Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

В 1900 году все математическое знание в мире можно было поместить в 80 книг. Ныне – более чем в 100 000.

Еще   [X]

 0 

Святая Земля. Там, где прошли стопы Его (Крупин Владимир)

Невозможно переоценить роль Святой Земли в духовной жизни верующего человека. Во все времена со всех концов света в Землю Обетованную стремились паломники, чтобы прикоснуться к ее святыням. Известный русский православный писатель и публицист Владимир Николаевич Крупин, неоднократно совершавший паломничества на Святую Землю, в своей книге пытается выразить впечатления о месте, освященном пребыванием Спасителя. Поклонение последнему земному ложу Иисуса, Гробу Господню; восхождение на Голгофу; прикосновение к Камню Помазания; молитва у места, где стояла Божия Матерь и смотрела на казнь Своего Сына… Ради чего мы стремимся к святым местам? – «Ради молитв, ради устремления от Иерусалима земного к Иерусалиму Небесному, в то жилище, в котором обитает Христос и куда мы стремимся всей душой».

Год издания: 2009

Цена: 59.9 руб.



С книгой «Святая Земля. Там, где прошли стопы Его» также читают:

Предпросмотр книги «Святая Земля. Там, где прошли стопы Его»

Святая Земля. Там, где прошли стопы Его

   Невозможно переоценить роль Святой Земли в духовной жизни верующего человека. Во все времена со всех концов света в Землю Обетованную стремились паломники, чтобы прикоснуться к ее святыням. Известный русский православный писатель и публицист Владимир Николаевич Крупин, неоднократно совершавший паломничества на Святую Землю, в своей книге пытается выразить впечатления о месте, освященном пребыванием Спасителя. Поклонение последнему земному ложу Иисуса, Гробу Господню; восхождение на Голгофу; прикосновение к Камню Помазания; молитва у места, где стояла Божия Матерь и смотрела на казнь Своего Сына… Ради чего мы стремимся к святым местам? – «Ради молитв, ради устремления от Иерусалима земного к Иерусалиму Небесному, в то жилище, в котором обитает Христос и куда мы стремимся всей душой».


Владимир Николаевич Крупин Святая Земля. Там, где прошли стопы Eго

Незакатный свет

   Мне не верилось, что когда-то побываю на Святой Земле. И теперь, когда уже дважды был здесь, не верится, что я своими ногами ступал по следам Спасителя. Все как приснилось: и в этом дивном сиянии сна я вновь и вновь, уже совершенно безплотно, иду и иду по долинам и горам Палестины. Неужели это я, грешный, поднимался на Фавор, это мое грешное тело погружалось в целебные струи Иордана, мои глаза видели Мертвое море и долину Иосафата, мои руки касались мрамора и гранита Голгофы и Вифлеема? И это я пил из источника Благовещения Пресвятой Богородицы в Назарете? Я, грешный, стоял на развалинах дворца царя Ирода, откуда был отдан приказ убить вифлеемских младенцев? Четырнадцать тысяч ангельских душ возлетели, славя Господа, к Его Престолу, а еще через тридцать три года, в Страстную Пятницу, эти Ангелы Божии рыдали у распятия Христа, а в воскресенье вместе со всеми Небесными Силами славили Его Воскресение.
   Много прочел я о Святой Земле. Эти описания очень разные. Сходятся они в одном: все авторы говорят о безсилии выразить словами впечатление от Святой Земли.
   Молитвенность – вот слово, которое постоянно звучит в памяти на Святой Земле. Все здесь молитвенно: медленные, редкие облака над Хевроном, зеленое и золотое сияние холмистых берегов Тивериадского моря, синее и серебристое мерцание его поверхности, по которой «яко по суху» ходил Иисус Христос, темная зелень и выгорающая трава горы Блаженств, тихое шелестение ветра в листьях деревьев Фавора, жаркое дыхание раскаленных серо-коричневых склонов Сорокадневной горы, ласковое прохладное течение хрустальных вод Иордана… – все-все говорит нам о святости и вечности. И о том, что именно здесь свершилась победа над смертью, именно здесь Господь открыл тайну спасения души. Она легка – не надо грешить. И она тяжела – не грешить трудно.
   Мы стремимся к Святой Земле, потому что чаем спасения.
   Нет ни одной церковной службы, ни одного праздника, которые бы не соединяли нас с Палестиной. Раскройте Евангелие на любом месте, и вы уже уноситесь сердцем и мыслями на пути и тропы, пройденные Иисусом Христом, Его Пречистой Матерью и Его учениками.
   Но тот, кто был в Палестине, задает себе этот мучительный, неотступный вопрос: если я был в Иерусалиме и не стал лучше, зачем же я тогда ездил? И разве нам, немощным, достичь хоть капли той святости, о которой я слышал от одной из монахинь русского Горненского монастыря? Некий человек так возлюбил Христа, что всю жизнь посвятил Ему. И всегда стремился в Иерусалим. Но считал себя недостойным, все молился и молился. И постился, и причащался. Наконец пошел пешком. И все-таки, уже подойдя к стенам Иерусалима, человек сказал себе: «Нет, я недостоин войти в город Спасителя. Я только возьму три камня от его стен и пойду обратно». Так и сделал. В это время старцы иерусалимские сказали: «Надо догнать этого человека и отнять у него два камня, иначе он унесет всю благодать Вечного города».
   И мы, грешные, тоже стараемся увезти с собою хоть крошечки благодати. В гостинице Вифлеема, где я жил первый раз, я спросил у палестинца-администратора Дауда (Давида), он говорил, по-моему, на всех языках:
   – Дауд, скажи, чем русские паломники отличаются от других: от американцев, французов, англичан, немцев?
   Дауд прямо весь озарился и заулыбался:
   – О, очень просто: у всех чемоданы, чемоданы, чемоданы, а у вас цветы, листья, камни, вода.
   Помню, провожали нашу группу. Я увидел женщину в годах, которая еле-еле тащила две сумки. Я кинулся ей помочь, перехватил их и чуть не надорвался:
   – Матушка, да ведь ты, наверное, весь Иордан увозишь?
   – Ой, миленький, – отвечала она, – ведь меня так ждут, так ждут. И в детдом надо бутылочку, и в больницу, и в тюрьму. А подружек-то у меня, а родни!
   – Но ведь это такая тяжесть.
   – Миленький, мне только до Казанского вокзала, а там уж поезд довезет. Из Саратова я.
   И ведь зовезет.
   И уже довезла.
   Может быть, промыслительно Святая Земля так далеко от России и так труднодоступна. Нельзя привыкать к святыне. И та неделя, те десять дней паломничества, прожитые в святых местах, потом превращаются в долгое счастливое время воспоминаний. В Вифлееме я жил целых десять дней. Как же я любил и люблю его! И какое пронзительное, почти отчаянное чувство страдания я испытал, когда во второй раз нас завезли в Вифлеем всего лишь на два часа. Да еще и подталкивали: скорей, скорей! Как же улетало мое сердце по всем направлениям от площади храма Рождества Спасителя! Ведь не осталось улочки, по которой бы не прошел. Помню то счастье, когда я вернулся из поездки и уже было поздно. И помню, как вдруг что-то позвало и я выскочил из гостиницы под звездное небо. Ведь это то небо, по которому шла звезда к Вифлеему. Вот там, не видно, но знаю, там Бетсахур, дом пастухов. На месте, где Ангелы сошли, воспевая: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение», стоит храм. Отсюда пастухи шли в Бет-Лехем, в город хлеба (так переводится с арабского Вифлеем). Не было этих домов, машин, этих криков ночных торговцев. Но звезды, но ветер, но горы все те же. звезда к Вифлеему. Вот там, не видно, но знаю, там Бетсахур, дом пастухов. На месте, где Ангелы сошли, воспевая: «Слава в вышних Богу, и на земли мир, в человецех благоволение», стоит храм. Отсюда пастухи шли в Бет-Лехем, в город хлеба (так переводится с арабского Вифлеем). Не было этих домов, машин, этих криков ночных торговцев. Но звезды, но ветер, но горы все те же.
   Как представить, что звезда идет по небу? А как представить, что в последние времена солнце померкнет, луна не даст света и звезды сместятся? Я стоял в темноте палестинской ночи, запрокидывал голову, и мне на лицо радостным дождем сыпались звезды. Представлялись ясли, сухое душистое сено, добрые морды коров и овец и эти пастухи, сразу поверившие бесхитростными сердцами, что в мир пришел Спаситель. И умные звездочеты, и купцы, и золото, и ладан, и смирна. Как вместить, как понять великую Божию милость, Его любовь, и терпение, и спасение нас, грешных, посланием в мир Своего Сына? Это было здесь, здесь, в городе Давидовом. И за что мне такая неизреченная радость? Чем отблагодарить за нее?
   И еще, и еще были звездные сухие ночи и жаркие дни в Святой Земле, но не видел я, чтобы звезды меняли установленный Творцом порядок. А вот то, что солнце может ходить в небесах, смещаясь с орбиты, это я видел и об этом расскажу. И сердечно винюсь в том, что рассказ мой будет слаб и невыразителен по сравнению с тем, что я видел, что пережила моя душа и что теперь уже на веки вечные в памяти сердца.
   Долго рассказывать и не надо, как я попал в Страстную Субботу в храм Гроба Господня. Мне же надо было перебраться с палестинской территории на израильскую. В начале седьмого утра я был у ворот Вечного города, вошел в них, дошел до храма, но… уже всюду были войска, полиция, в храм не пускали. В храме, я знал, были те из паломников, которые пришли в него чуть ли не за сутки до двух часов следующего дня, то есть до того времени, когда на Гроб Господень нисходит небесный Благодатный Огонь. Схождение Огня – это главное событие жизни Земли, это планетарное потрясение, которое продлевает существование рода человеческого еще на год.
   У меня заранее, еще в Вифлееме, в храме Рождества, были куплены пучки свечей, в каждом тридцать три свечи, по числу земных лет Спасителя. Я утешал себя тем, что вынесут же огонь и на площадь, и на улицы, что я все равно обожгу свои свечи Благодатным Огнем.
   Узенькие улицы были пусты, только мелькали на перекрестках полицейские да внутри лавочек, за закрытыми ставнями, что-то скреблось и стучало. Тут Господь мне послал рабу Божию Евтихию. Она сама подошла, видя, что я озираюсь и читаю таблички.
   – Вы ищете Скорбный Путь?
   – Да, конечно, да.
   – Идемте.
   И Евтихия провела меня по Крестному Пути Спасителя, по Виа Долороза. Сколько раз я мысленно шел по нему, и вот – наяву. Потом я сопоставлял свои представления с реальностью, все совпало. Только я представлял Путь более крутым и прямым, а он пологий и извилистый.
   История Евтихии была проста: ее дочь вышла замуж за израильтянина, потом они уговорили мать приехать к ним жить.
   – Говорили, что навсегда. Я все продала, перевела в доллары, привезла. А оказалось, нужна была только как нянька. Вынянчила внучку и стала не нужна. Уеду умирать к сыну. Вот еще попросила зятя свозить на Синай. И все. И уеду. Сын примет и без денег.
   Евтихия шла на утреннюю службу к гробнице Божией Матери, я пошел с нею. Вышли из Старого города, перешли Кедрон. По-прежнему было пустынно. Евтихия показала Гефсиманский сад, церковь Марии Магдалины на склоне Елеонской горы, и мы, поклонясь друг другу, простились.
   На ступенях гробницы, по бокам, горели свечи. Внизу, под гирляндами лампад, греки начинали служить Литургию. Подойдя, насколько было можно, к гробнице, я упал на колени и молился Той, Чьим домом стала Россия, под Чьим покровом мы спасаемся. И как вспомнил акафист Ея Покрову, и то, как в храме поют: «Радуйся, Радосте наша, покрый нас от всякого зла честным Твоим омофором», как вспомнил распев молитвы «Царице моя Преблагая», как зазвучали в памяти высокие молитвенные слова акафиста: «О Всепетая Мати» – так стало сладко и отрадно, что я православный, русский, что мне не стыдно за свое Отечество, не забывшее Божию Матерь.
   Взял на память белых свечей и пошел в Гефсиманский сад. Маслины, низкие, огромной толщины, корявые, были зелены. Лишь та, у которой, по преданию, Иуда лобзанием своим предал Христа, была мертва, суха, в коростах желтой плесени. А место, где повесился Иуда, тоже было недалеко, но я туда не пошел.
   В католическом храме у Гефсиманского сада тоже шел… молебен, хотел я написать, – но молебен ли это был? Молящаяся… но опять же – молящаяся ли молодежь была? Скорее, поющая молодежь. Сидели они в открытом алтаре… – алтаре ли? Брякали на гитарах и пели. Правда, и здесь было на что перекреститься, было Распятие. Я вышел, обошел, молясь, сад, подобрал продолговатых листочков, пришел к закрытым воротам храма Марии Магдалины, прочел молитвы, поклонился праху преподобномученицы Елисаветы и инокини Варвары.
   И вернулся через Гефсиманские ворота к храму Святой Анны, к Претории, откуда начался Крестный Путь Спасителя. И… ничего не узнал. Как? Ведь только что, часа полтора назад, мне все показала Евтихия, я все запомнил, хотел в одиночку пройти весь Крестный Путь. Но где он? Все кругом кипело, кричало, торговало, продавало и покупало. Неслись мальчишки с подносами, продирались тележки с товарами, ехали велосипедисты с большими багажниками или же с прицепами. Меня хватали за руки, совали прямо в лицо разную мелочь. Безошибочно узнавали во мне русского. А ведь только русских и можно обмануть. Торговаться мы не умеем и не любим, это наше достоинство на Ближнем Востоке принимается за недостаток.
   Я успокаивал себя тем, что, так или иначе, на этой небольшой территории Старого города заблудиться невозможно, что все равно хоть разок, да попаду на Скорбный Путь. И вскоре я его обнаружил.
   Он описан стократно, он такой и есть, как на фотографиях: вот дом Вероники, вот тут схватили Симона Кириниянина, заставили нести Крест. Симон ехал с сыновьями на поле. Он понес Крест, а сыновья поехали дальше. Тут Антониева башня. В этот переулок можно свернуть, выйти к мечети Омара, там Стена иудейского плача, а подальше мечеть Аль-Акса. Отполированные камни улицы холодили босые подошвы. Вот след руки Спасителя. Изнемогая, Он прислонился к стене. У следа Его ладони фотографировались, примеряя к впадине свои ладони и обсуждая размер, какие-то европейцы. Я ощутил в себе подпирающую к горлу печаль: да что ж это я такой бесчувственный, я же на Скорбном Пути, я же не турист – ходить по схемам буклетов. Я пытался найти хотя бы какой угол, где бы мог стать один, чтоб не толкали, чтоб помолиться. Но если и был какой выступ, он не защищал от шума и крика торговцев. Сам виноват, думал я. Чего поехал, если не достиг той степени спокойствия души, когда она открыта только для Бога и закрыта для остального.
   Вот резкий поворот налево, вот вскоре еще более резкий поворот направо, и я уперся в плотную цепь патрулей. Цепь эту преодолевали или по пропускам, или за деньги. Деньги брали открыто и хладнокровно. Ни денег, ни пропуска у меня не было. Я уселся на один из многочисленных стульев кафе и вздохнул. До храма Гроба Господня было метров сорок. Не только у меня не было пропуска, маленькая площадь кипела разноязычьем. Тут ко мне подошел человек в униформе и согнал меня. Не сразу согнал, а положил предо мною меню. Читая по-немецки, я узнал, что стакан чая стоит семь долларов, а если с лимоном – десять. Так как я не заказал ничего, то и сидеть не имел права.
   Совершенно расстроенный, пошел вниз, снова к Гефсиманским воротам, вернулся, снова уперся в еще более усилившиеся цепи охраны. Уже к полицейским добавились и войска. Между тем солнце поднялось и проникало даже в тесные улочки. Миновал одиннадцатый час. Страстная Суббота. В это время над Спасителем были сомкнутые своды каменной пещеры, огромный камень запечатывал вход. У входа сидели солдаты, обсуждали вчерашнюю казнь. Приходили и любопытные иудеи, радовались, что Мессия оказался простым смертным. И какой это Мессия, Он не дал иудеям ни власти, ни денег, изгнал из храма торговцев, говорил о бесполезности собирания земного богатства. Нет, к иудеям придет их, настоящий мессия, даст власть над людьми и пространствами. Все будут рабы богоизбранного народа. Ученики Христа разошлись, боялись даже встречаться друг с другом взглядами. Уже думали после погребения вернуться в Галилею к своему рыбацкому промыслу. Суббота после Страстной Пятницы – день скорби, день плача, день отчаяния.
   Вдруг раздались громкие звуки оркестров, барабаны, крики. Толпа хлынула на их зов. Меня понесло вместе с толпой к Новым воротам. Но что-то вдруг – и с этого момента я уже не руководил своими действиями, – что-то вдруг повернуло в одну из улочек, и я выскочил из Старого города через Яффские ворота. Я стоял на тротуаре. В коридор, проделанный в толпе полицией, входили… – как сказать… – делегации? Входили, лучше сказать, представители различных конфессий: армяне, копты, греки, с греками шли и наши.
   Кто, в какой момент толкнул меня в спину, как я совершенно спокойно прошел охранников, не знаю. Как потом прошел еще три кордона, на которых совершенно безжалостно вышвыривали из рядов нечленов делегаций, не знаю. Последний кордон был особенно жестким фильтром. В грудь мне уперся здоровенный полицейский, а так как полиция в Иерусалиме вся русскоговорящая, то он и спросил по-русски: «А ты куда?» Почему, не знаю, но я сказал совершенно неожиданно для себя: «Я батюшкам помогаю», – и, помню, сказал с такой уверенностью и силой, что полицейский отступил: «Верю, верю». Я еще успел даже кинуться на колени и приложиться к колонне, из которой вышел Благодатный Огонь именно для православных, когда однажды их оттеснили от Гроба Господня армяне.
   Как раз именно с армянами я и прошел в храм. Меня вынесло общим движением на второй ярус, рядом с часовней Гроба, с Кувуклией. Теперь, когда гляжу на фотографии внутреннего вида храма, то вижу слева от часовни на втором ярусе тот пролет, ту арку, в которой был в ту Страстную Субботу. Народа было в храме битком. И все прибывало и прибывало. Полицейские не церемонились, расчищали дорогу вокруг часовни. Солдаты, в касках и с рациями, стояли кучками в разных местах.
   И что-то невообразимое творилось во всем храме, особенно у алтаря часовни. Молодежь кричала, пела, плясала. Девицы в брюках прыгали на шею крепким юношам, и юноши плясали вместе со своим живым грузом. Колотили в бубны, трубили в трубы. Иногда начинали враз свистеть. Я впервые ощутил физическую осязаемость свиста. В это время воздух в храме становился будто стеклянным.
   В тесноте и пестроте пробившихся в храм сразу были различимы лица православных паломников. Наших я узнавал сразу. По выражению лиц, особенно глаз. Губы шептали молитвы. И вот я думал: не может быть, чтобы вот сюда, этим людям, нам, таким грешным, Господь низвел с небес Огонь. За что? Да впору под нами разверзаться земле, поглощать нас в бездну, чтобы очистить место под небесами для других, достойных. Примерно к часу дня полиция вновь расширила коридор вокруг часовни. Входили священнослужители, вносили патриарха Иерусалимского Диодора. Его принесли на носилках. Слабой рукой, невысоко ее поднимая, он благословлял молящихся. Его обнесли один раз, он слез с носилок у входа в Гроб Господень и стоял, а остальные священники обошли часовню еще два раза. В шуме не было слышно слов молитвы, но мы знаем, что в это время поется воскресная стихира шестого гласа: «Воскресение Твое, Христе Спасе, Ангели поют на небесех, и нас на земли сподоби чистым сердцем Тебе славити».
   Принесенные в храм иконы и хоругви выстроились по сторонам входа в Гроб Господень. На возвышении с патриарха снимали верхние облачения. Он остался в подризнике. Арабы в форме турецких солдат демонстративно обыскали патриарха. Потом была снята печать, и дверь, олицетворяющая камень, закрывавший пещеру, отворилась.
   И вот наконец-то, около двух часов дня, в храме стало так тихо, что слепому показалось бы, что он один в этом огромном пространстве. Здесь наступили такие щемящие минуты ожидания, так, уверен, все молились о ниспослании Огня, и, думаю, все так искренне каялись, что именно по его грехам Огонь медлит сойти, что вот тут-то все были единомысленны и единомолитвенны. В эти минуты все особенно остро понимали, что Огонь от Господа сходит с небес только в православную Пасху.
   И вот здесь я воочию увидел то, что никогда не пойму и не объясню своим слабым умом. Луч солнца, падающий с небес от купола, как раз с моей стороны, стал… ходить по часовне. Я думал, у меня кружится голова. Ведь для того, чтобы луч солнца двигался вправо и влево, нужно было бы одно из двух: или чтобы весь храм двигался туда и сюда, или чтобы солнце раскачивалось на своей орбите. В это же время слабые – то белые, то голубоватые – всполохи огоньков стали появляться в разных местах храма: то они сбегали струйкой по колоннам, то вспыхивали вверху или прямо над головами. О, тут уже все поняли, что это идет Благодатный огонь, тут уже такой крик поднялся! Кто плакал, кто хватал в объятия соседа. Из окна часовни патриарх подал горящие свечи. Но уже Огонь был всюду. Потом говорили, что у одного нашего диакона в руках загорелись свечи, хотя он был далеко от гроба. Я, грешный, этого не удостоился. Но у монахини, стоящей рядом, загорелись. Я от них зажег свои. Пламя было сильным, светло-голубым и ласковым, теплым. У меня было четырнадцать пучков. Прямо костер пылал у меня в руках, и я окунал в этот костер свое мокрое лицо.
   Всюду были огни. И я уже не слышал криков, будто эти огни выжгли все плохое в храме и вокруг, оставив только ликование. Горящими свечами крестились, водили огнем по лицу, погружали в огонь руки, дышали огнем, который не жег.
   Но уже бежали полицейские и требовали гасить свечи: много дыма поднималось от них и заполняло пространство. Тут снова я был свидетелем чудес: весь храм стал небесно-голубым, и запах от горения явно не восковых, не медовых свечей стал вдруг ладанным, благоухающим. Вскоре, как вскоре – не знаю, голубое, небесное сияние сменилось внезапно утреннерозовым. А лучи солнца и при голубом, и при розовом были золотыми.
   У выхода из храма, у Камня помазания, началась давка и крики – это полицейские расшвыривали людей, чтобы дать дорогу носилкам с патриархом Диодором. Совершенно бледный, измученный, он улыбался и благословлял на обе стороны. В толпе кричали на женщину с большим жестяным фонарем. Внутри фонаря горели три толстые свечи. Конечно, она православная. По примеру русских паломников прежнего времени она вознамерилась увезти на родину Благодатный Огонь. Я перехватил у нее фонарь и поднял его выше голов. Нас разнесло в разные стороны. И только на площади, перед храмом, встретились. Она, вся заплаканная, подбежала и только спрашивала: «Как тебя зовут, как тебя зовут?» «А тебя как?» – улыбаясь, отдавая ей раскаленный фонарь, спросил я. «Да я-то что, я-то Эмилия».
   Главное впечатление от Святой Земли – это наши паломники. Для многих других, я не в осуждение говорю, я делюсь наблюдениями, Святая Земля – объект туризма. Бесчисленные группы обвешанных кино– и фотоаппаратурой иностранцев – всюду, куда ни приедешь. Израиль дорожит индустрией туризма. Удобные, прохладные, часто двухэтажные автобусы с туалетами и телевизором перевозят группы от объекта к объекту. Среди объектов в первую очередь магазины алмазной биржи, магазины сувениров, святые же места такие автобусы не очень жалуют, стоят в них помалу, а у ресторанов подолгу. Опять же я не осуждаю: и есть, и пить надо, но невольно сравниваю две поездки с двумя провожатыми: одну – с израильским гидом Зитой, другую – с монахиней Феодосией. Зита явно, Бог ей судья, не любила палестинцев. «Смотрите, какой контраст! – восклицала она, когда мы въезжали на палестинскую территорию. – Мусор метут с одной стороны улицы на другую». Рассказывала, что палестинские мальчишки бросают камнями в израильские машины. Сказать же, что палестинцы для израильтян – люди второго сорта, она не захотела. Но ведь факт, что в Иерусалим палестинцы не могут въехать или войти, что у них другие номера на машинах, другие паспорта, что израильские патрули останавливают их и бесцеремонно обыскивают. Помню, как нашу машину останавливали у гробницы Рахили и при подъезде к лавре Саввы Освященного.
   Но это еще что! Зита умудрилась говорить о Христе как о мифе, как о легенде. Кстати сказать, подобных текстов я наслушался, когда жил в Вифлееме и каждую свободную минуту бежал в храм Рождества Христова. Греки уже меня узнавали. К счастью, я много святых минут был один-одинешенек у Вифлеемской звезды, у яселек, куда положили спеленутого Богомладенца. Так вот, русскоговорящие гиды Израиля могли говорить своей группе: «Здесь, согласно сказанию, родился якобы (!) Сын Божий». Или: «Из этой мраморной колонны – видите пять отверстий? – якобы вылетели пчелы, которые стали жалить турецкую конницу». Или: «Этот портрет (так они называли образ Спасителя), который находится над входом в пещеру, якобы (!) открывает глаза по особым молитвам». Но эта икона Христа над ступенями в пещеру действительно чудодейственна. Я, грешный, видел устремленные на меня глаза Спасителя. А так, обычно, они закрыты.
   Когда Зита поняла, что группа ей досталась не «новых русских», что биржи нам неинтересны, то начала усиленно рассказывать о достижениях передовой науки и техники Израиля. «Наша обетованная земля очень скудна и камениста, мы стали сами делать землю. У нас есть заводы по созданию почвы. Собираются необходимые компоненты, и создается земля. В ней нет червей, но на ней все хорошо растет». Это ужас – представить искусственную землю, в которой не живут необходимые ей черви. То есть это не земля, а синтетика. Дальше – больше. «По иудейским законам мы не едим свинину и свиньи не могут ступить на землю Израиля. Но свинина – выгодный продукт экспорта, поэтому мы выращиваем свиней на особых помостах, поднятых над землей на пятнадцать сантиметров». Дальше – еще страшней: «Посмотрите налево, видите, это наши еврейские коровы. У каждой на ноге электронный счетчик. Пастух смотрит на компьютер и видит, что корова номер такой-то не дошагала до положенного двести шагов. Он побуждает ее их проделать. Коровы полностью обслуживаются автоматически. И дойка, и кормление – все это без участия человека». Ну, думал я, это же концлагеря для коров. Нет уж, лучше пусть будет пастух Вася, он всех своих подопечных знает. Знает, что Зорька бодливая, а Милка может убежать на озимь, а Иволга еще не обгулялась. А сыновья пастуха Васи накопали червей и убежали на речку.
   Но вернемся в Израиль. Зита еще рассказывала о концлагерях для рыб. Рыбы, оказывается, приучены хвостом ударять по проволоке, тогда им выделяется порция корма. «Но наша наука идет все дальше и дальше, – я цитирую Зиту, – мы стали выращивать овощи и фрукты в необходимых заказчику формах. Например, мы выращиваем кубические помидоры. Их легче укладывать и перевозить». Во-первых, думаю, такая форма, конечно, от жадности, чтоб в ящик больше вошло, а во-вторых – и это же самое настоящее богоборчество: если Господь дал помидорке такую форму, как же ее искажать? «Мы выращиваем клубнику и землянику в форме пяти и шестиконечных звезд для рождественских елок».
   Все-таки, думаю, ума много не надо – надеть пластиковый чехол в виде звездочки на ягодку или прозрачный кубик на помидорку: там они, бедняжки, будут силиться расти и заполнять ограниченные тюремные пределы. Тем не менее Зита гордилась искренне.
   Наша матушка Феодосия возила нас в автобусе менее комфортабельном, обеды наши были не в ресторанах, а сухим пайком. Но зато мы обедали на берегу Геннисаретского озера, рядышком с храмом Двенадцати апостолов. Заходили в воду, и в наши ноги тыкались, как доверчивые щеночки, мальки рыбы, которая известна под названием петровской. Матушка вместе с нами огорчалась тому, что сейчас на Фавор нельзя подниматься пешком. Она еще помнила такие времена. Как будто бы паломники своими ногами, идя по дороге или по остаткам лестницы в три с лишним тысячи ступеней, могли бы что-то испортить. Конечно, тут все дело было в наживе на паломничестве. Привозят на автобусе, высаживают, дальше гони шекели или доллары и садись в такси на восемь человек. Шофер понесется по изгибам дороги с такой скоростью – только и будет внизу мелькать то слева, то справа долина Иерихона, а вдалеке взблескивать полоска Иордана, – так закружит голову, что выпадешь из такси перед площадкой храма Преображения бесчувственным. И услышишь категоричное: «Через двадцать минут обратно».
   И все-таки! Все-таки Господь милостив: все успеваешь – и приложиться к святым иконам, и образочки купить, и маслицем помазаться. И, выйдя из храма, отойти подальше и лечь на сухую, горячую, благоухающую цветами и травами землю, и вот эти мгновения перекроют все огорчения и невзгоды.
   Есть такая добрая шутка. Паломник возвращается домой и говорит: «Я в трех морях купался: в Тивериадском, в Галилейском и в Геннисаретском». Конечно, это одно и то же море. В него впадает река Иордан, вытекает у Кинерета, течет с севера на юг по Пагести и исчезает в черной пропасти Мертвого моря километров за пять от места Крещения Спасителя. К этому месту не пускают. Я попробовал скрыться от провожатых, когда они сидели на дворе монастыря преподобного Герасима, и потихоньку пошел к Иордану. Вот же он, можно даже доползти… Где-то тут шла в Заиорданье преподобная Мария Египетская; тут несправедливо обиженный лев привел в монастырь украденного осла; здесь первомученик, первомонах, первоапостол Нового времени святой Иоанн Креститель увидел идущего к нему Спасителя. Но не сделал я и сотни шагов, как раздались тревожные крики, меня вернули. И объяснили, что иорданские пограничники стреляют без предупреждения. Что место Крещения Господня открывается для молебна раз в году, 18 января.
   Но и погружение в Иордан у Кинерета – такое благодатное, такое целительное, так не хочется выходить на берег, так быстро бежит время. Только что, казалось бы, батюшка читал молитвы, благословлял купание, а уже, оказывается, прошел час. Многие купаются в специальных рубашках с изображением Крещения Господня. Эти белые рубашки увозятся на родину, и в них, как кому Бог даст, православные надеются быть положенными в гроб.
   Со мною на Галилейском море было явное чудо Божие, которое я сам, по своему маловерию, утратил. Очень коротко расскажу. Мы подъезжали к русской церкви Марии Магдалины, к месту, где Спаситель изгнал из Марии семь бесов. Матушка Феодосия говорила еще, что тут древние теплые ключи. А кто-то сзади меня, знающий, сказал, что в этих ключах высокое содержание родона. Так вот, нас благословили окунуться и в море, и в эти, действительно теплые, даже горячие, ключи. Еще я умылся в источнике преподобной Марии. Уже торопили автобус. Я прибежал в него и попросил у художника Сергея Харламова – он всюду делал зарисовки – посмотреть новый рисунок. И стал рассматривать и радоваться. Видел тончайшие штрихи и вдруг потрясенно понял, ощутил, что вижу без очков. Я дальнозорок, вдаль вижу как сокол, а вблизи уже без очков ничего не могу прочесть, даже крупного шрифта. Но я видел! Видел рисунок, видел стрелки на часах, взял для проверки арабскую газету и различил даже самые маленькие буковки. Разве не чудо сотворил для меня, грешного, Господь? Я видел и вдаль – даже лучше прежнего. Справа остались места насыщения пятью хлебами пяти тысяч, гора Блаженств; впереди и справа холмы и долины Галилеи сменялись пространствами Самарии; мысленно, представляя карту, я улетал к горе Кармил, к Средиземному морю. Краски неба и земли были чистыми и четкими. И вот, прости мне, Господи, я усомнился в милости Божией. Мне бы благодарить Господа за Его милосердие, а я, бестолковый, вспомнил фразу о высоком содержании родона в источнике и подумал: это у меня зрение от родона улучшилось. И – всё. Краски стали меркнуть, линии рисунка поплыли, сливаясь в серые скопления пятен, я не различал даже стрелок на циферблате. Чудо кончилось по моей вине. Но то, что оно возможно, – это точно. Ведь и апостол Петр пошел по водам, уже пошел, как по земной тверди, но испугался и стал утопать. Вот так и мы утопаем в житейском море, не умея подняться над ним, хотя эту способность Господь нам даровал. Как когда-то человеку маленького роста, Закхею, в Иерихоне. Закхей, чтоб видеть Спасителя, вскарабкался на дерево, и его увидел Спаситель. Так и нам, тоже надо карабкаться повыше, чтобы лучше быть увиденными и услышанными Господом.
   Наши паломники на Святой Земле почти единственные, кто одухотворяет ее. Многие превращенные в музеи места святынь многими и воспринимаются как музеи. Например, стеклянно-бетонный комплекс, взявший в плен дом Иосифа Обручника в Назарете, где возрастал Иисус Христос. Там гиды говорят об архитектуре, сюжетах росписи, о витражах, кто и когда их дарил и делал. Но наши паломники – мы были в Галилее на Светлой седмице – всюду воспевали пасхальные молитвы. Мало того, одна из наших монахинь, матушка Иоанна, знающая, кажется, все языки планеты, пела пасхальный тропарь и на английском, и на французском.
   Мы улетали из аэропорта «Бен-Гурион». Впереди меня допрашивали русскую паломницу. Совершенно бесхитростно и честно она отвечала на все вопросы. И хотя ее, как всех нас, инструктировали, как отвечать на вопросы таможенников, она говорила все как есть. Например, нельзя было говорить, что оставлял вещи без присмотра. Израильтяне смертельно боятся палестинских террористов, того, что в вещи путешественников могут подложить бомбу.
   – Кто выносил вещи из номера гостиницы до такси? – строго вопрошал высокий русскоговорящий таможенник.
   – Миленький, – отвечала женщина, – мы на автобусе ехали.
   – Кто выносил вещи из номера гостиницы до автобуса?
   – Не помню, – честно отвечала женщина. – Такой хороший человек, такой хороший: схватил, помог донести, а сам убежал, я даже спасибо не успела сказать.
   – Вы знаете этого человека?
   – Да если б знать, я б хоть его потом о здравии поминала.
   Таможенник сделал паузу.
   – Вещи сразу внесли в автобус?
   – Нет, – честно ответила женщина, – автобус опоздал.
   – Вы стояли около вещей?
   Женщина подумала, вспомнила:
   – Нет, я с Марьей побежала проститься.
   Таможеннику уже было плохо. Он уже боялся этих сумок.
   – Это ваши вещи?
   – Да, а как же, – отвечала женщина, – я же их тащу.
   – Положите на них руки.
   Она послушно положила.
   – Расстегните молнию на сумке наполовину.
   Молнию заело, женщина тянула за язычок. Таможенник ждал. Наконец молния затрещала, сумка раскрылась. Показались горлышки бутылок, пучки свечей и букетик веток.
   – Закройте, – приказал таможенник.
   Сумка не закрывалась. Я дернулся помочь, мне запретили. Таможенник, весь покрасневший и взмокший от напряжения, шлепнул печать на выездную декларацию. Протянул женщине. Она с чувством поблагодарила:
   – Ой, миленький, дай тебе Бог доброго здоровья, ой, какая же у тебя тяжелая работа.
   И ведь она молится сейчас за него.
   Чем еще удивительна Святая Земля? На ней за десять дней празднуешь все двунадесятые праздники: от Благовещения до Вознесения, все Богородичные праздники, все события евангельской истории. Молитвенность наших православных является броней, за которую не проникают ни крики торговцев, ни атеистический комментарий гидов, ни обираловка на всех углах и во всех гостиницах, ничего. Мы на Святой Земле, слава Тебе, Господи! Самые горячие молитвы возносятся через лазурное палестинское небо к Престолу Господню из уст православных. Сколько записочек о здравии и упокоении подается во всех монастырях.
   Православные не делают различия, какая конфессия юридически владеет храмом в том или ином месте, православным главное: здесь был Спаситель, здесь произошло евангельское событие. Кто владеет храмом: католики, бенедиктинцы, францисканцы, греки, армяне – не важно, везде православные молятся и плачут. Конечно, обидно, что годы разделения Русской Церкви привели к тому, что Зарубежная Русская Церковь утратила многие святыни, но, слава Богу, все потихоньку возвращается.
   Много раз я невольно замечал, как наши паломники старались хоть чем-то да помочь Святой Земле. Видел, как две женщины торопливо убирали мусор с дорожек у католического монастыря, видел, как помогали старушке в Кане Галилейской таскать воду к цветнику. Можно ли себе представить в такой роли любого туриста из любой другой страны?
   С нами были священники из Ставрополя, Краснодара, Москвы. Они привезли много свечей, и в храме Воскресения – это второе название храма Гроба Господня – ставили их у Гроба, у Камня помазания, особенно у Голгофы.
   Пламя освещало внутренность храма все ярче, и дежурный грек, что-то весело сказав, пошел и стал выключать электричество.
   Монахиня перевела мне его слова: «Так много света из России, что можно обойтись без искусственного освещения».

Очи – горе, сердце – горней

Монастырские колокола

   В первое утро в Горней я ощутил ее воздух именно благодаря колокольному звону. Казалось, прохладный воздух, натекший за ночь в обитель с горного склона, отвердел, чтобы четче и явственней передать чистоту звучания.
   Звон такой, что воздух дрожит и отдается во всех уголках кельи. У пола, у потолка, пронизывает всего тебя, входит в сердце и настраивает на молитву. Я накануне был на колокольне и представляю, как на нее восходить. Вначале идут спиральным веером каменные ступени, потом, после первой площадки, ступени поменьше и более закрученные, железные, как на корабле. Они часто и быстро обвиваются вокруг центрального столба, и когда вращаешься вместе с ними и перебираешь железные перильца, то кажется, что держишься за штурвал и ощущаешь себя на мостике корабля.

Византийское время монастыря

   В монастыре пять утра. Колокол умолк. Вновь он заговорит в начале службы. А сейчас читается утреннее правило. В храме, около камня, с которого святой Иоанн Предтеча произнес свою первую проповедь, зажигаются свечи. Светлые облака на востоке уже тревожатся подсветкой пока не видного солнца. На крест храма села голубка, горлинка, и, радуясь рассвету, громко воркует.
   Окончилось правило. Начинаются часы, затем вечером – акафист. В алтаре батюшка, архимандрит Феофан, совершает проскомидию.
   Вновь звучит колокол. Звон его внутри храма другой, более объемный, он усиливается согласным звучанием иконостаса, окладами икон, паникадил. Солнце впереди и слева. Отец Феофан свершает каждение. Кадильный дым, который святые отцы сравнивают с нашими молитвами, восходящими к Небесному Престолу, освещается солнцем и растворяется в воздухе, оставляя после себя дивное благоухание, которым никогда не надышаться.
   Литургия – главная служба Православной Церкви. Вот чтица произносит: «Иже на всякое время и на всякий час на небеси и на земли…», а вскоре отец Феофан возглашает:
   – Благословенно Царство Отца и Сына и Святаго Духа, ныне и присно и во веки веков!
   – Аминь! – подтверждает хор певчих на клиросе. И мать-игумения Георгия поет вместе с ними.
   Молитвы. Приближение к причастию. Сегодня причащаются схимонахини. Лица их я видел только во время елеопомазания накануне, на вечерней службе. Они всегда на службе. Сидят справа, недалеко от чудотворной Казанской иконы Божией Матери. Все время вычитывают бесконечные списки имен, листая свои ветхие тетради. Встают при выносе Евангелия, при чтении его, при каждении, при пении Херувимской, «Достойно», и, как все, падают ниц при появлении Чаши со Святыми Дарами.
   Солнце расписывает храм в золотые и серебряные краски. Идет свет по иконам, по белым стенам, храм на глазах становится легче, и уже совсем не дивны предсказания, что в последние времена храмы с молящимися будут возноситься к Царю Небесному. Сияние солнца провеивает храм, замирает в нем, благоговея перед молитвами, а лучи солнца все движутся по стенам, и кажется, что это не солнце идет в небе, не планета кружится, а сама церковь разворачивается и плывет в мироздании и следует небесным, одному Богу ведомым, курсом. Открываются Царские врата, солнце одушевляет зеленые окна алтаря и голубые ступени лампад семисвечия над престолом. И такое согласие Небес с землею, что вспоминается из акафиста Пресвятой Богородице: «Радуйся, в нерукотворенный храм природы сошедшая».

Школа молитвы

   Великое, судьбоносное место, место встречи двух Матерей: Иоанна Предтечи и Спасителя нашего Иисуса Христа.
   «Когда Елисавета услышала приветствие Марии, взыграл младенец во чреве ее; и Елисавета исполнилась Святаго Духа, и воскликнула громким голосом, и сказала: благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего!» (Лк. 1, 41—42). Как раз эти слова праведной Елисаветы составляют вторую часть Богородичной молитвы. Первую принес от Престола Господня Архангел Гавриил: «Радуйся, Благодатная! Господь с тобою» (Лк. 1, 28).
   Для любой православной женщины великое счастье побывать в Горней, потрудиться здесь, а даст Бог, и остаться. Разные пути в монастырь: от горя, от одиночества или, наоборот, от счастливой благочестивой семьи, кто как, но движимы в этом пути одним – спасти душу в молитве и труде. А что такое высший труд, самый трудный? Молитва. И когда говорят о послушании – у кого какое: в саду, на кухне, на уборке территории или паломнических гостиниц, то это видимая часть жизни монахинь. Невидимая и главная – это молитва. Утренняя служба – четыре часа, вечерняя тоже близко к этому, плюс келейное монашеское правило. У каждой свое, по силам. Поклоны, бдения, чтение кафизм Псалтири. Поочередно, по два часа. За два часа читается по пять-шесть кафизм. Каждая делится на три, так называемые «Славы». После каждой «Славы» чтение записок о здравии и о упокоении. Записки эти все прибавляются, потому что их добавляют паломники, они – в письмах со всего света с просьбами о молитвах.
   Много я видел монастырских служб, и все они благодатны и целебны, но в Горней особенно чувствуется молитвенное прошение перед Господом о судьбах родных и близких и вовсе незнакомых людей, о упокоении душ усопших. «В Горней молитва сильная», – давно я слышал от старых паломниц.
   Школа молитвы в Горней не имеет каникул. Научение молитве как средству спасения здесь практическое, ежедневное. Молитва не может прийти сразу, вдруг. Молитвенности неистово сопротивляется враг нашего спасения: молитва – огонь, отгоняющий нечистого от души. Поэтому враг старается потушить пламя, уводит мысли от молитвы. И нужно усилие, чтобы вернуться от лукавствия мира в мир спасения. Святые отцы называют три вида искушений: от мира, от плоти, от диавола. Послушницы, инокини, ушедшие от прелестей мира, победившие страсти плоти, тем более начинают испытывать нападения от диавола. Молитва их хранит, просвещает, возвышает ум, укрепляет сердце, закаляет волю. Молитва воздвигает вокруг человека «стены Иерусалимские», ибо она является броней, непробиваемой для диавольских стрел.
   Ожидать милости от Бога и нужно, и можно, но ожидать не бездеятельно. За что помогать лентяю, бездельнику, пьянице, за что давать здоровье тем, кто его прокуривает, прогуливает?
   Но, по милости Божией, человеку, начавшему путь спасения с осознания своих грехов, с покаяния, подается помощь свыше.
   Здесь, в Горней, особенно ощущаешь восхождение к молитве: от принуждения себя к ней, далее – к необходимости ее, невозможности жить без молитвы, радость от нее, завершающая молитвенные труды, и, как венец, – растворение в молитве, непрестанное пребывание в Господе.
   Конечно, нам, грешным, далеко до таких вершин, но монастырь дает нам образцы, пример для подражания.
   Инокини, монахини – такие же люди, как все мы. Так же болеют, так же печалуются, огорчаются. На первый взгляд. Но они знают, что все болезни посылаются за грехи, и потому воспринимают болезни как лекарство от грехов, с терпением! В огорчениях они всегда винят не кого-то, а себя. Они живут Святым Духом, в этом все дело. Жить стоит только ради Духа Святаго, иначе жизнь становится бессмысленной.
   Много деточек причащается в Горней. Кто-то уже здешний, хотя и русский. Привела бабушка. Говорит: «О то ж я с Украины, а дочка сюда замуж, а мене выписала в няньки». Многие малыши – дети работников по найму и трудников. Когда устают, садятся на скамеечки. Вихрастый мальчишка у ящика с надписью «На ремонт храма» достал пригоршню монеток и по одной опускает. Маленькие – сразу, а большие вначале – рассматривает на прощание. Вот ладошка чистая. Лезет снова в карман и выскребает там. Очень доволен. Оглядывается на маму, та улыбается и крестится. Около храма после службы Даша показывает другим девочкам птичку из теста. Другая девочка, глядя на птичку, говорит: «Зато у меня книжка про Георгия Победоносца есть».
   – Откуда ты?
   Девочка глядит на взрослого, бородатого дядю. Она удивляется, как это дядя может не знать, откуда они.
   – Я из России приехала.

Трудники

   И в самом деле, паломник все равно не сможет многого увидеть – программа паломничества плотная, расписанная по часам, иногда по минутам. Паломники не успевают подробно ознакомиться с обителью, часто не успевают даже спуститься к источнику Божией Матери, откуда Она приносила воду вместе с праведной Елисаветой, живя здесь почти три месяца. Тем более паломники не могут, из-за плохой доступности, пойти пешком в пустыньку святого Иоанна Предтечи, к его источнику и гробнице праведной Елисаветы. А трудники и у источника побывают, и в пустыньке. И с паломниками навестят святые места Тивериады, Вифлеема, Иерусалима, Иерихона, Сорокадневную гору, гору Преображения. Может быть, даже не раз, а два и три побывают на ночной службе у Гроба Господня.
   Трудники – это не работники по найму, это бескорыстные труженики во славу Божию. Быть трудником нелегко: попробуй поработай целый день, неделю, две, три на такой жаре. А дисциплина в монастыре строжайшая, и трудники ей подчинены, как и монахини. Ничего нельзя без благословения. Ничего. Это трудно понять мирским людям. Как, и за ограду нельзя выйти? Нельзя. Без благословения нельзя. Плод со смоковницы нельзя сорвать без благословения. На тебя и прикрикнуть могут, и епитимью (наказание) наложить. Всё так. Но лица трудников светятся счастьем.
   Трудница Лариса уже несла послушание. В Иерихоне. Готовила пищу рабочим, возрождающим обитель. Она – реставратор и иконописец.
   – Я давно любила икону преподобного Герасима Иорданского. Не знаю, отчего. И писала его образ. С большим добрым львом. Дарила знакомым. И вот – в Святой Земле первый монастырь, куда нас повезли, был монастырь святого Герасима.
   После завтрака мать Елена распределяет трудников по рабочим местам.
   – На подметаловку! – командует она Ларисе и ее подругам Ольге и Ирине.
   Подметаловки в монастыре очень много. Раскаленные солнцем асфальтовые дороги, каменные и мраморные лестницы, вымощенные булыжником тропинки – все это соблюдается в идеальной чистоте. Вчера три эти женщины корчевали деревья в саду, освобождали маслины от зарослей сорняков. А назавтра они на кухне. Внезапно приезжают паломники из Украины, надо встретить, накормить. И обязательно все они стремятся на церковные службы. Поездка по святым местам им как награда.

Поездки

   – Матушка, как же это так, вы по-ихнему рубите?
   – Ну а как же иначе? – улыбается монахиня. – С греками мы служим, арабы и евреи здесь живут, много туристов англичан и французов, приезжают к нам и немцы, и испанцы. Надо же общаться. Так что приходится, как вы говорите, «рубить».
   Сопровождение групп, которые живут в Горней (а жить там стремятся все паломники по Святой Земле), одно из главных в монастырском служении. Жаль, недавние события, столкновения израильтян и палестинцев, между которыми оказались христиане, резко сократили число приезжающих. Хотя надо сказать, что туристический бизнес приносит доход и евреям, и арабам, и те и другие делают все, чтобы с туристами и паломниками ничего не случилось. По крайней мере, до сих пор посещение Святой Земли было безопасным. Да и кто мы такие, грешные, чтоб окончить свою земную жизнь в столь святом пространстве?

Благоухание Горней

   Вторым благовещением называют в Горней празднование пришествия Богоотроковицы в Эйн-Карем, в место, где жили святые праведные Захария и Елисавета – родители святого Иоанна Крестителя. Это празднование – через неделю после Благовещения – установлено Святейшим Синодом в 1883 году по ходатайству архимандрита Антонина (Капустина) 12 апреля нового стиля. В далекой России – снег, здесь – сияние и благоухание весны. Это надо только себе представить ту, евангельскую весну, когда Пресвятая Дева услышала у источника в Назарете благую весть, принесенную вместе с белой лилией Архангелом Гавриилом. Он возвестил о рождении Сына Божия Девой Марией. Он сказал, что и родственница Ее, Елисавета, несмотря на преклонные годы, ожидает ребенка. Святая Дева решила пойти к Елисавете. Она никому не сказала о том, что возвестил Ей Архангел. Нужна была причина пойти в Эйн-Карем, и она была. Дева Мария трудилась для Иерусалимского храма, вышивала покровцы, вязала четки. Обычно Она просто передавала свою работу с кем-то, а тут попросилась пойти Сама. Тем более приближалась Пасха. Святой Иосиф Обручник, убедясь, что в Иерусалим Она идет не одна, отпустил Ее.
   «Встав же Мария во дни сии, с поспешностью пошла в нагорную страну, в город Иудин, и вошла в дом Захарии, и приветствовала Елисавету. Когда Елисавета услышала приветствие Марии, взыграл младенец во чреве ее; и Елисавета исполнилась Святаго Духа, и воскликнула громким голосом, и сказала: благословенна Ты между женами, и благословен плод чрева Твоего! И откуда это мне, что пришла Матерь Господа моего ко мне? <…> Пребыла же Мария с нею около трех месяцев, и возвратилась в дом свой» (Лк. 1, 39—43; 56).
   Мы не знаем, дождалась ли Пресвятая Богородица рождения Иоанна, подержала ли его на Своих святых руках, но по времени получается: Рождество святого Иоанна – 7 июля нового стиля. Когда думаешь о его жизни, поражаешься его мужеству, молитвенности. Вообще образ его так велик, что вмещается только в сердце, и недоступен разуму. Ведь он остался совсем сироткой в самые малые годы. Убили отца, и они с матерью бежали от Ирода, скрывались в пещере. Вскоре умерла и святая Елисавета. Горная косуля вскармливала младенца, Ангелы убаюкивали его, учили грамоте, Священному Писанию.
   – Как же такой крошка жил один? – спрашивает неведомо кого паломница, стоя с другими у пещерки святого. – Без мамы, без отца. – И сама же отвечает: – Но это лучше, чем без Ангелов.
   Пресвятая Дева ходила за водой к источнику, который так и называется – источник Девы Марии. Сейчас источник под кровлей, рядом стоянка машин, и очень трудно представить, как приходила сюда за водою Пресвятая Дева, хранившая в сердце Своем вырвавшиеся из него слова: «Величит душа Моя Господа, и возрадовался дух Мой о Боге, Спасителе Моем, что призрел Он на смирение Рабы Своей…» (Лк. 1, 46—48).
   Икона Благовещения привозится из Троицкого собора Русской Миссии к источнику. Здесь служится первый молебен. Начинают звонить колокола. Икону несут на руках: вначале игумения с кем-то из сестер, затем, поочередно, сестры. Идут по ковру из цветов. Колокола не смолкают.
   Икона вносится в храм, ставится в центре: на специальном постаменте. Над иконой небесно-голубой покров. Около иконы игуменский жезл. С этого дня, входя в храм, сестры вначале берут благословение у Божией Матери, потом – у игумений. И так три месяца. Это символ тех трех месяцев, которые жила здесь Пресвятая Дева.

Будет ли достроен собор Святой Троицы?

   При архимандрите Леониде (Сенцове), в начале XX века, был заложен собор Живоначальной Троицы. Когда смотришь на пространство, занятое собором, на мощь стен и перекрытий, то испытываешь огромное желание, чтобы созидание этого величественного здания во славу Божию было завершено. Вот уже сто лет как он был начат, а все не окончен. Другие конфессии ревнивы к нам, и понятно, – такой собор станет и архитектурным, и духовным центром Эйн-Карема. Иначе как объяснить, что свершаются всяческие юридические оттяжки и не дается разрешение на окончание строительства?
   Верим, что собор будет завершен. Он в верхней части монастыря, перед дорогой. И еще недавно территория и за дорогой была наша. На ней возвышалась башня, которая, как маяк, указывала путь в Горнюю. Теперь это Израиль. А госпиталь «Хадасса», выстроенный женской сионистской организацией, – прежде это тоже владения монастыря.
   Снизу нас плотно подпирает католический монастырь «Целование». На границе с ним православный пещерный храм святого первомученика, первомонаха, первоапостола, последнего пророка Ветхого Завета, первого пророка Нового Завета, славного предтечи пришествия Иисуса Христа – Иоанна Крестителя. Здесь был дом святых праведных Захарии и Елисаветы. Очень трогательны и молитвенны службы в этом храме 7 июля, в день Рождества святого, и 11 сентября, в день Усекновения его главы.

Будем молиться за монахинь

   Ночами воют шакалы, и бесстрашный ночной сторож монастыря, собака Найда, гоняет их. Заползают змеи. Есть и тарантулы. По сеткам, закрывающим окна, бегают ящерки. Часто дует хамсин, горный ветер, приносящий мельчайшую пыль, вредную для легких. Зима – это влажность, вызывающая простудные заболевания.
   И постоянная работа, несмотря ни на что.
   Будем поминать матушку Георгию с сестрами. Дай Бог, чтобы от наших молитв им становилось немножко легче. Но когда начинаешь сочувствовать сестрам, они дружно возражают:
   – Что вы! Здесь так хорошо. Здесь всегда что-то цветет.
   – А что?
   – Почти всегда бугенвиллея, бордовая, белая и розовая. А в феврале цветет бело-розовыми цветками миндаль… Это незабываемый аромат! Оливы цветут скромно, и запах скромный, а приглядишься – такая красота. В апреле – мае цветут кактусы – цветы у них огромные, листья колючие и толстые, как лопухи. А уж когда зацветают олеандры!.. Ой, анемоны забыла, это же почти зимой, в церкви на Прощеное воскресенье обязательно анемоны. А в марте – маки. Крупные, сантиметров двадцать в диаметре. Летом жарко, цветения меньше, но травы, когда сохнут, так дивно пахнут… солнцем, горами, небом.
   – А смоковница как цветет?
   – Очень незаметно. А поглядишь – уже и плоды. Наши смоковницы не обманывают, плодоносят.
   – А вы давно здесь? – спрашиваю одну из монахинь.
   – Ой, – говорит она, – по-земному-то, может, и давно, а у Бога хоть бы один денек.

Кирие, элейсон!

   Наши совместные службы с православными греками постоянны в Святой Земле. Монахини Горней знают многие греческие песнопения и, конечно, всю Литургию. Но уже и греки, взятые в плен красотой церковнославянского языка, понимают наши службы. Молитвенный припев на Литургии оглашенных и Литургии верных: «Кирие, элейсон» – «Господи, помилуй» сменяется благословением греческого епископа, которое он возглашает по-русски: «Мир всем!» И монахини отвечают также по-русски: «И духови твоему!»
   Горненское пение – оно не какое-то особенное, оно – молитвенное, растворенное в молитве. Безыскусно, без каких-либо ухищрений, прямо из сердца льется ручеек молитвы. Очень нежно, трогательно, ангельски. Часто кажется, что с монахинями поют дети. Нет, это подпевают Ангелы.
   Последний раз паломники слышат монашеское пение после прощальной трапезы. По традиции монахини поют в трапезной для паломников давний стих «Прощание с Иерусалимом»:
Сердцу милый, вожделенный
Иерусалим – святейший град,
Ты прощай, мой незабвенный,
Мой поклон тебе у врат…
Правдой землю ты наполнил,
Возвестил Христов закон.
Нам же живо ты напомнил,
Что в тебе страдал Сам Он.
Этим сердцу ты дороже,
Выше всех мирских красот.

Как я счастлив, дивный
Боже, видеть верх
Твоих щедрот.
И Иерусалим отвечает:
Прощай и ты, любимый, мой,
Счастливый тебе путь.
Когда приедешь ты домой,
Меня не позабудь.

   Надо ли говорить, что слезы льются из глаз и паломников, и монахинь. Невелик срок – десять или двенадцать дней, но как все сроднились, стали навсегда близкими душевно и сердечно.

Место спасения души

   Небесный Ангел-Хранитель монастыря, конечно, святой Иоанн Креститель. Он являлся уже не одной игуменье, благословляя на труды и дни. А еще монастырь незримо хранят усопшие здесь и преданные здешней сухой земле монахини. Особенно почитается могилка двух монахинь, матери и дочери, Вероники и Варвары. На могилке их всегда горит золотистая лампад очка. Это мученицы уже нашего времени. Совсем недавно они были зверски убиты. Кем? Слугами сатаны, которые не пойманы доселе. Да вряд ли кто их и ловит.
   В храме идет вечерняя служба. Подъезжает опоздавший мужчина. Он русский, женился несколько лет назад на еврейке. Уже дети.
   – Конечно, тоскую по Родине, – говорит он. – А куда денешься, по любви женился. Езжу раз в два года. А сегодня опоздал, потому что жену на шабат отвозил. Я ж водила. Что в Союзе был, что тут. Но тут на дорогах больше хамства.
   Да. Сегодня пятница, канун иудейской субботы. Это значит, что из еврейского селения, что за источником Пресвятой Девы, будет всю ночь доноситься гром и грохот музыки шабата.
   – Так и живут, – весело говорит мужчина. – Тут один поэт еще из Союза приехал, сочинил фразу, теперь все повторяют: «От шабата до шабата брат обманывает брата». Я же здесь, если бы не монастырь, волком бы завыл.
   Перед сном игумения благословляет одну из монахинь обойти монастырь по всему периметру. Монахиня идет с иконой Божией Матери. Встречные благоговейно прикладываются к святому образу.
   В храме читается Псалтирь. Монахини расходятся по кельям. Легкий ветерок летит сквозь колокольню, едва слышно откликаются колокола. И только, может быть, голубочки слышат эти тихие звуки. Да Ангелы.

«Да не усну во смерть!»

   Но сколько ни живи в Иерусалиме, все будет мгновением. И вот уже самолет, как перелетная птица, летящая на север, возносит меня над Яффой и устремляется к синей воде Средиземного моря. Снежные облака остаются стеречь святые пределы. Вот и вода. В ней отражаются редкие тучки, стоящие над своей тенью. Какая грусть! Какая печаль ради Бога. Достаю из нагрудного кармана четки, вдыхаю их утешительный запах. Так отрадно, так спасительно перебирать узелочки. И читать наугад открытую Псалтирь: «Пойдут от силы в силу: явится Бог богов в Сионе. Господи Боже сил, услыши молитву мою. <…> Яко лучше день един во дворех Твоих паче тысящ… <…> Яви нам, Господи, милость Твою, и спасение Твое даждь нам» И вот это место, будто специально написанное для чтения в пространстве меж небесами и землей: «Истина от земли возсия, и правда с Небесе приниче, ибо Господь даст благость, и земля наша даст плод свой» (Пс. 83—84).
   Да, так. Побывавший в Святой Земле уже больше никуда не хочет, как только снова вернуться сюда. Здесь – наше спасение, здесь – Святая Русь. Знающий Священное Писание, любящий Евангелие, Деяния и Послания святых апостолов, даже приехавший сюда впервые ощущает небывалое счастье оттого, что он не открывает Святую Землю, а вспоминает ее. Да, он был здесь, был сердечными очами, когда слушал в церкви Евангелие, читал его сам, когда вникал в творения святых отцов. Он вспоминает эти места, взирая на них очами телесными. Душа его была здесь и еще будет, когда, прощаясь с землей, навестит те места, где была безгрешна.
   Молитвенный запах четок потихоньку истончается, улетучивается, и, хотя я понимаю, что это неизбежно, что его не убережешь, но все равно как-то вздыхается. Утешаю себя тем, что много у меня и других знаков пребывания на Святой Земле. Вот камешек со дна Иордана, вот веточка маслины с Елеонской горы, вот камешки с Фавора, вот листочек от дерева в Иерихоне, на которое вскарабкался маленький ростом Закхей, чтобы видеть Спасителя, вот пузырьки с маслом, освященным на Гробе Господнем, у погребальной пещеры Божией Матери, вот флакончик с хвойным маслицем из монастыря Святого Креста. И многое-многое другое. Рубашка, в которой уже несколько раз погружался в целебные воды Иордана, свечи, обожженные Благодатным Огнем, бутылочки с водой от источников Божией Матери в Назарете и в Горней, от источников святых Онуфрия и Георгия Хозевита, Герасима Иорданского. Ветки, листья, шишки. Что-то уже раздарил. Что-то уже убыло или куда-то исчезло…
   И легко было бы сказать: вот так и проходит все, так исчезает память, заносится, как песком, новыми впечатлениями, суетой жизни, делами вроде бы важными. Но так говорить нельзя. Почему?
   В моей жизни и вообще в жизни того, кто побывал на Святой Земле, свершилось главное событие. Может быть, ради этого я и жил: был на Голгофе, причащался у Гроба Господня. И это – в сердце. Это не понять головой. Она не может вместить всех впечатлений от пребы – вания на земле Спасителя. Никому не запомнить такого обилия имен, фактов, дат, событий, о которых узнаёшь, об этом даже и печалиться не надо. Вся надежда на сердце – оно вместит, оно сохранит. Оно спасет. Только бы самому не затемнить сердечную чистоту. Как?
   – Молитвой чистить душу и сердце, молитвой, – говорит монахиня. – Чистые сердцем Бога узрят. И при жизни многие сподобились видеть то, что здесь всегда, на Святой Земле.
   – Что всегда?
   – Да вот, например, Благодатный Огонь или свет Фаворский. Мы его видим в ночь на Преображение, а он всегда над Фавором. Всегда. И молитвенники видят. И им не удивительно. Так и Благодатный Огонь, он всегда у Гроба Господня. Я еще помню старца Игнатия, он всегда служил Литургию в Хевроне. Служил и видел Святую Троицу под Мамврийским дубом. Правда, еще дуб был зеленый. А в Горней матушка игумения Софрония видела старца с посохом, так изображают Иоанна Крестителя. Спрашивает его: «Кто вы?» Отвечает: «Я здесь хозяин». Благословил, исчез. Она смотрит на икону – он!
   – Да, – осмеливаюсь сказать монахине. – Вот я очень грешный человек, первый раз на Святой Земле жил в Вифлееме. Ночью выбегал из гостиницы, смотрел. Однажды гляжу – звезда идет от Поля пастушков, от Бет-Сахура к храму Рождества. Ну, может, спутник какой или самолет далеко вверху, но показалось – звезда.
   – А в последние времена, – говорит матушка, – все звезды сойдут с мест. Все. И все покажут один путь.
   В Святой Земле всего за один срок пребывания паломники встречают все двунадесятые праздники: от Рождества Христова до Его Вознесения и Сошествия на апостолов Духа Святого. Все Богородичные праздники, от Рождества Пречистой Девы до Ее Успения. И все время с паломниками Воскресение Христово, Пасха, Господня Пасха сияет все дни. Ибо, какие бы маршруты ни были по расписанию, но чаще всего они проходят в Иерусалиме и всегда приводят ко Гробу Господню. Здесь – истинная благодать, здесь не иссякает благословенный свет. Сошествие его с небес видел я, грешный, в последнюю субботу Великого поста. Как отблагодарить Господа за такую несказанную милость?
   Когда это было, в каком году, уже неважно. Здесь, на Святой Земле, свершилось главное событие мировой истории – приход Сына Божия к людям для их спасения, Вознесение Сына к Отцу Небесному, и здесь, во всем и везде, ожидание Второго пришествия Христова. Здесь даже обычное время идет иначе. Иногда день летит как минута: только поехали, только запели «Царю Небесный», только матушка взяла микрофон – вот уже и вечер, вот уже в монастыре читаем молитву перед трапезой. Но вспомнишь этот день – и он, пролетевший за краткий миг жизни, становится вдруг огромным, как целая жизнь. В глазах – просторы Тивериады, тропинки на воде, по которым ходил «аки посуху» Иисус Христос, гора Блаженств, гора насыщения пятью хлебами пяти тысяч, Кана Галилейская, нескончаемые дороги… Вот здесь срывали колосья ученики в день субботний, здесь набросились на них иудеи, в глазах нежное, розово-белое здание церкви Двенадцати апостолов, источник святой Марии Магдалины-мироносицы… А какой был огромный день вчера: Вифлеем, Вифания. Завтра – Яффа, апостольские деяния Петра, праведная Тавифа, ветхозаветные места, над которыми остановилось солнце по молитве Иисуса Навина. Нет, не запомнить всего, надо записывать. И не записать, не успеть. Еще же и Иудейская пустыня, монастыри преподобных Герасима Иорданского и Георгия Хозевита, гора Соблазна, может быть, доберемся до монастырей преподобных Саввы Освященного и Феодосия Великого.
   Да, мы в Святой Земле, мы дышим горним молитвенным воздухом, видим такие же деревья, что росли и в евангельские времена, поднимаем взгляд и пытаемся запомнить очертания гор и холмов, ведь они все те же, именно их видел и Спаситель, и Его Пречистая Матерь. Сколько раз Они ходили от Назарета в Иерусалим на праздник Пасхи! Это мы несемся на автобусе с кондиционером, а Они? Правда, и нам достается иногда пройти пешком по Святой Земле. Идешь и надеешься, чтоб хоть однажды попасть подошвой на то место, которого коснулись Его пречистые стопы.
   В программе пребывания паломников предусмотрен свободный день. Каждый волен заполнять его своими делами. Но все, как сговорясь, идут в храм Воскресения Господня. Да, были тут с матушкой, да, обходили святые места, все утолки храма, спускались в храм обретения Креста, слушали глухие удары у места бичевания Христа, кланялись гробнице Никодима и Иосифа, стояли в приделе Ангела, вползали на коленях в Гроб Господень, торопливо молились, потому что торопят, шли к приделу Лонгина Сотника, припадали к тому месту, на котором стояла Божия Матерь, поднимались по крутой лестнице к Голгофе… всё прошли. Но хочется все повторить и усилить своими молитвами, так, чтобы никто не торопил, помолиться за родных и близких, за Россию, подать записочки греческим монахам…
   И все надежды сбываются. А что-то купить памятное для подарков на Родине? Ну это успеется, и это никуда не денется. Тут пройти невозможно, чтоб что-то не купить, тут со всех сторон хватают тебя и просят обратить внимание на пестрый восточный товар. На кого ж и надеяться торговцам, как не на русских.
   И конечно, пройти самому, в одиночестве, Скорбный Путь, последний земной путь Спасителя, узкую и незабываемую Виа Долороза. Лучше сделать это рано утром, до открытия лавочек по обеим сторонам, или после их закрытия. Хотя, когда ты в молитвенном состоянии, когда настроен сердцем идти за Христом, тогда ни крики торговцев, ни толкотня туристов не помешают тебе.
   В этот свободный день я решил исполнить давнюю свою мечту – обойти Иерусалим, Старый город. По схемам и картам я уже мысленно примерялся и думал, что часа за два обойду. Так и сбылось. Перекрестясь на Троицкий собор Русской Духовной Миссии, подошел к Яффским воротам, к тем, в которые входили во все времена паломники из России, приплывавшие в Яффу, и, под грохот машин и отбойных молотков, под громкие крики муэдзина из уличного репродуктора, пошел справа налево, навстречу солнцу, так, как ходят у нас крестные ходы вокруг Божиих храмов на Пасху и в престольные праздники.
   Бегущие навстречу дети, солдаты – в том числе и женщины с автоматами… велосипеды и тележки с зеленью, рев машин, синие облака выхлопных газов – вот сегодняшний Иерусалим. Но слева возвышались стены Старого города. За ними, я знал, здания армянского квартала. Вот и армяне, двое юношей, выдирающие из щелей стены колючую, еще зеленую траву. Вот колокольня Русская Свеча на Елеоне, от взгляда на которую стало спокойно. Тут пошли бесчисленные надгробные камни – мечта о помиловании на Страшном Суде: есть древнее поверье, что если кто будет похоронен у стен Старого города, у Иосафатовой долины, то при Страшном Суде спасен будет. Вряд ли это православное поверье. Как же тогда верующей старухе, не бывавшей в Иерусалиме и упокоившейся на деревенском погосте в далекой России?
   Справа, на склоне Елеонской горы, – место, на котором Иисус Христос оплакал Вечный город. Там теперь католическая часовня в виде слезы.
   Очень хотелось коснуться остатков лестницы, по которой, совсем девочкой, поднималась в Иерусалимский храм Пресвятая Дева, но к ним было не подойти – из-за ограды.
   Запустение, мусор на могилах. Некоторые могилы покрыты высохшими пальмовыми ветвями. Ветви и в проходах, трещат под ногами. Перекрестился на Гефсиманский сад, хорошо видный от стен, на церковь Святой Марии Магдалины. Вот и Золотые ворота. Тоже решетка, но подойти можно. Через эти ворота входил Спаситель в Иерусалим, здесь кричали «Осанна!» те, кто всего через пять дней будет кричать: «Распни Его!»
   Мальчишки издали кидают камешки, кто дальше. Встал на колени, молился о Втором Пришествии, о милости к России, о себе, грешном, о родных.
   Жара стояла египетская. У Львиных ворот нашел немного тени, отдышался. Да-а, грязища кругом была такая, что очень хотелось перенести весь Иерусалим в Россию, в любое ее место, уж православные все бы прибрали, устелили бы коврами цветов. Поднялся ветер, но не облегчающий, жаркий, понесло пылью. Поднял голову – летает надо мною огромная стая птиц, больших, темных и белых. Пригляделся – да это же мусор: целлофановые пакеты подняло ветром и носит в воздухе… И снова шел среди могил, и мусора, и торговцев, сидящих на могильных плитах и разложивших сувенирную мелочевку. Повернул налево, по-прежнему стараясь идти ближе к стене. На траве у стены много людей. Спят, пьют, едят, играют, опять же торгуют. Но видно, что сегодня было жарко не только мне, бедному северянину, но и этим смуглым южанам.
   Перед Дамасскими воротами и за ними было все же как-то облагорожено, больше зелени, значит, и прохлады.
   Но вот, пройдя мимо Новых ворот, вернулся к грохоту отбойных молотков. Посмотрел на небо – белесое, не растворяющее, а отражающее жар. Да что же это я черствый такой – одну жару чувствую. Но как вообразить, как представить все бывшее, если все – другое? Читаю справочник, ориентируюсь по нему: «В результате раскопок под воротами были найдены остатки ворот второго века». Но ведь, значит, и те – после Христа. То есть все земные свидетельства поглощены землей? И незачем держаться за них. Спаситель ушел к Отцу Небесному, оставив обетование вернуться. И паки грядет со славою судити живым и мертвым, Его же Царствию не будет конца. Кто спасется? Претерпевший до конца. Ведь все другое, даже небо, забитое дымом и копотью. Долго шел по улицам Иерусалима, уже не Старого. Безконечные торговые ряды, обжорки, нищие: «Шекель, шекель!» Молодые понаглее: «Уан доллар! Руськи, как дила?» Мотоциклы, люди, на ходу говорящие по мобильным телефонам с кем-то далеким, но непременно что-то устраивающие. Измучившись, сел на каменную скамью, и показалось, что сижу среди непрерывно двигающихся по заданным программам роботов. Жива Россия, думал я, жива: она – идет за Христом. Конечно, и здесь, среди синтетики и электроники, есть живые люди, редко, но есть.
   И пошел на прощание к погребальной пещере Божией Матери, поднялся к Гефсиманскому саду, католический сторож не пустил. Заторопился вновь в Старый город, почти бежал по Скорбному Пути и успел ко Гробу до закрытия. Уже знакомые греческие монахи пропустили поклониться трехдневному ложу. Слава Тебе, Господи! Медленно шел по Старому городу. Из открытых окон малой Гефсимании слышалась молитва, мальчики играли на деньги под окнами, гремели засовы лавок. Скрежетали раздвижные железные двери магазинов, заводились и уезжали узкие грузовые тележки. Но вот и тихо стало. Поднял голову – неба нет, вся улица перекрыта изогнутой пластмассой. Ну и что? Это Иерусалим, птенцов которого так хотел собрать Спаситель, но «вы не захотели! Се, оставляется вам дом ваш пуст» (Лк. 13, 34—35). А для нас Иерусалим – Святая Русь. Мы ее вымолили, зная, что Господь там, где молитва. А там, где Господь, там и бессмертие.
   Шел, и как-то невольно вдруг вспомнились, не знаю чьи, стихи, одна строфа: «Духовный меч острее бритвы и закаленнее клинка. И тихий стих простой молитвы – надежный щит на все века». И утешал себя тем, что никакими словами не выразить силу впечатления от Святой Земли. Да и один ли такой стих?.. Какая высокая молитва и поэзия в наших акафистах! Но ведь во всех почти акафистах говорится о том, что никаким витиям многовещающим, никому не возмочь выразить сердечный жар, сердечную боль любви ко Христу, Пресвятой Божией Матери и к угодникам Божиим. Яко рыбы безгласные, яко камни, немотствуют уста витий. Одна надежда – на память сердца. На память душевного зрения. А слова, что наши слова! Язык будущего века – молчание. И земной Иерусалим – только ожидание Иерусалима небесного, Града взыскуемого, Строитель которого – Сам Господь.
   А еще и в земной жизни дано счастье – возможность приехать к месту воскресения Сына Божия. Дай Бог, чтобы это счастье испытало как можно больше из тех, кто понимает: без Христа не спастись.
   Главный итог паломничества в Святую Землю – легче становится жить. То, что мы знаем из пасхального тропаря: «Христос воскресе из мертвых, смертию смерть поправ и сущим во гробех живот даровав», – это знание подкрепляется виденным. Мы уверились, как апостол Фома, в воскресении Христа и восклицаем вслед за апостолом: «Господь мой и Бог мой!»
   И еще верю, что вернется к моим четкам спасительный, молитвенный запах Камня помазания…

Гора Фавор – гора святая

   Ведь все-все в мире свершается преображением. Преображается яйцо в птенца, семечко в травинку, облако – в дождь, тропинка – в дорогу, надежда – в свершение, мальчик – в мужчину, жизнь земная – в жизнь вечную… – все преображается и приближается ко Престолу Божию. И как было бы славно, думал я, чтобы тысячи обветшавших ступеней Фавора, его серпантинное шоссе помогли мне постигнуть это великое слово – преображение, по-гречески – метанойя!
   Увы, увы, увы! У нас было время, чтобы пойти на гору Фавор пешим ходом, было. И наш водитель, молчаливый палестинец, забыл его имя, обещал остановиться внизу, чтобы нас выгрузить. Но вот, гляжу, мы едем и едем, уже внизу огни Иерихона, а там дальше огни Заиорданья.
   – Матушка! – взмолился я. – Тех, кому трудно, пусть везут, но кто в силах, оставьте. На вершине встретимся.
   Везущая нас матушка Ирина адресовалась к водителю, тот воздел к небесам руки, оторвав их от руля (автобус в эти секунды сам управлялся с поворотами), и что-то сказал. Матушка перевела:
   – Он сказал: зачем же мучить ноги, когда еще полиция не перекрыла въезд?
   Так что в пятый раз, поднимаясь на Фавор, я не мучил ноги. Но мучил сознание. Вот, думал я, вспоминая предыдущие посещения Фавора, сейчас умотают на серпантинах, вывалят у ворот в монастырь, скажут: на всё двадцать минут, и обратно. И вдруг ликующая мысль охватила меня: сегодня же служба Преображения Господня, август, шестое число. По-современному – девятнадцатое. Я не говорю: по новому и по старому стилю, благодарный одной старухе-паломнице. Когда я сказал именно эти слова: «По старому стилю сегодня шестое августа», – она сурово поправила: «Не по старому, а по Божескому».
   Итак, палестинец завез нас почти на вершину Фавора. Остановленные полицейскими, мы вышли из автобуса. Матушка предупредила: далее будет такая давка, что непременно «растеряемся», но чтобы мы помнили, что в пять утра собираемся у автобуса, запомните номер и облик, а если кто желает спуститься с горы сам, то – в полшестого внизу.
   Я остался один. Но странно сказать – один, когда вокруг столпотворение. Я продирался сквозь разноязыкое нашествие, вспоминал предыдущие приезды. Они всегда были малолюдными. Успевал отойти ото всех, побыть в одиночестве, подышать запахами сухой травы и перегретой земли. Сейчас главным запахом был запах жареного мяса. Пылали, особенно справа от дороги, костры, гремели гитары, звякало стекло винных и пивных емкостей. Сзади и спереди наезжали машины, пикали и бибикали. Как они продирались? Здесь и всегда-то узко, а тут еще по обеим сторонам были припаркованы.
   Я пробился к площадке перед входом в монастырь. где то место, на котором мы выпили за Святую Русь вина из Каны Галилейской? Под этой сосной? У этого ограждения? Но тогда мы были одни, а сейчас здесь целый город торговли и удовольствий. Крики, запах костров и еды. Но над всем этим из репродукторов лилось: «Кирие, елейсон!» То есть служба праздника Преображения началась. Я заторопился, шел к храму подпевая: «Агиос о Теос, агиос исхирос, агиос атанатос!» – «Святый Боже, Святый Крепкий, Святый Безсмертный».
   Служба передавалась через репродукторы, но, даже и усиленный техникой, звук молитвы не мог заглушить криков толпы. Радоваться пришли, оправдывал я их. Надо найти место поближе к храму и стоять. Вот и все. И ждать схождения облака, из такого же когда-то проглаголал Господь: «Сей есть Сын Мой возлюбленный; Его слушайте». И, услышав это, пали на лица свои святые угодники Петр, Иаков, Иоанн. А Спаситель запретил им говорить о виденном, «доколе Сын Человеческий не воскреснет из мертвых». Рядом с Учителем видели ученики ветхозаветных пророков Моисея и Илию, которые пришли из невидимого безплотного мира, но были зримы, как люди во плоти. Это были самые высокочтимые праведники библейских сказаний. Фаворский свет, облиставший Христа, в котором и Сам Христос был светом, так поразил учеников, что они возопили к Своему Учителю: «хорошо нам здесь быть; сделаем три кущи: Тебе одну, Моисею одну, и одну Илии». (Мк. 9, 5) приписывает эти слова апостолу Петру: он «не знал, что сказать, потому что они были в страхе».
   И это напоминание того места, которое в тропаре обозначено словами: «Преобразился еси на горе, Христе Боже, показавый учеником Твоим славу, якоже можаху». То есть показал славу, настолько они могли ее вместить и выдержать. После этого они уже не сомневались, что Иисус Христос – Сын Божий. Далее тропарь гласит: «да возсияет и нам грешным свет Твой присносущный, молитвами Богородицы, Светодавче, слава Тебе».
   Да, помоги, Господи, чтобы и нам, грешным, сиял свет Твой. Податель света, спаси нас!
   К храму было не пробиться. И уже никого из нашей группы не было рядом. Отошел подальше в темноту, вспоминая, вдыхая сухие запахи сгоревших на солнце трав и родной запах земли, напоминавший запах прибрежного летнего песка из моего вятского детства.
   Открылись звезды. И по привычке я стал отыскивать созвездие Большой Медведицы, которое всегда ищу, уезжая из России в дальние страны. С ней сразу как-то становится спокойнее, она с детства своя. Указывает на Полярную звезду, на Север, на Родину. Да, вот нашел! Вот ее ковш, накренившийся и выливающий прохладу Севера на здешнюю жару. И ведь уже вечер был, а все еще душно.
   Далеко на юге мерцали огни иорданского побережья, Иерихон, Заиорданье. Уже побывавший там, я легко представил монастырь святого Герасима Иорданского, Сорокадневную гору искушений, дерево, на котором был Закхей, воззвавший ко Господу. Так и нам надо было подниматься над суетой жизни, чтобы Господь заметил нас. Он всегда нас видит, но чтобы видел усердие в молитве.
   Все-таки я решил пробиваться к храму. Накануне после исповеди были допущены к причастию. Но это море людей, бьющееся Своими волнами к паперти, ведь все они тоже хотят причаститься. Служили на паперти, вот что обрадовало. Видимо, священники поняли, что такое количество людей не может вместить храм, и вышли к народу. В толпе, над головами, проносили стулья, сдавали в аренду.
   Времени палестинского одиннадцать, в Москве полночь.
   Ловкие смуглые юноши протягивали над толпой гирлянды треугольных флажков, изображавших флаги разных христианских стран и религий. К радости своей, я различил среди священников и наших, отца Елисея и отца Феофана. Красивая, долгая монастырская служба. «Петро, Иоанне, Иакове… метаморфозе», – слышалось среди греческого языка. И уже не чувствовалось того, что было рядом, – еды и торговли, музыки и криков. Правда, очень мешали непрерывные вспышки фотоаппаратов, свет кинокамер. Казалось, что их, этих запечатлевающих миги истории приспособлений, было больше, чем людей.
   Выносится Евангелие. Священник зычно, протяжно читает, как поет: «Фавор и Ермон о имени Господа возрадуются». То есть исполнилось пророчество псалмопевца Давида. Уже, к прискорбию, заметил, что и на паперти, новосозданном алтаре, ходят операторы и фотографы. Что же делать, где-то же будут смотреть их работу и завидовать нам, участникам ночной службы Преображения Господня.
   В Москве три часа ночи, здесь два. Крепкие помощники священников прокладывают дорогу для выноса двух чаш. Возглашение и поминание Иерусалимского патриарха и нашего Святейшего Патриарха Московского и всея Руси Алексия. Символ веры. Взлетание и спускание белого покрывала – воздуха над чашами, призывание Святого Духа на нас, грешных.
   Небо совсем потемнело, звезды исчезли. Молящиеся все чаще поднимают голову, глядят вверх, ждут схождения облака.
   – Мир всем, – раздается по-русски.
   – И духови твоему, – отвечает хор монахинь из Горненского монастыря.
   И вот уже: «Благодарим Господа», и вот уже: «Святая святым». Нет никакой возможности упасть в земном поклоне. Но надо. Да, вот они, запахи земли, травы и особенно – полыни.
   Началось на виду у всех причащение священников. Их более тридцати. Пробиваются вперед матери и отцы со спящими на руках младенцами. Пробираются простоволосые женщины и женщины в шляпах. Конечно же, и я пробиваюсь. На меня так сильно давят сзади, что я невольно напираю на впереди идущих. Женщина в брюках поворачивает ко мне гневное лицо и кричит: «Пиано, пиано!» Видимо, итальянка, видимо, требует, чтобы я сдерживал напор толпы. Но где же наши белые платочки, наши паломницы? Стараюсь попасть к своему батюшке.
   Выносятся чаши, не менее десяти. К микрофону выходит женщина-гречанка в черном платье и сильным, красивым голосом поет молитву. «Мария, Матерь Божия». К ней присоединяется мужчина. Многие подпевают. Все то и дело смотрят в небо, вздымают к нему руки. В руках иконы, кресты. Это ожидание облака. Зажигаются свечи.
   Слава Богу, причащаюсь. Отдаюсь на волю толпы. Меня выносит к хоругвям и большим иконам, у которых жестяные ящики для горящих свечей. Зажигаю и я свою, белую, от Гроба Господня. Другую держу в руках. Пламя бьется на ветру, но не гаснет. Замечаю, что напряжение ожидания усилилось. Тут много тех, кто не первый раз на ночной службе Преображения на Фаворе. Смотрят не совсем на восток, а примерно на северо-восток. Небо совсем черное, ни единой звездочки. Показалось, что разглядел одну, но она исчезла, потом снова появилась. Потом появилась над храмом. Я подумал – самолет мигает, но это были звездочки, закрываемые высоко бегущими облаками. Еще увидел блестки света, но решил, что это – вспышки фотоаппаратов.
   Люди закричали вокруг, вздымая руки, полетели в воздух платки и шляпы. Я почувствовал свежесть и прохладу. Но тут вот что надо объяснить. Ведь я сельский уроженец, много раз мальчишкой встречал рассвет на реке, на лугах, в ночном. И конечно, под утро всегда становилось свежее. Так и тут я подумал, что это —утренняя прохлада. Но здесь же был не север, это же Палестина, тут жарко даже ночью, тем более – в августе, когда Преображение. А это и было облако, сошедшее на Фавор.
   Начался крестный ход вокруг храма. Обошли трижды, поспевая за хоругвями и иконами. Я шел с нашими паломниками с общей молитвой: «Величит душа Моя Господа». Также пели: «Честнейшую Херувим». И конечно: «Царице моя Преблагая, надеждо моя Богородице…» Девочка, закутанная матерью в одеяло, семенила рядом и спрашивала: «А Боженька придет?»
   Открыли храм. Все кинулись к чудотворной иконе. Около нее раздавали освященное масло. В большой чаше по поверхности масла плавала коробочка, в которой горел тоненький фитилек. Доносились запахи ладана и жасмина.
   Я немного расстроился оттого, что прозевал схождение облака, но вскоре общее состояние радости и молитвенности воскресило мой дух, да еще монахиня, наливавшая масло и заметившая, что у меня нет никакой посудины, дала мне целую бутылочку, спросив: «Русский?»
   Могу сказать, что я несомненно видел благотворные перемены в людях. Пусть малое, но преображение свершилось. Я видел, как люди, самые разные, улыбались друг другу, старались сказать что-то приятное. Не случайно же я встретил вдруг итальянку, которая поворачивала ко мне гневное лицо и кричала: «Пиано, пиано!» Мы разулыбались друг другу, как самые родные.
   – Не пиано, форте, синьора, форте! – сказал я, израсходовав треть своих запасов итальянского языка.
   Она отлично поняла, засмеялась:
   – Уи, уи, форте, грацие, синьор! Форте! Аллегро!
   Уже слышно было, как взревывали моторы машин и автобусов, как высоко и нервно пищали сигналы заднего хода. Стремительно пустело. Я еще обошел вокруг храма. У алтарной его части не было прожекторов, и открылись звезды. Вот ты где, Большая Медведица! Что ж ты проспала всю ночь, а тут у нас такой был праздник. Вот и Полярная звезда. Глядел на нее и от нее чуть вправо, по направлению к России, к Москве. Конечно, в Сибири уже идет служба, уже горят свечи в алтарях, уже батюшки на проскомидии читают записочки о здравии и упокоении и вынимают частицы из просфор, готовясь к Литургии. Солнце, идущее с востока, помогает освещать землю, но ведь главный свет – свет Божий в душе. Он всем дается при крещении, и мы сами его затмеваем в себе. Но вот видел же я сегодня, как много его таится во всех нас и как его открывает молитва. Только бы постоянно помнить о Господе. Вот как постоянна в небе очень русская Полярная звезда. Все прочие крутятся, а она неподвижна. И во времена апостолов так же прочно держала она небесный свод.
   И тут, будто подтверждая мои мысли, воссияла во все небо молния и прогремел гром. И, что важно, такое грозное видение никого не испугало, а вызвало общую радость.
   – Холидей, холидей! – кричала женщина, вскидывая к небу руки. Широкие черные рукава падали к плечам. – Холидей!
   И еще увидел, как беззвучно, уже без грома, вдоль кипариса метнулось широкое оранжевое пламя. Группа украинских паломников дружно запела: «Спаси, Христе Боже».
   Посмотрев на часы, я понял, что еще могу успеть спуститься с Фавора пешком. Дойду же за два часа. Вниз все-таки. Как раз встретил знакомую паломницу из группы. Поздравили друг друга с причастием, с Преображением.
   – Матушка сказала, что можно быть внизу даже к шести. Едем в Назарет, а там церковь Благовещения откроют в семь. Это же рядом.
   Да, впереди у нас была радостная, счастливая поездка в Назарет, на Иордан, в Тивериаду, на ее русский участок, в монастырь святой Марии Магдалины-мироносицы. И вот, казалось бы, прошла ночь без сна и накануне был тяжкий день, а усталости как не бывало. Я сказал паломнице, что пойду сам, чтоб не тревожились.
   А еще многие паломники оставались на утреннюю службу, их было много, спящих на теплой земле. Выбрался за ограду. И где эти сотни машин, которые гигантским железным стадом паслись на трассе? По каким рассветным дорогам несутся сейчас они, везя радостную весть о схождении на Фавор светлого облака и Божественного огня?
   Я все продолжал размышлять о том, как же велика Божия милость к нам, если каждое утро над нашими полями и лугами, в наших лесах, на просторных полянах появляется утренний туман. Есть неизъяснимое волнение, когда его белизна укрывает землю, и есть ликование, когда первые лучи солнца румянят это покрывало и потихоньку снимают его. И этот восторг, когда босыми ногами бежишь по светлой росе, по этой влаге, пришедшей с небес. Падали звезды. В детстве у нас было поверье, что если успеть загадать желание, пока падает звезда, то оно исполнится. Я никогда не успевал проговорить желание, только успевал сказать одно слово: «Люблю». Но и его хватило на всю жизнь.
   Долго-долго шагал я, стараясь идти не по асфальту, а по земле. Далеко, к Иордану и за ним, светились огни деревень и городов. Они были как драгоценности на черном бархате. Их все прибавлялось. Наступило утро, люди просыпались. Запели петухи. Так громко, будто рядом. Закричал муэдзин. Петухи потрясенно замолчали. Потом, переждав крики муэдзина, снова заголосили.
   Шел, дыша горным воздухом Фавора, и вспоминал прочитанное о нем в дореволюционном издании: о равноапостольной царице Елене, построившей здесь три церкви: во славу Спасителя и пророков Моисея и Илии. Вспоминал о том, что нашествие крестоносцев отдало Фавор католикам, а нашествие сарацин превратило церкви в развалины. Вспоминал о великом подвиге старца Иринарха, до пострижения монаха Леонида. Ведь это он фактически один воздвиг православный храм Преображения. А сколько было препятствий! Даже, Бог ему простит, от Иерусалимского патриарха. Но так велик был старец, так дивны его чудотворения, что он все преодолел. Иринарх был учеником знаменитого старца Паисия Величковского и, в свою очередь, воспитал своего ученика Нестора, также высочайшего подвижника. Вспоминал и начальника Русской Духовной Миссии архимандрита Антонина (Капустина), много свершившего для Фавора. Вспоминал пожертвования русских великих князей и царей. Также надо сохранить для истории имя русской женщины Ольги Кокиной, на средства которой была создана колокольня.
   Также читал и о том, что раньше буйство веселья было поэнергичней. Разогретые ликерами и водкой-ракией, приехавшие устраивали стрельбу, танцы, пляски, пение и, как следствие, – драки. Так что сегодняшняя ночь была очень спокойной.
   Уже совсем засиял день. Я поднял голову, оглянулся на Фавор. Гора стояла во всей своей утренней красе. Русские паломники сравнивали Фавор со стогом, только не из сена смётанным, а созданным Господом на мраморе и граните, укрытым зеленью и цветами, осененным дубами и кипарисами, и многими плодовыми кустами и деревьями. Ведь праздник Преображения – это еще и освящение плодов земных. Приносится виноград, который, преобразованный в вино, затем преобразуется в Таинстве Евхаристии в Кровь Христову. Священник возглашает: «Благослови, Господи, этот новый плод лозы, который Ты благоволил благорастворением воздуха, каплями дождя и тишиною времени достигнуть зрелости. Да послужит вкушение этих плодов в веселие над И удостой нас приносить их Тебе, как дар очищения грехов, вместе со священным Телом Христа Твоего».
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →