, очевидно, имел на этот счёт совершенно иное мнение. В глазах его было столько наивности, недоумения и боли, что казалось, он вот-вот заплачет. Мишка напоминал маленького мальчика, которого жестоко и, главное, несправедливо наказали. Несколько добрых лет он прозанимался греблей и по габаритам напоминал небольшой самосвал, однако в обычной, повседневной жизни был беспомощен и беззащитен, как черепаха без панциря. Валере стало довольно неудобно. То, что он не предупредил Мишку о розыгрыше, ему не мешало – неписаные законы не позволяли раскрыть чужую игру. Но просто отговорить от поездки он мог. Это было бы в пределах правил… И тогда Бродяга, испытывая лёгкие угрызения совести, как мог утешил Мишу, сказав, что непогода, возможно, испугала хрупкую девушку. В конце концов, не все же, как он, готовы на мученья и страданья ради любви. Мише эта версия сразу понравилась, он подумал и успокоился. На следующий день девчонки подошли к Валере и спросили, ездил ли новоиспечённый Ромео на почту. «Ну, конечно, ездил. Как нет?», – ответил Валера и хотел что-то добавить, но передумал. Вечером после занятий Мишка снова подошёл к Валере и, широко улыбаясь, обнажая крупные редкие зубы, а также дёсны, сказал:
   – Опять записку прислала. Ты был прав, её просто мать из дому не выпустила – ветер, дождь… ну, ты понимаешь. Короче, сегодня в семь часов…
   – На почтамте? – поинтересовался Валерка.
   – На почтамте, – ответил Миша и развёл большими, как вёсла, руками.
   – Поедешь? – спросил Валера, хотя был уверен на двести процентов, что ответ будет положительным. Миша радостно закивал.
   – А если тебе такую записку прислали, ты бы не поехал? – удивился он.
   – Мне бы не прислали, – уклонился от прямого ответа Валера. Он имел в виду, что не похож на идиота. Но Миша понял это по-своему и по-дружески ободрил:
   – Ничего, ещё напишут…
   Валера вздохнул и сказал:
   – А то оставайся, завтра контрольная по органике… а хочешь, тысячу распишем…
   Но чем больше Валера уговаривал, тем больше у Миши крепла уверенность, что ехать непременно надо.
   – Представь только, – взволнованно говорил он, – девушка под дождём добирается, ждёт меня, надеется… А я буду в тысячу играть.
   – Представляю, – вздохнул Бродяга и добавил: – Ну, вольному воля, на худой конец – проветришься… – и беспомощно развёл руками. Сегодня совесть его была спокойна и мирно спала. Ведь он честно пытался отговорить Мишку от ночного вояжа. Но всё равно, жалко хлопца… Когда через два с половиной часа несчастный влюблённый вошёл к Валере в комнату, тот даже не повернул головы. Миша подождал, потом покашлял, желая привлечь к себе внимание, но увидев, что результат нулевой, глухо сказал:
   – Ты снова прав – я таки проветрился.
   Он по-прежнему был обижен, но в голосе уже звучали нотки раздражения и злости.
   – Хочешь чаю? Я только что заварил, – миролюбиво спросил Валера. Ему было чистосердечно жаль бедолагу, но помочь он ничем не мог. А говорить про неудавшееся свидание было и вовсе неприятно. Однако друг, как назло, хотел обсудить все возможные причины и варианты, оправдывающие или хотя бы объясняющие неявку любимой на столь важное мероприятие.
   – Валер, знаешь, я тут подумал… всё может случиться – может, гости пришли… И мать попросила срочно помочь приготовить стол? Может, она заболела? – с тревогой в голосе осторожно предположил он.
   Бродяга посмотрел на Мишку, как на тихо помешанного, и взорвался:
   – Да объелась она гнилых груш, сидит сейчас в туалете и лупит тридцать три струи, не считая мелких брызг! Или обострение хронического шлангита! Мишаня, проснись, девочка шутит!
   Но тот только грустно покачал большой головой и молча пошёл к выходу.
   – Завтра поедешь? – крикнул ему вслед Валера.
   – А она напишет? – с надеждой спросил Мишка.
   – Она будет писать, пока ты будешь ездить! – заверил Бродяга.
   Миша задумался, взгляд его затуманился, и Валера понял, что те картины, которые рисует воображение друга, делают его жизнь богаче, приносят боль и разочарования, обиду и злость, но и обещают волшебную, романтическую любовь с первого взгляда.
   – А знаешь что? – решительно воскликнул Валерка. – Поезжай, обязательно поезжай! – рано или поздно она поймет, что с любовью не шутят.
   На следующий день он сам подошёл к подружкам. И сказал:
   – Вы представляете, Мишка снова ездил. Но поражает не это. Он ведь даже не знает, кто ему пишет. Однако готов страдать и мучиться. В нём такая огромная и, очевидно, невостребованная потребность любить и быть любимым… Кому-то сильно повезёт, очень романтически настроенный хлопец.
   Жанка фыркнула, всем своим видом давая понять, что это не её партия. Таня и Оля последовали её примеру и даже издали похожие звуки, но Валера видел, что сделали они это чисто из солидарности с Жанкой.
   В перерыве Миша подошёл к Бродяге и протянул листок.
   – Очередная любовная телеграмма? – холодно поинтересовался Валера.
   – Да нет, – друг замялся. – Я тут стихи написал… Зацени.
   Бродяга с интересом посмотрел на Мишку. Чего-чего, а этого он от него не ожидал…
   Стихи довольно казённым языком сообщали о том, как холодно и одиноко влюблённому студенту стоять на почтамте, но надежда на встречу с неизвестной, но уже горячо любимой девушкой греет его израненное страданиями сердце. Вариация на тему «Мне в холодной землянке тепло от твоей негасимой любви…», подумал Валера, а вслух сказал:
   – Жизненно, много экспрессии… Убьет наповал, даже контрольный выстрел не потребуется… Если дойдёт до адресата…
   – В том то и дело, – взволновано сказал Миша. – Я же не знаю, кому передать…
   «Надо кончать с этим цирком», – подумал Валера и сказал:
   – Очень просто! Приди завтра на лекцию пораньше, чтоб никто не видел, и напиши на доске наш ответ Чемберлену. Кому надо, тот поймёт…
   Мишка горячо поблагодарил за конгениальную идею, и на завтра весь курс дружно читал и терялся в догадках, кто этот тайный Ромео, кому предназначено послание и, наконец, зачем предано гласности.

   После лекции Миша подошёл к Валере и растерянно сказал:
   – Ничего не понимаю – сейчас получил уже две записки, причём написаны разным почерком и обе приглашают на почтамт.
   – Ты стремительно набираешь популярность. Но должна быть и третья, – пророчески сказал Бродяга и, как показало время, не ошибся.
   К концу дня в большой, как сковородка, Мишкиной ладони, аккуратно лежали три клочка бумаги. Все три радушно приглашали на свидание и, соответственно, обещали счастье неземное.
   – Валер, что делать-то? – жалобно спросил Миша. – Все приглашают в одно время и в одно место…
   – Почерк разный?
   Миша утвердительно кивнул. «Значит, сейчас девочки приглашают каждая по собственной инициативе, втайне от подруг. Значит, записки настоящие. Ай да Мишка, ай да сукин сын!» – подумал про себя Бродяга и сказал:
   – А в чём проблема? Поезжай, если они такие дуры – ни ума, ни фантазии, – организуй среди них небольшой чемпионат по вольной борьбе или боксу. И та, которая выйдет в финал, получит заветный приз…
   Но Мише было не до шуток:
   – Поехали со мной, – предложил он вдруг неуверенным голосом. – Вдвоём оно как-то веселее…
   – Спасибо за приглашение, однако любовь – дело сугубо личное, – категорически отказался Валера, и Мишка остался один на один со своим непростым счастьем.

   Наступил вечер. Валера вышел на кухню и поставил на плиту чайник. Расположившись на столе, он болтал ногами, курил и думал о загадочности и непознаваемости женской души и в результате – о её непредсказуемости. Вдруг в кухню вошёл Миша, его коричневая куртка из кожзаменителя красноречиво говорила о том, что её обладатель только что делал под дождём пешие прогулки без зонтика. Валера посмотрел на часы и спросил:
   – Что-то быстро, даже для первого свидания. Ты что, не ездил?..
   Миша неторопливо уселся на хлипкий казённый стул, расстегнул куртку и спокойно сказал:
   – Почему не ездил. Очень даже ездил.
   – Ну?! Не томи! – нетерпеливо воскликнул Валерка.
   Миша пригладил мокрые волосы и невозмутимо, словно речь шла не о нём, начал:
   – Приехал я, значит, пораньше и спрятался в кабинке для междугородних разговоров…
   – Понимаю, – перебил Бродяга, – чтоб была возможность для отступления…
   – Ага… Ну, вот… Почти сразу за мной пришла Жанка Голубцова, а Оля Перевозчик и Светка Серова – одновременно, минуты через три. Что они говорили, слышать я, естественно, не мог. Но видно было: сильно удивились неожиданной встрече, потом замахали руками, раскричались – ссорились, наверно. Потом вдруг начали смеяться и ушли…
   – Скажи честно, ты не вышел? – догадался Валера.
   – Нет, конечно! – сказал Миша, и было ясно, что он полностью уверен в правильности своего решения.
   – Но почему?! Неужели ни одна не понравилась? – изумлённо воскликнул Валера.
   – Почему не понравилась? Девки – на пять баллов. Ты же знаешь… Да только мне надо что-то попроще… Посмотри на меня и на них…
   Бродяга надолго задумался. Резкий контраст между эффектной внешностью девчат и простецким видом Мишки бросался в глаза и вызывал вполне понятное недоумение.
   – Но ведь девчата, в отличие от тебя, прекрасно знали, кого приглашают на свидание, – наконец сказал он. – Это их личный, осознанный выбор! Счастье само идёт тебе в руки, а ты…
   – Головная боль и большой геморрой, а не счастье, – рассудительно сказал Миша, встал и направился к выходу. На пороге обернулся и недоумённо спросил:
   – И что они во мне нашли? – пожал широкими плечами, зацепился за дверной косяк и пошёл к себе в комнату.
   – Жалеть потом будешь, Мишка! – крикнул ему вслед Бродяга.
   – Не буду! – эхом донеслось из коридора, хлопнула дверь, и стало тихо…

   На следующий день Жанка подошла к Бродяге и, смеясь, сказала:
   – Ты знаешь, я с подружками, мы… в общем, мы как пули.
   – Что, такие быстрые, пулей слетали на почтамт? – с невинным видом спросил Валера.
   – Да нет, такие дуры! А на почтамт слетали – можешь не сомневаться. А Мишка не приехал. Кстати, не знаешь, почему?
   – Да приехал, приехал… Только увидел трёх нимф волшебной красоты и испугался…
   Валера достал сигарету, закурил и после долгой паузы наконец выдал:
   – Счастья своего он испугался… Не поверил. Знаешь, так бывает – человек мечтает о чём-то, ждёт этого, не спит по ночам… и вот долгожданное счастье рядом – только руку протяни… А он вдруг отказывается… Понимаешь?..
   – Не-а, – честно призналась Жанка, но увидев разочарованный взгляд Бродяги, добавила: – Да поняла, поняла… Просто я такне думаю…
   Но в голосе её неожиданно прозвучали лёгкие, почти незаметные нотки грусти…

Лифчик из Берлина

   Наступал новый 1981 год. Одни студенты уезжали домой, другие спешили в город к друзьям или родственникам. Общежитие беспокойно хлопало дверями, скрипело половицами и стремительно пустело. Подруги Беллы, соседки по комнате, тоже разъехались кто куда, и она не преминула этим воспользоваться. Заблаговременно сообщила родителям, что экзамен по биохимии выпадает на второе января и она просто физически не может участвовать в семейном празднике. Белла считала себя достаточно взрослой, чтобы наконец отпраздновать новый год самостоятельно, а не в тесном, сжимающем горло кругу семьи. Она встречалась с Бродягой почти два месяца, но жилищно-коммунальные условия не позволяли им уединиться и как следует насладиться общением в более живой и интимной форме. До новогодней ночи – ещё три дня, а Белла уже знала точно, что 31 декабря комната её свободна, и строила далеко идущие, волнующие планы. Вечером Валера пригласил её в кино на последний ряд. «Чёрт, очки забыла!» – расстроилась Белка. «Ты что, кино идёшь смотреть?» – спросил Валера, и она весело засмеялась. Ей нравились немного грубоватые шутки друга.
   …После фильма ребята не спеша гуляли по проспекту Майорова, и Белка, как настоящая женщина, начала разговор издалека:
   – Где ты встречаешь Новый год?
   – Не знаю… Знаю, что с тобой, только не знаю, где, – самоуверенно ответил Бродяга.
   Девушка продолжала играть в невинное любопытство и спросила:
   – А какие у нас варианты?
   Хотя на самом деле ей хотелось сказать просто: «Белая ночь. Дамы приглашают кавалеров – встречаем у меня». Но она, в соответствии с воспитанием, полученным в школе и дома, лишь намекнула, что, возможно, подружки разъедутся.
   – Отлично! Мечты сбываются! – воскликнул Валера.
   – А если они не уедут? – поинтересовалась Белла.
   – Что-нибудь придумаем, – беспечно сказал Бродяга, который верил в свою звезду и счастливый случай не менее чем религиозный фанатик. Белла же всегда и во всём сомневалась, поэтому не могла расслабиться и пустить дело на самотёк. Она обо всём заботилась и беспокоилась лично.

   Тридцать первого в девять часов с шампанским и цветами Бродяга по-хозяйски постучал в дверь…
   – Мы ж договорились в десять? – удивлённо спросила Белка.
   – К чему эти условности? Счастливые часов не наблюдают! – сказал Валерка. Он был нетерпелив и начал целоваться, ненавязчиво раздевая подружку, как только переступил порог.
   – Давай подождём до Нового года, ещё даже за стол не садились, – с лёгким упрёком сказала Белла.
   – Я, конечно, голодный, но не настолько, – отшутился Валера.
   И Белка позволила случиться тому, к чему втайне от самой себя давно стремилась…

   Они лежали на Ленкиной кровати, потому что та стояла у окна, и дым от сигареты вытягивало в открытую форточку. Молчали. Наконец Белка не выдержала и спросила:
   – О чём ты сейчас думаешь?
   Большого опыта половой жизни у Бродяги не было, но по рассказам старших бывалых товарищей он знал, что надо сказать что-то приятное. Как назло, ничего, кроме «Post coitum omnia animalia tristia sunt» («Каждое животное печально после соития»), в голову не пришло. Явно не подходит – мудро решил он и сказал просто:
   – О тебе, о тебе думаю.
   Тут же, как и следовало ожидать, последовал уточняющий вопрос:
   – А что ты обо мне думаешь?
   Хочет, чтоб я сказал: «Люблю!», – смекнул Валера. И тут же озвучил свою догадку. Он не врал. Дело в том, что было ему восемнадцать лет, и он не видел тонкой семантической разницы между словами «люблю» и «хочу». В юности, как известно, каждую мгновенную эрекцию принимаешь за вечную любовь. Любая девушка, которая хоть немного симпатична, сразу нравится. А если она не симпатична, но улыбчивая, то, безусловно, становится симпатичной и нравится тоже.
   – Правда, любишь? – не унималась Белка.
   – Я тебе справку выпишу! – пошутил Валера, и подружка поняла, что большего не добиться.
   Вдруг она посмотрела на часы и удивлённо воскликнула:
   – Полдвенадцатого!
   Ребята, не сговариваясь, бросились одеваться, чтобы встретить Новый год как положено, за столом и с шампанским. Неожиданно раздался настойчивый стук в дверь. Валера вопросительно посмотрел на подружку – она недоуменно пожала плечами.
   – Не открываем, – одними губами сказал Бродяга.
   – Дочка, это мы! – послышался женский голос за дверью. Белла широко раскрыла глаза и рот, да так и застыла. Валера чертыхнулся и продолжил одеваться. – Ну, где ты там? Долго мы будем стоять под дверью? – раздался нетерпеливый мужской голос, и Валера понял, что папа тоже здесь.
   Белка потуже запахнула халат и обреченно пошла открывать. Перед дверью она постаралась придать лицу радостное и немного удивлённое выражение. Удивление без особых усилий получилось предельно натуральным. А вот радость – так себе… Станиславский бы точно сказал: «Не верю!» Как говорится, над сценическим образом ещё работать и работать.
   Валера уже успел одеться и даже расправил смятое одеяло. Родители и младшая сестра вошли в комнату и немедленно принялись осматривать местность на предмет прямых и косвенных признаков половой жизни. Однако на первый взгляд ничего подозрительного, кроме Валерки, разумеется, в комнате не нашли. Обнялись, поцеловались, и мама опытной рукой незаметно провела по дочкиной спине. Лифчика не обнаружила, скользнула ниже – трусики явно отсутствовали. Белка осознала, что мамочку обмануть не удалось. В её глазах застыл смертельный ужас человека, висящего над пропастью, на дне которой ожидает голодный тигр. Каждое мгновенье казалось последним. И выхода, увы, не было! Но мудрая женщина сделала знак глазами – дескать, не выдам родную дочь. Это, мол, так – исключительно внутренняя проверка. И как ни в чём не бывало, проворковала:
   – Как я рада тебя видеть, Белочка!
   Потом повернулась к Валере и сказала как родному:
   – Меня зовут Лидия Георгиевна, это – Валентин Егорович, а вот и Маруся – младшенькая наша…
   – Это Валера, – сказала дочь и с благодарностью посмотрела на маму. Никогда она ещё не любила её так сильно.
   – Мы с Беллой учимся на одном курсе… дружим… Ребята в основном разъехались… Вот мы и решили отпраздновать Новый год вместе, – ненавязчиво объяснил своё присутствие в комнате Валера.
   – А что ж вы дверь заперли? – невесело и подозрительно спросил батя.
   – Пап, сегодня Новый год! Может, кто выпьет и по ошибке завалит… Мало ли что, – миролюбиво объяснила Белка.
   Но папу ответ совершенно не убедил, и он беспокойно рыскал по комнате, словно ищейка, которая сбилась со следа.
   – А что кровать не заправлена? – сердито спросил он.
   – Это Ленкина кровать! Она вернётся, я сразу спрошу… – дерзко ответила дочь. «Похоже, пронесло», – подумала она и добавила: – Прямо следствие ведут знатоки! Майор Знаменский, прошу к столу. Скоро уж полночь…
   Батя, не найдя никаких улик, сел, но взгляд его продолжал блуждать по комнате и на лбу у него было написано крупными буквами: «Я не верю в платоническую любовь», а ниже – чуть помельче: «То, что улик не нашёл, вовсе не значит, что их нет». Лидия Георгиевна тем временем распаковала сумки, и на скромном студенческом столе появились замечательная утка с яблоками, холодец, большая банка салата оливье, солёные грибы, кислая капуста и другие не менее аппетитные вещи. А ещё – литровая бутыль с домашним красным вином и коньяк. Для бати, наверное, догадался Валера. Он вопросительно посмотрел на Белку: оставаться или поздравить и потихоньку свалить? Но Валентин Егорыч опередил дочь и неожиданно гостеприимно сказал:
   – Валера, присоединяйся. Ты что пьёшь?
   Валера чуть было не выпалил по-пионерски: всё! Но вовремя спохватился и как бы неуверенно пожал плечами.
   – Ладно, женщинам – вино, а мы с тобой – коньячку… – довольно дружелюбно сказал Белкин папа.
   Выпили и даже успели проводить старый год. Из старого чёрно-белого телевизора ещё более старый Брежнев выдал не прожёванные поздравления советскому народу, а также пожелания здоровья, успехов в труде и личной жизни. Забили куранты, и новогоднее настроение (хоть и с опозданием) пришло к Валентину Егоровичу. Он начал расспрашивать студентов о быте, об учёбе, его интересовало практически всё. Алкоголь расслабил и слегка притупил бдительность, напряжённость исчезла почти полностью. Коньяк подходил к концу. И предусмотрительная маман достала вторую бутылку.

   Маруся незаметно покинула стол, улеглась на Ленкину кровать и моментально уснула.
   – Долгая дорога, час поздний – ей ещё и десяти нет… Умаялась… – с трогательной теплотой сказала Лидия Георгиевна. – Накрой её, – попросила она мужа.
   Маруся спала, не раздеваясь, свесив с кровати маленькие ноги в красных сапожках. Отец наклонился и аккуратно, стараясь не потревожить дочь, снял их. Девочка устроилась прямо на одеяле. Тогда он, чтобы перекладывая, случайно не разбудить малышку, решил просто накрыть её свободным краем одеяла и приподнял его. Жуткое зрелище открылось ему. Из-под одеяла рубиново горел лифчик! Атласный красный лифчик! Он узнал бы эту важную деталь женского гардероба из тысячи похожих, так как лично покупал её по просьбе любимой доченьки, когда был в Берлине этим летом. А вот и трусики… кровь ударила отцу в голову, и с лифчиком, как с боевым знаменем в высоко поднятой руке, он пошёл в атаку.
   – Ленкина кровать, говоришь?! Двери закрыли, чтоб гость незваный не забрёл? А незваный гость, между прочим, ехал триста пятьдесят километров, чтоб проведать родную доченьку, которая учится на доктора.
   И, очевидно передразнивая жену, добавил, покачивая головой: «Учёба в мединституте такая тяжёлая!», и сплюнул: тьфу!
   Белка расплакалась и выскочила из комнаты, хлопнув дверью. Валера – за нею следом. Подружка бежала вниз по лестнице и, очевидно, хотела выскочить на заснеженную улицу прямо в халате. Но Валера догнал, схватил её за плечи, развернул к себе и слегка потряс. Посмотрел ей в глаза и, медленно проговаривая каждое слово, сказал:
   – Сейчас я всё улажу.
   Она с большим недоверием посмотрела на него. Конечно, Бродяга кому хочешь может зубы заговорить, но папе… Она перестала плакать и обеспокоенно спросила:
   – Что ты ему скажешь?
   – Пока не знаю. Он у тебя случайно не в полиции нравов работает?
   – Почти… Папа – следователь по особо важным делам.
   – По убийствам, что ли? – удивился Валера.
   – И по убийствам тоже, – подтвердила Белка.
   – Как интересно… – воскликнул Валера. – Что ж ты раньше не сказала?
   – А мне неинтересно… – Белка всхлипнула, посмотрела на Валеру влюблёнными глазами и спросила: – Что делать-то будем?
   Валера взял её за руку.
   – Положись на меня… Пошли! Там уже заждались нас, наверное, – сказал он и мягко повлёк её за собой.
   Они стали медленно подниматься по лестнице, держась за руки, как дети малые. А двумя этажами выше стояли Белкины родители, смотрели на них, и, очень возможно, им эта картина понравилась.
   Когда Бродяга с Белкой вошли в комнату, папа с мамой мирно сидели за столом и сосредоточенно смотрели «Голубой огонёк». Петросян рассказывал древние плоские шутки и корчил противные рожи. Мама не спеша пила вино из большой чайной кружки и краем глаза наблюдала за Белкой. Папа, очевидно с трудом переживший сексуальную революцию собственной дочери, слегка увеличил дозу коньку и, не стесняясь, ел оливье прямо из банки. Лицо его выражало не больше, чем лицо статуи с острова Пасхи. Валера и Белла молча сели и тоже стали смотреть телевизор. Наконец, мать мягко сказала: «Валик, оставь салат в покое…» Валентин Егорович быстро очнулся и послушно поставил банку на стол. Налил коньяку себе и после небольшой внутренней борьбы – Валере. «За знакомство!» – и опустошил рюмку, не чокаясь. Валера спокойно выпил и закусил грибом. Напряжение росло…
   – Ну, что, молодой человек, как думаете жить дальше? – с плохо скрываемым раздражением спросил батя. – Поматросишь и бросишь?
   Бродяга посмотрел на него, на Беллу, и она заметила у него в глазах весёлых чертей. Это значит, что у него есть идея или шутка, как обычно – совершенно непредсказуемая. Она любила эти шутки и одновременно боялась.
   – Зачем вы так говорите? – обиженным голосом сказал Валера. – Я жениться хочу.
   Белка поперхнулась воздухом и перестала дышать, папа открыл рот и, не мигая, смотрел на свежеиспечённого зятя, и только железная маман не потеряла присутствия духа и внимательно наблюдала за развитием событий. Бродяга, воспользовавшись всеобщим замешательством, самостоятельно налил Валентину Егоровичу и себе коньяку по полной рюмке. Лидия Георгиевна мгновенно проглотила оставшееся вино и с готовностью подставила кружку. Белла, как послушная дочь, не задумываясь, последовала примеру мамы. Выпили быстро и охотно, словно сильное обезболивающее лекарство по острым медицинским показаниям.
   – Час от часу не легче… – выдохнул папа, забыв закусить, и пронзительно посмотрел на дочь, тестируя её на беременность.
   – Да вот только Белка не согласна… рано, говорит… – пожаловался Валера.
   Папа моментально сориентировался на местности, оценил перспективу и внезапно переменил позицию на строго противоположную.
   – И правильно говорит! – горячо поддержал он дочь. – Восемнадцать лет – куда жениться…
   – А в каком возрасте вы женились, Валентин Егорыч? – вежливо поинтересовался Валера.
   – В девятнадцать, и что из… – он хотел продолжить: «…и что из этого вышло?», но вовремя остановился и нашёлся: – И что из этого следует? Время было другое, – сказал уже спокойно и абсолютно миролюбиво.
   – Ничего не рано, – вмешалась мать.
   И начался обыкновенный застольный разговор, в котором, как обычно, участвует вся семья одновременно, и никто никого особо не слушает. Однако родители успокоились, так как вдруг поняли: Валера не обманывал их дочь, а, наоборот, это больше её выбор, и что если нужно что-то решать, то не срочно, не сегодня, во всяком случае. Только Белка могла по достоинству оценить всю тонкость маневра. И сказала:
   – Ну, мы пойдем, прогуляемся, если вы не против…
   В коридоре никого не было, и Белла, притянув его к себе, жарко поцеловала, потом, не размыкая объятий, немного отодвинулась, чтобы заглянуть в глаза, и спросила:
   – Ну, что, змей коварный, а ты не боишься, что я вдруг соглашусь за тебя замуж?
   – Ты же знаешь, я ничего не боюсь, – засмеялся Валера, и Белке очень захотелось верить, что он не шутит.

Malum discordiae (яблоко раздора, лат.)

   – Дай укусить!
   Это был Бродяга, бесцеремонный и простой, что называется, дитя общежития. И тут что-то произошло с Толиком. Вместо того чтобы поделиться, он сказал:
   – Счас, помоем!
   Поплевал на яблоко, тщательно вытер и протянул Валере. Тот отстранился и отошёл, ничего не сказав. А Толик, уже поняв, что дал маху, решил перевести всё в шутку, засмеялся и сказал:
   – Брезгуешь, да?
   – Ты бы ещё посцал на него, – беззлобно ответил Валера.
   Стали прислушиваться и собираться ребята. Но отступать было некуда, и Толик предпринял ещё одну попытку.
   – Да ладно, завтра я тебе принесу такое же, целое. – Тут он заметил, что Бродяга не слушает его, а с кем-то говорит, причём о чём-то совершенно не касающемся происшедшего. Толяну показалось, что сказано было недостаточно громко, и он, превозмогая унижение, повторил:
   – Слышь, завтра я…
   Бродяга обернулся, посмотрел прямо в глаза и неожиданно добродушно сказал:
   – Отстань, – помолчал и добавил: – Обосрался – обтекай.
   Если Толик мог бы провалиться сквозь землю, он был бы самым счастливым человеком. Красный, растерянный и злой на самого себя за секундный порыв жадности и за унизительные попытки оправдаться, он стоял, не зная, куда себя деть. И, самое главное, что убивало больше всего, Бродяга не обиделся, как это обычно бывает с друзьями. Он равнодушно вычеркнул его. Толик был здоровый, выше среднего роста парень, значительно сильнее Бродяги. Но в данном конкретном случае чувствовал себя абсолютно беспомощным. Прозвенел спасительный звонок, который напомнил ему гонг, объявляющий конец раунда. А также бой, в котором когда-то был послан в глубокий нокаут. Толик выиграл тот бой. Он всегда выигрывал и в спорте, и в жизни. Тогда гонг спас его. Сейчас – звонок. Со следующего часа он ушёл. Надо было собраться с мыслями. Решил походить по парку, что рядом с институтом. В сотый раз прокручивал в уме этот дурацкий случай и не заметил, как лекция закончилась. Он так ничего и не придумал. Сначала хотел предложить Бродяге пойти на пиво и там поговорить. Но, во-первых, он знал, что тот не пойдёт, а во-вторых – что говорить, когда всё ясно? Надо извиняться – мелькнула мысль. Извиняться? За что? Я кому-то что-то должен? Он! Он виноват! Это он не должен был ничего просить. Пусть теперь не обижается… А он, кстати, и не обижается. И даже не сердится. Вот сука! Мы же ровесники, а я всё время чувствую себя школьником по сравнению с ним. Я сильнее, учусь лучше, и следовательно, умнее. И тут Толик понял, что врёт себе и что надо признать, многие жизненные вопросы, над которыми он бился и искал ответы в книгах, Валера давал экспромтом, не заглядывая никуда. И дело здесь не в уме, а в каком-то особенном подходе к жизни.
   Толик устал. Решения не было. Стараясь ни на кого не смотреть, он вернулся в аудиторию и сел на своё место. Снова был перерыв, и снова студенты галдели обо всём и ни о чём. Толику вдруг подумалось, что никто не придаёт значения происшедшему и только он один делает из мухи слона. Так, пожалуй, оно и было… Вот только Бродяга… Почему он не обиделся? А, может, виду не показал? Господи, в чём загвоздка-то? Яблоко… Всего-навсего яблоко… «Ты пожалел, не дал, не поделился», – ворчал внутренний голос. «Ну, это же не хлеб в войну», – чуть не закричал Толик. «Вот-вот, сегодня – яблоко, а завтра – хлеб…» – не уступал голос. Хотелось вырвать этот день, как лист в черновике, и переписать набело.
   В этих бесконечных разговорах с самим собой незаметно закончилась лекция. Студенты потянулись к выходу, и вскоре аудитория опустела. Толик остался один на один со своей проблемой. Кто-то вернулся, позвал его, но он отмахнулся, зная, что не готов к общению с кем бы то ни было… Дверь чёрным глазом проёма смотрела на него, и временами, казалось, затягивала в себя. Утратив чувство времени, Толик сидел, погружаясь в какое-то непонятное одурманивающее состояние равнодушия… Неожиданно он вздрогнул, словно от какого-то толчка. «Пора идти…» – подумал он. Встал, собрал вещи и направился к выходу. В дверях неожиданно столкнулся с Валеркой.
   – Ты что здесь делаешь? Забыл чего? – хмуро спросил Толик.
   Валера посмотрел прямо в глаза, помолчал и без тени улыбки сказал:
   – Друга забыл. Пошли?
   И протянул руку…

Прелесть английского

   – Good morning! – официально заявил Миша.
   – Good morning! – сказала Белянчикова и, с укоризной посмотрев на бестолкового студента, тут же строго спросила: – What is your name?
   Вчерашний школьник сильно переживал по поводу неудачного начала новой, столь много обещающей студенческой жизни. И решил хоть как-то исправить неблагоприятное впечатление, которое произвела совершенно не английская пунктуальность.
   – Майкл Минин! – без тени улыбки сказал он, даже не подозревая, что с этого момента до конца института все будут звать его исключительно Майкл. Преподавательница не удержалась и, позабыв о том, что намеревалась примерно наказать нарушителя дисциплины, широко улыбнулась.

   Английский язык Борис не любил. Не то чтобы он страстно любил остальные предметы, однако английский вызывал у него перманентное чувство отвращения. Боря категорически отказывался понимать, почему эти грязные, вонючие англосаксы пишут одно, а произносят совершенно другое. Кроме того, многие буквы в словах и вовсе не озвучиваются. И ещё, зачем, спрашивается, столько времён глагола. Вот по-русски, например, прошедшее, настоящее и будущее, и всем хватает, до сих пор ещё никто не жаловался. Тьма-тьмущая каких-то дурацких правил и, что гораздо хуже, – гораздо больше исключений. На свою беду, Боря попал в группу студентов, продолжающих изучать английский. И все они, без исключения, знали ненавистный язык лучше, чем он. Этот факт неприятно раздражал и даже заставлял задуматься о какой-то неизвестной медицине мозговой патологии, при которой развивается полное отторжение английского языка. Преподавательница давно утратила надежду на то, что сумеет научить Борю хоть чему-нибудь, и откровенно махнула на него рукой. Поэтому Борис окопался за последним столом, читал газеты, спал и терпеливо ждал, когда наконец закончится первый курс и вместе с ним столь ненавистный английский. По иронии судьбы, рядом с ним сидел Майкл. И если Боря был глухонемым в английском, то Майкл владел им на уровне родного. Он свободно читал, говорил и даже пел на нём. Преподавательница никогда не спрашивала у него домашнее задание – зачем тратить драгоценное время? И так ясно, что Минин язык знает. В отличие от Бори, Майкл не разгадывал газетные кроссворды, а читал «Театр» Моэма в подлиннике.
   Борис с детства знал, что завидовать нехорошо, поэтому искренне старался не замечать Мишкиных успехов. Однако потихоньку у него сформировался стойкий комплекс неполноценности.

   Однажды Белянчикова попросила Борю к доске. Он, как обычно, молча стоял и хмуро смотрел в окно, ожидая, когда глупая наставница наконец осознает свою ошибку и вызовет кого-нибудь другого. Потому что спрашивать у Бори английский, всё равно, что у слепого – дорогу. Дело совершенно безнадёжное и бесполезное. Обычно терпеливая Белянчикова вдруг не выдержала и рубанула с плеча нелицеприятную правду-матку:
   – Никогда вы не познаете прелести английского языка! – возмущённая его равнодушием кричала наставница. «Как? – удивлённо подумал Борис. – В английском есть какая-то скрытая прелесть?» Этот факт вообще убил парня. А жестокосердная Белянчикова безжалостно продолжала:
   – Для тебя закрыт путь в замечательный мир англоязычной культуры. Подумай только – четверть населения земного шара говорит и творит на английском…
   Она ещё долго говорила о фантастических преимуществах английского языка… Но Боря уже отключился, чтобы зря не расстраиваться и не разрушать бесценные нервные клетки.
   Однако если прежде сильный контраст между Майклом и Борей в знании языка вызывал лёгкое раздражение, то теперь стал просто выводить из себя. Как и все нормальные люди, в создавшемся положении Борис винил не себя, а других. Он возненавидел Майкла врождённой, той дремлющей в генах ненавистью неудачника к счастливчику, которая, как правило, обеспечивает стойкое ощущение себя как человека третьего сорта. Неизвестно, сколько продолжался бы этот пожар на торфяном болоте, если бы однажды Боря не стал случайным свидетелем одного разговора. Белянчикова остановила Минина и спросила:
   – How are you, Michael?
   – Same shit, just the depth that varies (To же самое дерьмо, только глубина разная), – с вежливой улыбкой ответил Минин.
   Улыбнувшись, наставница в свою очередь рассказала что-то такое, что рассмешило Мишку. И они разошлись.
   – Что ты ей сказал, что она заржала, как кобыла, – с нескрываемой неприязнью полюбопытствовал Боря.
   И Майкл, не мудрствуя лукаво, охотно объяснил. Изумлению Бори не было предела. Он никогда не задумывался, что на английском можно шутить, нормально общаться, ругаться, наконец. Борис искренне верил, что английский создан для того, чтобы мучить студентов текстами, типа «Диалог в аптеке» или «Визит к узкому специалисту».
   – Да ты что, а ну повтори! – воскликнул Боря.
   Майкл пожал плечами и повторил.
   – Класс! – сказал Боря и восхищённо протянул: – Same shit, just the depth that varies.
   Фраза улеглась в мозгу, как кошка на диване, удобно и легко, словно жила там годами. И тут Борька осознал, что сделал это абсолютно без усилий, не переводя и не зазубривая каждое слово. Поражённый чудесным открытием, он спросил:
   – А она-то чего тебе рассказала?
   Майкл замялся:
   – По-русски это звучит слишком грубо…
   – Я хочу грубо! Я люблю грубо, – чуть не закричал Борька.
   Тогда Майкл отвёл друга в сторону и, оглядываясь по сторонам, рассказал довольно пошлый анекдот. Это была древняя бородатая шутка, поэтому Боря, узнав несколько слов, перевёл её сам, почти без помощи Майкла. Восторгу не было предела. Боря смеялся не потому, что анекдот был смешон. Это был торжествующий смех счастья от понимания неприступного и ненавистного иностранного языка. Это был прорыв, маленькая брешь в стене, которая давала надежду на покорение заколдованной английской крепости.
   – Вот! Вот с чего надо начинать! А то… – волна возмущения захлестнула его, он долго не мог найти подходящие слова, чтобы выразить своё негодование.
   После этого случая Боря погрузился в глубокие раздумья. А вечером он пришёл к Мишке и просительно сказал:
   – Мишаня, помоги мне с английским. Не с уроками. А как сегодня – шутки, анекдоты там… разные…
   И Майкл, добрая душа, без колебаний согласился.

   Незаметно прошёл месяц, другой. Белянчикова, утратив надежду, больше не трогала Борю. Лишь однажды вскользь заметила: «Борис, учите тексты. Может, прорвётесь».
   Боря не ответил. Даже не обиделся. Он готовил реванш, но никто, даже Майкл, не знал об этом.
   К подготовке экзамена Борис подошёл серьезней, чем элитный спортсмен – к олимпийским играм. Он просыпался и засыпал с мыслью об английском. При каждом удобном случае доставал учебный текст или словарик. Никогда и никакой предмет он не учил так упорно, но странное дело – теперь получал удовольствие. Английский стал по-настоящему интересен. У Борьки действительно получалось, страх поражения исчез, и парень радовался каждому новому слову и выражению, как начинающий грибник радуется боровику.

   Прошло почти полгода, и наступил день экзамена. Однако теперь для Бори это был не просто экзамен по иностранному языку. Это была проверка характера на прочность. Это была борьба за право уважать самого себя.
   – Прошу… – без особого энтузиазма сказала Белянчикова.
   Она приготовилась к самому худшему. Борис между тем взял билет и быстро пробежал его глазами. Потом молча сел напротив преподавательницы.
   – Вы хотите отвечать без подготовки? – удивилась наставница.
   – Это лишнее, – спокойно ответил Боря.
   Белянчикова, тяжело вздохнув, недоумённо пожала плечами. Она поняла это заявление по-своему: «Дескать, чего там готовиться – всё равно ничего не знаю…»
   А Борис, не обращая внимания на обречённое выражение лица наставницы, зачитал первый вопрос и начал отвечать. Студенты, которые в это время напряжённо готовились, побросали ручки и настороженно прислушались. Они удивлённо переглядывались, откровенно не понимая, что происходит. Боря говорил по-английски! Действительно, говорил. Спокойно и уверенно. Было видно невооружённым глазом, что это не просто зазубренный текст, а живой рассказ. Белянчикова растерянно хлопала глазами, ей, наверное, казалось, что она бредит. Наконец, она не выдержала и спросила:
   – Денисов, что случилось? Как вам это удалось?
   Борис наслаждался триумфом. Он ждал этого часа долгими ночами, сидя в читалке, когда спали даже матёрые зубрилки и проклятые отличники. Сначала Борька хотел рассказать, что на самом деле послужило толчком к этому невероятному успеху. Но потом решил: пусть это останется его маленькой тайной. И скромно сказал:
   – Хотел вас удивить…
   Что, в принципе, было правдой. Ибо, как известно, нет большего удовольствия, чем сделать то, чего, по мнению других, ты сделать не можешь…

   После экзамена Борис, естественно, решил отблагодарить Мишку. В бывшем Союзе существовал единственный способ выражения глубокой благодарности – алкоголь во всех его проявлениях. Но зная, что Майкл практически не пьёт, Боря оказался в безвыходном положении. В конце концов, он купил в «Академкниге» три тома рассказов О. Генри на английском языке. А также пару бутылок вина – на всякий случай.
   Майкл растрогался: оказалось, что это его любимый автор. На радостях он даже согласился выпить.
   Ребята сидели в пустой читалке, пили винцо с копчёным колбасным сыром и рассуждали на тему иностранных языков.
   – Чего ты зациклился на этом английском? – искренне возмущался Боря. – Ты ж его лучше училки знаешь. Двигай дальше! Европейские языки – они же все на базе латыни. Тебе не трудно будет… А потом можно и для экзотики что-нибудь подучить – скажем, японский или китайский. Я вот ещё годик повожусь с английским и к итальянскому приступлю…

   Майкл удивлённо качал головой, но соглашался. Потом обсудили вопрос призвания вообще и своего, в частности. В результате пришли к неожиданному выводу: надо было всё-таки поступать в иняз.
   – Положение критическое, – заметил Боря. – Что будем делать?
   В конце концов, друзья решили не превращать жизнь в трагедию и продолжить обучение в скучном мединституте. А языки пусть останутся отдушиной… Вино подошло к концу… Было далеко за полночь. И ребята, согреваемые грандиозными планами и радужными надеждами, пошли спать, обещая друг другу непременно стать полиглотами.

«Не корысти ради, в токмо волею пославшей мя жены…»

   Шурка Рудаков, для друзей просто Рудак, а для недругов – и вовсе чудак на букву «М», с треском завалил зачёт по латыни. И беда не в том, что не сдал с первого раза. С кем не бывает, а в том, что даже не представляет, как к проклятому зачёту подступиться. Латынь была той заколдованной крепостью, которую он не мог взять ни стремительным штурмом, ни долгой осадой. Преподавательница Васильева Леся Ивановна – женщина дородная и, как большинство полных людей, добродушная и вполне миролюбивая. Но только до тех пор, пока кто-то не начинал путать священные падежные окончания пяти латинских склонений. Тогда она чувствовала, что её великая любовь к латыни оскверняется неофитами и профанами, и зверела, ну просто как гладиатор на арене Колизея.
   Вся группа уже сдала латынь неделю назад и мирно готовилась к сессии. И только Шура по-прежнему приобщался к истории латиноговорящего мира и мужественно штудировал древние пословицы и поговорки. Но чем больше он учил, тем яснее понимал, что запомнить всё это не сможет никогда. Что может быть ужаснее утраченной надежды?.. Шура сидел, тупо уставившись в обшарпанную стену общаги, и в его воспалённом воображении живо рисовались картины в стиле Страшного суда… Провал на зачёте, ещё провал. «Под трибунал пойдёшь!» – кричит декан голосом Папанова. Господи, приснится же такая гадость!.. Шура поднял голову и увидел соседа по общежитию, Бродягу, который по-хозяйски, как у себя дома, отрезал полбулки хлеба и уже собирался отхватить здоровенный кусок докторской колбасы. Тут Шурка проснулся окончательно и укоризненно заметил:
   – Ты бы хоть разрешения спросил…
   – Так ты же спал… – удивился Бродяга. – Сон дело святое. А во-вторых, ты что – против?
   Шура шумно вздохнул:
   – Нет, конечно… не против. – И тут он снова вспомнил о не сданном и висящем над ним, словно родовое проклятье, зачёте.
   – Что с латынью-то делать? – вопрос не был обращён лично к Бродяге и сказан был просто так, в окружающее пространство, как крик души и глас вопиющего в пустыне…
   Однако Бродяга – человек конкретный. Обернулся, будучи уже в дверях, и неожиданно спросил:
   – Хочешь, я с училкой поговорю?
   – И что ты ей скажешь? – удивлённо спросил Шурка.
   Действительно, предложение звучало довольно необычно.
   Как правило, за студента может попросить декан, куратор, физрук, наконец…
   – Ну… что ты учишь, стараешься, да только языки тебе трудно даются… – не задумываясь, ответил Валера. – Она как бы сжалится над тобой…
   – То есть что, я тупой? – обиделся Шура.
   – Если ты действительно умный, то корона с тебя не свалится, когда один раз тебя тупым назовут. А если и впрямь дурак – так сиди и учись!
   «Наука сокращает нам опыт быстротекущей жизни», – огрызнулся Валерка. Он ушел, не закрыв дверь, не поблагодарив за еду и даже не попрощавшись. А Шура остался один на один с не решаемой проблемой. После интенсивной, но непродолжительной внутренней борьбы Шура добровольно пошёл к Валере и сделал официальный запрос на проведение операции под кодовым названием «lingva latina non penis canina», что в переводе на русский буквально означает: «латинский язык – не хер собачий!»

   Хотя какая это, к чёрту, операция. Элементарная двухходовая комбинация, простая домашняя заготовка. Риск, можно сказать, нулевой. Так как Бродяга латынь уже сдал, причём Лесе Ивановне лично, то, с её точки зрения, мединститут благополучно окончил. И на почве древнего языка их пути уже никогда не пересекутся. А насчёт Шурки Валерка скажет, что визит этот – его личная инициатива, о которой Шура не знает, и не дай бог узнает. Потому что это подорвёт его веру в себя – с одной стороны. С другой – выработает вредную привычку искать обходные пути вместо того, чтобы тупо (т. е. честно) учиться. В самом худшем случае Леся Ивановна не проявит чуткости и глубокого понимания сложной студенческой души, и тогда Рудак продолжит углублённое изучение покойного языка…
   Короче, заходит Бродяга в кабинет наставницы и бодро говорит:
   – Pax tecum, Леся Ивановна! (Мир тебе! – лат.)
   Леся Ивановна легко узнала собственного ученика.
   – Здравствуйте… – сказала она и насторожилась. Несмотря на то что латынь Валера сдал и сдал хорошо, она за год знакомства с ним усвоила: с этим парнем расслабляться не рекомендуется.
   Он обернулся и крикнул, якобы обращаясь к кому-то в коридоре:
   – Recedite, plebes! Gero rem imperialem! (Прочь, плебеи! Я по императорскому делу! – лат.).
   Лицо Васильевой тотчас приняло счастливое выражение. Дело в том, что эта фраза не входила в необходимый лексический минимумом будущего врача. Следовательно, студент выучил её по собственной инициативе и, надо полагать, беззаветно любит латынь, так же, как и она. Что, впрочем, полностью соответствовало истине.
   – Садитесь, Валерий… – милостиво сказала она. – Что привело вас ко мне?
   Бродяга уселся и, сделав серьёзное и слегка печальное лицо, доверительно поведал простодушной наставнице трагическую историю о бедном студенте, которому не даются даже живые языки, не то что мёртвые. О том, как несчастный Шура Рудаков старается и учит ночи напролёт, грубо нарушая режим сна и отдыха. Как мучительно переживает неудачи, и, может быть, если, конечно, это возможно, Леся Ивановна слегка прикроет строгое недремлющее око справедливости и подпишет Шуре зачёт.
   – Учит, говорите, ночи напролёт? – с большим сомнением в голосе спросила Васильева.
   Валерка усердно закивал и добавил специально выученную для этого случая пословицу: Amat Victoria curam (Победа любит старание, – лат.) и Amicus certus in re incerta cernitur (Верный друг познается в беде, – лат).
   – Вы настоящий друг! – воскликнула Леся Ивановна с чувством, и стало ясно – дело сделано…
   Тогда Бродяга первый раз понял, как легко и, главное, приятно просить за кого-то другого. «Поставьте, пожалуйста, троечку, ну что вам, жалко…» – это звучит гадко и унизительно, если просишь для себя. Совсем другое дело, если просишь за друга. Ты вдруг становишься благодетелем, Робин Гудом и Дон Кихотом одновременно. Преподаватель, видя искреннее желание помочь, тоже загорается и искренне желает проявить благородство. В общем, Валерке понравилось.

   Следующий случай не заставил себя ждать. У Феди Кравца, или просто Федоса не шёл немецкий язык. Ну, то есть вообще. Он учил, правда – учил. Но то ли потому, что искренне ненавидел этот язык, то ли действительно не давался он ему, а только Федос уже дошёл до ручки. Забросив все предметы, кроме немецкого, разумеется, безуспешно учил тексты наизусть. И он таки с горем пополам выучил их. Однако если перебить его (а преподавательница – вот зараза! – всегда перебивала, исправляя какие-то мелкие, не принципиальные ошибки), то Федос тотчас сбивался и терял нить повествования. Поэтому отвечал он быстро, стараясь сказать как можно больше, прежде чем педантичная наставница остановит его. От волнения и спешки он делал те злополучные ошибки, которых так мучительно старался избежать… Как говорится, Circulus vitiosus (заколдованный круг) – неразрешимая проблема.
   На этот раз Бродяга решил не оригинальничать и действовать по проверенной и хорошо зарекомендовавшей себя латинской схеме. Только слегка подредактировал название операции: «lingva germanska – non penis canina» (немецкий язык – не хер собачий! – лат).
   – Главное, – сказал, волнуясь Федос, – чтоб она тебя сразу не выгнала. – Помолчал и с невольным уважением в голосе добавил: – Суровая баба, понимаешь…
   – Не выгонит! – уверенно ответил Бродяга. – Я подготовился. – Потом постучал и вошёл в кабинет, не дожидаясь разрешения.
   – Гутен морген! – сказал он и притворил дверь.
   Шендерова, завкафедры иностранных языков, с откровенным недоумением рассматривала незнакомца.
   – Простите, вы мой студент? – наконец спросила она.
   – Нет, я изучал английский и успешно сдал экзамен, – сказал Валера и замолчал.
   Дело в том, что если бы он сразу перешёл к делу, она могла бы и отказать, а то и вовсе не стала бы слушать. Ведь они совершенно незнакомы. Необходимо немного пообщаться, чтобы потихоньку, незаметно войти в доверие.
   – Чем обязана? – холодно спросила Шендерова.
   – Даже не знаю, с чего начать, – продолжал тянуть резину Валера, тактично давая понять, что ей всё-таки придётся его выслушать.
   Шендерова обреченно вздохнула, отложила журнал и сказала:
   – Начните с начала.
   – У меня есть друг, сосед по комнате, и он систематически мешает мне заниматься.
   – Простите… А я-то тут при чём? – брови у Генриетты Филимоновны поползли на лоб и там остались.
   – А при том, что он учит целый год один немецкий! Причём вслух учит. С одной стороны, я, конечно, понимаю, как важно для врача знать иностранный язык… – Бродяга сделал долгую паузу, которая должна была подчеркнуть высказанную мысль, и продолжил: – Но мы же с вами взрослые люди и прекрасно знаем, что наш общий друг немцев если и увидит, то только в кино. Фёдор запустил все остальные предметы, не ездит домой даже на каникулы, – Валера наклонился через стол и громким шёпотом по секрету добавил: – В туалет со словарём ходит!
   Наконец, Шендерова улыбнулась. «Ну, слава богу, – подумал Валерка. – А то и правда – ледяная баба какая-то, монстр во плоти». И добавил:
   – Ich bin sehr, sehr krank, Ich gehe ineine Apotheke… (Я очень и очень болен, я иду в аптеку, нем.) – даже мне в голову залезло!
   – Ну, ладно, пусть заходит, – миролюбиво сказала Шендерова.
   Валера внимательно посмотрел ей в глаза и сказал со всей убеждённостью, на которую был способен:
   – Я вас умоляю… Не стоит рисковать. – И протянул зачётку. Наставница вздохнула и жалобно посмотрела на Бродягу. Видно было, что всё это идёт вразрез с принципами и нормами, согласно которым она благополучно прожила предыдущие пятьдесят лет.
   – Ich liebe dich, mein Herz (Я вас люблю, моё сердце, нем.), – заискивающе сказал Валерка заранее отрепетированную фразу.
   Шендерова обречённо улыбнулась, поставила автограф и сказала:
   – Я вижу, вам нравится немецкий язык?
   Валерка не хотел расстраивать наставницу и уверенно сказал:
   – Naturlich! (Ну, конечно! – буквально: в натуре, нем.).
   Она засмеялась в знак того, что поняла шутку…

   Бог, как известно, любит троицу, и через пару лет Бродяга снова выступил в роли посредника-благодетеля.
   …Тройку по физике он просил для Светки. Узнав домашний адрес Маковской, именно к ней нужно было идти на пересдачу, с большим букетом роз в единственном, но всё ещё парадном костюме Бродяга позвонил в дверь. Открыла удивлённая Галина Борисовна собственной персоной. Она, разумеется, узнала бывшего студента, который давным-давно сдал экзамен, потому причина внезапного визита, мягко говоря, озадачила её. Валера постелил газетку и, упав на колени, взмолился:
   – Государыня! Не вели казнить, вели слово молвить, не корысти ради, а токмо волею пославшей мя жены…
   У Маковской – стопроцентное чувство юмора. Она принялась поднимать парня с колен, но так хохотала, что ей не удалось бы поднять и десяти копеек. Тогда Бродяга встал сам. Не переставая смеяться, она жестом пригласила пройти в дом. Угостила чаем с абрикосовым вареньем и, не дождавшись, что Валера хоть как-то объяснит цель своего внезапного визита, в конце концов не выдержала и спросила:
   – Ну, так всё-таки, что стряслось?
   Так как Галина Борисовна была очень хорошим и понимающим человеком, то Валера без обиняков перешёл к делу и изложил свою необычную просьбу.
   – Я вам, конечно, помогу, – сказала наставница. – Но вы рискуете испортить девочке характер. Вот вы её приучите – она станет лентяйкой. И вы же с нею и наплачетесь.
   Бродяга вздохнул… Объяснять, что не собирается со Светкой плакать, а только веселиться – было, прямо скажем, неуместно. Он молча теребил край скатерти, пока Маковская наконец не спросила:
   – Когда у неё пересдача?
   Оставшаяся часть визита носила чисто деловой, официальный характер. Валера назвал фамилию Светки, номер группы, поблагодарил и откланялся.

   Он спускался по лестнице и мучительно думал: «Что же мне мешает радоваться жизни?» И не то чтобы совесть мучила. Как раз нет. Вряд ли это была совесть. Но какой-то необъяснимый неприятный осадок всё же остался… Вроде помог человеку, и никто от этого не пострадал… И всё-таки. На душе было явно не хорошо. Наглые, противные кошки скребли и гадили там… И хотя Валера так и не смог понять, что же он сделал неверно, твёрдо решил: больше никогда и ни за кого просить не будет… Пройдут годы, пока он сумеет разобраться в себе и осознать, что мешала ему ложь. Пусть она рядится в одежды шутки или помощи кому-либо – она всё равно остаётся ложью… И всё его естество противилось обману, чисто инстинктивно чувствуя, что ложь – основа зла и зло по сути.

Лотерейный билет по физике

   – Какие предметы сдавал?
   Дело в том, что Валера учился в том же институте, который когда-то окончил отец, и ему было приятно вспомнить студенческие годы.
   – Физику, аналитическую химию… – бодро начал перечислять Валерка.
   – Ну и что ты получил по физике? – нетерпеливо перебил отец.
   – Пять балов, как с куста! – гордо объявил сын.
   Батька начал глубокое погружение в воспоминания. При этом он тут же озвучил их:
   – Я тоже в своё время сдал физику на пять. Но у нас был профессор Горский. Серьёзный старик. Он ещё учебник написал… Так вот, пройти деда было крайне трудно, а уж сдать на «отлично» – и говорить нечего. Сидит, почти не слушает, иногда даже кажется – спит, потом вдруг задаст пару вопросов, что называется, «на засыпку»… И скажет: «ваша схэма заработает осенью…» Но я знал и любил физику… Пока папа предавался ностальгическим воспоминаниям, Валера быстро сбегал в спальню, принёс зачётку и, развернув, положил перед отцом. Там твёрдым крупным почерком было выведено «отлично» и рядом подпись: Горский. Отец с удивлением протянул:
   – Жив ещё аксакал науки…
   Потом ещё раз, словно не веря собственным глазам, внимательно изучил зачётную книжку. Убедившись, что это не оптическая иллюзия, он уважительно посмотрел на сына и пожал ему руку.

   А было так… В отличие от отца, физику Бродяга не любил с детства. Механику, оптику – ещё терпел с горем пополам. А уж электричество, да поля магнитные – те сразу вызывали стойкий рвотный рефлекс и лёгкую головную боль. Преподавала физику Галина Борисовна Маковская. Милейшая женщина с великолепным чувством юмора. Симпатизируя Валере, она относилась к его пропускам занятий довольно лояльно и не мучила напрасными вопросами в течение учебного года. В результате к экзамену он подошёл со слабыми воспоминаниями о школьном курсе физике и не более того. Опыта сдачи экзаменов практически не было – за плечами всего-то одна зимняя сессия. Пришлось обратиться за консультацией к ребятам со старшего курса. Вариантов, надо сказать, было предложено немало. Но все они сводились к одному: придумать какую-нибудь слезоточивую историю, разжалобить строгого экзаменатора и выпросить троечку. Однако Бродяга только оканчивал первый курс и ещё нигде не подрабатывал, поэтому непременно хотелось получить стипендию. Опытные друзья-наставники дружно пожали плечами и, стыдясь собственных слов, предложили: может, попробуй учить. Не вариант – решил Валерка, поблагодарил за участие и пошёл к себе в комнату – думать дальше. Сел на подоконник, закурил и был уже действительно близок к мысли почитать физику. И вдруг: «Эврика!» Он вспомнил, что на кафедре работают молодые лаборантки. Вот кто должен протянуть ему руку помощи! А именно – подложить нужный билетик. Можно, конечно, и пролететь. Например, в последний момент лаборантка забоится и передумает. Или кто-то опередит и случайно вытянет заветный, счастливый билет. Может, в конце концов попадётся родственница Павла Морозова и просто заложит. Однако выучить только один-единственный билет и получить стипендию – неимоверно соблазнительно. Риск – благородное дело! – решил Бродяга.

   И вот он, как бы случайно, оказался в тёмном коридоре на заветной кафедре как раз в конце рабочего дня. Узнал, что конкретно сидеть на экзамене и на билетах будет Лариска. Лаборанток он знал в лицо – всё-таки год отходил в этот строгий храм науки. Подошёл, представился, поведал о тяжкой студенческой доле. Милосердная девушка сразу прониклась важностью поставленной задачи и без колебаний согласилась. Договорились насчёт билета, а заодно и на девять вечера встретиться у кинотеатра «Октябрь», или, наоборот, на девять вечера, а заодно – и насчёт билета. Теперь, по прошествии стольких лет, трудно сказать, что интересовало Бродягу в первую очередь… Лариса деловито осведомилась, какой номер счастливого билетика предпочитает молодой человек, и удалилась. Валера уже засобирался в общагу, чтобы отрепетировать, как следует, свою новую роль. Всё-таки – премьера… Он искренне надеялся, что на бис не попросят. И тут увидел объявление: предэкзаменационная консультация по физике состоится в четыре часа. То есть только что началась. Влетел в лабораторию – никого. Пошёл в преподавательскую – там сидит Козлов, отличный мужик, лекции в течение двух семестров читал. Валера поздоровался и доложился: студент Слуцкий, дескать, на консультацию прибыл. Козлов встал со скоростью, немного превышающей падение тополиного пуха, и также медленно проследовал за студентом в лабораторию. Молча оглядел пустую комнату, перевёл рассеянный взгляд на Валеру и сфокусировался. Потом снова оглядел комнату и снова посмотрел на парня.
   – А где студенты? – недоумённо спросил он.
   – А-а… нету, – растерянно ответил Валерка.
   Козлов облегчённо вздохнул и сказал:
   – Ну, тогда консультация отменяется.
   Дело принимало угрожающий поворот.
   – Как!? – возмутился Бродяга. – Объявлено: консультация! Я вот и вопросы подготовил.
   Козлов посмотрел на него как на тихо помешанного. Дело в том, что посещение консультаций по физике было делом совершенно необязательным, и никто на них никогда не ходил. Но делать нечего, и бедный наставник сказал обречённым голосом: «Прошу в кабинет…» – «Боится, что придёт ещё какой-нибудь идиот, и консультация затянется», – догадался Валера.
   – «Ну, давай свои вопросы», – видно решив быстренько разделаться с настырным студентом, сказал наставник.
   Вдруг Валерка почувствовал лёгкий запах алкоголя. Что-то наподобие совести проснулось в душе, потому что лично он, когда выпивал, даже немного, работать или учиться категорически отказывался. Было что-то садистское в просьбе проводить консультацию, когда человек, можно сказать, культурно отдыхает. Однако делать нечего, и сказав себе железным голосом: «Tertium non datur!»(Третьего не дано! – лат.), Валера зачитал первый вопрос. И процесс пошёл: заскрипели мозговые шестеренки, стараясь перемолоть ненавистные термины. В кабинете стояла неприятная рабочая атмосфера подготовки к сдаче экзамена. Первые два вопроса постепенно улеглись в голове практически без проблем. А вот третий – устройство и принцип действия синхрофазотрона (прибор для ускорения заряженных частиц) – неожиданно стал камнем преткновения.
   Дело в том, что Козлов не смог выговорить это слово с первого раза. А также со второго и третьего. Нет, он не был пьян настолько, чтобы не суметь произнести его. Наоборот, если бы не запах, Валера бы в жизни не догадался, что преподаватель пил. Просто бывает так, один раз скажешь неверно, а потом начинаешь нервничать и ошибаешься раз за разом. Тем более что наставник наверняка опасался, что студент заметит сам факт выпивки. Разозлившись и покраснев, Козлов резко сказал:
   – Этот вопрос вам не попадётся, давайте следующий!
   – Попадётся, – мягко, но настойчиво сказал Валерка, – попадётся…
   И наставнику пришлось уступить. Он обречённо вздохнул, набрал полную грудь воздуха, приготовившись сделать ещё одну попытку… И тут Валера вспомнил и сказал:
   – Ускоритель заряженных частиц…
   Преподаватель с уважением посмотрел на студента и уверенно продолжил:
   – Ускоритель заряженных частиц предназначен для…

   Короче, на экзамен Бродяга явился вооружённый очень глубокими знаниями, но по одному-единственному билету. Шансы, что он ответит на самый простой дополнительный вопрос, стремились к нулю, легко преодолевали его и пропадали в бесконечности отрицательных чисел. Любитель лотерейных экзаменационных билетов решил сдавать экзамен в числе первых, чтобы, томясь под дверью, не разрушать зря нервные клетки, а главное, не расплескать драгоценные знания. Подход – фиксация – отход! – как говорят штангисты. Ему повезло – Горский равнодушно выслушал ответ и отпустил без лишних бюрократических проволочек. Валера шёл в общагу и мечтал: вот если бы можно было сначала сессию сдать, а потом спокойно учиться. Ну, чтоб неприятные мысли о ней не отравляли существование. Он только что окончил первый курс и ещё не умел полностью отключиться и забыть о грядущей сессии. Но со временем это ценное качество выработалось само собой и позже очень пригодилось в жизни. Но это уже совсем другая история, а пока…

   Валера сидел за кухонным столом напротив батьки, видел, как тот искренне гордится сыном, и подумал: может поведать ему истинную версию? Но вовремя сообразил, что отец оценит знание физики гораздо выше, чем смелую инициативу и находчивость, и решил не разрушать родительские иллюзии по поводу своих глубоких познаний… За окном сияло июньское солнце. Валера ждал от жизни чудесных приключений, и она щедро награждала его. Правда, он тоже приложил тут немало усилий, так как находился в перманентном поиске. Справедливости ради следует признать, что чудесными эти приключения можно назвать с большой натяжкой.

«Сватовство гусара», или Лекарство от простатита

   Бойцы стройотряда студентов-медиков построены, знамя призывно трепещет на флагштоке, солнце медленно катится за горизонт. Командир, Юра Семёнов, важно ходит перед строем, заложив руки за широкую спину. Он долго и нудно объясняет, что бойцу стройотряда делать дозволено, а главное – что запрещено. Ребята прозвали его – Конь Троянский. Конём – за внушительные габариты, а Троянским за то, что, будучи готовым помочь всегда и во всём, он с лёгким сердцем, совершенно не сомневаясь в правильности пути, мог и заложить. Причём действовал Юра в обоих случаях искренне, без малейших угрызений совести, чисто по идеологическим соображениям. Он был действительно убежден, что идёт верным путём к победе коммунизма во всём мире. Однако представления о светлом будущем, а также о самой идее, за которую он был готов сражаться до последней капли пролетарской крови, довольно расплывчаты и противоречивы. И в результате поведение Коня было довольно непредсказуемым. Он вполне мог повторить подвиг Павла Морозова и при этом чувствовать себя настоящим героем.

   К огромному сожалению бойцов, выяснилось, что кроме как работать практически ничего делать нельзя. Ни купаться в местной речке Переплюйке, ни распивать спиртные напитки, ни самовольно отлучаться из расположения лагеря. Особенно после отбоя! Разумеется, были реальные причины для таких серьёзных ограничений. За время работы стройотряда по Союзу набиралось достаточное количество несчастных случаев. Студенты действительно тонули, дрались по пьянке с местными аборигенами, падали с высоты, трогали оголенные провода под высоким напряжением и т. д. и т. п.
   – Если вечером кого-нибудь замечу за пределами лагеря – пусть сразу собирает чемодан! Я за вас сидеть не собираюсь! – стращал Конь.
   – Bruta fulmina (Пустые угрозы, лат.), – шепнул Бродяга Толяну.
   Но тут командир словно почувствовал, что народ слабо верит его горячим обещаниям, и добавил:
   – И чтоб никто не сомневался! Я позабочусь, чтоб в институт нарушители дисциплины не вернулись!
   Потом, решив немного разрядить обстановку, пошутил:
   – Нечего семенной фонд разбазаривать. Все свободны!

   Конь Троянский в армии был прапорщиком. Отслужив, устроился на мясокомбинат и там однажды чисто случайно увидел санврача за работой. Опытный специалист сделал небольшой круг почёта по цеху готовой продукции. Лениво показал взглядом, чего не хватает ему для полного счастья, и ушёл с начальником цеха в кабинет. Юран лично видел, как туда понесли коньяк, всякие разносолы, ветчины и колбаски. А немного погодя – ароматный кофе. Через час с небольшим санврач медленно, с чувством собственного достоинства и глубокого морального удовлетворения вышел из кабинета. Лицо его приобрело выражение неземного блаженства, а ещё недавно тощий портфель раздулся, как удав после обеда. Неожиданно Юран понял, что это и есть его заветная мечта, что, сам того не осознавая, он стремился к ней всю жизнь. Цель была высока и труднодостижима, но игра стоила свеч. Естественно, дорога к ней была не простой – деньги, подготовительное отделение, снова деньги… Наконец, голубая мечта сбылась. И Юран, выплёвывая осколки зубов, грызёт гранит науки. Учиться в мединституте, мягко говоря, трудно. Одна латынь чего стоит. Потом анатомия, гистология, физиология, биохимия – это всё азбука. Её необходимо выучить, чтобы на следующем этапе суметь воспринять фармакологию, терапию, хирургию и прочее, прочее. Юре было труднее всех. Разница в возрасте с большинством студентов достигала лет восьми, а то и десяти. Он знал, как снять часового, как развести костёр в проливной дождь или списать две тонны только что полученной соляры. Но в учёбе по сравнению со вчерашними школьниками Юран был слаб и беспомощен, как майский жук, перевёрнутый на спину. Если ребята заваливали экзамен, то потому, что просто не открывали учебник. А Юра не сдавал, потому что не сумел выучить, не осилил. У Юрана сформировался стойкий комплекс неполноценности. В результате подойти к нормальной девушке и познакомиться – вдруг стало страшновато. В институте он в основном молчал. Придя в общагу, наскоро перекусывал и сразу садился за книги. Никакой личной жизни, никакого досуга…
   Так в ожесточённых боях прошёл тяжёлый первый курс и наступили долгожданные каникулы. Как известно, летом студенты не отдыхают. В добровольно-принудительном порядке они должны ездить в стройотряд. Надо отдать должное, ребята добросовестно соблюдают эту традицию вместе с её загадочными ритуалами. Такими, как день остановки отряда, перечисление денег в Фонд мира, сбор лекарственных трав и прочая дребедень. Юран был самым старым на курсе, к тому же ещё в армии вступил в партию большевиков. Поэтому декан сразу и безапелляционно заявил: «Семёнов, поедешь командиром». Юран сначала испугался и растерянно сказал:
   – Может, не надо…
   Но декан строго возразил:
   – Ещё как надо! Вы серьёзный человек, я уверен – легко справитесь с этими шалопаями.
   Так Юра Семёнов нежданно-негаданно стал командиром студенческого санитарно-гигиенического анархического отряда.

   Толян, Валера и Поручик лежали на траве и курили.
   – Семенной фонд его заботит! – возмущался Толик. – Может, я только и мечтаю о том, чтоб его разбазарить. Говорила мне мать – давай тебе справку выпишу…
   – Да не волнуйся ты так, – сказал Бродяга. – Будем за ним следить. Он – за ворота, и мы – за ним. А так как у него рыльце в пушку – будет молчать как миленький.
   Но Валера жестоко ошибся. Командир на гульки не пошёл. Более того, ночью бдел, шастал по вагончикам и проверял, все ли бойцы находятся на месте. Да ещё комиссара заставил. Потому что хоть и здоров был Конь Троянский, а совсем не спать, естественно, не мог.

   – Может, он голубой? – предположил Толян. – Раз он по бабам не ходит.
   – Так он и по мужикам не особо… – возразил Бродяга.
   – Импотент! – в один голос сказали друзья. – Это ж надо… молодой здоровый мужик…
   – Да что вы хлопца отпеваете… Есть сорт такой, – вмешался Поручик, – называется «могу копать, а могу и не копать…» Ленивый самец – до упора. Короче, ждёт, чтоб женщина сама проявила инициативу и смекалку. Я сам немного такой… – неожиданно признался он.
   – Два месяца воздержания… – задумчиво сказал Толян. – За что?! – голос был полон отчаяния и боли.
   – Орёл! Ты посмотри на него! Полгода назад девственность потерял, а уже воздержание… – подколол Поручик. Вспомни невинные годы…
   – Да иди ты, – обиделся Толик.
   – Два месяца воздержания… – словно очнувшись ото сна, сказал Бродяга. – Воздержание, кстати, вредно, – размышлял он вслух, – потому что…
   Друзья уже знали, что где-то близко витает если не готовое решение, то хотя бы идея и не мешали Валерке ловить её. И действительно, он затушил бычок, встал и, сказав: «Скоро буду», – скрылся…
   …Докторша Света Гальцева, или, как прозвали её ребята, Галка, студентка четвёртого курса, держалась с первокурсниками, как старший товарищ, но не зазнавалась. Поэтому когда Бродяга поинтересовался симптомами и этиологией простатита, слегка удивилась, однако тут же с готовностью стала листать справочник практического врача. (Этиология – раздел медицины, изучающий причины болезней. В профессиональной медицинской среде термин этиология употребляется также как синоним «причины».) Девушка быстро нашла нужную статью и протянула Валерке. Он пробежал глазами:
   – О! Факторы риска… тридцать – тридцать пять лет! Отлично! То, что нужно!
   Он вскочил, схватил справочник, поцеловал Галку, и прежде чем она успела опомниться, ничего не объяснив, убежал…
   – Как дела, командир? – громко спросил Бродяга.
   Юран слегка напрягся. Он не то чтобы не любил Валерку, но видел в нём неофициального лидера и подсознательно чувствовал конкуренцию. Однако тот назвал его командиром при свидетелях, Юра подобрел и расслабился:
   – Нормально дела. Что это за книжка у тебя?
   – Да вот справочник практического врача, – охотно объяснил Бродяга.
   Юран удивился и сказал:
   – Ты что, самолечением занимаешься? У нас же доктор есть…
   Валера сделал вид, что колеблется, оглянулся по сторонам и показал глазами на вагончик.
   – Ну, заходи, – ничего не понимая, сказал Юран.
   Валера сел и раскрыл книгу на заранее заложенной странице.
   – Читай вслух. Вот отсюда… Воздержание приводит… – сказал он и стал ждать.
   Юран нехотя читал, не особо вникая в смысл. Валера это тут же заметил, вырвал книгу и стал пересказывать близко к тексту:
   – Вот смотри, чёрным по белому… Тебе сколько лет? Та-ак… тридцать с половиной… возраст – фактор риска – раз, сидячий образ жизни – два, стресс – три. Нерегулярная половая жизнь и нереализованные эрекции – четыре! Прямая дорога к хроническому застойному простатиту! А там до бесплодия и импотенции – рукой подать. Оно тебе надо?!
   До Юрана наконец дошёл жуткий смысл научной статьи, и на озадаченном лице легко читалось, что такая перспектива его совершенно не устраивает, наоборот – он хочет иметь большой потенциал и плодоносить, как семенной бык.
   На предыдущей странице, правда, было написано, что основной причиной простатита являются беспорядочные половые связи. Но Бродяга подверг статью жёсткой цензуре и предусмотрительно вырвал лист, чтоб избежать глупых вопросов и ненужных споров.
   – Короче, если меч употреблять в тело, он затупится, а если нет – заржавеет, – подытожил Валера.
   – Ладно, убедил, – проворчал командир. – Где ж мне меч мой затупить? Дыра дырой… все более-менее симпатичные селянки давно в город ускакали…
   – Ты меня как командир спрашиваешь? – с невинным видом поинтересовался Бродяга.
   Юран помялся. В институте они, конечно, однокурсники и друзья. А здесь он строго держал дистанцию «начальник-подчинённый». Однако выбора нет, и он нехотя выдавил: «Да нет, как друг…»
   – Тогда наливай! – нагло сказал Бродяга.
   Делать нечего. Командир достал бутылку водки из неприкосновенного запаса для «внезапных» комиссий из штаба ССО и замкнул дверь. Выпили по одной, закусили тёплым помидором с солью, и Юран спросил:
   – Ну?
   – Смотри, я тебе сейчас что-то расскажу, – интригующим голосом начал Бродяга. – Но если проболтаешься, я под пытками буду клясться, что ты сам всё выдумал.
   Юран нетерпеливо закивал в знак согласия, и Валерка шёпотом, хотя в комнате кроме них никого не было, спросил:
   – Что ты скажешь за Ольгу?
   – Какую Ольгу? – не понял Юра.
   – Ну, Мама Карло. Повариха наша! Совсем уже ничего не соображаешь! Она ж по тебе сохнет, можно сказать, мочится кипятком! – воскликнул Валерка. Ольгу прозвали Мама Карло за оригинальное хобби – резьбу по дереву.
   – Иди ты! Мы с ней ругаемся по три раза в день: на завтрак, обед и ужин, – не поверил Юран.
   – Она внимания твоего добивается, как ты не понимаешь! – горячо объяснил Валера. – И если ты не будешь идиотом, то добьётся. Смотри – ты три раза в день с ней общаешься. Если сейчас она вдруг станет нормально готовить, вы перестанете ругаться – тебе тут же скучно станет. Ну-у… будет просто не хватать как части привычного пейзажа. Точно тебе говорю! Так вот, бабы охмуряют нашего брата. Это у них в крови. Никто их этому не учит – рождаются и сразу знают, как мужика заарканить!
   Юран недоверчиво покачал головой и налил ещё по одной.
   – Она типа приучает меня, да? – осторожно предположил он.
   – Нет! Она уже приручила! – воскликнул Бродяга.
   – Что же делать? – заволновался Юран.
   – Что делать? Что делать? – передразнил Валерка. – Нам всё на руку: ты ж хотел профилактикой простатита заняться.
   Судя по всему, Юран уже давно забыл о коварном заболевании, потому что, вдруг спохватившись, озабоченно воскликнул:
   – Ах, да!.. С чего начать-то? – Он был явно в растерянности. – Не могу же я сказать открытым текстом: видишь ли, дорогая Ольга, я тут статейку подчитал и за здоровье беспокоюсь…
   – Значит, так! Берёшь банку водки – это сближает! Приходишь и говоришь: Ольга, мне сегодня не спалось… Всю ночь я думал за тебя, за наши взаимоотношения. Взглянул как бы со стороны, проанализировал и вижу – не правильно они развиваются, не хорошо…
   – Погоди, я запишу… – перебил командир и пошёл за ручкой и бумагой.
   – Ну, раз ты уж пишешь, вот тебе древняя латинская пословица: «Coitio ergo sum», что в переводе означает: «Совокупляюсь, следовательно, существую». Рене Декарт, между прочим, сказал. (Перифраз известного выражения «Cogito ergo sum» – «Мыслю, следовательно, существую», лат.).
   – Что, так и сказал? – недоверчиво спросил Юран. – Мы такого вроде не проходили…
   – Вы много чего не проходили, – нагло засмеялся Бродяга и направился к выходу. Жрать хотелось неимоверно, и он заспешил на кухню.
   В целом Бродяга был доволен результатом своего неофициального дружеского визита, поэтому вышел из вагончика командира в приподнятом настроении – полдела сделано. Теперь – Мама Карло. Ну, с женщиной проще, подумал он. Не нужно никаких научных выкладок и доказательств. Ей главное цель обозначить, а дальше она сама этого коня стреножит…
   Валера подёргал за дверную ручку – закрыто. Постучал, дверь щёлкнула ключом и приоткрылась ровно настолько, чтобы могла пролезть голова Ольги. Повариха подозрительно посмотрела на Валеру и спросила неласково:
   – Чего надо, Бродяга?
   – Дело есть… в твоих же интересах, кстати!
   – Ну, говори, – сказала Мама Карло, стараясь угадать цель визита неожиданного гостя.
   – Секретное дело, – с сильным нажимом на слове «секретное» сказал Валера.
   Ольга удивлённо и недоверчиво посмотрела на Бродягу, без особого энтузиазма открыла дверь и впустила хлопца.
   – Бла-а-гую весть тебе принёс! – начал он издалека и выразительно посмотрел на сковороду с мясом. Оля выбрала кусок поменьше и на вилке подала Валере. Он не спеша съел его и сказал: – Таки босс сохнет по тебе…
   – Ты что, вообще дурной?.. Мы с ним как кошка с собакой. Да нет, не может быть… – недоверчиво возразила Ольга.
   Но Валера перебил:
   – Вот-вот! Quos diligat, castigat! – Кого любит, тех и наказывает! Или, как говорят у нас на хуторе, кто кого любит, тот того ичубит…
   Мама Карло латыни не любила, но уважала. Поэтому задумалась минуты на две, переваривая поступившую информацию.
   – Врёшь ты всё! – сказала Ольга на всякий случай, но прежняя уверенность исчезла, и видно было, что она и рада бы поверить, но нужны хоть небольшие, пусть косвенные доказательства этой сумасшедшей гипотезы. – Это он сам тебе сказал?
   – Сам, только что скормил мне бутылку водки и открыл сердце. – Бродяга для убедительности шумно выдохнул Ольге прямо в лицо. Запах свежевыпитого алкоголя убедил её лучше любых слов и латинских выражений.
   – За жизнь говорили, – продолжил Валера. – Он, кстати, нормальный мужик, с придурью маленько… в смысле, ответственный очень.
   Ольга нежным движением взяла у Валеры вилку, выбрала самый большой кусок и заботливо подала уже на тарелочке, потом достала откуда-то крепкий малосольный огурец и кусок хлеба.
   Бродяга, покончив с трапезой, авторитетно сказал:
   – Значит так. Юран – конь не объезженный, не знает, как к тебе подойти. Может какую-нибудь глупость сморозить. Так ты не обращай внимания. Главное, запал он на тебя. И ты, я так понимаю, тоже, – Валера внимательно посмотрел на повариху и, подумав, что молчание – знак согласия, добавил: – Если что, обращайся, я рядом. Только учти: я тебе ничего не говорил. А то если узнает – взбычеет, ты ж его знаешь.
   Ольга клятвенно заверила, что унесёт эту страшную тайну в могилу. Она была на голову выше Валеры, но умудрялась смотреть на него снизу вверх. В глазах сиял чистый огонь преданности и безграничной благодарности. Бродяга ещё раз оглядел повариху с ног до головы, почесал в затылке и сказал:
   – Если бы ты в детстве не в баскетбол играла, а фигурным катанием занималась, я сам к тебе засватался бы.
   Ольга довольно засмеялась и ответила:
   – Лучше б ты в баскетбол играл, а не на коньках катался…

   Вечером Бродяга посвятил своих друзей в подробности операции «Сватовство гусара».
   – Теперь садимся и тупо смотрим в окно. Как только Юран выйдет на охоту, то и нам дорога открыта, – сказал Валера.
   Часов в одиннадцать друзья могли лицезреть радующую усталый глаз картину. Погас наружный фонарь у вагончика, где жили командир и комиссар. Юран, втянув голову в плечи, на полусогнутых побежал в сторону вагончика Мамы Карло. В руках у него был свёрток.
   – Водочка! А то некоторые придурки с цветами на свидания ходят, – объяснил Бродяга и выразительно посмотрел на Толяна. – Я научил, между прочим…
   – Отличная работа, – сказал Поручик и похлопал Валерку по плечу.
   – Ну что, вперёд, гардемарины! На деревню! – нетерпеливо воскликнул Толик и начал расчёсывать подстриженные коротко, как газон, волосы. Поручик тоже направился к двери. Тут друзья заметили, что Валерка сидит, не меняя позы, и, судя по выражению лица, никуда идти не собирается.
   – Не понял? – удивился Поручик.
   – Да я уже с докторшей подружился, – скромно, как бы нехотя сообщил Бродяга.
   – А как же… – начал было Толян, но Валерка перебил его:
   – Иди, иди… для вас, обормотов, старался, чтоб простатитом не страдали.

   На следующий день Бродяга как бы случайно подошёл к Юрану и тактично поинтересовался:
   – Ну?
   После недолгой паузы командир, слегка смущаясь, ответил:
   – Ты знаешь, нормально она готовит… Просто отряд большой – всем не угодишь…
   – Я так и знал, рад за тебя, – засмеялся Валера и пошёл прочь.
   Если бы он обернулся, то наверняка испугался бы, настолько разительны были перемены в физиономии Юрана. Таким его ещё никто не видел. Это было лицо счастливого и довольного жизнью человека. Наверное, впервые за год пребывания в институте.

   Валера сидел на крыльце вагончика и задумчиво курил «примку». Несмотря на то, что денег в этой дыре заработать не удастся, настроение было приподнятое. Жизнь – классная штука, думал он. Только почему-то люди совершенно не замечают этого… И всё усложняют… усложняют… А зачем?..

Смерть петуха

   Не знаю, как сейчас, а раньше, в далёкие восьмидесятые годы, студенты во время летних каникул в обязательном порядке ездили в стройотряд. Ведь известно, что только так будущие врачи смогут приобрести столь необходимый трудовой и жизненный опыт для будущей профессии. А заодно смогут поднять мотивацию к учёбе, так сказать, на собственной шкуре испытать, что ожидает их в перспективе, если они не получат должного образования. Это придаст им сил учиться только на «хорошо» и «отлично». А последнее по счёту, но не по важности – вольют молодую, здоровую и, главное, дешёвую рабочую струю в агонизирующий организм колхозов и совхозов. Впрочем, я про это отчасти рассказывал в предыдущей главе.

   Бродяга, Толян и Поручик не стали исключением и поехали работать в стройотряд. Как обычно, это бьиа стройка, бетонные работы. Прошло недели две, и хлопцам стало предельно ясно: заработков на этом белорусском Клондайке не предвидится. Хозяйство бедное, как церковная мышь, объём работ небольшой и, самое ужасное, с цементом постоянные перебои. Положение бьио совершенно бесперспективное, тем не менее студенты были вынуждены продолжить работать в этом забытом Богом и людьми медвежьем углу. Дело в том, что студент, который не отработал в стройотряде, просто не имеет права продолжить учёбу и стать полноценным советским врачом.
   С питанием положение обстояло не намного лучше, чем с цементом. Командир стройотряда, уже известный читателю, Конь Троянский, бьи человеком хозяйственным и жестоко экономил на питании. Меню, мягко говоря, разнообразием не баловало. В основном, макароны по-флотски – пара банок тушёнки на огромный бак макарон, да супы из той же тушёнки в аналогичной же пропорции. Плюс – хлеб и лук, без ограничения. Честно говоря, наесться, конечно, можно, но молодой здоровый организм упорно требовал белковой пищи и ничем не заменимых аминокислот. Да и просто хотелось чего-нибудь вкусненького. Местное население иногда подкармливало хлопцев по привычке, как партизан в войну. Однако эта гуманитарная помощь была не регулярной, и её катастрофически не хватало. Ребята ходили постоянно голодные и, соответственно, злые. Они искренне ругали командира и проклинали тот день и час, когда попали в этот анемичный колхоз.

   …Толян вышел из столовой ещё более голодный, чем до еды. «Что ел, что радио слушал», – проворчал он, сел на траву возле Бродяги и закурил. Тут Толик заметил, что друг что-то царапает гвоздём на алюминиевой ложке, и осторожно, чтобы не спугнуть, заглянул из-за плеча. Там криво, но довольно чётко вырисовывался революционный рабоче-крестьянский лозунг: «Сука, ищи мясо!»
   – Брат! Чем шутки шутить, лучше бы придумал, где это мясо достать, – резонно заметил Толян.
   Бродяга ничего не сказал, но крепко призадумался. Парни посидели, покурили и разошлись. Толик не придал никакого значения этому разговору, но через час пришёл Валерка и заговорщицки сообщил:
   – Есть план!
   – Какой план? – Толик не сразу понял, о чём речь, но, наученный горьким опытом, на всякий случай насторожился. Он знал авантюрные наклонности друга и его тягу к нестандартным решениям, казалось бы, тривиальных жизненных проблем. Валера напомнил о продовольственной программе и посвятил Толика в детали операции под кодовым названием «Рыбалка».
   – Понимаешь, – объяснял Валера, – я сразу понял, что это должна быть птица. Во-первых, легче нести и спрятать. Во-вторых, сразу съедим, и концы в воду. В-третьих, если попадёмся на краже поросёнка, то и побить могут, а за курицу – вряд ли.
   – А почему «Рыбалка»? – никак не мог понять Толик.
   – Как же ты курицу поймаешь? Не будешь же ты с ней в догонялки играть? Слушай, не перебивай! Я пройду по деревне с удочкой. Леску размотаю так, чтобы крючок с червяком тянулся по земле далеко позади меня. Когда наш глист окажется в центре куриной стаи, ты, как бы случайно, подойдёшь, остановишься и будешь со мной разговаривать. Пока какая-нибудь глупая курица не склюёт живца. Тут я подсекаю, и мы, тихомирно беседуя о погоде и нагуливая здоровый аппетит, продвигаемся к лесу. Ну, как?
   – Конгениально! – восхитился Толян.
   – Dictum – Factum (сказано – сделано), – заметил Бродяга. Большой любитель латинских выражений, он употреблял их при каждом удобном и неудобном случае.
   Спектакль разыграли, как по нотам, причём без репетиций. Валера шёл неспешной, слегка утомлённой походкой рабочего человека, якобы встретил боевого товарища, остановился и разговорился… Тут бедным студентам и вовсе счастье подвалило: вместо небольшой курочки-несушки червяка заглотил здоровенный огненно-рыжий петух. Валера слегка подёргал и, убедившись, что крючок засел прочно, потихоньку направил стопы в ближайшую рощицу. А там хозяйственный Поручик уже разжёг костёр и с нетерпением голодного каннибала ждал результатов пиратского «рыбного промысла». Толян немного приотстал и старательно пугал потенциальный ужин, незаметно махая ногой в его сторону, таким образом придавая ему правильный курс. Мысленно он уже выпивал и закусывал. Голодное воображение рисовало петуха жареным на костре с аппетитно хрустящей корочкой, а также печёную картошечку и «Агдам», запасливо припасённый к студенческому пиршеству.
   Однако тут возникло непредвиденное обстоятельство. Неожиданно петух обнаружил, что отбился от родного гарема, понял, что совершил роковую ошибку, и резко остановился. На махи ногами он больше не реагировал. Более того, стал пятиться назад. Конечно, можно было взять петуха на руки, как легендарный Паниковский – гуся, и просто убежать. Но рядышком, на лавочке, сидели вполне вменяемые старики-аборигены. Короче – не вариант. Валера между тем выбрал силовое решение проблемы. Используя своё преимущество в весе, он медленно, но уверенно продвигался вперёд. Леска натянулась, как тетива в хорошем луке. Удилище изогнулось, но выдержало. Петух под воздействием болевого фактора был вынужден следовать за коварным похитителем. Куриный султан отчаянно упирался, хлопал крыльями, очевидно, чувствуя, что это его последняя прогулка. Надо было срочно отвлечь стариков от этого крайне подозрительного зрелища. Толик подошёл и стал так, чтобы перекрыть им поле зрения.
   – Дед, угости сигареткой, – обратился он к наиболее живому.
   Тот замахал на парня руками и говорит:
   – Пабач, якое дзіва… колькі жыву, а ніколі не бачыу, каб певень так не хацеу ісці, але ж, ішоу… ирама нячыстая сіла вядець яго…
   Толян сразу понял, в чём дело. Лески дед явно не видел. А Бродяга с удочкой шёл далеко и поэтому просто не попадал в общую картину. Это был шанс. И Толик пошутил:
   – Нажрался, видно, браги, вот и буянит.
   Дед удивлённо посмотрел на него.
   – Якой брагі? – осторожно спросил он и оглянулся.
   Студент наклонился, хитро подмигнул и сказал:
   – Ну, к примеру, кто-то поставил в сарае бидон бражки, а она в такую жару заиграла так, что крышку сорвало. А тут петушок – золотой гребешок… а!?
   Дед посмотрел на него внимательно, достал пачку «Примы».
   – Куры, наздороуе… Ая пайду прылягу… Нештау мяне спіна разбалелася.
   Толик вынул сигарету, не спеша закурил и, собрав в кучку остатки совести, крикнул вслед:
   – Деда, сигареты забыл!
   Но тот только махнул рукой и заковылял прочь ещё быстрей. Оставшиеся два старика не подавали явных признаков жизни, однако Толян на всякий случай сказал: «Да пабачэння, грамадзяне». И помчался догонять Бродягу. Петух к этому времени уже подустал и покорно следовал судьбе-злодейке. Короче, продовольственная программа была выполнена на сто процентов, и столь ожидаемый банкет состоялся.
   …Слегка выпившие, сытые, довольные жизнью и собой бойцы неспешно возвращались в расположение стройотряда. Когда проходили возле магазина, то вдруг заметили, что от группы людей отделилась худенькая старушка и заспешила им навстречу.
   – По нашу душу, – озвучил недобрые предчувствия Поручик.
   – Да уж, – согласился Бродяга, – anus profundus grandiosus (большая и глубокая задница, лат.).
   – Здарова, хлопцы! – сказала старушка. Парни вежливо поздоровались как ни в чём не бывало. Хотя не было никаких сомнений, что их ждут большие неприятности.
   – Як певень, ці ня жосткі быу? Ён старой за майго дзеда на сем гадоу, – она шутила, но лицо её оставалось серьёзным.
   Друзья обречённо молчали. Не было им оправдания. Извиняться бесполезно – воровство есть воровство. Но говорить что-то надо, хоть какую-то глупость. Надо, чтобы бабуля видела, что хлопцы хоть и совершили непоправимую ошибку, однако жутко сожалеют. И украли не со зла вовсе, а потому что бестолковые. Друзья действительно раскаивались. Так как в случае письменной жалобы их могли спокойно лишить высокого звания советского студента… Как назло, никакой уважительной причины в голову не приходило. И тут Толян выдал:
   – Так мы ж не знали, что это хозяйский… думали – это колхозный.
   «Молодец, – подумал Бродяга. – Под дурака косит. С дурака – какой спрос?»
   – Калхоз таксама хазяйскі, – возразила бабуля. Помолчала и добавила. – Вы б папрасілі… што я, не чалавек, пакарміла б.
   – Неудобно как-то… – сказал Толян.
   – Яно, канешне, браць не спытаушы зручней. – Старушка могла сказать «красть», но проявила тактичность.
   – Я маладой ужо не буду. А вы шчэ састарыцеся… Тады, можа, зразумееце, што старых людзей трэба паважаць.
   Друзьям уже было безразлично, какие разборки ожидают их в институте, когда там получат жалобу от населения о мелком воровстве. Было по-настоящему стыдно. И Поручик, откашлявшись, хриплым голосом сказал:
   – Бабуля, мы это… отработаем… мы…
   Но старушка перебила его:
   – Ня трэба. – Повернулась и не спеша удалилась.
   От праздничного настроения не осталось и воспоминания. Говорить не хотелось. Оставшуюся дорогу одолели молча: курили сигареты одну за другой. А потом, немного успокоившись, общими усилиями начали разрабатывать план искупления вины.
   Положение было критическое. Во-первых, денег нет совершенно. Во-вторых, старушка вряд ли их возьмет, ведь даже от помощи отказалась.
   – А давайте с ней натурой рассчитаемся, – сказал Толян.
   Бродяга с Поручиком посмотрели на него как на сумасшедшего.
   – Вот ты и рассчитайся, – сказал Валера.
   – Да ты чего, совсем дурак?! – обиженно воскликнул Толик. – Я имею в виду: вернём ей натурального петуха…
   – И где ты его возьмёшь? – обречённо вздохнув, спросил Поручик.
   – Да у кого-нибудь, мало ли в деревне петухов? – непонимающе воскликнул Толян.
   – Идиот!!! – в один голос закричали Поручик и Валера.
   Но, поразмыслив, решили, что вообще-то идея с петухом правильная. Оставалось решить проблему с деньгами.
   На следующий день, с самого утра, когда весь отряд собрался на завтрак, Бродяга встал и сделал официальное заявление:
   – Тут некоторым хлопцам срочно требуются небольшая, можно сказать, символическая сумма денег.
   Невесёлым, но дружным смехом откликнулись бойцы.
   – Знаю, что все мы переживаем трудные времена, – трагическим голосом продолжил Валера. – Но нас – сорок человек, если каждый бросит двадцать копеек, то доброе имя ваших товарищей будет спасено.
   – А кто товарищи?
   Толик и Поручик подошли и молча встали рядом с Валеркой.
   – Так бы и сказал, что на бутылку соображаете, – выкрикнул кто-то.
   Однако в основном хлопцы были не против помочь, просто хотели знать, в чём, собственно, дело. Объяснять было как-то не с руки. Это сильно затрудняло процесс сбора денег. Тогда Бродяга сказал:
   – Вот у меня список отряда. Каждый, кто сделает взнос, после того как колхоз рассчитается с нами, получит свои деньги вдвойне. Больше пятидесяти копеек не сдавать, однако.
   – Те, кто не сдаст, также будут отмечены в приказе, – мрачно пошутил Поручик.
   Говоря «без курева нас оставляешь» или «колись, куда деньги пойдут», бойцы помаленьку начали бросать деньги в строительную каску. Может, кто и не дал ничего, но с другой стороны, никто не сказал: «Запиши, я дал двадцать копеек». Поручик пересчитал деньги и сказал:
   – Даже неудобно как-то.
   – Ты бы на их месте поступил иначе? – резонно заметил Валера. – Ну, вот и они тоже – нормальные хлопцы и ничем не хуже тебя.

   После работы первым делом друзья пошли по дворам – на поиски петуха. Довольно скоро выяснилось, что петух играет первую скрипку в любом курином оркестре, и никто его продавать не собирается. С другой стороны, многие предлагали купить курицу. В конце концов, парни решили, что лучше вернуть хоть что-то, и купили белую важную птицу.

   А вечером, как стемнело, друзья пошли на «дело». Поручик стоял на шухере. Валера с Толиком перемахнули через невысокий забор. Один из них достал из мешка курицу и привязал её верёвкой за ногу к какому-то колышку. Второй тем временем надел ей на шею картонку на шнурке. Там химическим карандашом большими печатными буквами было написано: «Курочка-ряба. Должок от бестолковых студентов».
   – Всё! Готово! – сказал Толян и хотел было перелезть через забор, но сзади раздались шаги. Парни обернулись. Перед ними стоял дед с двустволкой. Видать, муж старушки.
   – Куды натапырылiся? – строго спросил он и направил ружьё в их сторону.
   – Так мы… эта – долг хотели вернуть… – сказал Бродяга.
   – Падзiвiся, якiя злодзеi совеcлiвыя – далгi аддаюць, – сказал дед, разглядывая курицу. – А дзе трэцi хлопец?
   Поручик, почуяв неладное, из солидарности не стал убегать и перелез во двор. Дед посмотрел на курицу, на хлопцев и, покачав головой, сказал:
   – Вот дурні! Ну, iдзiце ў хату…
   Толян неожиданно начал упираться, но получив от друзей пару незаметных, но чувствительных ударов в спину, быстро понял свою ошибку и решительно пошёл вперёд. Никитична (так звали старуху), узнав о цели дружеского визита, растрогалась и, несмотря на поздний час, стала накрывать на стол. Когда же узнала, что дед с ружьём караулил хлопцев, в гневе набросилась на старика:
   – Что ж ты робішь партызан хрэнаў! Да сівых яец дажыў, а ўсё ў вайну гуляеш!
   Дед дипломатично проигнорировал провокацию и молча уселся за стол. Никитична, не увидев сопротивления, быстро успокоилась и вернулась на кухню. Когда все уселись и на столе появились сальце, жареное с луком, свежие помидоры, малосольные огурчики да селёдочка, дед строго посмотрел на бабку. Со словами «Сама знаю!» она вышла в сени и вернулась с большой нестандартной бутылкой из толстого зелёного стекла. В бутылке, как и следовало ожидать, был самогон.
   Дед разлил и торжественно сказал:
   – Ну, што, хлопцы, памянем пеўня… А кто старое помяне – тому вока вон!
   Друзья облегчённо засмеялись.
   Но Бродяга серьёзно добавил:
   – А кто забудет – тому оба.

Куколка

   Виталик часто менял подружек. И вовсе не потому, что ему было плохо с предыдущей, а также не потому, что искал принцессу. Это был стиль поведения, который он считал крутым и, следовательно, единственно правильным. Девушек он сравнивал с волшебными цветами, украшающими серую, пыльную жизнь. И охотился за ними соответственно, словно сумасшедший профессор-ботаник за редкими растениями, тратя на них всё свободное время и небольшой студенческий бюджет. Иногда он встречался с какой-нибудь девушкой из пединститута, просто чтобы потом можно было небрежно сказать: «Была у меня как-то одна… из пединститута…» Друзья говорили: «Чего ты мотаешься в такую даль – у нас же своих нимф достаточно, так сказать, на диком Юго-Западе (окраина Минска в 80-е). Виталик не спорил, а скромно говорил: «Пусть будет… для гербария…» Его так и прозвали – Гербарий.
   Бродяга сидел в «Реанимации», пил ледяное пиво с солёной рыбкой и наслаждался текущим моментом. Вдруг, откуда ни возьмись, нарисовался Гербарий. Подсел и ненавязчиво стал жаловаться на жизнь. Оказалось, что у Геры есть серьёзная проблема. Звать её – Лаура. Она если не самая красивая девушка института, то факультета – точно. Куколка – каких мало, редкий экземпляр. Первокурсница, однако. Гербарий уже выложил кучу денег на кино и рестораны, но на интимную близость девушка упорно не шла.
   – Ты понимаешь, и оставить жаль… Столько времени и бабла угрохал. А перспективы, вижу, никакой…
   – Напугай её, – посоветовал Валера. – Скажи, например, что бросишь…
   Гербарий поморщился, как от зубной боли:
   – Да пугал, ещё как… Не боится. Знает стерва, что на минуту одна не останется. Я даже про атомную войну рассказывал, ну там, парниковый эффект, ядерная зима… Дескать, не до красавиц будет, так и умрёт девственницей. Или попадётся муж – гуляка, а ей останется только горько сожалеть, что берегла себя неизвестно для кого… Уж чего только ни говорил…
   Валерка удивлённо посмотрел на друга.
   – Ужас! Эдгар По в гробу ворочается, бедолага. Уснуть не может, страдая от зависти к твоей буйной фантазии! И давно ты её обхаживаешь?
   – Да месяца три, не меньше, – вздохнул Гера.
   – Терпеливый какой, ты, наверное, рыбак? – продолжал подкалывать Бродяга.
   Гербарий ничего не ответил. А через минуту неожиданно спросил:
   – Послушай, она тебе нравится?
   – Как она может не нравиться? – искренне удивился Бродяга.
   – Две бутылки водки, и я навсегда ухожу в долину воспоминаний и разрушенных иллюзий, – сказал Гера. – Ну, хорошо – одну, – тут же поправился он. – В качестве символической компенсации за моральный ущерб. Только как другу.
   Бродягатутже проставил бутылку «Столичной», и вопрос был закрыт. Водку распили в рабочем порядке, в тёплой, дружественной обстановке. Лаура, подобно переходящему красному знамени, не зная того и не ведая, досталась другому ценителю женской красоты. Гербарий мужественно поднял тост за удачу в этом безнадёжном деле и даже пожелал удачной охоты.
   На следующий вечер, ровно в восемь часов, Бродяга появился у Лауры. Они были знакомы, но не близко. То есть Валера знал о существовании этой куколки. А она, естественно, слышала о Бродяге и его невероятных приключениях. Но не более того.
   – Виталик сегодня не сможет придти… Отработки накопились… Так он просил, чтоб я тебя в кино выгулял. Если хочешь, конечно, – сказал Валера нейтральным, практически равнодушным голосом.
   – Мы вообще-то в кафе собирались, – разочарованно протянула Лорка.
   Валера развёл руками, как бы говоря: все претензии к Виталию, не хочешь – как хочешь… И даже сделал шаг назад, всем своим видом показывая, что совершенно не заинтересован в этом детском культпоходе. И вообще будет рад, если вечер окажется свободным. Это был довольно рискованный ход. Однако важно сразу дать понять юной королеве красоты, что она не делает никакого одолжения, соглашаясь на совместный просмотр кинофильма. Наоборот, это Валера исключительно по просьбе близкого друга тратит на неё своё драгоценное время. А вообще-то дел у него – не меряно…
   – Хорошо, – наконец сказала Лора, и минут через десять они вышли на улицу.
   Стоял поздний апрель, природа радостно болела весной. Деревья не спеша одевались нежно-зелёной листвой, а женщины и девушки потихоньку раздевались, лаская мужские взоры и дразня воображение. Валера совершенно не беспокоился о том, чтобы заполнить возникающие порой паузы в разговоре. В голове он нарисовал образ гордого таинственного незнакомца и старался ему соответствовать. Беседа протекала без плана, практически бесконтрольно. До фильма – почти час. И после фильма… Короче, время есть. На вопросы Валера отвечал просто, с лёгким юмором, не оригинальничал. Ему не хотелось, чтобы у Лорки сложилось впечатление, что он изо всех сил старается понравиться. Сам спрашивал изредка, причём ничего о том, откуда она, ничего про семью. Его интересовали какие-то странные, казалось бы, посторонние вещи, которые обычно не спрашивают при первом знакомстве. Например, верит ли она в любовь с первого взгляда. Лора ответила: нет. Валера ничего не сказал, только кивнул неопределённо. И она так и не разобрала, одобряет он её ответ или нет.
   – А ты? – спросила она.
   Бродяга улыбнулся и сказал:
   – Иногда…
   «Чёрт возьми! – подумала Лорка. – Вроде и ответил, а понять ничего нельзя».
   Валера спрашивал, занималась ли она спортом, любит ли музыку, любит ли она читать и что именно. А потом спросил, что бы Лора взяла на необитаемый остров. Тут девушка и вовсе растерялась. В голове вихрем пронеслись кроссовки, одежда, косметика и учебник по органической химии.
   – А климат какой там? – озабоченно спросила она.
   – Субтропический… тёплый климат… – Бродяга улыбнулся. «Может, книжку взять какую? – подумала Лорка. – Нет, не то, – тут же сообразила она. – Там могут быть звери или вдруг высадятся нехорошие люди».
   – Оружие, – наконец сказала девушка. – С оружием я смогу добыть пищу и защитить себя.
   Он засмеялся и сказал, что она настоящая амазонка. У Лорки создавалась стойкое впечатление, что она на экзамене у строгого преподавателя. Её это неприятно напрягало, и она спросила:
   – А чтобы взял ты?
   – Я бы взял тебя, – сказал Бродяга. – Ведь у тебя есть оружие.
   Девушка облегчённо засмеялась. Всё-таки это был не экзамен. Валера ответил настолько просто и естественно, к тому же не верилось в то, что к такому разговору можно было заранее приготовиться. Как он мог знать, что она выберет. Значит, вопрос не был домашней заготовкой. Лора вдруг поймала себя на мысли, что ей интересно с этим парнем. И даже стало немного жаль, что нужно идти в кино, она предпочла бы просто пообщаться.
   Фильм назывался «Невезучие». Отличное кино, и вообще Лорка любила комедии. Но сегодня девушка с нетерпением ожидала окончания фильма. Валера был полностью погружён в действие и, казалось, не замечал её состояния. Лора была неприятно удивлена. Она привыкла к тому, что представители мужского пола смотрели на неё без отрыва и ловили каждое слово. Чтобы как-то скорректировать ситуацию и привлечь внимание Валеры, Лаура как бы невзначай положила свою ладонь на его руку. Он повернул голову и внимательно посмотрел на неё. Потом медленно приблизил лицо к её лицу и, почти касаясь губами уха, спросил:
   – Хочешь, уйдём отсюда?
   Лора кивнула. Уже стемнело, ребята не торопясь прогуливались по проспекту Машерова. Трёхметровый забор из колючей проволоки под током высокого напряжения, который Лорка так остро чувствовала в начале встречи, рухнул, не оставив даже обломков. Теперь ребята просто болтали, словно старые добрые знакомые. А потом сели на троллейбус. Было полно свободных мест, но они прошли в конец салона, чтобы можно было спокойно поговорить. Троллейбус болтало, время от времени они касались друг друга, и Лорка неожиданно заметила, что ей это нравится. Доехали быстро. Валера проводил её до самой комнаты и вдруг сказал:
   – Должен тебе сообщить… Ну, в общем, Виталик больше не придёт.
   В глубине души Лора обрадовалась. Однако новость, следует признать, сильно удивила её.
   – Почему? – спросила Лора.
   – Честно сказать, утратил последнюю надежду на взаимность… А я решил попытать счастья…
   – Что же ты сразу… не сообщил? – поинтересовалась Лаура.
   – Хотел присмотреться поближе, – сказал Валера. – Красивая упаковка – это только красивая упаковка…
   Лаура сильно разозлилась – о ней говорили как о вещи, пускай и дорогой. Первым её желанием было развернуться и убежать. Но что-то удерживало её от этого импульсивного поступка. И она поняла, что именно: она хотела знать, прошла ли экзамен и есть ли в ней что-то, достойное внимания кроме внешности. И Лора, пересилив боль ущемлённого эго, постаралась как можно спокойней и равнодушней спросить:
   – Ну и как, присмотрелся?
   Валера засмеялся и сказал:
   – Я знаю, о чём ты думаешь… Ты хочешь знать, прошла ли тест…
   Огромным усилием воли Лора заставила себя улыбнуться и остаться на месте.
   – Не беспокойся, ты замечательная девушка, – сказал Бродяга просто и естественно.
   Лора вздохнула с облегчением. Валера больше не казался ей строгим экзаменатором, но добрым наставником, который может поставить пятёрку не за глубокие знания, а просто за старание.
   – И что теперь? – спросила Лора. Она была счастлива как никогда.
   – Теперь твой ход, – сказал Бродяга. – Я ведь тоже был на экзамене. Если прошел – сообщи. Я живу на пятом этаже, в пятьсот тридцать второй… – он уже собирался уйти, как Лора окликнула его:
   – Валера! – Он вернулся и подошёл к ней близко, близко. – Валера, – тихо повторила Лора, – ты тоже успешно прошёл экзамен.
   Потом быстро поцеловала его и тут же вбежала в свою комнату. Она видела в кино, что так поступают добрые, порядочные девушки. Таким образом, думала Лаура, они показывают, что парень им нравится и, так сказать, выдают небольшой аванс. Валера вырос на тех же самых фильмах, поэтому немного постоял под дверью. Улыбнулся чему-то и тихо постучал. Дверь тут же отворилась. Значит, он не ошибся, и Лорка стояла возле двери под впечатлением сегодняшнего вечера.
   – Я забыл сказать тебе «спокойной ночи», – сказал Бродяга.
   Потом неожиданно привлёк Лорку к себе и поцеловал по-настоящему. До сих пор всё было как в кино. И по сценарию Валера должен был спокойно уйти, а не возвращаться, да ещё так целовать… Лаура была в замешательстве. На всякий случай, она решила надуться. Но не сильно, так как была не совсем уверена, что это правильное решение.
   – Тебе неприятно? – с деланным беспокойством спросил Бродяга.
   Она не выдержала и рассмеялась.
   – Пошли в читалке посидим. Там уже никого нет, – предложил Валера.
   Лора вздохнула и, проклиная свои комплексы и строгое воспитание, отрицательно покачала головой. «Сейчас скажет, что я буду жалеть всю оставшуюся жизнь о том, что сегодня не пошла с ним читалку», – подумала Лорка и снова вздохнула. Но Валера, поблагодарив за чудесный вечер, нежно поцеловал её где-то возле уха и не спеша пошёл по коридору. Больше всего на свете Лорке хотелось побежать за ним и сказать: «Ну, предложи ещё раз – я соглашусь…» Но она знала, что никогда не побежит и тем более не скажет… Как глупо. Девушка постояла немного в лёгкой задумчивости и вернулась в комнату. Посидела на кровати, потом, повинуясь какому-то неясному чувству, неожиданно для себя решила сходить и посмотреть на эту читалку. К её удивлению, там горел свет. Лорке стало любопытно, и она заглянула внутрь:
   – Валера! Что ты здесь делаешь? – удивлённо воскликнула она.
   – Чудесная ночь… Безумно жаль проспать её…
   – Но ведь завтра на занятия… – осторожно возразила Лора.
   Валера пожал плечами:
   – Помнишь мультик «Паровозик из Ромашкова»: «…если мы не увидим рассвет, то опоздаем на всю жизнь!..» Но ведь так же не хочется пропустить и эту чудесную ночь…
   Действительно, из окна веяло свежестью, ярко светили звёзды, и, странное дело, спать совершенно не хотелось. Тут она заметила открытую общую тетрадь, взяла её и, видя, что Валера не против, начала читать:
И лучший стих я ночью сотворю…

Я расскажу, за что люблю я ночь:
За тишь её, что дарит нас покоем,
Заботы, дрязги – все уходят прочь.
Вдруг понимаешь, как наш мир устроен…

Ты вдруг увидишь города красу,
Что в суете дневной не мог отметить.
При свете мы словно в густом лесу,
А ночью удивляемся, как дети…

Нас ошарашит взгляд иной на мир.
Всё вроде так, но не совсем, однако.
И чувства празднуют блаженства чудо-пир,
Хоть нету блеска и дневного лака…

И в этой дивной магии ночи
Вдруг пробудится то, что спало годы.
То детства эхо, юности лучи
Тебя согреют в холод непогоды…

И улыбнёшься ты, не зная сам,
Чему, зачем – для счастья нет причины.
А просто ночь снимает с души хлам,
И потому уходит прочь кручина…

Вот почему я ночь боготворю,
В ней обретя надежду и опору.
И лучший стих я ночью сотворю,
И как пушинку сворочу я гору…

   Бродяга заметил, что стих произвёл на Лауру большое впечатление. Она была задумчива и молча смотрела куда-то вдаль. Однако он не знал, понравился ли стих или сам факт (дескать, Валера пишет стихи) удивил подружку. Стараясь не спугнуть бдительную девушку, Бродяга выключил свет и ненавязчиво перешёл к поцелуйной части программы. Дальше дело не продвинулось. Но Валера не строил иллюзий, и хотя по природе своей был нетерпелив, не стал форсировать события. Так в лобзаньях и объятьях прошло две недели. Валера чувствовал, что начинает нервничать, а самое нехорошее, он неожиданно обнаружил у себя симптомы лёгкой влюблённости. Такие, как беспричинная радость, рассеянность и, самое главное, постоянно растущая потребность видеть Лорку каждый день. Проницательный Поручик сразу заметил перемену в друге и подколол:
   – От своих не денешься – влюбишься и женишься!
   Валера ничего не ответил, но лицо озарилось улыбкой влюблённого идиота. «Да, правду говорят, – сказал Поручик, – любовь и кашель не скроешь». – Он достал сигарету и угостил друга.
   – Профессиональный риск… – развил тему Поручик. – Ты, как специалист, должен знать об этом. Когда охотишься на тигра, он, возможно, охотится на тебя. Когда хочешь влюбить в себя, можешь ненароком и сам… того…
   Валера пожал плечами и сказал:
   – А я не боюсь влюбиться…
   – Меня всегда поражало, с какой легкостью, я бы сказал, безответственностью ты сближаешься с женщинами, – заметил Поручик. – Ты не боишься, скажем, что она может забеременеть. Или просто захочет женить на себе.
   Валера засмеялся:
   – Всё очень просто, дружище… Я сплю только с такими, с какими если и случится залёт, то не страшно будет и расписаться.
   Поручик надолго замолчал, – А я, если б нашёл такую – тут же бы женился. Но не попадаются…
   – Может, у меня требования ниже, – предположил Валерка. – Баба должна быть добрая и весёлая. Для меня этого достаточно.
   Поручик улыбнулся и ничего не ответил.
   Гербарий был хорошо пьян. Увидев Валеру, он подошёл нетвёрдым шагом и спросил:
   – Ну что, распечатал Куколку?
   – Не-а… – спокойно ответил Бродяга.
   – Что же ты её не бросишь? – недоверчиво спросил Гербарий.
   – Может, я влюбился, а тебе какое дело?
   – Не может быть, – не поверил Гера. – Знаешь, Бродяга, передумал я…
   – Могу только посочувствовать. Но… твой поезд ушёл, гремя пустыми вагонами, и скрылся в густом тумане…
   Гербарий схватил Валерку за отвороты пиджака. Тот легко высвободился и сказал:
   – Хочешь знать, в чём твоя проблема? – спросил Бродяга, не обращая внимания на претензии друга. Гера, насупившись, кивнул. – Понтов много. Много шуму в пустой таре. Ты сам себя не уважаешь. И хочешь доказать себе и людям, что достоин уважения. Подумай об этом надосуге, – сказал Валераи, стрельнув у Гербария сигарету, удалился.
   …Перед выходными Лаура как бы между делом рассказала, что подружки ездили в Москву.
   – Поезд идёт всю ночь. Вполне можно выспаться. День погулять по столице. И снова ночь на колёсах. Давай съездим? – предложила она. Лёгкий на подъём, Бродяга тут же согласился.

   Оба были первый раз в Москве, к тому же Минск был самым большим городом, который они видели до сих пор. Всё им было интересно и замечательно. Всё удивляло и приводило в восторг. Сначала они шли по маршруту, который им составили друзья-первопроходцы, а потом бесцельно бродили и просто общались. День получился насыщенным и пролетел незаметно. До поезда оставалось часа полтора, но ребята устали и решили провести время просто на вокзале. Они сидели в зале ожидания и болтали.
   – А знаешь, я про тебя справки навела, – сказала Лаура и лукаво посмотрела на Бродягу.
   – Интере-е-сно… и что говорит сарафанное радио? – спросил он.
   – Странное дело. Все говорят, что, – Лаура стала загибать пальцы, – ты классный парень, что с тобой весело, что с тобой интересно… Что с тобой не пропадёшь, но дерьма наешься…
   Валера засмеялся и согласно кивнул. Лаура замолчала, видно было, что она колеблется, и продолжила:
   – …что с тобой хорошо… – Она испытующе посмотрела на Валеру, но тот сидел с заинтересованным лицом, но не более того.
   – К чему это я рассказываю? А к тому, что никто конкретно не объяснил, почему они так считают. Что делает тебя… скажем так, интересным. Я просила если не рассказать, хотя бы намекнуть… Все жмут плечами, улыбаются и говорят: потерпи, скоро сама увидишь… Что они все имеют в виду?
   – Что они имеют в виду? – переспросил Валера и на мгновенье задумался.
   Если бы Лаура знала Валерку получше, то по лукавым искрам в глазах могла заподозрить, что он что-то замышляет. Но она знала его только пару недель. А этого, естественно, недостаточно. Наконец он сказал:
   – Не заморачивайся… Тем более, как сказал поэт, «вначале мы любим за что-то, потом – несмотря ни на что».
   Глянул на часы – время есть.
   – Пошли лучше в ресторан сходим.
   – Ты же говорил, денег в обрез: только на билет… – удивилась Лора.
   – Ничего, не беспокойся…
   Ребята не спеша поужинали, и Лаура напомнила Валерке, что билеты ещё не куплены.
   – Обойдёмся без билетов, – невозмутимо ответил тот.
   Подружка подумала, что Валера просто хочет её подразнить.
   Однако вскоре объявили посадку, и она начала беспокойно дёргать его за рукав, приговаривая: «Опоздаем, билетов уже точно не будет». Наконец, Бродяга выдал:
   – Дело в том, что денежки мы проели, так что давай думать, как будем добираться до Минска.
   У Лоры внутри всё сжалось от ужаса. Она вдруг почувствовала, что ей трудно дышать. Наконец, подружка собралась с духом и со слабой надеждой в голосе спросила:
   – Ты шутишь?
   Но Валерка с серьёзным видом достал кошелёк, демонстративно, как профессиональный фокусник, открыт его и перевернул. Оттуда грустным осенним листом вылетел пробитый талончик и, медленно кружа, опустился на перрон. Потом, подхваченный лёгким порывом ветра, взлетел и скрылся из виду. Лора, как заворожённая, наблюдала за полётом бумажки. Потом повернулась к Валере и растерянно спросила:
   – Зачем ты это сделал?
   В её красивой головке не укладывалось, как можно было осознанно и абсолютно добровольно сделать такую глупость? В незнакомом городе, без копейки денег? А впереди – ночь. Не говоря уже о том, что завтра с утра – на занятия.
   – Ну как зачем? – удивился Валера. – Ты хотела есть? И я был голоден, как волк. Чего ты так напряглась? Мы же не в тылу врага. Представь, что я… просто по рассеянности и нечаянно обронил кошелёк. Ну что? Конец света? Нет, конечно…
   Лора немного успокоилась. Действительно, теряют же люди кошельки. Лично она, конечно, никогда не теряла, но другие… Об этом она слыхала.
   – Но что же мы будем делать? – взволновано спросила Лорка. – Поедем зайцами?
   – Зайцами точно спалимся. Нужно идти ва-банк. Как говорится, в бой – с отрытым забралом. Подойди к проводнице и попроси взять нас до Минска.
   Большие ясно-голубые глаза Лауры потемнели от гнева. Она никогда ничего просить не будет! Ни у кого!
   – Ну, конечно… – с лёгким сарказмом в голосе сказал Валера. – Но если я попрошу, ты, надеюсь, не откажешься от небольшого вояжа?
   Лаура поняла свою ошибку. И рассердилась – на Валеру за его нелепые выходки, на себя – за то, что боится подойти и попросить о помощи. И к тому же врёт сама себе, дескать, просить гордость не позволяет. Лорка решительным шагом направилась к проводнице. Валера не спеша следовал за ней. Чем ближе девушка подходила к угрюмой женщине, тем меньше верила в успех. Лора, незаметно для себя, замедлила шаг настолько, что её легко обогнала бы черепаха преклонного возраста с перебитыми в молодости конечностями. Наконец она достигла цели, набрала воздуха и сказала:
   – Здравствуйте! Извините, пожалуйста! Понимаете, мы тут… кошелёк потеряли. Мы тут… мы студенты из Минска, и нам завтра на занятия… Разрешите, пожалуйста, проехать без билета…
   Проводница окинула парочку опытным, пронзительным взглядом, который вырабатывается годами непростой и зачастую неприятной работы. Видно, что женщина эта способна остановить на скаку не только коня, но и целый эскадрон. Лаура, вжав голову в плечи, ждала приговора и старалась не встретиться взглядом с этой нетипичной представительницей слабого пола.
   «Не жулики – это ясно, – думала тем временем проводинца. – Но с какой стати я должна заниматься благотворительностью? Мне, между прочим, в своё время никто не помогал. Всё сама, блин, сама. Вот и сейчас сутками не слезаю с этого грёбаного поезда, чтобы заработать несчастные гроши. И если есть пара мест, то я, рискуя здоровьем, лучше продам их, а не подарю!» Она не удостоила девушку ответом и отвернула гранитное лицо в сторону, однозначно давая понять, что разговор не представляет для неё ни малейшего интереса. Лора с глазами, полными слёз, повернулась к Валере. На её удивление, он был совершенно спокоен и даже улыбался краешком губ. Через мгновенье выражение его лица резко изменилось. Перед ней стоял взволнованный молодой человек. В глазах читались неподдельное страдание и тревога. Он сделал шаг вперёд и воскликнул:
   – Возьмите нас, пожалуйста. Родители Лауры, – он показал глазами на девушку, – хотят насильно выдать её замуж за богатого человека… А он старше её на восемнадцать лет. Мы любим друг друга. Лаура беременна… так они давят на неё, чтоб сделала аборт. Они догадаются, где мы, и скоро будут здесь.
   Лора стояла с открытым ртом. Она не верила своим ушам. Её насильно выдают замуж?.. Она беременная? Ах, да! Ещё заставляют срочно делать аборт… Какой ужас!..
   Проводница мгновенно сменила гнев на милость и по-матерински запричитала. Словарный запас у неё был не богат и очень специфичен. К тому же слов она особо не выбирала. Нежная и впечатлительная психика Лауры подверглась очередному испытанию:
   – Что ж они, бляди, творят?! Люди добрые! Это ж надо – родному дитяти капканы ставят!
   Лаура была в глубоком шоке. И хотя видела проводницу первый и последний раз, ей вдруг стало бесконечно стыдно и за себя, и тем более за таких жестоких и меркантильных родителей. Она потянула Валеру за рукав. Но тут проводница закричала на весь перрон:
   – Да куда же ты! Что я зверь, что ли? Давай! Заходи быстрей!
   Валера затолкал упирающуюся Лорку в вагон. Проводница по-приятельски сказала: «Зови меня Петровной!» и провела в своё купе. «Посидите маленько. Чайку попейте. Атам я вас пристрою», – гостеприимно сказала женщина. Поезд тронулся, за окном вагона замелькали фонари, и Лаура успокоилась настолько, насколько это было возможно с её тепличным воспитанием и наивным мировосприятием, основанном на советском кинематографе. Но тут возникло непредвиденное обстоятельство в виде строгого контролёра. Это был сюрприз не только для ребят, но и, как оказалось, для опытной Петровны. Седой серьёзный мужчина мгновенно понял: ребята едут без билетов. И он вопросительно посмотрел на проводницу. Надо отдать ей должное, она не стала суетиться, а сразу сказала твёрдым голосом:
   – Наказывай меня, как хочешь, а только галчат этих ссадить не дам.
   И вышла. Контролёр – стреляный воробей, догадался, что здесь что-то личное, а не банальная тяга к накоплению денежных знаков. Он присел и спросил усталым голосом: «Ну, галчата, в чём дело?» И Валера, как по писаному, повторил трогательную историю о несчастной любви. К концу рассказа Лаура уже почти верила, что она беременна и бежит из дому без родительского благословения, спасая несчастную любовь и будущего ребёнка. Вернулась Петровна, и, как богиня справедливости, стала в дверях, дерзко буравя взглядом контролёра. Видно было, что уступать она не собирается.
   – Ну, что ты смотришь на меня, как Ленин на буржуазию! – воскликнул он. – Я человек и, между прочим, когда-то тоже… любил… – Он помолчал: – Во втором вагоне есть купе свободное. Пусть едут как люди… как молодожёны. Переведи их, если будут вопросы – вали всё на меня. Ну что… галчата – на свадьбу позовёте?
   Валера радостно воскликнул: «Конечно!» И даже Лаура часто закивала головой.

   …Купе было шикарное и, главное, пустое. На столе стоял чай и рядом – небольшая шоколадка. «Петровна, добрая душа», – догадалась Лаура, напрочь забыв ледяное отношение проводницы в начале их знакомства. Вдруг девушка заметила, что заботливая женщина выдала только одну постель. Валера сразу обнаружил этот факт и испытующе смотрел на подружку. Лаура сморщила носик и улыбнулась. После такого убедительного рассказа идти и просить вторую постель было, мягко говоря, неудобно. К тому же в мозгу у Лауры в результате суровых испытаний последнего дня произошло что-то вроде короткого замыкания. События сегодняшнего вечера вдруг осветили мир с новой, совершенно неожиданной стороны. Она вдруг увидела, что можно жить, не отмеривая каждый шаг, и жизнь от этого только выигрывает. Лаура вдруг поняла, что если бы тут было две постели – это ничего бы не изменило. «Мне больше не нужна отдельная кровать», – решительно подумала она, в глубине души удивляясь собственной смелости.
   – Не смотри! – весело воскликнула Лорка скорее для приличия и начала раздеваться. Бродяга послушно отвернулся, однако нагло разглядывал её в зеркальной входной двери. Девушка заметила это, показала язык и скользнула под одеяло. Валера не заставил себя ждать… Лаура дотянулась, щёлкнула выключателем, и купе погрузилось в лёгкий полумрак. Месяц щедро лил свой романтичный свет, успокаивающе стучали колёса… Лора закрыла глаза, неизвестные ей прежде ощущения заполнили всё её существо, и она потеряла ощущение времени…
   …Ночь подходила к концу. Лаура лежала, вспоминала прошедшие сутки: «Действительно, как можно рассказать такое, да ещё двух словах», – подумалось ей. Только сейчас Лорка поняла, что Жанет имела в виду, когда сказала: «Валера с блеском выходит из критических ситуаций, которые никогда бы не возникли, если бы он лично об этом не побеспокоился». А тот безмятежно спал глубоким и спокойным сном человека, который искренне верит, что ничего плохого с ним случиться не может. Просто по определению. Скорый поезд мчался, возвращая влюблённых и счастливых ребят в Минск. Город, который запомнится им на всю жизнь. Не потому что он самый красивый или самый лучший, но потому, что юность, шальная и беспечная, прошла в нём.

Селянка

   (Мы всегда стремимся к запретному и желаем недозволенного).
Овидий. «Любовные элегии»
   Занятия по терапии проходили в новенькой, девятой по счёту больнице Минска, за которой сразу закрепилось простое народное имя «девятка». Местные власти ужасно гордились ею и регулярно водили туда иностранные делегации. При этом считали своим священным долгом заметить: «Между прочим, это у нас всё бесплатно!» Пока один из гостей заморских не сказал слегка поморщившись: «Ну… у нас такие больницы тоже бесплатные». Однако на студентов, до сих пор видавших только старые, по сто раз отремонтированные больницы, она произвела впечатление не меньшее, чем стеклянные бусы на австралийских папуасов. Шёл обход, Боровая Нина Борисовна – преподавательница терапии, представляла новых больных, а Бродяга стоял и думал о том, что сегодня у него свободный вечер, денег нет и до зарплаты восемь дней. Стипендии он не получал. «Ладно, что-нибудь придумаем», – решил Валера. Ничем не обоснованный оптимизм сильно облегчал жизнь и, самое главное, каким-то чудесным образом менял действительность. Погружённый в сугубо личные проблемы, парень не замечал ни просторных палат, ни картин никому не известных художников на стенах светлых коридоров. Просто скучал и ждал вечера…
   – Послушайте! Нет, вы только послушайте, какие бесподобные хрипы, какая замечательная крепитация! Типичное двустороннее воспаление лёгких, точно как в учебнике, – восхищённо воскликнула Нина Борисовна. (Крепитация (crepitation) – звук, напоминающий треск, хорошо прослушиваемый в легких с помощью стетоскопа. Этот звук возникает либо в дыхательных путях и альвеолах во время их раскрытия при вдохе, либо в результате прохождения воздушных пузырьков через жидкость. В здоровых легких такие звуки обычно не прослушиваются.) Отличный врач и наставник, Боровая добросовестно и щедро передавала свои обширные знания и богатый клинический опыт студентам. У неё был единственный, однако существенный недостаток: когда Бог делил чувство юмора, в очереди она стояла последней, поэтому шуток не понимала вообще. Они её пугали и повергали в уныние. Положение усугублялось повышенным чувством ответственности за всё, что происходит в зоне её жизнедеятельности. Валера таких людей не любил и не жаловал. Но преподавательница была добрым и порядочным человеком. И он, скрипнув зубом, простил ей врождённый дефект, как прощают заике или горбатому то, что от них совершенно не зависит. В конце концов, она же не виновата, что такая уродилась. «И главное, помогает больным людям, – решил Валерка. – А я уж как-нибудь потерплю… Скукотища-то…»
   – Ну, а что мы видим на кардиограмме? Слуцкий! Я к вам обращаюсь! Вы что, не слышите?! – нетерпеливо воскликнула Боровая.
   На самом деле Валерка всё слышал, да только кардиограмма для него, как древневавилонская клинопись, – тайна за семью печатями. А Боровая, знай себе, наседает: «Что мы видим на кардиограмме, да, что мы наблюдаем?» Взял Валерка эту шифрограмму, сделал вид, что усиленно думает, и вдруг заметил: она вложена в историю болезни как раз там, где анамнез (история болезни) написан. Он быстренько пробежался по диагнозу и списку болезней. Закрыл папку, поднял глаза к потолку, как бы размышляя, и говорит:
   – Та-а-к… частичная блокада пучка Гиса, ишемия и гипертрофия левого желудочка.
   Однако Валерка знал, что такая «осведомлённость» его не спасёт. Всё равно Боровая попросит показать, какой конкретно зубец на этой шифрограмме за какие изменения в сердце конкретно отвечает. Поэтому решил отшутиться и добавил:
   – А ещё chronic gastritis (хронический гастрит), etinflammatio appendices ovarii (воспаление придатков яичников).
   Это он, кстати, не придумал, а действительно прочёл в анамнезе. Боровая также знала, что больная действительно страдает этими заболеваниями, ведь она лично заполняла историю болезни. Разумеется, преподавательница не догадалась, что Слуцкий успел прочесть её труды. Она наивно думала, что Валера действительно поставил диагнозы, абсолютно не связанные с сердечной деятельностью по ЭКГ. Она впала в лёгкую прострацию, плавно переходящую в глубокий шок.
   – Как вы это определили? – спросила она с тихим благоговейным ужасом в широко раскрытых глазах.
   – Пульсовая диагностика, не слышали про такую? – охотно просветил Валера. – Древняя китайская медицина позволяет определить беременность даже через несколько часов после зачатия. Не говоря о таких пустяках, как хронический гастрит. По пульсу, ну, и по ЭКГ, разумеется, тоже, – добавил он. Одногруппники деликатно отвернулись, чтобы не смеяться во весь голос. Боровая недоверчиво посмотрела на студента и жалобно сказала:
   – Признайтесь, Слуцкий, вы меня разыгрываете?
   – Честно сказать, я пульсовой диагностикой действительно не владею, – сжалился Валерка, – просто читаю быстро. Но метод реально существует.
   Боровая разочаровано вздохнула, однако цель была достигнута – про ЭКГ забыли напрочь, учебный процесс дал сбой и безнадёжно заглох, как старенький трактор на крутом подъёме. Официальная дистанция «студент-преподаватель» разорвана, и пошёл-поехал обыкновенный, ни к чему не обязывающий трёп о таинствах китайской альтернативной медицины. Группа сразу разделилась на два примерно равных лагеря. Первый утверждал, что всё это выдумки и шарлатанство, а другой настаивал: древняя наука и высокое искусство. Вдруг Боровая спохватилась и сказала: «Заболтались мы! Пойдёмте-ка лучше послушаем расщепление первого сердечного тона, у меня есть одна «тематическая» больная – клиническая картина, пальчики оближешь, точно как в учебнике».
   Студенты с явным неудовольствием оставили столь актуальную тему и унылой вереницей поплелись за преподавательницей в соседнюю палату На кровати у окна сидела крепкая баба средних лет, по всем признакам, жительница села, и откровенно скучала. Она лузгала семечки, уставившись на дверь ничего не выражающим немигающим взглядом. Завидев студентов, сразу догадалась о цели их визита и привычным движением распахнула больничный халат, обнажив вызывающе большую белую грудь с нежными бледно-розовыми сосками. Студентки стыдливо опустили глаза и отвернулись, очевидно, не выдержав жестокой конкуренции. Студенты глухо откашлялись, сразу позабыв, зачем пришли. Боровая открыла рот и замерла. Было явно видно, что доктор хочет выразить возмущение и бурное негодование. Однако пуритански воспитанная Нина Борисовна просто не нашлась, что сказать и впала в эмоциональный ступор. (Эмоциональный ступор обычно возникает у солдат в бою, участников и свидетелей катастроф.) Пациентка сидела с гордо выпрямленной спиной, орлиным взглядом смотрела на присутствующих и откровенно наслаждалась произведённым эффектом. Спас положение, как всегда, Бродяга. Как ни в чём не бывало, подошёл к больной и по-деловому поставил фонендоскоп на область сердца. Потом строго приказал: «Не дышите!» и начал слушать. Время от времени он переставлял звукоулавливающую камеру фонендоскопа и солидно покачивал головой. Пациентка сидела с важным видом и старательно задерживала дыхание. Она вносила посильный вклад в медицинское образование и принимала непосредственное участие в процессе обучения будущих врачей. Наконец, Валерка выпрямился и сказал: «Отлично слышно расщепление первого тона, прям, как в учебнике».
   Но у Нины Борисовны, как уже отмечено выше, чувство юмора отсутствовало совершенно. И как только к ней вернулся дар речи, сказала сердитым голосом: «Во-первых, Слуцкий, вставьте фонендоскоп в уши. А то вы вместо аускультации визуальное обследование произвели. А во-вторых, это больная с вегетососудистой дистонией, и у неё нет и быть не может расщепления первого тона. Наша пациентка находится на следующей кровати… А вы, милая моя, – обратилась Боровая к больной, – не смущайте студентов. Скромнее надо быть». Группа злорадно засмеялась, но Бродягу это совершенно не трогало. Он до сих пор находился под впечатлением визуального осмотра и решал чисто прикладной вопрос: «Почему больная женщина выглядит гораздо лучше и привлекательнее, чем… скажем – здоровая преподавательница?» Призвав на помощь все свои не особо глубокие знания медицины, Валера подключил клиническое мышление, но так и не нашёл достойного ответа. Так – только догадки, предположения и ненаучные гипотезы…
   Боровая тем временем перешла к кровати, на которой лежала бледная пациентка с печальным, измученным лицом и синеватыми губами. Студенты встали в очередь, чтобы лично услышать столь необходимое для полного счастья расщепление злополучного первого сердечного тона. Послушав, они важно кивали головами: «Дескать, всё слышали, так и есть – действительно расщепление». Хотя опытный педагог, безусловно, отметила сильную неуверенность в глазах и почувствовала большое сомнение в том, что студенты вообще отличают первый тон от второго. Она по-матерински озабоченно вздохнула и сказала: «Не расстраивайтесь – навыки приходят с опытом». Честно говоря, мало кто из ребят расстроился по этому поводу. Что касается Валеры, то он, воспользовавшись тем, что все поглощены процессом аускультации столь жизненно обходимого первого тона, потихоньку пробирался к выходу. (Аускультация (лат. auscultare – слушать, выслушивать) – метод исследования функции внутренних органов, основанный на выслушивании звуковых явлений, связанных с их деятельностью.) Когда он проходил мимо селянки, так он мысленно назвал эту деревенскую богиню плодородия, какая-то неизвестная сила потянула его за халат. Две пуговицы тут же отлетели и закатились куда-то под кровать. Валера посмотрел вниз и увидел большую крепкую руку. Женщина даже не изменила позы, просто сжала руку в кулак и смотрела на него снизу вверх невинными глазами. Валера невольно вспомнил классику русской литературы – «есть женщины в русских селеньях» и «не перевелись ещё богатыри на земле русской…» «Семок хочешь?» – по-свойски спросила Селянка так, как будто они были знакомы минимум лет десять. Валера наклонился и подставил две ладони. Женщина не спеша насыпала семечки и тихо говорила: «Звать меня Любовь, или просто Люба. Приходи вечером, часов в десять… не пожалеешь…» «Не такая она уж селянка, как показалось на первый взгляд!» – подумал Бродяга. Кивнул в знак согласия и вышел из комнаты.
   Увидев в коридоре знакомого больного, стрельнул сигарету и пошёл курить в туалет. Через пару минут зашёл Поручик и с порога спросил:
   – Ну, что, примешь приглашение на рандеву?
   Заметив удивлённый взгляд, объяснил:
   – Да я видел, как эта секс-бомба тебя тормознула.
   Валера задумался на мгновенье и уверенно сказал:
   – Приму. Может, и зря, а только если не пойду – всю жизнь жалеть буду.
   – Это точно, – согласился Поручик. – Только я бы не пошёл.
   Друзья покурили и разошлись.
   Ночевать в общагу Валера в тот день не вернулся. На следующий день Поручик с нетерпением ждал друга на лекции. Но на первую пару тот не пришёл. На второй его тоже не было. А появился Бродяга только после обеда, на практических занятиях. Валера зашёл в класс, не обращая внимания на пошлый вопрос старосты: «Почему отсутствовал на лекциях?», прошёл в дальний угол и сел возле Поручика.
   – Ну? – спросил тот одними глазами.
   Валера показал большой палец. Вид у него был такой, будто он только что выиграл в лото миллион. Или, по крайней мере, сто тысяч.
   – Сегодня опять пойду, – прошептал он счастливым голосом.
   Прошло два дня. Поручик и Валера курили в туалете в перерыве между лекциями.
   – Вчера Лаура приходила… – как бы между прочим сказал Поручик. – Спрашивала, где ты, куда пропал?
   – И что ты сказал? – насторожился Валера.
   – Ну что я могу сказать? Сказал, что ночуешь у родственников. Какая-то тётка из провинции приехала, и вы, дескать, празднуете.
   – Молодец! – похвалил Валера.
   – Лорка хотела в киношку с тобой сходить. Так я предложил свою компанию.
   Валера посмотрел на друга кинжальным взглядом и сказал:
   – И что она?
   – А что она? Согласилась… – ответил Поручик.
   У Валеры кончились слова, что было для него совершенно нехарактерно. Наконец, он возмущённо воскликнул:
   – Ну, брат, ты даёшь! На минуту нельзя отойти! Рвут от жилетки рукава! Ну и как ты мне после этого в глаза смотреть будешь?
   – Пошли, уже перерыв закончился, – заметил Поручик.
   – Погоди, погоди! Перерыв закончится, когда я тебе скажу, понял? Говори, что дальше было!? – Валера разошёлся не на шутку.
   – А ничего не было, – невозмутимо сказал Поручик. – Посмотрели «Сеньор Робинзон». Классное кино, кстати. Вернулись в общагу… И всё…
   – Всё? – недоверчиво переспросил Валера.
   Поручик закурил вторую сигарету, внимательно посмотрел на друга и спросил:
   – А чего ты разошёлся? Она что, жена тебе, что ли? Между прочим, мне Лорка всегда нравилась. Но я думал, у тебя с ней серьёзно. Даже думать себе о ней не позволял… а теперь…
   – У меня с ней очень даже серьёзно! – почти закричал Валера. – Ты даже не представляешь, насколько серьёзно! Как ты мог? Ну, как мог?
   – Что ты говоришь? – полным сарказма голосом спросил Поручик. – Скажи спасибо, что я её с твоей тётушкой из провинции не познакомил!
   Валера взорвался и осыпал Поручика градом ударов. Но добрый друг был кандидатом в мастера спорта по боксу в полутя-жёлом весе. Легко уйдя с линии атаки, пробил короткий правый в солнышко, и Бродяга быстро успокоился, прислонившись к прохладной кафельной стене. Любовь и ревность быстро отошли на второй план. Сейчас важнее было просто дышать. Поручик вытер рассечённую губу, сплюнул кровью и сказал:
   – Что за колхозная привычка бить по лицу? Сколько раз говорил тебе – не эффективно! По печени надо бить!
   На досуге он делился с Бродягой накопленными знаниями и сейчас, по привычке, вошёл в роль тренера.
   – В следующий раз буду по печени, – огрызнулся Валера.
   – Ладно, не кипятись… Я пошутил, – успокоил Поручик.
   – Ты не ходил с ней в кино? – в голосе Валеры слышалась смесь недоверия и надежды.
   – Не ходил и не предлагал. Да не смотри на меня, как удав на кролика! Это я так… Чисто в воспитательных целях.
   Валера облегчённо вздохнул и больше вопросов не задавал. А вечером купил букет замечательно красивых роз, чем удивил Лауру до беспредела. До сих пор он ничего, кроме вина, пусть и хорошего, ей никогда не дарил. Которое, кстати, тут же самостоятельно выпивал. И хотя Лаура ни о чём не догадывалась, был с ней предельно обходителен и нежен. От такого недостатка, как совесть, Валера избавиться так и не смог.
   …Когда поздней ночью Бродяга вернулся в комнату, Поручик лежал и читал свою настольную книгу, бестселлер всех времён и народов: «Постановка нокаутирующего удара». Оторвавшись от чтения, он посмотрел на сияющее счастьем лицо друга и спросил:
   – А теперь скажи, только честно – оно тебе было надо?
   Валера задумался:
   – Нет, пожалуй. Но как я мог это узнать, не попробовав… – И с умным видом добавил: – Omne ignotum pro magnifico (всё неведомое кажется нам великолепным, лат.).
   – Демагог, – проворчал Поручик, выключил светильник и отвернулся к стенке.

Казинца 99

   Лидия Павловна Сологуб совсем недавно работает в мединституте. Она перевелась из универа, и ей всё здесь в новинку, всё замечательно и жутко интересно. Студенты здесь изначально вроде ничем особенно не отличаются от сверстников. Но по прошествии многих лет упорной учёбы и практических занятий, постоянно погружаясь в человеческие страдания, безусловно, выходят из этой Alma mater святыми людьми и превращаются в мудрых и добрых докторов. (Альма-матер, лат. alma mater, буквально – кормящая мать), старинное студенческое название университета дающего духовную пищу.) Так или примерно так рассуждала Лидия Павловна. И вот теперь она будет лично причастна к благородному, можно сказать, священному делу. До мединститута Лида Павловна тоже преподавала, но больше занималась наукой. Милая женщина лет сорока пяти с детским доверчивым лицом, добросовестная и ответственная до безобразия. Несмотря на большой трудовой стаж – почти двадцать лет, студенты за глаза зовут её Лидочка. Она изо всех сил старается быть с ними строгой, однако в силу воспитания и особенностей характера ей это слабо удаётся. А ещё Лидии Павловне дали группу. Теперь она – куратор. Что-то вроде классного руководителя. Лидочка пробовала отказаться, робко заметив, что кроме детей и мужа никого никогда не курировала. Но декан даже слушать её не стал. «Всё всегда случается в первый раз, – веско сказал он. – Познакомитесь поближе со студентами, с их бытом». Лидочка поняла, что это вопрос решённый, и покорно согласилась.
   И вот она в составе комиссии, или «сборной кураторов», как пошутил доцент Сухой, должна посетить общежитие студентов-медиков номер 2, что на Казинца 99. В целях экономии времени преподаватели после непродолжительного совещания единогласно решили, что каждый посетит только свою группу. А заодно проверит общее санитарно-гигиеническое состояние комнат, в которых живут подопечные. Лидия Павловна на своём веку повидала немало разных студентов. И наглых, и странных, и глупых, и вундеркиндов. В конце концов, сама когда-то была студенткой. В общежитии, правда, никогда не жила и немного волновалась, справится ли с возложенной на неё ответственной миссией, сумеет ли оправдать высокое доверие. Но её успокоили, сказав: проверяем общежитие элементарно – на наличие чистоты и отсутствия пьянства. «Кураторский час – лишний повод выйти из дома и немного проветриться», – объяснил Панкратов, зам. декана. И спокойная, ни сном ни духом не подозревающая о грозящей ей опасности, Лидочка смело направилась навстречу невероятным испытаниям, которые готовила ей суровая жизнь.
   Выйдя из лифта, огляделась и спокойно шагнула в блок, где жили студенты санитарно-гигиенического факультета. На первой двери была написано большими печатными буквами: Кох-но, Слуцкий, Зеленцов, Дробышевский. «Мои сорванцы», – тепло, по-матерински подумала Лидия Павловна. Постучала, услышала какие-то звуки – что-то среднее между «Кого там чёрт несёт?» и «Добро пожаловать!» – и осторожно открыла дверь. К своему удивлению, Лидочка обнаружила перед собой тяжёлый брезентовый занавес. С большим трудом пробравшись сквозь него, она очутилась в огромной палатке. Под невысоким потолком тускло маячил туристический фонарь. Натыкаясь на тяжёлые камни медицинских книг, матрасы и рюкзаки, пустые бутылки, она медленно, но упорно, подобно первопроходцам в джунглях Амазонки, продвигалась вперёд. Неожиданно Лидия Павловна поняла, что заблудилась. Со всех сторон её окружала грубая ткань брезента. Выхода не было…
   Вдруг стены заходили ходуном, раздалось низкое, глухое рычание, и Лидия Павловна пожалела о своём опрометчивом решении навестить это зловещее место в одиночку, без охраны. Она слышала, что ребята серьёзно увлекаются туризмом, но даже не подозревала, что настолько… Если бы сейчас откуда-то вдруг вышел бурый медведь средних размеров, она бы, конечно, удивилась, но не очень. «Боже, – думала она, – никогда бы не поверила, что можно заблудиться в одной комнате». В конце концов, утратив последнюю надежду на то, что самостоятельно найдёт выход, она закричала. Сначала тихо, а потом увереннее и громче: «Зеленцов, Кохно-о, Слуцкий, Дробышевский!» Вдруг кто-то осторожно взял её за локоть. Это оказалось для неё большой неожиданностью и явилось последней соломинкой. Остатки самообладания мгновенно улетучились, подобно неосторожно разлитому спирту, и Лидочка впала в элементарную панику. Она ужасно испугалась и закричала. «А-а-а!» Вопль получился натуральный и довольно дикий, несмотря на то что она никогда специально не тренировалась. Самка неандертальца могла гордиться далёкими потомками и не беспокоиться о том, что столь важный навык утерян навсегда. Правда, в конце вопля Лидочка, сорвавшись на визг, ломанула, не разбирая дороги, как испуганная антилопа, слегка подраненная стрелой древнего охотника. В ней было, как минимум, восемьдесят килограмм чистого веса, и она с лёгкостью завалила к чёртовой бабушке проклятый лабиринт.
   Выбраться из-под груды тяжеленного брезента и ещё каких-то неизвестных Лидии Павловне предметов не представлялось возможным. Убедившись, что воздуха достаточно, она приняла мудрое решение: не бороться напрасно с пыльным брезентом, а успокоиться и без нервов подождать, пока её раскопают. И действительно, снаружи доносились чьи-то обеспокоенные голоса и велись бурные спасательные работы. Через пять минут, а может, и меньше, она стояла посреди пустой комнаты на жалких развалинах аттракциона страха. А перед ней стояли Толик Кох-но и Валера Слуцкий, с трудом сдерживая смех и стараясь не смотреть в глаза дорогой преподавательнице. Сологуб хотела отругать парней построже, но не смогла. Чисто по-женски, проявив мгновенную слабость и педагогическую близорукость, она неосторожно улыбнулась. Студенты поняли, что гроза прошла стороной, тут же взорвались смехом и буквально упали на брезент. Немного успокоившись, перебивая друг друга, они объяснили кураторше, что выбросили четыре кровати и разбили палаточный городок внутри комнаты по той простой причине, что это создаёт романтическое настроение турпохода. Лидочка сначала вошла в положение, проявила чуткость и понимание студенческой души, но потом неожиданно вспомнила о возложенной на неё миссии строгого куратора. Она тотчас приняла официальную стойку и на руинах туристической стоянки первобытного студента торжественно поклялась, что если ребята продолжат жить в этой чудовищной палатке-западне, то непременно добьётся их отчисления. Потом с чувством выполненного долга и кристально чистой совестью, слегка пошатываясь, вышла в коридор. «Ах, да, я же забыла проверить санитарное состояние комнаты», – вдруг подумала Лидочка. Но войти второй раз в ту же комнату было выше её сил. Она приняла единственно правильное разумное решение: сделать это в следующий раз. В глубине души, однако, знала, что больше никогда не войдёт в студенческое общежитие вообще и в это – в частности. Следующая комната была меньше, на три человека. «Тут я не заблужусь», – с надеждой подумала она и, собравшись с духом, вежливо, но настойчиво постучала. «Туристы», движимые исключительно добрыми побуждениями, хором закричали:
   – Не ходите туда, там Борщ!
   Так обычно кричат, предупреждая о смертельной опасности. К примеру, человек занёс ногу и почти наступил на спящую змею или хочет отпить из кружки, в которой находится серная кислота. Но, ещё не оправившись от шока и плохо соображая, Лидия Павловна опрометчиво открыла дверь и вошла в комнату. То, что предстало перед её взором, поражало воображение и могло привести в состояние лёгкого ступора человека и менее впечатлительного, чем Лидочка. Она стояла на пороге, широко открыв глаза и рот. На подоконнике беспорядочно валялись учебники, засохший огрызок бутерброда, пустая консервная банка, наполненная окурками, старые грязные носки, рваные газеты, фонендоскоп и ещё несколько абсолютно несовместимых между собой, а также с жизнью нормального человека предметов. В углу стояли высокие резиновые сапоги и две самодельные удочки. Потолок был окрашен в ядовито-фиолетовый цвет и явно символизировал ночное небо. Большие звезды, с кривыми лучами, вырезанными из фольги, подтверждали эту рабочую гипотезу.
   Комнату из угла в угол пересекала гирлянда из мелких костей кисти и стопы натурального человеческого скелета вперемешку с разноцветными лампочками. «Ребята к Новому году готовятся», – догадалась Лидочка, поражаясь собственному хладнокровию. Небольшой стол занимали телевизор, баян и два странных железных мяча, впоследствии оказавшиеся ядрами для толкания. «Именно так я представляла себе первозданный хаос», – подумала кураторша и ещё раз огляделась. В комнате никого не было, и Сологуб уже хотела покинуть это гиблое место. Но тут газеты на одной из кроватей зашевелились и упали на пол. Она вздрогнула от неожиданности и увидела громадного лысого мужчину. Из одежды на нём были только мешковатые семейные трусы зелёного цвета в крупный жёлтый горошек. При желании их можно было использовать как камуфляж для танка или небольшого спортивного самолёта.
   Это был легендарный Шура Борщёв. Свободное от учёбы время он целиком и полностью посвящал толканию ядра и добился в этом деле заметных успехов, чего было нельзя сказать о его учёбе. Но так как Шура защищал честь института на спортивном поприще, то вопрос сдачи сессии на стипендию не беспокоил его абсолютно. В те времена в Союзе не было культуризма, и людей с такими габаритами можно было встретить очень редко, поэтому Борщ производил неизгладимое впечатление на неподготовленную к таким жёстким испытаниям публику. Тело богатыря покрыто ржавым волосом, настолько густым, что когда он снимал рубашку, казалось, что под ней оранжевый мохеровый свитер. В результате у него было две клички: если Шура одет – Кинг-Конг, а без одежды – Шерстяной. Ах, да… имела место быть и третья, менее оригинальная: естественно, Борщ. Шура довольно сильно заикался, особенно когда выпивал, что резко усиливало сходство с представителями семейства приматов. Но к шуткам и подколкам товарищей он относился спокойно, как сытый удав, и никогда ни на кого не обижался. Кинг-Конг был миролюбив и доверчив, как дитя малое, что сильно контрастировало с внешним грозным обликом.
   – Это Борщёв, вы только не волнуйтесь… Он добрый, когда трезвый, – успокоил Валерка, который добровольно взял на себя роль экскурсовода. Шура не учился у Лидии Павловны, но, естественно, знал её в лицо, поэтому, ловко завернувшись до пояса в простыню, дружелюбно сказал:
   – П-пп-рох-ходите, п-п-пожалуйста, с-садитесь.
   Лидия Павловна беспомощно оглядела комнату в поисках стула. Слуцкий, проследив за её взглядом, догадливо объяснил:
   – Стульев нет, Борщ садится на них и забывает, что ему нельзя шевелиться. Ну, одно неловкое движение, и стул идёт на дрова. Не напасёшься на него.
   Шура виновато развёл огромными, как сковороды, ладонями. Хотел объяснить что-то, но от волнения стал заикаться больше обычного, махнул рукой и стал смотреть в окно, полностью утратив интерес к происходящему. Погрузившись в молчание, он терпеливо ожидал ухода непрошеной гостьи. Чтобы как-то заполнить неловкую паузу, Сологуб спросила на свою голову:
   – А кто это у вас на баяне играет?
   Шура тут же очнулся, к удивлению наставницы живо схватил баян, скинув при этом ядра. Они упали на пол и с угрожающим грохотом покатились на Лидочку. Неожиданно для себя она прямо в сапожках резво вскочила на кровать и ловко избежала столкновения.
   Убедившись, что ядра остановились и опасность миновала, грустно подумала: «Какая же я дура! Надо было к девочкам идти, вряд ли они встречали бы меня ядрами». Борщёв тем временем начал исполнять, и следует отметить, довольно неплохо, «Сердце красавицы склонно к измене». В результате простыня упала, обнажив мохнатые слоновьи ноги с давно не стрижеными, загнутыми книзу жёлтыми ногтями. Но ядротолкатель то ли не заметил этого факта, то ли не придал ему особого значения и самозабвенно продолжал музицировать. Сологуб стояла на шаткой кровати с открытым ртом, стараясь сохранить равновесие и не повредиться в рассудке. «Чистый цирк! Аттракцион «медведь с гармошкой», – думалось ей. Слуцкий подавал Борщёву интенсивные знаки руками и громко шептал: «Подыми занавес, Шаляпин!» Но старания суфлёра не принесли сколько-нибудь заметного результата. Очевидно, на Борща снизошло вдохновение, и он твёрдо решил исполнить партию до конца. Тогда Валерка подскочил и самостоятельно обернул простынёй богатырское тело. «Слава богу, хоть трусы не упали», – проворчал он.
   Тут в комнату влетела маленькая Белка. Подруга Валерки, ведомая то ли обострённой женской интуицией, то ли приобретённым опытом, находила его, как правило, в течение двух с половиной минут в любой географической точке. Окинув взглядом присутствующих, моментально оценила создавшуюся ситуацию, подскочила к Борщу и, сильно ударив узкой ладошкой по музыкальному инструменту, тонко и пронзительно закричала: «Всё! Концерт закончен!» Шура покорно поставил баян на стол, подтянул простыню и снова виновато развёл руками. «В секции восемь комнат, – отрешенно рассуждала Сологуб, стараясь не сбиться с мысли. – Ещё одна такая комната, и можно вызывать психбригаду».
   Валера помог Лидочке слезть с кровати, одновременно высказывая собственные впечатления. «Какой типаж! – восхищался он. – Его бы в Голливуд – монстров играть. Без проб и репетиций – с руками оторвали б. Вы представляете, Лидия Павловна, он на свидание с баяном ходит! Все с гитарой, а он – с баяном! Круто, а? Хотя лично я думаю, ему надо ходить с большим африканским барабаном» Лидочка слушала в пол-уха. Она уже приняла судьбоносное решение, что на сегодня достаточно и ни в какие комнаты она заходить больше не будет. Пусть декан поступает с ней, как хочет, вплоть до увольнения и предания гражданской казни. Лидия Павловна должна сохранить своё психическое здоровье. Ради детей, ради семьи… Кураторша неожиданно почувствовала себя очень усталой, разбитой и опустошённой. Руки тряслись мелкой противной дрожью. Забыв попрощаться, она вышла из логова Кинг-Конга и направилась к выходу из блока. И тут, как назло, её усталый взгляд упёрся в солидную бронзовую табличку «Гинекологическая смотровая». Сологуб вздрогнула и остановилась как вкопанная. «Зачем смотровая на мужской половине?» – подумала она. – Наверное, я брежу». Эта мысль напрягла её по-настоящему и заставила всерьёз подумать о визите к психиатру.
   – Это ребята для смеха повесили, не обращайте внимания, – успокоил её Слуцкий.
   Сологуб тихо, но отчётливо выругалась, немало удивив как Валеру, так и себя лично. Потом нервным дрожащим голосом воскликнула: «Снять немедленно!» Лидочка обернулась, однако никого рядом не обнаружила. Только монотонно капала вода из крана в соседней кухне, журчал лесным ручейком неисправный унитаз да громыхнул и затих уходящий лифт. Валера беззвучно испарился, бросив наставницу на произвол жестокой и насмешливой судьбы. Тогда Лидочка попыталась оторвать табличку собственными силами. Но проклятая была прикручена насмерть. Наставница выпрямила спину, выпятила подбородок и выкатила грудь четвёртого размера. «Смотровая! Для смеха! Я вам сейчас посмотрю! Я вам посмеюсь!» – мысленно негодовала она. Боевой дух со стоянки первобытных студентов снизошёл на нее, она жаждала крови или, на худой конец, элементарного возмездия. В чём оно будет выражаться, было загадкой для неё самой. Неотреагированные эмоции рвались наружу, грозя полностью сорвать и без того неустойчивую крышу. Лидочка вдруг неожиданно осознала, что всю жизнь сдерживалась и вела себя культурно вопреки своей легко возбудимой и темпераментной натуре. Но теперь довольно! Агрессивная волна охватила всё её существо и несла в бой. Зов предков – великая сила! Шелуха цивилизации слетает с человека в критический момент легко, как пух одуванчика при первом порыве ветра. Неизвестно откуда появившаяся холодная ярость и металлический взгляд серых пронзительных глаз однозначно предупреждали: «Уйди с дороги, не то зашибу!» Хозяйской твердой рукой Лидия Павловна требовательно постучала в дверь «Смотровой». Зловещая тишина была ей ответом. Она пнула дверь ногой, потом второй и, разойдясь не на шутку, стала молотить обеими руками и ногами. Тут её окликнул доцент Сухой:
   – Что случилось, Лидия Павловна?
   Она резко обернулась, ей стало безумно неудобно. Сделав несколько глубоких вдохов, попыталась объясниться, но волнение сдавило ей горло. Лидочка молча отошла от двери и отвела глаза. Сухой взглянул на табличку и участливо, очень осторожно спросил:
   – Лидия Павловна, вы случаем не тридцать девятую курируете?
   Сологуб удивлённо посмотрела на доцента и кивнула. Он понимающе покачал головой, взял её за руку и мягко, как опытный психиатр буйной пациентке, вкрадчиво сказал:
   – Пройдёмте, дорогая. Вы только не волнуйтесь.
   Та послушно двинулась за ним, а потом вдруг спросила:
   – А как же «Смотровая»?
   – Вам нужно в «Смотровую»? – так же мягко спросил Сухой. Она отчаянно замотала головой. – Ну, вот и хорошо, – ответил Сухой.
   Они вышли на свежий воздух и начали медленно прогуливаться возле общежития в ожидании остальных преподавателей.
   Размеренная ходьба, спокойный тон Сухого постепенно вернули Лидию Павловну в более-менее уравновешенное расположение духа, и она полюбопытствовала:
   – Валентин Петрович, как вы догадались, что это тридцать девятая группа?
   – Элементарно. – Сухой улыбнулся. – Я был там куратором до вас. Валера Слуцкий и Кохно – такие выдумщики… Да и остальные не лучше…
   – Может, расскажете, – вежливо попросила Лидочка. – Просто чтобы я была морально готова к тому, что меня ожидает, то есть к самому худшему…
   Сухой довольно хмыкнул: – Теперь-то что! Мы их маленько обломали, а вот на первом курсе… – Глаза мечтательно взглянули куда-то сквозь Лидочку, и стало очевидно, что доценту приятно вспомнить минувшие дни. Он закурил, сделал глубокую затяжку и с нескрываемым удовольствием начал повествование:
   – В общежитие мы пришли, как обычно, вечером. Подходим, значит, к блоку, декан что-то рассказывает о хоккее, кажется, тут вдруг осёкся на полуслове и замер перед входом в блок, как часовой у Вечного огня. Мы проследили за его взглядом и не поверили глазам своим – на двери было написано: «Бункер Гитлера». Честно говоря, я испугался. Декан сорвал лист и, словно раненый на родео бык, рванул внутрь. Мы – за ним. На каждой из дверей было что-то написано в том же духе. «Четвёртый отдел РСХА», «Рейхсканцелярия Бормана» и так далее. Комнаты были не заперты, но студентов там не оказалось. Срывая листы с надписями, мы быстро продвигались вперёд. Наконец, дошли до последней комнаты. Кривая надпись на двери гласила: «ресторан Элефант». Декан резко распахнул дверь. В комнате собрались все обитатели блока. Они сидели на стульях, кроватях, на полу и мирно смотрели «17 мгновений весны». Ребята нестройным хором сказали «Здрасьте!» Тут же встал и подошёл Слуцкий (на майке у него было написано шариковой ручкой: «Штирлиц», а в скобках: «полковник Исаев») и сказал:
   – Дорогие гости! Добро пожаловать в наш скромный кинотеатр!
   – Я тебе покажу кинотеатр, я тебе такое кино покажу! – скрипя зубами, угрожающе прошипел декан. Но видно, что от сердца у него отлегло – нацистов на факультете не было. Он обвёл грозным взглядом собравшихся и приказал: – Разойтись по комнатам, буду проверять санитарно-гигиеническое состояние.
   Ресторан «Элефант» мгновенно опустел. Мы вышли, продолжал Сухой, обсудили ситуацию и единогласно решили: лучше спустить это дело на тормозах и не поднимать лишнего шума. А то потом мы же и виноватыми окажемся. За недостаточную воспитательную работу в лучшем случае, а то и вообще за политическую близорукость и потерю бдительности. Немного успокоились и зашли в соседнюю комнату. Только я закрыл дверь, как в коридоре раздались автоматные очереди, им ответила артиллерия – натурально! Я вам отвечаю! Потом загудели самолёты и стали рваться бомбы. Честно сказать, сначала я подумал: война. Но потом решил – да нет… в центре Минска?., это галлюцинации… Просто я сошёл с ума. Другого объяснения собственным ощущениям не было. Посмотрел на коллег, вижу: им тоже нездоровится. Массовый психоз? Лица белые, глаза безумные. Мы выскочили в коридор. И увидели мелькнувший в дверном проёме блока силуэт с кассетным магнитофоном. Стрельба и бомбёжка прекратились также внезапно, как и начались. Декан сделал спринт с высокого старта в наивной надежде поймать наглого шутника. Мы, естественно, поспешили за ним. Неожиданно декан растянулся во весь рост, и мы, как кегли, посыпались на него. Никто, правда, особо не ушибся. Но оказалось, что упали мы вовсе не случайно. На полу было разлито постное масло. Чистый Булгаков. Хорошо, что турникета с трамваем не было. Мой новый парадный костюм был пропитан маслом и грязью, которая тут же намертво прилипла к нему. Я даже не пытался вытереться. Остальные выглядели не лучше. Зато пол, натёртый и отшлифованный нашими костюмами, празднично сиял. На декана мы старались не смотреть. «Соберите студентов…» – сказал он отрешённым треснувшим голосом человека, пережившего авиакатастрофу и разом потерявшего всех близких. Мы туго соображали после обстрела, погони и внезапного падения, поэтому не сразу поняли, что от нас требуется, – никто не двинулся с места. «Быстро-о-о!» – закричал декан так, что я стал беспокоиться за его здоровье. Мы с Панкратовым обошли все комнаты, и минуты через три студенты собрались на общей кухне. Лица виноватые, глаза смотрят в пол. Но чувствуется, только выйдем, будут ржать, как дикие мустанги.
   Декан стал в центр кухни, принял позу Бонапарта и твёрдо сказал:
   – Кто это сделал? – Стало так тихо, что было слышно, как растут ногти. – Или тот, кто это сделал, признается, или выселю весь блок из общежития! – торжественно поклялся декан, ноздри его раздувались, глаза сверкали. Не было никаких сомнений, что он сдержит своё обещание, чего бы ему это не стоило. После долгой, мучительной паузы вперёд вышел Слуцкий.
   – Зачем? – прошипел декан. – Зачем ты это сделал?
   Валера посмотрел на него невинными глазами и говорит:
   – Вот вы такие все серьёзные, измученные ответственной работой… Я просто хотел напомнить вам, что когда-то и вы были студентами…
   Клянусь, он так это сказал, что лично у меня вся злость прошла моментально. Я действительно вспомнил студенческие годы… Нет, так как он я, конечно, не шутил… но… Не знаю, что думал и чувствовал декан, однако позволил Панкратову увести себя. В дверях он обернулся и сказал:
   – Слуцкий, доедай сало и вали домой. Ты своё обучение закончил. – Потом повернулся ко мне: – Готовь хлопца на отчисление…
   – Как же его не выгнали? – удивилась Лидочка.
   – Я просил за него, Панкратов, да много кто. Валерка хороший парень, – сказал доцент. И заметив удивлённый взгляд Лидии Павловны, добавил: – Нет, на самом деле. Но это, кстати, не помогло. И через неделю после происшествия я принёс на подпись декану приказ об отчислении. Дверь полуоткрыта, я постучал для приличия и, не дожидаясь разрешения, вошёл. Вижу, стоит Толик Кохно, весь красный, взъерошенный, лица на нём нет. А декан и говорит:
   – Полюбуйтесь на этого клоуна. Вот кто масло разлил. Слуцкий на себя вину взял, потому как Кохно два хвоста имеет, и его, дескать, выгонят без разговоров. А Валерка учится нормально, и они друзья… – Сухой докурил сигарету. – В итоге Слуцкого оставили, потому что он масло не разливал. А Кохно – потому что искренне раскаивался и убивался… Вот такая история… Так что вы, – подвёл итог Сухой, – отделались лёгким испугом.
   Лидочка облегчённо улыбнулась. Действительно, всё познаётся в сравнении. Она не валялась на грязном полу в постном масле, её даже не бомбили. Из-за какой-то таблички столько волнений и тревог? Неожиданно Лидочка вспомнила слова мужа: «Надо проще смотреть на вещи», и вдруг впервые осознала, что он имел в виду. Она придумывает то, чего нет, свою собственную интерпретацию событий считает истинной реальностью и потом переживает действительно, по-настоящему. А ведь табличка – это только табличка…
   Постепенно собирались преподаватели. Они шли, размахивая руками и на ходу обсуждая подробности проверки. Очевидно, у них тоже не обошлось без небольших сюрпризов. Сухой заговорщицки подмигнул Лидии Павловне и сказал:
   – Напомните как-нибудь при случае – я вам расскажу, как Слуцкий в туалете на Новый год двери снял, и про диспетчерскую…

Казинца 99. Повторный визит и его последствия

   Постепенно Лидочка оправилась от шока, вызванного предыдущим визитом в общежитие. И уступив настоятельным просьбам декана, согласилась нести этот тяжкий крест и дальше. Перед входом в общежитие она, как заклинание, повторила несколько раз: «Надеваю на голову стеклянный шлем и безучастно наблюдаю. Я спокойна, я спокойна, мне не страшно… почти…» Затем Лидия Павловна мужественно отделилась от группы преподавателей и решительным шагом направилась к своим воспитанникам. Она шла по коридору общежития в относительно уравновешенном состоянии, ну, примерно как взведённый курок. Вдруг откуда-то сзади, через её голову перелетел аккуратно сложенный бумажный треугольник. Лидочка подняла его и автоматически развернула. Записка лаконично сообщала примерно следующее: «Посетите 4 комнату в 11 блоке на предмет аморального поведения».
   Растерянная Лидочка поднялась этажом выше и показала анонимное послание декану. Тот задумчиво покачал головой. У него было такое выражение лица, словно он в дефицитной итальянской обуви сразу двумя ногами влез в коровью лепешку. Но делать нечего – придётся чистить туфли. А в данном конкретном случае – реагировать на полученный анонимный сигнал.
   Декан в сопровождении Сухого, Панкратова и Лидочки подошёл к указанной в записке комнате и постучал.
   – Проверка из деканата, – строго сказал он и подёргал за ручку двери. Она, естественно, оказалась запертой. Представители администрации потоптались в некоторой растерянности, не зная, что делать. Дежурный по блоку предложил: «Может, послать за председателем студсовета? У него есть ключ-мастер – к каждой двери подходит». Молчание было ему ответом. Очевидно, никому из присутствующих совершенно не хотелось заниматься скандальным делом. И вдруг неожиданно погас свет. Студенты повыскакивали из комнат посмотреть, что случилось. Шум, гам, суматоха. Наконец, кто-то пошёл проверить пробки, и минут через пять свет зажёгся снова. Тут, откуда ни возьмись, подоспел председатель студсовета. Он гостеприимно открыл нужную дверь и, войдя в тёмную комнату, щёлкнул выключателем. На одной из кроватей мирно спал Слуцкий. Больше никого в комнате не было. Голоса и яркий свет разбудили Бродягу, и он, приподняв голову, с удивлением посмотрел на вошедших.
   – Ты почему не открывал? – не здороваясь, строго спросил декан.
   Валера завернулся в одеяло, сел на кровати и, пожав плечами, сказал:
   – Устал… понимаете. Мало сплю – много читаю.
   Лидочке стало ужасно неудобно. Но декан – человек более опытный в таких делах, не спеша прошёлся по комнате, тщательно прочёсывая территорию внимательным взглядом. И вскоре заметил обугленную розетку. Рядом на полу валялась женская булавка. Сразу стало понятно, что явилось причиной короткого замыкания. Ведомый шестым чувством, декан продолжил поиски, и они увенчались успехом. Лифчик предательски валялся на тумбочке, красноречиво говоря о том, что какая-то особа женского пола покинула эту комнату совсем недавно и, очевидно, сильно спешила.
   – Стыд и позор! Привёл девушку, заперся… – Декан запнулся, подбирая выражения.
   Очевидно, решив, что терять уже нечего, Валерка невинно поинтересовался:
   – Вы предпочитаете, чтобы я привёл парня?
   Декан открыл рот, да так и не нашёлся, что сказать. Все дружно отвернулись, чтобы не злить шефа неуместными улыбками. Тот наконец собрался с мыслями и выдал казённую домашнюю заготовку:
   – Ты когда-нибудь слышал о моральном облике советского студента? А? Разгильдяй! Что ты себе позволяешь, в конце концов. Женись – вот тогда и…
   – Вы во сколько лет вы женились, Павел Игнатьевич? – как бы невзначай полюбопытствовал Валера.
   – В двадцать семь, – не замечая ловушки, просто ответил декан.
   – И конечно, были девственником? – спросил Бродяга будничным тоном, словно речь шла о погоде в отдалённой развивающейся стране.
   Все быстро выбежали из комнаты, прилагая огромные усилия, чтобы не рассмеяться по дороге. Сухому выход загораживал декан. И сдерживаясь из последних сил, доцент стремительно отошёл к окну. Он мужественно старался переключить ход мысли на что-либо нейтральное и не думать о том, что происходит в комнате. Перед деканом стояла неразрешимая дилемма: сказать правду нельзя, соврать – тоже. Он вдруг отчётливо вспомнил свою первую женщину. Назвать любовью это можно было с большой натяжкой. Но приятные воспоминания охватили декана, и он быстро успокоился. Наконец, обречённо вздохнув, устало улыбнулся и сказал:
   – Да пойми ты… Поступил сигнал. Ну, должен же я прореагировать. Эта ж тварь на меня потом напишет. – И он показал записку Валере.
   Тот прочёл и весело засмеялся:
   – Клеветники и завистники!
   Потом вошёл в положение и серьёзно сказал:
   – Я понимаю. Реагируйте… только не сильно.
   – Значит так, выговор, и стипендию сниму, – объявил декан. – На месяц, – как бы извиняясь, быстро добавил он.
   Валера пожал плечами:
   – Так нету ж стипендии. Вы мне в начале года сняли… Ни за что, между прочим, Павел Игнатьевич! – с упрёком добавил Валера.
   – Было б за что, я б тебя давно выгнал, поверь мне на слово, – неожиданно разозлился декан. – Короче, – выговор! Обжалованию не подлежит, – сказал он и решительно направился к выходу. Сухой поспешил за ним.
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →