Интеллектуальные развлечения. Интересные иллюзии, логические игры и загадки.

Добро пожаловать В МИР ЗАГАДОК, ОПТИЧЕСКИХ
ИЛЛЮЗИЙ И ИНТЕЛЛЕКТУАЛЬНЫХ РАЗВЛЕЧЕНИЙ
Стоит ли доверять всему, что вы видите? Можно ли увидеть то, что никто не видел? Правда ли, что неподвижные предметы могут двигаться? Почему взрослые и дети видят один и тот же предмет по разному? На этом сайте вы найдете ответы на эти и многие другие вопросы.

Log-in.ru© - мир необычных и интеллектуальных развлечений. Интересные оптические иллюзии, обманы зрения, логические флеш-игры.

Привет! Хочешь стать одним из нас? Определись…    
Если ты уже один из нас, то вход тут.

 

 

Амнезия?   Я новичок 
Это факт...

Интересно

Каждый раз, когда вы облизываете марку, вы потребляете 1/10 калории.

Еще   [X]

 0 

Пролежни судьбы (Кукин Владимир)

Любовный роман в стихотворной прозе.

Год издания: 2015

Цена: 69.9 руб.



С книгой «Пролежни судьбы» также читают:

Предпросмотр книги «Пролежни судьбы»

Пролежни судьбы

   Любовный роман в стихотворной прозе.
Душевной вольности покров
в столпотворении стихов,
где в одиночестве поэт
живет за сутолокой лет.

Чтоб ад разгневать – прежде надо бы родиться,
и греховодником пройтись по праведной земле,
любовью обжигая, потоптаться в душ золе…
И отпеванием греха расплачется каплица…



Владимир Кукин Пролежни судьбы

   Все права защищены. Никакая часть данной книги не может быть воспроизведена в какой бы то ни было форме без письменного разрешения правообладателя.
   Книга издается в авторской редакции
   © Владимир Кукин, 2015
   © ООО «Написано пером», 2015

27 апреля

Нет вреда, столь разрушительностью непреложного,
как наше собственное проявление активности,
о себе напомнившее вдруг реликтом прошлого,
и отделенное от жизненных истоков субъективности.
Вновь память беспощадною лавиной,
преследуя, несется по пятам.
Увязнув в прошлом, я у ног любимой —
молюсь ее отзывчивым богам.

   Который день прокручиваю я в сознании поблекшую и покореженную эксплуатационным сроком пленку, бестолково памятью отснятую за пролетевшие три с половиной года. Кадр за кадром, монтируя сюжет, понять пытаюсь, как перед прошлым оправдаться. Что за сила самопроизвольно привлекала и держала, а порой отталкивала нас жестоко друг от друга. Ковыряюсь в ранах незарубцевавшихся, нащупывая оправдание решению уйти, заслон поставив бесконечной веренице встреч, и положить конец столь затянувшемуся бесперспективному, потрепанному расставанием гостиничному браку.
   Полностью отсутствует желанье, пакостное, – плакаться и обвинить расчет судьбы; случившееся – выбор мой, сознательный. Сомненья возникают, все ли делал правильно, но то, что я в поступках был оправданно и безрассудно искренен – могу поклясться…
   С бумагой попытаюсь обменяться болью, с надеждою, что станет легче безысходность и желание преодолеть: Тебя увидеть снова, обратясь к началу нескончаемого круга чувств. Пишу, любовь упрятывая в строки, предавая ей осмысленную форму, без этого не суждено движением вперед мне в жизни воплотиться…
   Который раз мы расстаемся?.. Третий… четвертый?
   Устал: смягчать скачки непредсказуемого настроения поступков; устал: сценарно изощряться постановкой встреч, и уязвлено натыкаться на вульгарности пренебрежительный экспромт, – от бесподобного, заядлостью упрямства, марафонского, безудержного секса… и мутной отчужденности высокомерия по окончанию его; от твоего беспечного непонимания, чем эта многолетняя зависимость пронизала меня. Устал… самозабвенно сберегая, – ждать, когда придет на смену мне другой.
   Устал…
Возможно, многоопытная львица
когтями сердце мне сжимала!
Или обласканная лебедица
мой корм доверчиво съедала!

   Тихо, без скандалящих упреков, назидательно-бесплодной ненависти, попрощался и ушел, покинув поле боя. Да, поле боя интеллекта, преодолевающего расстояния, и секса, если любовная дистанция стремлением чувств укорачивалась до раскрытия объятий, – соперничества сцена для партнеров, танцующих, под аккомпанемент сердечных чувств, свой самобытный танец. В единоборстве этом – победителя быть не могло, а за проигрыш – расплачивались оба унижением бездушной изоляции. Наши отношения сузились до усладительной подмоги физиологическим потребам,
А чувства, отдалив себя на задний план,
постились без ролей,
в сердцах пеняя на сценария изъян —
поступков вне страстей.

   Чувств твоих направленность – загадка, пусть она останется неразрешимой, мои же чувства – здесь, со мной; я не утаивал и не страшился их; я наблюдал за ними, как активный любящий и заинтересованный участник куража. Начну еще раз, все сначала, наедине, и с чистого листа.
   Я постараюсь сделать так, чтоб это откровение, став достоянием твоим, закрыло все вопросы. Есть веская причина моего ухода, но о ней, пока я промолчу: возможно, интуиция и ошибается.
   До дня рожденья твоего осталось сорок дней… Время нестерпимой выволочки нервов… Думаю, оно поможет заинтересованностью осязаемой процессу очищения.
   Прощаясь, я не хлопнул безвозвратно дверью, оставив пожеланием распахнутой ее тебе навстречу. Чтобы ты (обдуманно) решила, находясь поодаль, могу ли я и дальше на тебя претендовать.
   Ты знаешь, где мы встретимся. Я буду ждать…
Зажженная свеча не догорела,
душевную поддерживая тягу;
тоскуя, ждет измученное тело
надежд – живительную влагу…
Нахлынувшее разочарование
низвергнет с пьедестала идеал;
крестом отметив наказание
тому, что ты любил и почитал.

   Четыре года, как затеялось брожение судьбы – запоздалый кризис средневозвратного ценза. Предполагать, что он пройдет бесследно и не возбудит желание, увидев разницу в стремлениях с реальностью, вторым дыханием не устремиться к новизне, – было бы, по крайне мере, неразумно. Рутина превратилась в жалкую, приятной скованностью, сытую стабильность, где обитания среда, поденной узнаваемостью распорядка, разношена до состояния домашних тапок – ленностных убийц восторга женского либидо, и лишена потребности в активной индивидуализации. Привычки, ритуалы, разработанные для контроля жизни, подчинили поведение. Мир вещей обрел незыблемую предсказуемость; сузилось пространство для случайного и бытность стала приедаться, просиживаясь сводками погоды и рекламной беготней по сериалам сериалов, прикованных к пустопорожней бездуховности. «Жизнь для другого», – так метко выразился Сартр, где: «Я – проект отвоевания свой же жизни, для собственного бытия». Остаться мысленным проектом, привязанным к страстишкам повседневности, сгноив возможности в ограничительной структуре семьянина, почивая в накопленьях прожитого?
   Ни один мужчина под ярмом семейным не признается, что унизительно-паскудное влачит существование придатка к быту. И не всем хватает сил, здоровья и ума подвергнуть переделу кровному насиженное обустройство сытого теченья жизни.
Будить психушку зовом горна,
распугивая сытых мух?..
В болоте не дождешься шторма,
в суденышке из затхлых мук.

   На отсутствие силенок и здоровья – я не жаловался, а заключение давать о здравомыслии – поостерегусь, так как нахожусь в кромешной ситуации, которой трезвомыслие диагноза не ставит.
   Желание нарушить ход вялотекущего существования, освободившись от опеки бесконечности рутинных обязательств, и впрячься в мускулы, дарованные мне, возникло не на пришлом месте. Все годы, проведенные в застенках брака, я подвергался безынициативному давлению со стороны супруги в форме прессинга враждебной конфронтации сомнений, с пассивною зевотой недоверия к разумной правильности воплощения любых идей, касавшихся совместной жизни: от воспитания ребенка до квартирного ремонта.
   К сожалению, у Мамы заключительный период жизни был омрачен негативизмом в отношениях с невесткой, что отразилось отрицательно на климате внутри семьи. Конфликты, соревнуясь в превосходстве, все чаще захламляли дом, но когда, из-за «сомнительных» инициатив, я был провозглашен виновником рождения всех наших бед, и близко адрес гнездования не посещавших, вооружившись лозунгом: «Хороших» не бросают, а плохие сами не уходят» – решился.
   В режиме проживания (совместного) нужда супруги проявлялась, главным образом, к финансовым успехам верхней половины приписанного тела мужа, обеспечивавшей ей комфортное существование вдали от будней трудовых. Отношение ее к интимной жизни было хладно-прогматичным, а когда в супружестве произошел разлад, то половая составляющая древа единения, зачахнув, – «приказала долго жить», примкнув к другим разъединяющим мотивам…
   Часть мужчин, неудовлетворенных фактором угасшего интима, – сдвигается «налево», смирившаяся – подается в «хобби», приумножающим статистику алкоголизма. Ни один из названных исходов не прельщал покоем платоническим, так как прямиком вносил (без спроса) в штат теоретических поборников мечтательного секса. Застой в практической же деятельности был путь прямой – закончить навсегда любовника карьеру, что мне совсем не улыбалось, хотя и в этом состоянии есть независимая прелесть; но желание востребованным быть любовью, эгоистическою эротичностью – преобладало.
Без секса самовыражаться рад,
но ностальгией манит, чертов гад.

   Приобретя (не с рук) презервативов пачку, практикой семейной не востребованных, я сдал их на хранение рубашке, нагрудному карману, где носил, как правило, купюрный капитал. Не замечалось за родимою супругой, чтобы ревностно она блюла моих сорочек чистоту, а вот, финансовая состоятельность карманов ее держала постоянно на чеку. Появленье чужеродного предмета рядом с достоянием благополучия семьи, возведено моментом было в ранг: предательского посягательства на верность брачную и вызвало поток зловонный красноречия, сравнимый со стенаниями тещи, встречающей супруга, «почестями» с упоительной рыбалки. Напрасно не использовал презервативы, украшая ими свой интимный вид, возможно, удалось бы и в постели эмоциональный выгадать фурор. Не выдалось проверить состоятельность идеи, также как запросом секса пламени раскрепостить жену за прорву лет совместного шатания супружеского ложе.
Но то, какую стерву удалось мне разбудить —
от всей души и в полной мере мог гордиться!

   Добавкой стал случайный телефонный разговор (по одному из номеров): высокодоходную сулящему работу… Жриц – там ждали и клиентов: салон массажный, без обиняков, услугами раскрылся. У голоса, девичьего, тушуясь, я спросил: «Массаж вы делаете, вагинальный?» Молчанье длилось около минуты, затем ответ вопросом ошарашил: «А это как?»
   Роскошно-громогласной порцией адреналина порадовала распечатка исходящих номеров в счете на оплату. Звонок – он длился несколько минут, – а грозный отголосок на него, травмирующим эхом до сих пор заявленным негодованием звучит не затухающе…
   Отговорки (робкие) о безобидности случившегося – не воспринимались, а сам факт, неумолимо возведенный в ранг супружеской измены, положил начало полуголодной изоляции в кругу семьи.
   Бывшая супруга, родословной плод соседствующих почвою народов, родилась на стыке парочки враждующих непримиримостью менталитетов с их развесистым букетом негативных черт: скрытности и хуторянской обособленности, с пьянством, – одного участника, и разухабистого панибратства, с бескультурьем, – от другого. Что позволяло: унаследованный ею арсенал, зачатый воспитательной средой, поочередно практикою закреплять (за исключением пьянства, пагубность которого воочию лицезрела у отца). На судьбу не гневаясь из-за отсутствия ума (сумела цель поставив, в «Храм Гименея» затащить ее), она натаскивалась быстро, но подъем эмоциональный, пролетарского происхождения, возвращал ее в семью – где выросла, и где в сознание впитала дух и восклицания тяжелого наследия матриархата, наблюдая, как «увещеваньями» затравливали папочку-кормильца, ориентируя его на трезвый путь существования. Помогал провозглашать ей псевдовоспитательную волю недовольства – опыт комсомольского трибуна-вожака и добровольная муштра в общественной организации – «массовиком затейником».
   В ситуации конфликта, объем пространства между нами заполнялся незнакомым запахом – смесь желчи с ненавистью; он будто бы являлся для того, чтобы усилить непринятие (взаимное) друг друга. Противостояние переросло в биологически-упертую несовместимость. Точек общих интересов жизнь нам больше не оставила: сын вырос, получил образование; питались, спали мы раздельно. Непримиримая жилая обстановка шантажа, скандальной безысходностью гнетущей, нуждалась в переменах. Выход был один – развод.
Не вдохновляет пустозвон,
где разум сохнет от безделья,
где, не стихая, распрей стон —
льет в душу дьявольское зелье.

   Готовясь тщательно к суду и перекладывая на бумагу факты прожитых совместно лет, исток осмысливая разногласий, обусловивших распад семьи, я натолкнулся на первопричину противостояния: жена по гороскопу – Овен, по году своего рождения – Собака; я, по гороскопу, – Рыбы и Дракон. Конфликтовать Собаке и Дракону – на роду написано, и только терпеливости таланта Рыбы удавалось столько лет, не обостряя, обходить конфликтов острые углы; когда же время компромиссов истекло, оскалившись, Собака мстительно решила отыграться недоверием за годы, проведенные под крылышком Дракона. Напористая агрессивность Овна – пришлась ей очень кстати…
   Много (в тот период) я бумаги испоганил. Единственным читателем, с критически-диагностическим подходом отходного творчества, решила (добровольно) стать законная супруга, втихомолку черпавшая глушь воспоминаний из свежевыпестованных мемуаров. Позднее, нарушая авторское право, одно из виршей – «Повести печальной семьянина», вдруг прозвучало на суде, как аргумент, что «с головою у меня не все в порядке», но, после улыбающейся экспертизы, приобщилось к делу веским доказательством противоположного.
   Когда бракоразводность полуторагодовалой тяжбы завершилась, (разводом, слава Богу), собрав все записи, я снес их на помойку, а сохранил лишь «Эпитафию» супружеству истекшей жизни:
Брак обернулся браком вновь, любовь – кошмаром,
да память ядом портит кровь, скорбя о старом.
Сам выбрал разворот судьбы, с чередой последствий
обрек себя на путь вражды, радостей и бедствий.
Не будет самобичеваний, раскаянья и слез,
и запоздалых оправданий – решен вопрос.
В грязи марать чей-то портрет, изображать страданье,
грозить и издеваться вслед – отсутствует желанье.
А жизнь уходит без любви – пустая маета.
Взрастил лишь старость на крови любовного поста…

   Финал был жизнеутверждающим:
Пока не стерлась жизни линия на моей ладони,
любые путы скину я, чтобы не жить в загоне.

   Этому спасительному кредо я верен до сих пор. Ни буквы я не изменил в написанной в то время «Эпитафии», а нужно бы, – рука не поднимается поиздеваться над упущенным. На этом завершу повествованье о супружеских перипетиях, а разоткровенничался – показать, частично декорацию мелькнувшую за сценой…
   Нет вечности, есть понимание себя, строк вдохновеньем поделиться, в безудержном стремленьи бытия – в желаниях осуществиться…
   …Минул год.
Старость, судорожной тенью, крадется тихо по пятам,
плоть готовит к нападению и ищет к высадке плацдарм.
Альтернативы нет старенью, сожрет, испепелит ведь в хлам.
Душа стремиться к вознесению, а разум говорит: «Не дам».

   Жизнь за прошедший год, не изменила ничего. Долгожданная свобода, обретенная с болезненным разрывом добровольных уз супружеских объятий, эйфорией новизны не разродилась. Презервативов пачка провокационная, с истекшим сроком годности, хранившиеся «доказательством» былой неверности, и составляющая применения теоретическая их – осталась не востребованной. Массажные салоны не приобрели пытливого клиента, разъясняющего персоналу (недалекому) терминологию орудий производства соучастием в процессе. К тому же, этих заведений расплодилось столько… что мучил (не работою!) неестественный вопрос: «Остались ли еще молодки, которых бы, доступной материальною утехою, не соблазнил насущно-псевдомедицинский всеохват древнейшей из профессией!»
Угодливо, для похотливеньких душонок,
массаж разжился злачными сетями,
где силиконом расфуфыренных девчонок
накачивают за бездушие деньгами…

   Противоположный пол? – к нему не потерял я интереса, но взгляд на разодетую пикантность сроднился с зоркостью придирчивой художника, нарисовавшего картину, и любующимся полотном, задетым кистью, а не осязаемостью жизненной модели.
К прелести взываю женской тела,
взглядом прикоснувшись к ней украдкой,
чтоб она красою не старела,
оставаясь вечною загадкой.
Без похотливых возжеланий,
без гнета сексуальных грез,
без слез и разочарований,
дышу я ароматом роз…

   Шоковое расставание с укладом прежней жизни не торопило наступать (да, сколько ж можно?), с разбегу, на обворожительные грабли, да и не бывал я в тех местах, где их с усердием стервозным расставляют. Как-то на глаза попалось «Руководство к действию!» для неохваченных невест, заботой спонсорской обеспокоенных; цитата: «Ни в коем случае не связывайтесь с разведенными мужчинами. Они несут с собой груз пагубных привычек беспардонных, со шлейфом, множества, хронических недугов, что помешает, в полной мере, насладиться прелестями брачного союза»…
И не превращайте брак в больничную палату,
без конца выслушивая жалобщика стоны,
нюни подтирая разведенному примату,
если не сулит наследие вам миллионы.

   Доля львиная мужчин, покинувших семью и тешущих себя громадою реанимированных юношеских планов, уходит под надзор стареющих невест, и, показав там шик «достоинств», возвращается с повинною в насиженное лоно, их испортившее. Наверняка поэтому, все жены непреклонностью самоуверенны в неувядающей незаменимости, и, до обидного, столь малочисленны ряды, из-под опеки ускользнувших с убеждением спартанским полноценности мужчин, разлукой мающихся безнадзорно правом выбора.
   Волевой упертости терпения благодаря и вопреки непониманию пассивных домочадцев, удалось сберечь пригодным ощущение духовной принадлежности к фертильной половине человечества. Поддержание в достойном виде мышечного тонуса (мужских достоинств) требовало массу временных затрат, но это, именно, и помогло в дальнейшем избежать серьезных неприятностей.
Я шел навстречу будущему не оглядываясь…
Симфония моих воспоминаний —
сознания пожизненный оплот,
звучит: и откровением признаний,
и как награда, и как зов на эшафот…

   Середина августа, уже неделя, как мне отпуск докучал сплошным бездельем. Коротая до обеда время дома, чтением усугубляя тишину, вторую половину дня, когда жара спадала, уезжал на море, на прогулку, по местам призывной ностальгии, где миновали легкомысленные годы юности; в воспоминаньях отдыхая от проблемностей насущных.
Взморье: альбом живой натурных фотографий,
датированный возрастом годов,
расцвеченных в нем жизнью персоналий —
судьбою рассекреченных – даров…

   Под вечер, сморщив памятного моря пейзаж непроходимой облачностью, принялся накрапывать занудный дождик. Погружаться в запустение домашнего уюта не хотелось, и, ведомый любопытством, навестить решил, по давним временам, знакомый танцевальный павильон, где по субботам, в обязательном режиме, веселись танцы.
   Зал переполненный, и не количеством – объемом разодетых талий, встретил легким дуновеньем нафталина вперемешку с ароматом дорогих духов, лака для волос и запахом тяжелым зала – тренажерного, вес сгоняющего лишний.
   Танец создает иллюзию обмана ободряющей доступности. Но первый, брошенный навстречу, дамский взгляд, тебя задевший инстинктивностью признания, судьбу дальнейших отношений с ним своею беспощадностью оценки, – предрешает.
С лицами полными печали,
женщины – ждали… ждали… ждали:
свой незатейливый вальсок,
а с ним – надежды образок.

   Сколько помню, находясь в подобных заведениях, партнершу подбирал среди танцующих, манерой примеряя на себя. На это я транжирил «основное время», когда же выходил желаньем на объект, отобранный запросом вкуса, щепетильного, он был закрыт для доступа: партнерской расторопною опекой, или же, «гостеприимный» взгляд его препятствовал сближенью. Этим танцевальный моцион, обычно, и заканчивался. Не ноги утомлялись, а, не переставшая питаться визуальной информацией критически настроенная – пара глаз. Обкатанный сценарий сбоя не давал: по залу рыская, он искренне искал: а на кого бы оперевшись взглядом, испытать заманчивый позыв, со скрипом тряхануть порочных мыслей стариной. Среди призывности партнерской, жалостливой, долгие лета рулившей тратами семейного бюджета, блюдя который не жалела средств на массу представительских «амбиций», мне отыскать себе подобную по стройности фигуру – выбор затруднялся. Я сидел, вставая в перерыве между танцами, галантно уступая место отдыха распаренным, энергоемким актом танцевального перемещения, добротным дамам; так и путешествовал по залу, скромностью заигрывая с ракурсом обзора.
   Потной непристойностью картинка удручала: разогретая задорной духотою и базарною развязностью репертуарчика «Сирдючинских» напевов, публика, рубеж перешагнувшая средневековый, раскрепощенным духом танца, – резвилась без оглядки на солидность. Желание задиристое пофорсить, с долготерпения застоя брачного, – дразнило, но «чечетку», парясь, отбивать бодрилой – не особенно прельщало, а все медленные танцы, инициативу по избранию партнера, предлагали дамам. Но мой растерянно-надменный взгляд – «чужого», истошным пугалом приструнивал прожженных и видавших виды теток с пышными фигурами; и не смотря на то, что кавалеров наблюдался дефицит, а доблестно-молодцеватая наличность облегчала выбор горячительным, – дамский танец стороною обходил меня.
Долгожданным возлиянием,
рюмкою взбодрить себя?
Одурманенным желанием
скрашивая радость бытия…

   Она сидела рядом, когда (с издевкой) объявили «дамский». Утонченный правильностью профиль; очков подмога, с узкою, слегка громоздкою оправой, придавали облику направленную собранность; губы, плотно сжатые, – упрямство стерегли, печаль, притихшая, лицом владела, с вопросом, безответно задаваемым и тем же, что и у меня: «Зачем я здесь?»
   Под занавес, глазную прыть желая утолить и испытанию подвергнуть ноги, удивив застенчивость нахрапистым наскоком «бала первого», я встал и руку протянул, желая пригласил «очки» на танец. Взгляд их подобрел, он будто ожидал нечаянного приглашения. Без колебаний незнакомка руку подала, вручив истосковавшимся мужским объятиям фигурку хрупкую двадцатилетней девушки…
   Как часто, брошенный навстречу приглашению на танец, первый взгляд бестактного пренебрежения препятствовал дальнейшему сближению, и, развернувшись, шел я прочь… вслед ощущая (после гласности публичного демарша), испепеляющие сквернецой пронизанные взгляды тех, кого не пожелал приблизить к сердцу.
Не будет в той дороге слада,
где открестившись от тебя, —
пустой презрительностью взгляда —
капают яму под себя.

   Тест на доверительность она прошла без замечаний!
Объединив в порыве неземном,
под звуки музыкальных строк,
в миг ощущения связав узлом,
нас танец подхватил в поток.

   Партнершу я, действительно, держал в объятья, с испытанием ее на послушание, – так плотно, мы сошлись, отдавшись танцу. Двигаться синхронно, повторяя прелести замысловатых па импровизаций опытного дилетанта, – ей труда не составляло.
Танца музыкальная певучесть,
властвует на перекличкой тел,
сладостную предрекает участь, —
страсти романтичный беспредел.

   Deja vu! Те, с кем я взаимопониманием сливался в танце, готовы были вскоре продолжать его в моей в постели, плотью подтверждая всей приверженность симпатии к партнеру.
   Возбуждение нагрянуло внезапно, встревожив память единения картинками, всплывавшими из прошлого. И всколыхнуло прыть «низов» не близость прелестей, что обняты, а кутерьма воспоминаний пережитого экстаза, сладкий аромат которого, мое воображение нежданно посетил, ретивость «иждивенца».
   Всем телом подчиняясь ритмике партнера, не могла она не ощутить взыгравшего упругостью либидо. Коротенькая стрижка золотисто-белого окраса отстранилась и выразительная сероглазость блесточки метнула заговорческого, искреннего понимания. Показала ли она приветственное удовлетворение: вот, наконец-то, встретила мужчину; или же, как форменный носитель женственности, – возгордилась за содеянное?.. Будущее вскоре прояснит ответ. «Выскочки» несвоевременное пробуждение особой радости не вызывало, а гордость знала о происхождении напряга, и то, к чему я прислонившись почерпнул страсть кобелиного, нечаянного воодушевления.
   С губ ее слетел вопрос: «Вы всегда так властны?»
   Властный? Да, это качество, жеманно-нагловатая застенчивость в фате, с улыбчивою планомерностью настойчивости из мужчин вытравливает сразу, за порогом канцелярской скрупулезности незыблемого храма Гименея. А тем, кто избежал «кастрации», и, в усеченном виде, сохранил зачаточность наполеоновских замашек: размежеванья пылом не грозят приволью пола «слабого».
   Властный? Всеми данными природою возможностями, женщина сопротивляется намекам узурпаторства, а уступает в чем-то для того, чтоб, заманив на территорию, подвластную ее капризам, последствиями расквитаться за уступчивость. Подчеркивая – властный, взбунтовавшаяся неугодной вылазкой натура, цель намечала для дальнейших действий, и вопрос звучит, как предостережение.
А если уж объявлена война,
то ею насладишься ты сполна.
Коварства беспощадной страсти —
укажет на границы власти.

   Ответ – вопросом я прикрыл:
   – В своих суждениях Вы больше доверяете уколам ощущений, или всеохвату глаз?
   – Чувствам, – внимательностью взгляда, проверяя безошибочность подсказки, ответила она.
   Наш контактный танец, сыскав вербальную основу, настоятельно радел: избрать соотнесенную манеру речевого поведения, услышавшую вскрик приватных ощущений, навязанных сближением. Быстрый танец, пригласивший следом, разомкнул объятья и безоговорочно меня отметил статусом поклонника, сразив очаровательной улыбкой и умопомрачительною пластикой. В облике партнерши танцевало все. Казалось, фигурально, клеточная рать, прислушиваясь к ритму мелодического строя, по гармонично замкнутой цепочке передает свое движение красоте, нарядным гибким всеохватом барствуя над ней. Пытаясь уловить первоисточник волновой подвижности, я в изумлении застыл, и тут случилось то, чем танцевальной практике столкнуть меня не удавалось: бесцеремонностью захвата, взяв меня руками за ремень, она азартом за собою повела, подключив тем самым к собственному, динамично пляшущему телу. Оказавшись в поле зрения услуги темпераментности, «властность» – захлебнулась, подчинившись, став звеном безвольным, механизма управляемого внешней энергетикой. Пальцы, ловко ухватившиеся за ремень поддержки брюк с заниженною талией, костяшками расположились близко к месту, при нажатии которого, подвешенный чуть ниже причиндал, испытывает томность возбуждения – сигнал моим рукам: не оставаться в безучастном трепыхании. Они, бесстыдством самовольным, обняли партнершу ниже талии, за бедра, пальцами встревожив основание ворсистостенького треугольника, вершиной низменной своею – фокус хамоватости усилий, гормональным всплеском, растормаживающих мозг всех (без исключения) мужчин.
Несдержанность призыва рук,
сорвав условностей покров,
замкнула помыслами круг,
инстинктов выполняя зов.

   – Я Вас здесь, не видела… ни разу, – извиваясь в ритме танца, молвила она.
   – Поэтому я Вас не приглашал, – заметил я, ощупывая горячительность подвижных бедер.
   – На дамский танец?
   Съязвил, подколкою, вопрос.
   – Нет, на свидание.
   Приветливую красочность лица расцветила по-детски светлая, задорная улыбка. Игривый диалог знакомства задал тон общению непринужденному прогулки легкомысленного флирта, дополнявшего взаимопониманием вольготность танца.
   Обнимая нежно стройность стана, я настроился на ритм дыхания смешливой незнакомки, попытавшись повторить его и ощутить биение приближенного сердца. Воображением запечатлеть стараясь образ, привнесенный танцем, я с наслаждением дышал открытым и послушным для прикосновения чувств телом, слушая его оригинальный аромат и пребывая в удивительном спокойствии. Рукой, придерживая талию партнерши, я ощутил, как кофточки тончайший шелк стал влажным, сердце перешло на возбужденно-учащенный ритм, и, неожиданно, ее телесную приятность сверху донизу прошил, беззвучный, конвульсивно-судорожный спазм, как от разряда тока. Подобный, импульсно-энергетический скачок, произошедший, с находящейся под танцевальною опекой благоденствующей плотью, исключительностью объяснения не находил. Глаза ее сияли лучезарным светом, а лицо, блаженствуя, ласкалось мягкою улыбкой; мы дышали в унисон. Дерзкое горячее дыхание касалось ушка беззащитного ее; неизъяснимой тягой ощущений мы пребывали во взаимосвязи, облаченной в сексуальность…
   Неужели в плотоядном единении ее настиг оргазм? Что за энергия позволила ей, без усилий, вызвать вспышку сладострастия, преподносимую сложением растраты парного взаимодействия, громады сил? И насколько благонравна сыгранная мною роль мужчины в этой скрытно-контактирующей связи?
   Женщина… на первой же минуте визуального глотка несообразной половой структуры выдвиженца, для себя решают перспективу близких отношений с ним, и презентация изъянов и достоинств – состоялась, далее – необходимо следовать за зрелищем инстинктов, возбуждением твердивших: «От себя не отпускай очкастое явление». Понурый опыт разочарований ничему не научил, и я готов (уже который раз) поддаться плену разыгравшихся иллюзий.
А дальше: все как у Стендаля
в неувядающем трактате «О любви»:
в костре фантазии сгорая, —
кристаллизуя, наслаждений миг лови.

   Манера поведения, восторга одухотворенности, – оформилась: я облачился в роль заядло-ревностного почитателя партнерши.
   – Вы великолепны! Секрет раскройте впечатляющего тонуса обворожительной фигуры?
   Отступив на шаг назад, не выбиваясь из ритмической канвы звучащей музыки и ускоряя темп подвижности, – взрывной волною сорвалась она в стремительность бразильской карнавальной самбы…
   Ответ был – потрясающим.
   – Меня зовут Татьяна, – расписываясь авторством произведенного эффекта, представилась она.
   Сердце екнуло!..
   Я скромно произнес родимое…
   Танцевальный вечер завершался, зал пустел. В фойе, на видном месте, расписание электропоездов предупредительно вещало; последний отправлялся в город – в 23.05 – через четверть часа. Вокзал располагался близко, и у неспешного прогулочного шага времени хватило, встретить поезд на перроне.
   – Я из… – Таня задумчиво назвала небольшой провинциальный городок. А это – «ласточка» моя, – она кивнула на маячивший размерами через дорогу семиместный «бусик».
   – А Вы, наверно, из столицы?
   – Да. Последний поезд на сегодня должен скоро подойти и подобрать не в меру загулявших на курорте жителей столицы.
   Печально, что житейские просторы раньше встречей нас не осчастливили, но раз судьбе мы все же угодили: на глаза попав друг другу, ждет продолжения знакомство… Я приглашаю на свидание, Вас.
   Самовольно, приоткрытыми губами, я ее коснулся шеи, места, где заканчивалась по мальчишески задиристая стрижка, и пробивался чуть заметный, шаловливой нежности пушок, обласканный вниманием еще во время танцев и казавшийся заманчиво незащищенным.
   Она остановилась… съежившись, взглянула сквозь меня потухшими застывшими глазами, устремившись в не лояльную печалящую глубь, и отдалилась отчужденно… необходимостью перекликаясь боязливо, с опорой в незнаком мире…
   После бескорыстного и робкого лобзания, напористость ультимативная последующего волеизъявления могла вполне сойти за грубость: «Буду ждать Вас здесь, в 7 вечера, через неделю». На уговорно-тематическое обсуждение не оставалось времени: стремительный зрачок прожектора последней электрички, предупреждением дырявя темноту, неумолимо рвался к станции. Проявляя властную галантность: я поцеловал Татьяне руку, внутреннюю сторону запястья, и колечко, странное, – большого пальца украшение. На ходу простившись, пожелав удачи, не успел услышать одобрительного воодушевления и емкого Ее согласия.
Живешь ли – в роли изваяния,
несешься ль – смерчем суеты,
не превзойдут твои желания,
судьбой отмеченной черты.

   Я бежал… Сейчас тот памятный забег рассматриваю как указку проведения. Но тогда присутствовало до банальности корыстное стремление: без толку не погрязнуть в опекунской неизвестности, чем мне грозило опоздание. Дважды, в юношестве, затянувшиеся проводы очередной знакомой, – вокзал ночевкой укрывал; и мне давалась ночь бессонная для станционных размышлений, награждавших провожаемую – заключительным свиданием со мной. Идя на поводу у неоформившихся блеклых отношений (опыт не хотелось закреплять) и, одолев благополучно стометровку у финишной черты, я ухватил за хвост последний поезд.
   Воодушевившись, предстояло без эмоций препарировать итог свершений интриганской танцевальной выгулки…
   Два часа, унынием прочесывая зал, почему я раньше на Нее внимания не обратил?.. Очки? Конечно же – очки. Не испытывая никакой предвзятости, срабатывал стереотипный безразличия подход к особам, их носящих. Женщин раздевая, ни с одной не посчастливилось очки трофеем снять, и даже солнечные. Оптические костыли ни в коей мере препятствия в общении не вызывали, но броня диоптрий делала эмоциональную расцветку глаз безликой. Что произошло сегодня? Почему вдруг этой сероглазости, из-за очков, проникнуть удалось в мир чувственного любопытства, преодолев грань трафаретной одинаковости? Чувствительность – игриво-дерзостная, наделенная неуловимым обаятельным сарказмом с пониманием происходящего акцентов с молниеносною разоблачительной реакцией ответа… Наслоением, все перечисленное рисовало интригующий, укутанный заманчивою личностною дымкой, дающий пищу мыслящим структурам.
   Память, не скупясь, которой наделил меня Господь, имеет интересную особенность: она формировалась под воздействием громадного количества кинокартин, мной в отрочестве поглощенных без разбора, частенько днюя и ночуя в кинотеатрах. Экранный гвалт эмоциональной информации, овладевая сферою сознания и неокрепшей психикой, воздействуя на зрительную память, заставлял ее придирчивою избирательностью регулировать процесс запоминания и из заданного спектра черпать главное; оно и закреплялось в памяти основой образно-сюжетной линии чувствительного ряда; по отпечатавшимся накрепко эмоциям которого воссоздавалась атмосфера негативно-пленочных событий в развернутом объеме и в личностных переживаниях, с возвратом к месту действия.
   Помню явственно неадекватность состояния на выходе из зала просмотрового: сфокусировавшись на эмоциях, инерцией переживаний, заново раскручивая осмыслением, сознание увиденное проецировало на себя. Информационный хаос, заполнявший мозговой отсек, сравним лишь с хаотическим сумбуром власти снов. Окунаясь в фабулу просмотренного фильма, память, концентрируясь, в воображении воспроизводит по кадровый его просмотр. Постепенно жизнь, с происходящим в ней, восприниматься стала как кинопоказ, сюжетной линией эмоций запечатлеваясь в памяти, где в большинстве своем мне отводилась зрительская роль.
   У этой изнуряющей способности, есть отрицательная «прелесть» – узнаваемость. Я воспринимаю человека, подключая к чувственному плану, вместе с антуражем, окружающим его и схватываю облик целиком, высвечивая лишь отдельные, присущие ему особенности индивидуальной поведенческой манеры, формирующие имидж, а особенно характер событийного участие в представленном сюжетно-показном процессе, где услуги внешности и имя общую картину дополняют скрытым планом. Лицо, экспрессией пассивное и безучастное в сценарной разработке эксклюзивной ролью, и не обладающее специфической природой отсебятины, ворошащей память, – не запечатлевалось. Проблем не возникало с примелькавшимися лицами, но лик, представший без участия эмоций и в ракурсе иного облачения, – не опознавался… Бывало, приходя на первое свидание, средь персоналий суеты дразнящей, кавалеров ожиданием, терялся в безуспешных поисках объекта поклонения, не узнавая девушку, чуть изменившую наглядность экстерьера.
   Тренируя зрительное восприятие, я концентрировался на физиономии, захватывая крупный план с детальной проработкою подробностей мимического обустройства лика. Однако восприятие, приученное к обработке многомерной, возвышающейся многоярусностью панорамы, вглядывалось только в экспрессивную структуру глаз, черты держащие их игнорируя. Лицо воспринималось точкой, конкурирующей с декорациями и нагромождением сюжета, и для личностного узнавания нуждалось в демонстрации (какой угодно), специфически-разоблачающей особой каверзы характерного индивида.
   Зрительная память без запинки облики друзей воспроизводит, доставая их из детства, но с возрастным налетом мне они становятся чужими.
   У этой самобытной данности покадрового мироощущения есть и положительная сторона: достаточно фотографического взгляда ситуации эмоциональную нагрузку оценить, а также возникающую в разрешении ее проблему; а мозг ее в развитии этом при этом представляет. Я отнюдь не прорицатель, но, остерегаясь, оградиться от возникшей скрытностью критической угрозы – часто удавалось.
   Слуховая информация отслеживалась также: слов созвучие, подхваченное слухом, подобно нотам из знакомой музыкальной темы, рисовало смысловую суть происходящего, способствуя распознаванию намерений в общении с людьми. Психологический портрет, рисуемый сознанием, зачастую проявлялся верно, но доверчивость, соперничая с интуицией, ошибками разочаровывала. Немаловажной ролью обладала и избыточная экспрессивность аппарата возбуждения: катализатором он усилением процессов восприятия руководил.
О вдохновенья просветленный путь,
ведомый взглядом Проведения,
позволь же – чувству к разуму прильнуть,
даруя счастье озарения.

   Эмоциональный строй комфортно проведенного досуга выходил за рамочность обыденного. Взбудоражив, эта женщина, опрятной ненавязчивой доступностью, задела горделиво-невостребованную доверительность и блажь покрасоваться. В деталях восстанавливая логику знакомства, удивлялся: как легко возникла эта тоненькая нить симпатии взаимопонимания. Создавалось впечатление: на встречу привело нас давнее знакомство, ожидающее с нетерпением свидания отложенного на потом; а если это так, возможно, и она в своем существовании стремится что-то изменить. Застоявшаяся неопределенность открыла двери для такого легкого взаимопроникновения.
   Размытая бесцельностью попытка проявить себя – так представлялось будущая встреча. А распознает ли моя капризнейшая память назвавшуюся Таней, если вдруг она очков громоздкость сменит на прозрачность линз, а брюкам предпочтет – нахальнейшую юбку и сделает на парике начес?..
   Бесспорно, невозможно не узнать ее глаза: серые, большие с проникающим внимательным и умным взглядом искренней оценки, то лучисто воспылающие интересом, а то скорбью провалившиеся в глубь себя несметной одинокою тоской.
   А что подскажет обоняние? – естественного аромата свежесть, с налетом экзотических приправ, колышущих блудливостью инстинкты пробужденья. Волосы пригрели запах большинства искусственных блондинок… И еще один влекущий аромат: не распознаваемый, идущий из глубин сознания, со взглядом, подавлявшим все другие, появлявшийся и исчезавший с дымкою терзающих воспоминаний под напором пережитых дуновений, трансформирующих поведение Татьяны, холодком глаза печалью угнетая.
Чем обеспокоена угодливая грусти седина?
Прошлого воспоминаний – тревожащий капкан?
Одиночеством ли обескровленным душа оголена,
или будущее треплет безысходности изъян?
В сумрачных злопамятных тонах,
отчуждение души закрытости, —
плоть желаний превращает в прах
неудач преследующей бытности?

   …Она неповторима в танце. Такой естественности гармоничной пластики движения научить нельзя, расщедрившись природа, награждает этим. Чуткое, интуитивно-управляемое послушание с природным абсолютным чувством ритма, позволяющее мастерством импровизировать свободно, не сбиваясь с музыкальности ритмических позывов танца…
   Я видел это кадр… – бриджи, белые!
   Прошлогодним летом, дефилируя по взморью, искупался под сильнейшим ливнем. В необходимости согреться и просохнуть, заглянул в насквозь прокуренный кабак, откуда (с отвращением) бежал и оказался зале, где так лихо станцевался давеча. Избавившись от мокрой куртки в гардеробе, в зале примостился на галерке. Лоск замшевый испанских туфель, оставляя на паркете след владельца, с хлюпаньем выдавливал капризов чужеродность прибалтийской влаги; брюки и рубашка были им подстать, изрядно пропитавшись порцией осадков; танцевать в таком подмоченном наряде не возбранялось бы у водоема.
Дамы – оценили бы партнера,
на бал прибитого волной невесть откуда,
с хлюпаньем ритмическим задора,
пропиткою волнующего – Чуда-Юда.

   Приобщившись взглядом к танцам, я цеплял достоинства движений. Белый цвет в одежде женщин, не щадя всю остальную гамму, завлекал, как канареечный – водителя на трассе, ожиданием внезапных неприятностей. И глаз нашел опору цветности на серо-буром фоне, – белого пятна свечение…
   Обостренный вкус занудного эстета, отмуштрованный годами выволочки кинозала, воспринимавшего полнейший спектр достоинств и провальных недостатков, критически отнесся к худосочной попочке в обтяжке белых бриджей; но то, как двигалась она, блестящим зрелищем живописало. Беспечностью меняя кавалеров, энергичная, задорная, лебяжьим пухом белоснежным зал облагораживая грациозностью – витала, поддаваясь суетливым волеизъявлениям разнокалиберного настроения напыщенной среды в бессвязном предпочтении. И все же, неизменностью преследуя, глаза мои привязкою неслись за ней… Очки? Не помню…
Сойдет однажды озаренья луч,
взывая за собою к дивной красоте,
где сохраняют откровений ключ
бесцельных сонных дней плутания во тьме.

   Что за сила, волевым наскоком повторяясь с интервалом в год, задела беспринципное внимание, захватом безнадежного субъекта? Создавалось впечатление усердности навязанной заботы, управляемой из вне. Для чего затягивала в круговерть непредсказуемых и мнительных, давно забытых чувств и ощущений, с утомительною чередой свиданий и букетной красочностью разнообразия подарков?
Воля будущего, растворившись в настоящем,
наблюдая за энергией кипучей,
насмехается над плановитостью бодрящей:
торжествуя, беспределом правит случай.

   Частенько, не задумываясь, бессвязностью инерции сознания, ведомые настойчивой, бесцеремонною рукой, мы ходим, неприкаянно, по замкнутому кругу… По одним и тем же памятным местам, повторением ошибок совершая цепь, так до конца не распознав, кого мы этим ублажаем… Дальновидности расчетом – обозначенный ответ на этот неопределенности вопрос, – не потянул бы за собой рассроченный поток событий; но пафосной перспективою свидания, я ограничивал свободу пониманию.
   Существовала и еще одна проблема, бракоразводной неустроенностью охлаждающая ухажерский пыл мечтательных позывов: я не имел комфортного пристанища, способного растрогать парный интерес; поэтому особенно не подряжался на контакт с «разумным» полом, и, обостряя отношения – их оголять, продолжив на злосчастности презервативов годовалую наращивать пылищу. Юношеский опыт, с его разнузданною изощренностью фантазий, рожденных ситуацией, взывал отцовством к нравственному содроганию и абсолютно не годился. На стороне – квартира, или же в провинцию поездки, ну никак в кормивший образ жизни, бытием навязанный мне материальным, не могли вписаться …
   Свидание назначено. А сколько было их!.. Библиотека целая, пылящихся в запаснике досугом, злопыхательных томов…
   Да, впечатленье, первое, – обманчиво: упрямой романтичной ослепленностью сознания, и не всегда знакомства сутолока, в затемненной близорукой обстановке, позволяла сотворить для предстоящей встречи, объекта памятный портрет. Скрашивая недосмотр, я подыскал услужливое место, где, освежая глаз дремучей памяти для безошибочного распознания, прихода девушки ждал с нужной стороны. А если и она, плутанием, просеивала через ситечко воспоминаний претендентов, страдающих забывчивостью первого же влюбчивого взгляда, не реагируя на заявившуюся внешность, то творческим подходом разыграв знакомство, пытался вновь на растерзание забаву сердца предложить. Но это редко удавалось: целенаправленное женское чутье легко разоблачало ухищрений блуд, навязанных фантазией.
Из звонкого, хрустального бокала
девичий нежности глоточек пригубить,
так бережно, чтоб сласть благоухала,
и с прежней гордостью могла себя любить.

   Ход мыслей концентрацией работал, как нажива, не меняя направления ресурсов, и причиной расторможенности стала – Таня. А не слишком ли, презумпцией достатков, я самоуверен, и, увлекшись грустными глазами, – возомнил: она доверится «миссии», чтоб он ее печаль рассеял? Умница один изрек: «Грусть – пространство обустраивает, где должна селиться мудрость…» – и это то, чем поделиться пустота не может. Права ли интуиция, узревшая в произошедшем сигналы к продолжению знакомства? Покоя не было в сомнениях.
Мир женщины – загадочен и хрупок,
не управляем, словно в омуте вода,
один – непредсказуемый поступок,
снесет ей разум, напрочь, навсегда!..

   Чем смогу обворожить я благосклонность Тани, видимо, на танцах фигурирующей постоянно, и имеющей неограниченный ресурс партнеров? Смехотворной властностью, так незадачливо набившейся в партнерство? – сомнительно. Соблазном внешности, изрядно поистрепанной о время цепких брачных уз? С ее-то данными, она вполне рассчитывать могла бы и на более солидный выгодой ангажемент.
   Поразить воображение неординарностью поступка? – иссохнешь в ожидании пожарной ситуация. Украсить драгметаллом? А на что? Излишек и долгов – еще не накопил, а тот жирок, что был, остался пострадавшей стороне имущественного бракоразбирательства. Да и мог ли я претендовать настырно на симпатии простор, свободу искушающий, под заявление о расторжении и под неусыпным оком разорительно-разводного процесса? Взвесив за и против, оптимизм решил – хозяина не покидать.
   Неделя срока, возродившись – обновиться, и, воспрянув ликом в собственных глазах, к свиданию приободриться. И приступил к мытарствам я с осмотра гардероба – наследия заботливости домостроя за успехи благосостояния семьи…
   Давно ль резвился ты на именинах у любимой тещи? Ни разу? А на заводском балу? Рабочий и колхозница – их шик увял в одном шагу от коммунизма, что я духовностью – благополучно пережил. Костюмчикам дорожка на аукцион – помойный, растерзания бомжатнической носки…
До основания презрением разрушив
семейного хламовника тряпье…
Мир новый – холостятский,
без крахмала кружев,
построим, облачив его в новье…

   Воспрянув духом, предстояло совершить многокилометровый «шопинг»… Во времена всеобщей дефицитной «благодати», добротность внешней упаковки зависела от разветвленности знакомств, комплектованием сети которой приходилось заниматься.
   В любом универсальном магазине – один отдел всегда приятно пах, с ажиотажным спросом не справляясь только по определенным датам, все остальное время охранительницы ароматов скучали без клиентов. Естественно, с повышенным вниманием обслуживался жениховского периода мужчинка, подошедший в неурочный день и выбиравший запах на их вкус. Приобретя духи, с бесплатною доброжелательностью, и час, другой, их прогуляв… я возвращался с жалобой: «Великолепия такого запаха – та, для которой Вы старались, напрягая нюх, его ни в коем разе не достойна. Благодарю! А за растраченное обоняние прошу принять их от меня, как знак признательности в качестве презента». Пару раз, еще наведавшись с букетом в магазин, желанным гостем становился в дни продажи дефицита…
   Теперь же, в бесконечном множестве, разбросанных по городу, набитых под завязку неизвестного происхождения товаром, – супермаркетах, покупка временной затратой под корень подрубала весь товарный интерес.
В твоей жилой обители нет стен?
Начни идеей в жизни биться,
один лишь неподвижный манекен
своею пустотой гордится.

   Отпуск позволял маркетинговый провести осмотр доселе не востребованной отрасли. Но ощупывать нагромождение запасов бесконечности с одеждой стоек, вдыхая запах залежалости – занятие бездарно скучное, да и не в правилах моих коммерческого тона.
   Поразвлекавшись «Полем без чудес» в престижных «шопах», убедился в сложности задачи привередливого вкуса. Фактура, гамма цветовая облачения мужского, выставившись мрачной одинаковостью, угождала церемониалу похорон, а в лучшем случае, в преддверии поминок, – свадьбе «Золотой».
   «Полем без чудес» – звалась забава с продавцом, отыскивавшим в экспозиции нарядов приглянувшийся ведущему товар. Зрелище, на редкость, занимательное. Мозолящий, передним планом авансцены, туалет, искали, безуспешно, в зале и на складе и, наконец, благодаря подсказке, своевременной и бескорыстной «кошелька», заждавшегося алчного финала, – обнаруживали. Игра традиционно затевалась, чтоб раскрыть несметность закромов: а вдруг наличествует что-то выходящее из ряда показного вон. К сожалению, бесплодных розыгрышей суета участников наградою не жаловала: цвет, размер, фасон разочаровывали скудностью однообразия докучливых, продажных образцов, внушавших тупиковый пессимизм.
   На витринной ряженности одного из «бутиков», в глаза взглянул вихрастый манекен, в приличном, аристократизмом осветленном с синею полосочкой костюме. Обрисовав реалистично продавцу видончик двойки полосатой и купюрами шурша нетерпеливо, – стал я ждать… И к изумлению парнишки манекенного, вдруг обнаружилось – таких костюмов нет; обряженный же молодец, разгуливавший нагло по витрине, поле зрения собой не удивлял…
   Впервые в жизни рассупонил я мужика… Единственный костюмный экземплярчик, прохлаждаясь на витрине, и до меня тревожил покупательского спроса вездесущее внимание, но скрытною дефектностью (не половою) избежал продажной доли: обделили стройность брючную одною шлевкой для ремня. Разоблаченный эталонный образец – комплекции заманчивого спроса настоящего мужчины, – оказался двойником моим. Смирившись с пустяковым недостатком, я приобрел костюм: за время игровых скитаний манекен представил лучшее, вершиною став стильных изысканий.
   Воображение, в брутальном нетерпении, трепало обсуждением вопрос: чем должен отличиться новобранец, обостряя появлением спрос приворотный? Удачное свидание, несомненно, подтвердило бы влекущую и франтоватую добротность избранного мною имиджа…

28 апреля

Игра с судьбою – в жизни не скучать с собой,
мечты воспользовавшись дерзким правом;
воображением примерив веры крой —
реальность муштровать своим уставом.

   П а с х а!
   – Христос воскрес! Опять с зарей редеет долгой ночи тень,
   и вновь зажегся, над землей – для Новой жизни, Новый День!
   Поздравляю, со светлой Пасхой! ХРИСТОС ВОСКРЕСИ.
   – Пусть благодать в душе царит, и щедрость сердца не увянет.
   Господь – спасет и сохранит, и благоденствие подарит.
   Христос воскреси!
   Любимую целую.
Сижу безвылазно за писаниной…
на танцы даже в мыслях – ни ногой.
Переживаний строки – для любимой,
преследуют затворника покой.
Весь, разумом накопленный запас,
годами подпаленные седины,
жизнь щедро выставляет напоказ,
устраивая пышные смотрины.

   …Великолепная погода, патетическое, несоизмеримо возрасту и оптимизму, – настроение, холеностью разглаженный прикид, – завышенный аванс благоприятному развитию событий! Нельзя сказать, что я летел, но «жениховская» истома, песней нетерпения бодрящая в преддверии, часы преследуя запасом временным, неслась неотвратимо на свидание…
   Татьяна не пришла…
   Отсутствие ее – расплата за самонадеянность и властность? Случайность, или волевое репрессивное желание надменно указать, чей пол судьбою верховодит отношений? Унынием впасть в самобичевание и отравиться руганью постылой? Что выбрать для незамедлительной острастки сердца? Спокойствие же внутренней уверенности с наглостью внушало: ждал, принаряжаясь, – не напрасно ты.
   Машина!.. Танина машина, припаркованая там же, где неделей ранее, – знак достоверности весомый: встреча неизбежна. Знакомства отправная точка – танцы, именно туда направил я незаурядности витринной внешний вид, в массовку, прямиком, поистрепавшихся разлукой с женским сервисом бесхозных кавалеров и дородных, набивающихся в опекунши, – в материальной обеспеченности, – дам.
   Бездушным равнодушием свободных кресел с пустотой пространства оглушительно звучащей музыки, предстал знакомый зал…
   Несколько галантных пар, вальсируя, разогревали обстановку, растирая по паркету свежий тальк.
   Расположившись с противоположной стороны от места завязавшегося танцевального знакомства, терпеливо память теребя допросом, погрузился в принудительное ожидание…
   Неужели, допустив бестактность, я уж слишком откровенно вел себя, фантазии мужского благосостояния «мерилом» выставляясь напоказ? Но если льстиво ей представленная данность, воспринята как достижение свое, то в чем вопрос?.. Не исключается, что я нарвался, простачком, на динамистку? Афишируя себя роскошно-ироничной танцевальной встряской, завлекает чарами истосковавшихся по женской недоступности наивных одиночек, создавая на пожертвованья клуб друг с другом конкурирующих меценатов, поощряющих искусство танца. О, какою выгодой возносятся на этом. Ее колесная коняшка – крупновата… Семья, работа или щедрость подношения очередного ухажера? Женщины себя такой маститостью не балуют…
   Накрутка загоняла размышления в тупик, а «философствование», занудно-бытовое, их обволакивало пессимизмом. Меня несло… Еще полчасика подобных умозаключений, и, уговорив себя, я бы покинул танцевальный ипподром, свой раздосадованный прихватив прикид. Прояснение придирчивых вопросов пришло бы только вместе с Таней…
   И она, воспользовавшись паузой между танцами, роскошно предъявилась: аттракцион стервозности, спланированный с четкостью продемонстрировать мужской и женской половине – «Я» здесь!
   Стремительности стройной, светлый, брючный облегающий костюм, с коротким пиджачком, и оттеняющая цвет костюма кружевным ажуром черных переливов, – блузка; изящность туфель на высоком каблучке – ансамбль гармоничной скромности, с изысканною привлекательностью простоты и беспощадной элегантности.
   Но главное – походка. Грациозностью, слегка покачиваясь в направлении движения изгибом обольстительной спины, тон бедра задавали, вычленяя беспринципность красоты округлой попы, увлекавшей взгляды за собой, достойнише хозяйку представляя. Уверенно и с бальной плавностью по линии ступая стройность ног, расслабленно, в коленях выгибаясь, чуть наружу, придавала мягкую упругость вольному движенью. Устремленность подбородка, плечи, отведенные назад, несли осанистую горделивость благородного упрямства. Спокойная и независимая.
Несчастьям – над собой не даст глумиться,
найдет свой путь среди невзгод;
за цель, поставленную, – будет биться
улыбкой, расплавляя лед.

   Прослеживались перемены ролевой стилистики, прилюдной поведенческой манеры, произошедшие с Татьяной за прошедший год. Возрастную собранность и деловую целеустремленность – всем своим обличьем декларировала с гордостью она. Вызов окружающему миру, с убежденностью: им распорядиться, как это ей необходимо.
И куда мы навострили прыть с таким апломбом?
Не на скачки с захудалым прошлом!
Видом утверждаться в будущем, дееспособном,
жизнь беря желанием вельможным…

   Оценкой, дерзкой, навязавшей стиль походке, вскользь, прошлась она по взгляду зала… Зацепившись, наших глаз желания скрестились в натанцованном пространстве. Непроизвольно, повинуясь внутренним позывам ожидавшего неудовольствия, указкой пальца по стеклу часов наручных, я вступил обидой в диалог… Таня улыбнулась и строптиво покачала головой. Нет, и мысль она не допускала на свидание, решение об этом было принято еще при расставании. Ну что же, будучи одним из многих, взглядом примеряясь, провожавших зов демонстративного явления, мне предстояло все начать с начала, интерес приватный противопоставив конкурсным условиям основы.
   Включилась музыка и, под певучий аккомпанемент, случилось то, чем подготовка, прихорашиваясь, в ожидании жила неделю. Решительным и быстрым шагом нетерпения, показывая всем координаты цели, через зал, Татьяна шла, сближаясь с броским имиджем…
   Форс, возможно, ошибался, но, не впадая в нерешительность тугих раздумий, доблестно рванулся он навстречу! Наш танец! – с парным интересом ожидаемых надежд. Оба в светлом, стройностью подтянутые, под восторга сговор аплодирующих взглядов, мы соединились.
Зовущая доступностью улыбка,
полет порхающих ресниц;
переливаясь, заиграла «рыбка»,
фантазию затягивая в блиц…

   – Как прошла неделя? – поинтересовалась Таня.
   – С желанием заветным сблизиться с субботой…
   Банальность прозвучавшего вопроса, меня, обыденностью бытовухи холостятской, на откровение, пугающее, не толкало; беседы русло требовалось поменять: я не намеривался танцевальный парный трепет обсуждением вчерашних новостей, занудой, приземлять.
   – А что, особенно, запечатлела Ваша память после нашей встречи? – спросил я Таню…
   Хотелось первую поставить веху в сонм нашей общей ностальгии чувств, что врежется традицией в последующие встречи: а по ним легко восстановить заслуги прошлого и боли глубину; ведь время вехи превратила в стон заноз, в поруганное сердце загнанных привольем беспощадной памяти.
   Мой заговорческой вопрос недолго ждал ответа, став вторым ударом за текущий вечер по престижу ожиданий. И если, не явившись на свидание, Татьяна соизволила все ж снизойти до узнавания и проявила благосклонность, выделив меня из фона, обрамляющего зал, то речевой пинок, необратимостью причины для упрека, был куда серьезней.
   – Мне?.. Запомнилось? Как Вы сбежали от меня!
   Поведенческий рывок не вписывался непривычностью в модель ухаживания; беспрецедентность одиозного поступка, глубоко задев Татьяну, требовала мести; и она последовала – унизительной неявкой на свидание. Неординарность выходки отозвалась протестом, и в то же время вытесняла равнодушие затасканной стереотипности угодничества. Смогу ли я, достоинством, парировать наскок?
   – Тяжело бежал?
   – На удивление легко.
   – По гороскопу я «Рыбешки», а им по темноте привычней двигаться на свет, а тут вдруг, разгребая полумрак, лучом прожектор электрички поманил – инстинкт сработал.
   – Я могла бы тоже посветить, для косяка.
   Мне никогда не удавалось лаконичной фразой выразить сарказм, желанье и надежду. То, с какою легкостью у Тани это получилось, – вызывало восхищение.
– А меня до глубины души потряс
темперамент бойко выступивших рук,
самовольно проводящих мастер класс,
впечатлительность вгоняя в низменный испуг…

   Теперь за будущее я спокоен, – подхватив улыбкой ироничный тон, уверенно промямлил я.
   Она смеялась! Что, бесспорно, означало: благоволение дало мне пропуск в следующий тур общения. Этот смех, прошедший годы испытаний, по-иному выглядит сегодня – ироничное предупреждение: то, как представлялось Тане будущее, не сулило мне спокойствия, и не намеревалась проявить участие в его совместном освоении она.
   Мы танцевали, происходящего вокруг не замечая. Мир общения замкнулся, существуя только для двоих. Небрежной легкости взаимопонимание, перешагнувшее порог глухого недоверия и отчужденности знакомства, заинтересованностью говорило: мы нуждаемся друг в друге.
   – Где так чувственно вы научились танцевать? – спросила Таня.
   Заданный вопрос переводил общение в иную плоскость – в сферу ощущений. Проницательностью женской чуткости легко ей удалось нащупать слабину, не украшающую доблести «властолюбивого» мужчины – чувственная реактивность, с которой я пытался всю сознательную жизнь бороться, но безрезультатно. Взрывная возбудимость, излишне стойкая враждой – эмоциональность, вспыльчивость – заядлая и беспощадная вульгарностью ранимостью – качества моей души неизживаемые.
У женщин потаенней нет секрета:
желание созвездием соблазна осветив,
взять под опеку робкого поэта,
на вдохновение гордыней право застолбив…

   Неспроста ее внимание пригрело скрытую особенность, не свойственную типовому мужику; возможно, это потому, что ей самой подобных черт недоставало. Властность полноправно стережет ее характерность, а пришлое неистовство – с аналогичной слабостью ждет неминуемый отлуп… Мысль, подтолкнувшая к избранию манеры поведения, основанной на нежной чувственности – в соприкосновении, и вкрадчивой непредсказуемой разгульности – в поступках. И никакой прожекторной инициативы узурпаторских движений; слащавым подчинением склониться к прихотям, характер прикусив, – авось получится. В такой стратегии для властности, – разумность места не оставила, галантно вычеркнув ее из перечня хлопот.
   «Чувственно?» – с искрой во взгляде, робко я переспросил, и, отвечая самому себе, сказал: «На карате, где чувственность подобная клеймилось, как изъян: вступил в единоборство – уничтожь противника, а хочешь гуманизмом победить? – так разумом старайся поединка избежать…
   Милосердие, щадя, мешало добивать соперника, но тактику его понять, нейтрализовав атаку – помогало; поэтому выигрывал без добивания, благодаря техническому превосходству, намечая лишь удары.
   Танцуя, чувствительность музыку интерпретирует движением, преподнося мелодичность партнерскому счастью сопереживания, и я надеюсь: удовлетворение ждет нас обоих».
   «В поединке? Может быть», – ответила Татьяна.
   К душной атмосфере зала, выжимавшей соки из танцующей массовки, добавлялся задушевный парный пыл от личностного соприкосновения желаний. Опыт возрастной мотивов единения не притуплял, наоборот, раскрепощая, – направлял, подчеркнутою прямотой и без напыщенных излишеств скромности – напор хотения бравады; и юношеский срам – бесстыдной наглости развязной, к «закату» ближе, звался ласково: галантной необузданной ретивостью.
   Танцуя, временами мне казалось, Таня скрытным взглядом, за моей спиной, переговорничает с окружением. Я, на правах ведущего, в дебаты не вступая, энергично, вальсовым кружением без церемоний, прерывал украдкий диалог, уводя ее от собеседников. Впоследствии она призналась: да, действительно, я подвергался всестороннему осмотру зависти придирок сопереживающих друзей, оценивавших претендента суждением большого пальца. Вердикт «присяжных» танцевального жюри, почти единогласием, признал меня дееспособным «экстерьером» – подобающим, приговорив всеобщую любимицу мою продолжить разработку…
   Снискав доверие у зала, я не просил его поддержки, определяясь в отношениях с Татьяной, опираясь на заслуги опыта, да на обостренное его чутье.
   Со мною рядом находилась сильная, но противоречивая натура, с легкостью идущая на озорной контакт, но не желающая попадать послушно под влияние блуждающих без толку интересов. Связь с такою личностью сопряжена с язвительными сложностями выдержки, но статус мой не проявлял кряхтения и беспокойства, в отличие от не спадавшего семейного ярма, давившего злорадною тревогой.
   Взвешенным сочувствием, неоднократно приходилось наблюдать уязвленно-затухающие очи у представительниц обворожительного пола, опущенные, верностью, в известие, что пребываю под защитой Гименея, означавшим: неизменное табу симпатии, радушно предлагающей интимную развязку.
   Скрывая изворотливостью – врать бесстыдно, выходя с грехом из неудобных положений, изменяя тем, с кем близок, для себя считал постыдной низостью пред состоявшемся велением души. Существующее в настоящем положение двусмысленной «подвешенностью», над грядущим вызывало недоверие вопросов.
   При первой встрече, наблюдательность отметила кольцо у Тани, украшавшее собой фиглярский палец. Что данный атрибутик означает? Оригинальною указкой он был поводом поговорить, а заодно затронуть щекотливую, волнующую тему.
Судьба, отмерив долю, – заключит в кольцо,
и будь ты домосед, или скиталец,
смеясь, пришлет от Гименея письмецо,
любовью спроецировав на палец…

   Не оправдываясь и не унижая бывшую супругу, безысходностью разводной поделиться, ситуацию преподнеся бесстрастно, но чтоб Таня взглядом оказалась бы с сочувствующей стороны конфликта, с точкой зрения моей. Задача – не из легких, но тем она и занимательнее в разрешении.
   На приглашение: «Запас энергии пополнить свежим воздухом», – Татьяна с удовольствием откликнулась. На выходе из зала танцевального, улыбкой завладев вниманием, приветствуя знакомую, она сказала, – «Две Татьяны окружают Вас Володя, желание загадывайте».
   «Я загадал», – шепнул я ей, губами прикоснувшись к шее чуть пониже ушка.
Манящих грез и ожиданий,
сомнений и надежд клубок —
все брошено в один поток,
где женщина – предел мечтаний.

   Природа с гордостью переполнялась чистотою запахов и свежестью дыхания близ расположенного моря, буйством разноцветных переходов осени и световым закатным удовлетворением безоблачности прожитого дня.
   – Таня, вы окольцовкой необычной, редкостная «птица», златоносная?..
   Сказанное, бесконечной глубиной задумчивости взгляда, обращенной в отдаленное пространство мысли, Таней овладело. Не грусть, а что-то большее, таясь, заполнило его…
   Болезненность утраты? Одиночества переживания?..
   – Вам моя фамилия известна?.. Я вдова… Муж умер… шесть годин назад, – растерянно, как будто бы пред ним оправдываясь, прошептала Таня.
   Почему она спросила о фамилии? Упоминание в вопросе птицы каким-то образом ее коснулось? Она вдова!.. Кольцо-то тут причем?
   Далее последовал короткий, сдержанный, словесной данью, монолог, но адресованный не мне: она печалилась с собою… откровенно, без утайки и слезливости подробностей, расписывая вечную историю вдовства…
   Выслушав Татьяну, я переспросил: «А почему кольцо на сдобном пальце?»
   Вверх направив златоносный перст, Татьяна, усмехнувшись, вразумила: «Потому, что я – вот такая женщина!»
   Окольцованный «вердикт» упрямо это подтвердил.
   В течение секунд произошедший настроения скачок изобличил: сколь безжалостно угодливость эмоций Таня подавляет. В этом убедился я, и, несколько позднее, известив ее о статусе своем семейном: на лице у Тани, подконтрольно, возлегал безролевой эмоционально абсолютный штиль…
Бездушием вопящий театральный треск,
чтоб ракурс грима наивыгодно потряс.
Что стоит показной эмоций всплеск,
афишной вывеской красуясь напоказ.

   Мы, молча, шли по улице… Затягивалась пыткой пауза …
   Не представляю я, какую же бескомпромиссную работу за молчанием наглядным чувств, вершил мозг посвященный, адаптируя прогоном полемическую ношу.
Надеюсь, Таня, я не останусь вдалеке
при подведении итогов умственной разрядки?
Признаюсь честно: сомневаясь, жарюсь на полке…
Но пасовать не стану, бегством охлаждая пятки.

   Улыбка, осветив лицо, работу завершила. Ни одного вопроса, ни намека разочарования, гнетущего наметки будущего от Татьяны не услышал я. Тема, исчерпав себя, была закрыта, перестав меж нами омрачением существовать.
   Избавившись от груза, скрытно подавлявшего неискренностью, робкими подвижками сюжета, во мне возобладал спокойствием уверенности авторский подъем. Наши руки теплотой переплетения чувствительности пальцев обнимались, словно бы рукопожатием бездомных судеб на распутье, выбором благоволящих заинтересованностью: поиску единого, для жизни оптимизма, – крова…
   Во время доверительного разговора, постоянно, нарушая пафоса безоблачную тишь, спускаясь с высоты, резвился странный звук: как будто кто-то, с быстротой неимоверной, изливал на сонную округу жестяную дробь. Ветер полностью отсутствовал, в ритмической импровизации участия не принимая. Сомнения возникали в том, что класс показывает, увлеченный творчеством, ударник-виртуоз…
   Так что же это?
   – Таня, как Вы думаете, кто трезвоном металлическим, и без оваций, сокрушает тишину?
   – Я шума постороннего не слышу…
   Неужели в состоянии полнейшего психического здравия, слух потревожил перезвон галлюцинаций психики колоколов? Зрячесть, все же, доверяя трезвому наушничеству слуха, по орлиному прочесывала разнородную ветвистость в поисках источника загадочного звука.
Частица божьего признания —
абсолютный музыкальный слух.
Но в сердце нет и капли сострадания?
Не кичись, ты совершенно глух…

   Дятел жизнерадостный, устроившийся на верхотуре деревянного столба, морзянкой развлекая тишину, с усердием ударничал по металлической колпаку, венчавшему поддержку электрических сетей.
   – Вы не слышите резвящуюся птаху? – направлением представив музыкальный феномен, поинтересовался я.
   – Я же глуховата, притупленный слух, а некоторые звуки я вообще не слышу. С сосудами не все в порядке…
   Сказанное прозвучало так естественно, без тени боязливого смущения, что я засомневался, так ли это. Возможно ли открыто говорить, о связанных с собою недостатках, подчеркнуто спокойно, при этом не испытывая и намека на ущербность?.. На непостижимом уровне общалась Таня с миром окружающим. Как ей удавалось, без усилий, внешне обозначенных, вести раскованный неприхотливый диалог, водить машину, виртуозно танцевать?..
   Невероятно развитые рефлекторные инстинкты с обостренной интуицией ей позволяли ощущать себя комфортно в расхожей ситуации. Реально ль скрыть что-либо от таких способностей? – думаю, что безнадежно…
   Вдохнув отрадность осени, мы возвращались в танцевальный круг. Поравнявшись с местом, где Татьяне в прошлую субботу торопливо назначал свидание, я поделился с ней сомнениями: «Мол, мог не опознать ее при встрече, вздумай поменять она рисунок внешности, но вот сейчас не сомневаюсь, и узнал ее бы даже в белых бриджах».
Что белых бриджей суета? —
растерянности прошлого вопрос, —
мираж, фантазии мечта,
демонстративной будущности грез?

   Таня повернулась взглядом, и опять глубокая задумчивость печали устремилась, вопрошающе, через меня: затронул необъятность чуждых мне воспоминаний, где появление свидетеля казалось ей уж очень странным, вызывая чувство скрытой осторожностью тревоги, оттого, что мне известно больше, чем я должен был бы знать?..
   Танцевальный вечер близился к концу, когда внезапно, потерявший выход, выпивший танцор, плутая в центре зала, налетел на нас с размаху. Спесиво дернувшись к обидчику, почувствовал, как жестким подчиняющим захватом, руки Тани усмиряли побуждения момента. Не берусь предположить дальнейший ход событий, не ощути я этого препятствия. Но Таня спрогнозировав развития конфликта и распорядившись подконтрольно ситуацией, меня оберегала от суровости эмоций выплеска… Сблизившись, мне удалось преодолеть угодливую легковесность танцевального партнера. Искорка заботы, доверительной, проявленная ею, – стала откровением.
Одно упоминание, судьбы – намек,
среди пучины грез бездонной,
указывает, осветив в душе росток,
готовый стать звездою путеводной…

   Провожая Таню до машины, мысли донимал один вопрос: «А неужели снова на неделю?.. Еще неделя тягостного ожидания, сомнений, неопределенности? Адресная удаленность проживания Татьяны – расстояние, преодолимое лишь на волне фантазий безутешных…»
   Таня заняла водительское кресло и, стрельнув глазами, каверзной смешинкой, интонацией загадочной, спросила:
   – А что Вы делаете завтра? После пяти весь вечер у меня свободный. Мы могли бы встретиться…
   Непринуждающая легкость, завладев инициативой, разрешила ситуацию, воспитанную нерешительность слегка смутив.
   – Вы предугадали направление желаний мысли: завтра попытаюсь Вам взаимностью ответить.
   Спонтанная самоуверенность поступка Тани вызвала обличительный вопрос: а почему натура откровенная в своих желаниях и обладающая привлекательностью внешних данных, за столь длительный период после смерти мужа, не смогла устроиться комфортно в личной жизни? Неужели, сильная характерность с завышенной самооценкой, подавляли бойкую инициативу сильной половины человечества, становясь препятствием к объединению; или нежелание, заполучить любой ценой в дом мужика, размениваясь на посредственность самообмана, – продлевала бесполезность одиночества? Чем руководствуется в выборе Татьяна, уступая слабостям мужского пола; и какую роль предписывает мне она, решительно навязанным сближением?..
   – Вас к вокзалу подвести? – спросила Таня.
   – Нам привычнее бегом, посветите вдаль лучом, – отшутился я.
   Случившееся далее врасплох застало неожиданностью, вызвав хрипы содрогания. Резкой крутизной замысловатого маневра, развернув машину и прицелившись в меня, Татьяна, ободряя, рявкнула клаксоном и врубила дальний свет. Ослепленный, я не шелохнулся. Продолжалось это несколько секунд… Затем, «по-полицейски», с одного захода, выполнила разворот и, выровняв машину, дала газ.
Обозначив в жизни перелом,
искрометно ночи дав отпор,
растерзала световым лучом,
нравом оглашая приговор…

   Творческим подходом, выполнив охоту посвятить, Татьяна, не скрывая, указала, кто, по-свойски, режиссирует сценарный экземпляр, в котором будущее мне сулило массу интересного…
Скромнее нужно быть в желаниях.
Такую порцию адреналина,
что истекший предоставил вечерок,
давненько не вручала дисциплина,
одиночества дерзания дорог…

   Достижение, сравнимое лишь с выступлением на этом поприще, развязном, благовернейшей супруги…
   Не испытывая комплекса неполноценности по поводу изъянов зрения и слуха, Таня беззаботностью успеха самоутверждалась в вольной жизни. Ослепленный прелестями танцпартнерши и под впечатлением бодрящей выходки лучистой, не хотелось думать, что меня, безоговорочно, подмяла необузданности самобытной власть очарованья. Безусловно, обещание по исполнению желаний – прозвучало, а как же быть с непредсказуемою отсебятиной в поступках?
Чем наградить ее прожектный выпад,
заставив таинство эмоций закипеть
и выплеснуться через край?
А привлеченной страсти сделать выбор,
радушием преподнеся любовным чувствам
хлебосольный каравай…

   Наверняка, банальное топтание, по-стариковски, ревизией знакомых улиц или берега морского, с придыханием перетирания вчерашних светских новостей – не приобщить к воспоминаниям, как и сухую скупость послетанцевальных поцелуев.
   Хотелось предложить парадоксальное, ошеломляющее неприемлемостью, действо, выводившее архитектурную бытийность отношений на прорывный уровень. Какого возраста она? Говорят: мужик быстрей признается, когда умрет, чем женщина раскроет грузность лет…
   Со мною – ясно, а у Тани есть проблемка…
   Порывистая, непосредственно задорная, и, в то же время, взвешенной чувственностью, осторожная… Моментами, в веселости парящая, – девчонка, а то вдруг, угасающая изоляцией, – печальная вдова. Как будто бы наверстывая что-то, она металась в поисках утерянной в дороге жизни, возрастной судьбы, не находя соответствия душевному настрою… К сорока годам?.. Внешность признаков старения – обманчива. И все же, эмоциональная раскованность, своею молодостью поражавшая, преобладала в ней.
На диадеме пережитых лет,
бессменных памяти гарантах,
сияет россыпь бриллиантов,
любимых женщин, – радужный букет…

   Приберегая пару часиков в запас, я выехал на встречу, понадеявшись на местности определить мероприятия на предстоящий вечер.
   За окнами вагона электрички мелькал унылый, узнаваемостью, блеклый пейзаж. На фоне сосен, горизонта, выделяясь высотой, виднелось здание пансионата, бывшего когда-то центром развлечения, заезжей массы отдыхающих. Времени избыток позволял мне прогуляться интересом, посмотрев, что там располагается теперь, и не задела ли всеобщая разруха санаторный комплекс, как большинство объектов-здравниц, еще недавно праздновавших бешенную популярность у тружеников разваленной державы.
   Строение, заботливо ухоженное, перестроенное в современном стиле, имело респектабельный, коммерческим успехом вид. У проходивших мимо женщин я поинтересовался: «Что это за достопримечательность среди всеобщего раздрая?»
   – Гостиница… А где подружка ваша? Вы ей вчера так увлеклись, что ничего вокруг не замечали.
   Реплика меня ошеломила.
– Да, извините, обделил Вас невниманием…
Был увлечен, но не настолько,
чтобы взахлеб судачило об этом побережье.
Та красота – меня достойна!
А вы агенты из салона свадебной одежды,
иль набиваетесь в свидетели старанием?

   Предложение в пирушке поучаствовать, вызвало у них прилив веселья добродушного. На этом мы и распрощались…
   Гостиница у моря! – вот что, наряду с прогулкой и кафе, могу я Тане предложить в совместном плане проведения сегодняшнего и, возможно, завтрашнего дня. Интуицией подсказанная мысль стала подавляющей…
   Но, с какой же радости, без обязательной, трагично-смехотворной процедуры изнурительного волочения, она решится переночевать с малознакомым наглецом, сбежавшим от нее в момент знакомства? И не отвергнет ли наглядное нахальство предложения, как только я его озвучу? А если шуткой высказать намек предметно, ненавязчиво, но веско?..
   Комплекс отдыха от места встречи располагался слишком далеко, требовалось поискать ночлег поближе, что я и сделал…
   В ожидании, салон машины утопал в лирической идиллии звучащей музыки. Улыбка Тани, посланная мне навстречу, показалась саркастической, но, в купе с оптикой, глаза светились праздничной иллюминацией. Губами прикоснувшись к шее, чуть повыше впадинки ключицы, властностью бесстыдства возвестил я о своем прибытии, схлопотав в ответ смущенье узнаваемой реакции – удивленное поеживание, с налетом бледной грусти.
   Оставив «бусик» на стоянке, мы облюбовали близлежащее кафе, расположившись на открытой свежести террасы. Таня скромно заказала рюмочку «Бальзама», я – бокал вина, сухого.
   – Что запомнилось Вам после нашей прошлой встречи? – поинтересовался я.
   – Дятел, столб долбивший в тишине. А Вам?
   – Машины гул, исчезнувшей в мерцанье бликов; эффект желанья, зрелищный, усмешка всхлипов…
   После сказанного, ощущением озноба, леденящая прохлада пробежала по телесной шерстке, и несносный смрадный запашок окутал, как вчера, в мгновенье памятное пригвождения безжалостностью фар. Зябкий аромат, пропитанный карболкой… Где я вдыхал его? Один момент, и улетучился бесследно он… Передо мной, безвинно, улыбалась Таня.
   Таланта дар природный не скупился вдохновеньем, поработав над ее улыбкою: любуясь, невозможно было отказать ей во взаимности.
Всю тупизну духовности безвкусной,
шалашный, с беспородным взглядом, – быт,
и пустоту ошибок жизни грустной —
улыбка лучезарная затмит.

   И неожиданно услышал мысль, вдруг прозвучавшую открытым текстом: «Лицо – совсем другое».
   – Вы это обо мне?
   – Да, когда Вы улыбаетесь, лицо у Вас преображается.
   – Мольбой о счастье?..
   Ни одна из незабытых женщин не обезоруживала так бесцеремонно комплиментом: я, по-видимому, покраснел, ее улыбка уступила место всплеску заразительного смеха. Более удачного момента случай мне не представит… Из кармана я извлек пронумерованный апартаментной значимостью ключик, положив его на центр стола под взгляда обсуждение.
   – Мужчина ищет место, а женщина причину…
   Таня, Вы смеетесь потому, что –
Возрастное многоборье не лишило меру скромности
способности застенчиво краснеть?
Индикация приободряет правомерность гордости,
перед лицом поступков – не робеть…

   – Нет, после сказанного мною, Вы тут же спрятали улыбку.
   Не оставалось ничего другого, как возвратить ее на прежний пьедестал, а со стола убрать бессовестное приглашение ключа, желанье отпиравшего не более минуты.
   Радужное настроение комфорта эстетического, расслабляющим спокойствием поддерживал погодный сговор дружелюбного тепла и солнца, поощряя климатически взаимопонимание сторон. И не смотря на выходной, на взморье толчеи не вызвал он, что создавало впечатление уединенности для доверительной открытостью беседы.
   Рассказ о вегетарианском образе существования, с ежедневно истязающей физической нагрузкой, был воспринят Таней с холодком непонимания, сочувственным: – «Зачем себя так мучить, жить надо без напряга, придаваясь удовольствиям. Действительность достаточно трудна, чтоб дополнительно обременять ее нагрузками ограничительными…».
   Планов будущего иллюзорно не разглядывая, она жила днем настоящим, и идейные увещевания: здоровьем о грядущем позаботиться, отбрасывала без вниманья.
   Не ориентируясь в курортности ландшафта, Татьяна простодушно шла маршрутом по указке моего путеводителя, по направлению скрывавшему:
Предложенную жизнью неизвестность,
соблазны купидоновских тревог, —
судьбы ответ: на взбалмошную дерзость —
в мучениях познать любви восторг…

   Достопримечательный объект располагался в живописном уголке, недалеко от моря, и служил в недавнем прошлом базой отдыха, измученной служением народу партноменклатуры.
   «Сегодня дня гостеприимное подворье, – указав на аккуратное, не броскостью архитектурное строение, – сказал я Тане.
   Зайдем, посмотрим, если номер не понравиться, подыщем что-нибудь другое».
   Выйдя из кафе, из солидарности, я нацепил на нос полупрозрачность солнечных очков, бесстыдно позволивших мне разглядывать Татьяну, пытаясь уловить во встречном взгляде тень разумную сомнений, или робкую тревогу нежелания: тому, что предлагалось угождать. Сдержанность – достоинства, уверенность – доверия, – вот что гордо нес прекрасный облик Тани.
   С объятьем рук перешагнули мы порог гостиницы.
   Уютный номер предлагал, по описи, достаток комфортабельных удобств для парного времяпрепровождения. Номенклатура не жалела средств на пребывание в повышенной благоустроенности: тщательно продуманный, заботой о престиже, интерьер был сделан капитально и, почти, со вкусом. «Нормально» – подытожила осмотр апартаментов Таня. И мы продолжили прогулку, не спеша, на это раз, идя к машине.
Фантазии безудержный полет —
интуитивный мост к неведомому следу,
шепнет парадоксальной мысли ход,
и разуму воздаст желанную победу…

   При разношерстном опыте интимных отношений, Таня стала первой, с кем мне предстояло покорить услуги платности казенного жилья. Та взвешенность спокойствия, с которой Таня шла навстречу предлагаемому, отвечала полностью, ее концепции – брать удовольствия в наличии. Но я не обольщался мыслью, что в таких условиях нагрузка секса – обязательна; отведав опытом пикантным, что даже приглашение домой и сон в одной постели – не всегда вознаграждался близостью интимной. Выпячиваясь в роли провокатор-затейника, решение вопроса щекотливого о доверительном общении предоставлял на усмотрение «пассивной» стороне терзаний, оставляя за собой позицию бесстыдности надежды, отстраненной наблюдением, но заинтересованной участием.
   В такой свободоразъяснительной манере я высказал позицию Татьяне. На что она, с лица не отпуская каверзной улыбочки, добавила поверхностное удивление, слегка наморщив лоб…
   Находясь в супружеской, надзорной изоляции почти два года, я не использовал, без спроса, сексуальной предназначенности пола супротивного. Застой потенциала вызывал тревогу озабоченности, вспоминая инцидент на танцах, но мужественный оптимизм, готовый к испытанию, рассчитывал на бодрость буйственной фантазии и на бросок решительности низменных инстинктов.
   Нагулявшись, около семи, мы возвратились на стоянку. Я предложил: «Заскочим в магазин, закупимся, а уж потом – в гостиницу». Кивнув, Татьяна заняла водительское кресло. Предстояло, приобщившись пассажиром, ознакомиться с манерою ее вождения и навыками мастерства, проверив безопасность на терпимость.
   Характер, не щадя, накладывает отпечаток на стилистику развязности вождения, рисуясь затаенными повадками. Доверившись водителю, попутчиком, без психологических морщин, открыта расшифровке наблюдением, принципиальность тактики вождения ведущая по жизни, и установка поведения во время сутолоки стрессовых напрягов. Экстремального вождения по запустенью дачному курорта – ожидать не приходилось, но понаблюдать за Таней, оценив ее умение вписать в движение громоздкий «бусик» – было интересно…
   Полная расслабленность посадки, с неприметною игрой рефлексов, доведенных до автоматизма; завидная реакция взведенного курка, готового пальнуть по ситуации, – вот что я увидел…
   Отоварившись необходимым, мы поехали в гостиницу. Без пререканий и сомнений, чередой естественности, одолев необходимость слов указки, мы переключились на интуитивный уровень – когда взаимопониманием – один другого дополняет. Явление редкостное, даром заявившем о себе еще на танцах, в первый миг знакомства…
   «У меня есть свечи, – сказала Таня, из машины выходя, – возьмем с собою?» Я не возражал, молчанием…
   Застолье, постное, украшенное скромностью походной сервировки, дополнялось легкостью непринужденной обезличенной беседы. За вечер Таня выпила «Бальзама» рюмку, я – вина сухого пригубил. Стрелочки часов ушли за десять…
   – Я свечи запалю? – спросила Таня и по комнате расставила пылающие огоньки свечей – «таблеток».
   – Это – ритуал?..
   – Так красивее, – еле слышно, отражая взглядом свет мерцающих свечей, прошептала скорбною грустинкой Таня.
   – Будем почивать? – непринужденно, по-семейному, осведомился я…
   Сюжет затянутых жеманных раздеваний не вязался с энергичным брючным платьем Тани. Память сразу одарила мемуарностью натужных и перемежающихся комплексным массажем ласк, дрожащих нетерпением, от отмыкания устройств запорных, нескончаемых предметов туалета, с аморфной и смешливой заинтересованностью раздеваемой. Я улыбнулся.
   – Что вызвало у Вас улыбку?
   – Я представил завтрашнее утро…
   – И каким же быть ему?
– С солнечной отрадою подсветки —
день взойдет неповторимый,
памятью души, ваяя слепки
вечности, в сердцах любимых, —

   продекламировал я, расстилая гостевое ложе для желаний сна…
   На несколько мгновений, я позволил взору Таню потерять из вида, а обернувшись, замер в изумлении: она предстала обнаженной, только синяя полоска трусиков, преградою манящей, бедра украшала. Миг, и они, ненужной тенью, с тела упорхнули, и, на указательный надевшись палец, закрутились, развлекая наготу, пропеллером. Затем, растянутые, как рогатка… выстрелили в направлении меня, рассчитывая поразить срамную область ниже пояса. Сомнения рассеялись: прицельно-фамильярная «стрельба» в мишень анатомическую означала приглашение на секс.
Сил Божественных творения итог,
мечты и счастья грез предел,
чувств влечение соединил в замок
на радость разнополых тел…

   Сорвать стремительно с себя одежду и наброситься причинно, словно лев, и в схватке сексуальной разорвать – мысль, полоснувшая приличие мужицким нетерпением, увидев оголенное… Возможно, этого и ожидала Таня. Но для особи, питавшейся заботой плотоядной недоступности, Бог знает сколько, ринуться без промедления в бой, означало: завершить его бесславно, обессилив на исходных предложением натурных подступах. Интимное взаимодействие необходимо было отложить, сбивая первую волну активности слепого побуждения – смутиться и, стыдливой нерешительностью, предпринять затянутое, интригующей прелюдией, начало…
   Секс – тантрический: партнеры, в соприкосновении телами, но вне усердия контакта, полового, предвкушая наслаждение взаимности, преумножают сексуальную энергию.
   Приблизившись, я приподнял ладошки рук Татьяны, и, поцеловав их сердцевинку, положил себе на плечи, подхватив безропотное тело, окунул его в терпения постель. Губами, обласкав ложбинку раздвоения грудей, я стал разоблачаться, сбросив все, за исключением набедренного «покрывала», эффектность укрывавшего «бойцовского» начала.
   Лежа на спине, с подогнутыми, сложенными вместе, и игриво завлекавшими ногами, Таня наблюдала зрительским небрежным скепсисом, не ждущим новизны сюрпризов. Подойдя к постели, я любезно захватил игруньи ножки, и, не отпуская взгляда с глаз Татьяны, бережно и без усилий, очень медленно, раздвинул их. Пред вечным женским искушением встав на колени, сблизился вплотную с ним и, приподняв за талию хозяйку, посадил ее себе на бедра. Обнял сердцем мягкую раздвоенность податливой груди, спокойно, ровно дышащую без каких-либо эмоций и волнения – затишья состояние услуги неопределенной подчиненности и ждущей пустоты, симпатией готовой поделиться, если… Теплотой подобия, улавливая ритм ее дыхания, я отвечал ей выдохом на вдох, создавая впечатление слияния тел с источником единым жизненным энергии. Нескончаемостью длительного поцелуя обнимало нас желание. Дыхание у Тани сбивчивостью проявляло нетерпенье, просочившись теплотою влажности на генитальном интересе…
Пишу, и возбуждение, в урывках чувства,
осязая прошлое, перерастает в стойкую эрекцию.
Инстинктов безответственное самодурство,
верностью блаженству, замышляет дать избраннице —
протекцию…

   Но в тот момент, под «фиговым» тряпьем, оставшемся на теле, непричастной отстраненностью дух равнодушия царил. И если (в отдаленности былых времен) от проскользнувшей мысли об интимной близости на брюках молния напрягом расходилась нетерпения, то на поверку «блажь» мужская, игнорируя готовность мыслей, отказалась стать наизготовку, ничего не вздыбив, акт оправдывая своего присутствия. Одним желанием не удавалось вразумить инстинкты, заставив их воспрянуть духом: что-то тормозило их размерный пафос. Пальцы, ошалев, бродили по округлостям, лаская, без разбору, шею, бедра, ягодичности роскошную лояльность, пребывая наслаждением в давно забытых ощущениях – не помогало.
   С обеспокоенной настойчивостью вероломства Таня страстностью пыталась оголенность уровнять, сдирая лоскуточек туалетного предмета, опекавшего бесстыдность пораженчества самца…
   Возможно, обоняние не подключилось, и, чтобы возбудиться, мне необходимо заглотнуть движенье сексуальных запахов на игровой площадке тела?..
   Влажными, чуть приоткрытыми губами, я скользил охватом поцелуев по живописной обнаженности, нескромно предлагающей себя натуры, двигавшейся в нескрываемом желанья танце. Востребованный, но дремавший неохотой, «благостный ленивец» был не в состоянии, и набегающая мягкость шелковистых волн эрекции стойкого энтузиазма в нем не вызывала. На протяжении десятков лет, привыкшие обслуживать одно и то же тело, заскорузлые инстинкты на непрошенном давали сбой… Вероятно, и «чванливый» молодец, не избежавший пагубной эпохи нарциссизма одиночества, артачился, не чувствуя механики ручного управления, не позволявшей в годы сексуального застоя горестно ему усохнуть? Добавлялся, видимо, и стресс стервозности, обрушившийся на меня в перипетиях жесткого развода, рефлексам не дававший горделиво вскинуть «голову».
   Анализ в случаях упрямства плоти – бесполезен. Мужчины суть во мне близка была к позорной панике…
   Я сблизился губами с самой сокровенной частью Таниного тела… Очаг стоической эрекции в азартном прошлом игр, питавший умиленный интерес у потребительниц желанного, препятствовал приобретенью навыков орального общения со скрытно-удаленным уголком, влекущим на себя с необъяснимой силой, значимой эффектностью не выставляясь на глади визуальных достопримечательностей женского многообразия. Я упивался запахом и вкусом слезной плоти, раскрывшейся, изнемогавшей нетерпением отдать себя веленью страсти. Творившееся с Таней, сравнимо только с пыткой током: все тело сотрясал неудержимости порыв, переполнявший силой ощущений. Ногами, устремленными в зенит, она то силой голову сжимала мне, то, расправляя чресла, рук указкой направляла разносолы ласк оральных в самые чувствительные точки «беззастенчивой девчонки», приглашая: «Ублажи еще». Резвясь с закрытыми глазами, Таня умоляюще шептала: «Что же ты творишь?..» Внедрение оральное, ей, наконец, позволило со мною перейти на «ты». Если, только, пыл ее меня не перепутал с кем-то.
   – Не царапайся! – вдруг резко вскинувшись, воскликнула Татьяна.
   – Рыбка золотая искупалась в прелестях наглядных, – оправдался я, показывая медальон на шее, самовольно влившийся в умильное лобзание.
   По-видимому, возглас неожиданный и ускользнувшая от губ разгоряченная натура отвлекли, остановив, уничижительность непродуктивных мыслей, направленных на поиски эрекции, и, улучив момент (в антрактовом затишье) «основной инстинкт», припомнив о своем предназначении – охотника на право стать незаменимым, выказал себя во всю распутинскую мощь. Трусами, да такое скрыть? – старания уловка безответственностью бесполезная. Таня усмотрела боевую стать, готового к взаимодействию «Лазутчика». Лукаво, пальчиком ноги, на ощупь, проверяя работоспособность дебютанта-незнакомца с удивлением, она слегка его коснулась, и, тут же, ухватив меня за плечи, силою взвалила на себя, и сжалась в напряженном ожидании…
В неудержимом, фантастическом броске,
сном, растворяясь в сладострастной неге, —
слились две плоти в чувственном забеге,
оставив грусть с печалью вдалеке…

   Голова чуть запрокинулась назад, лицо прекрасной одухотворенной жизни блаженною улыбкой предвкушало трепетность услады. Глаза прикрыты, уголочки губ слегка подрагивали; носик нежным завихреньем крылышек хватал нетерпеливо воздух, колыханием энергии все тело наполнявшим страсти принуждением.
Распахнутая благосклонность врат,
кольцо успеха знойнешего флирта,
душ поцелуя – кладовый разврат, —
всесильной слепотой инстинкта.

   Я сделал несколько замедленных ознакомительных движений в полости ретивой «лакомки».
Коснувшись ощущеньем глубины,
любви животрепещущей основы,
на гребне, достоверности, волны
примерив смысла жить венец терновый…

   Приподнявшись от истомы страстно дышащей груди, я отказал желанию в разгуле, и, резко удалив «Кормильца», примостился рядом с Таней. Она, задиристо, буквально взмыла восклицанием: «И это все?» Позаимствовав приемчик приказания, теперь уж я тянул ее неистовство в свои объятья. Мой интерес прекрасно знал, что нового себе он не покажет; а хотелось лицезреть, как распорядится Таня правом удовольствия в спектакле бенефиса тел, уважив «бенефицианта».
   Вспоминая… этим фантастическим и ставшим явью сном, я буду любоваться всю оставшуюся жизнь…
   Присев на корточки, бесстыдством, надомной, в пружинной позе лягушонка изготовкою к прыжку, она, лизнув ладонь, «Мальчонку» приголубила, погладив по головке. Убедившись в стойкости напыщенной «Слюнтяя» растревоженностью, приступила, искушенно, медленно, к внедрению его в гнездовье рабства, и чем глубже «Проходимец» погружался, силой заполняя грез гостеприимство, тем все шире открывались удивлением уста Татьяны, вдохом новизны «Пришельца». А когда он погрузился полностью, в восторге Таня издала предчувственный протяжный, с хрипотцою, стон…
   Еще бы!
Желанный зарядившись сексуально,
стал жизни несгибаемым столпом —
сверхмужественным, страстным, долгожданным
оргазма салютующим стрелком…

   Ночь, ясная на удивление, подглядывала светлоокостью небес за нами. Свечи, полыхавшие контрастным полумраком цветовых аккордов, создавали лучезарностью неповторимую мелодию сопровождения, аккомпанируя признаньем эротическому танцу.
   С какой прелестной гаммой сладости сменявшихся эмоций на меня лицо Татьяны откровением смотрело:
С упрямством и восторгом победителя,
завоевавшего заслуженный и долгожданный приз,
раскрывшись взором страсти искусителя —
вершины радужных эмоций – удивления сюрприз…

   Сжимая женской властности, объятий глубиной изголодавшегося гордолюбца, Таня, голову склонив, чтоб не терять его из вида, ревностно следила за происходящим в тупике старательной «лощинки» между ног ее. Скользя по тонусному проявлению опоры жизни сверху вниз, она играла в прятки с гордецом, то выводя его наружу, то до основания бесстрашно поглощая, любовалась с восхищением интимною раскачкой противоположностей. Было в этом шаловливостью ликующим подглядывании что-то детское, наивно-неприличное, в ней вызывавшее, по-видимому, красочный переполох воспоминаний, возвращавших в прошлое усладное.
   Чрезмерная активность Тани на меня накатывала возбуждения неуправляемой волной и вынуждала приостановить спонтанность пика отрешения. Помогали отложить финальный выброс сверхчувствительной мокроты – часы, вернее, их наличие: присутствуя во время секса, тиканье второго плана отвлекало взбудораженное сном реальности сознание, раздваивая восприятие истомы, ощущения переводя в другую плоскость. Отслеживая время, я пытался на мгновение неумолимость хода стрелок приостановить… Ни разу сделать этого не удалось, но обуздать несанкционированность отсебятины оргазма – получалось.
   «CANDINO» – мой хронометр любимый, с подсветкой циферблата, подаренный себе в день памятный решительного шага, с заявлением стартующих мытарств бракоразводности – знак символический свободы, красуясь на руке, сопровождал меня на сексуальной ниве…
   Таня продолжала отрешенно любоваться бодрою картинкой, открывавшейся в просвете предоставленной ей власти, между ног; сколь долго это продолжалось – неопределимо; лаская повсеместно энергичную нетерпеливость, я телепатическим нажимом тормозил бег безвозвратно утекающих секунд, и удивлялся жадности энтузиазма, с которым самоутверждался «лягушоночек» на «Пьедестале»…
   Неожиданно случилась следующая фаза сексопредставления. Поглотив захваченное «достояние», и, шерсткою идя на абордаж лобок в лобок, производя неимоверное количество разнонаправленных по амплитуде колебаний, Таня попыталась выкорчевать из меня «наследство», по рождению доставшееся от отца. Препятствуя насильственности притязаний, я придерживал танцующую грацию руками, а по ней, поверхность кожи обволакивая, эротической горячей влажностью неслась волна, основою напоминавшая «амброзию», которую я фамильярно дегустировал прицельным удовольствием в разверзнутой навстречу плоти женщины, купая в ней «зубастый медальон». Окутал плечи возбуждения захлест; и, в напряженном ожидании, Татьяна словно бы от боли голову со стоном запрокинула назад… тело замерло… и, встрепенувшись, – сорвалось.
   Руки, сжав в объятьях груди, яростным порывом исступления, старались распахнуть грудную клетку, выпустив на волю напирающий лавиной шквал неистовства эмоций, истязавших тело судорогой.
Вожделенный сладостный поток,
сжимая мышцы нервами до спазма,
сознание увлек в экстаза шок,
а тело захлестнул волной оргазма…

   Зачарованный, я наблюдал за изумительнейшим, самым превосходным танцем в исполнении Татьяны. Вдруг страстью дышащее тело – замерло… и взвилось. Руки грудь освободили, и, раскинувшись по сторонам, как крылья, растопыренными пальцами нащупывали жесткую опору в стремлении сиюминутном, оттолкнувшись, устремиться ввысь… Из скрюченного лягушонка дивность превратилась в фантастическую птицу, вознесшуюся в благодати ощущений.
   Стоны, всхлипы и рыдание телесной страсти, разогнали потрясенную, завистливую тишину. У Тани слезы по щекам стекали неудержимостью эмоций, а возможно, и от жалости к себе, что ей попытка птицею взлететь – не удалась. Но я, под впечатлением увиденного, – в небесах парил…
   Татьяна плюхнулась без сил, и, гулко барабаня сердцем по моей груди, взывала о взаимности. Взыскательными струйками ее горячность слез, стекала по моим щекам, а бедра накрепко сжимали расторопного виновника метаморфозы: внутренние мышцы, бешено пульсируя, как сердце, обнимали и дыханием затягивали вглубь его. Таня покрывала поцелуями мое лицо, но патетическая устремленность чувств ее отрадных, направлялась к нижний части тела, где располагался центр отдачи самолюбования души…
   Потихоньку Татьяна начинала приходить в себя и, набирая шевелением энергетическую мощь, забеспокоились охватом «сладкоежки» бедра. Излучая счастья агрессивную улыбку, Таня ловко пригубила медальон. С трудом предполагаю, что изобразил мой лик. Возможно, стремную хозяйскую обеспокоенность за «рыбку», погруженную повторно в ей неведомую чувств стихию… Но игнорируя мимический указ, в зубах зажав, злорадствуя, цепочку, Таня стала за нее меня приподнимать… Ей одного захвата оказалось недостаточно: для пущей убедительности, цепь для выполнения господской воли понадежнее бренчала. Не выпуская медальон, она легла под добродушного раба, желая с мягкой взлетной полосы попытку совершить повторного улета. И он случился… Слез и всхлипываний этому парению из-за горючести растраты не досталось; радость обретенного блаженства, искренне украшенная знойными вибрациями, в нежности приливах ласк на встречных направлениях – был он ознаменован…
   Уловив покорность Тани, медленно отстыковался я, «свободу» обретя. Она метнулась вслед за «беглецом», но утомленное желание – проныру не догнало. «Реакционная» способность «Компаньона» несколько ослабла, но являясь центром двусторонней озабоченности – сладости оргазма он не получил. Я же испытал, любуясь увлеченно зрелищным показом самоосчастливливания, катарсис удовлетворенности…
   Распластавшись на постели, Таня, проверяя целостность покрова, ощупью ручною по нему бродила. Поконкурировать решив с наперсниками томными, я взялся обрамлять крикливой лаской губ ухоженную гладь, а двух безбожников от крестного знамения, чтоб не блудили, пристроил Тане между ног. Раздвинув влажность сдобных складочек лохматенькой «затворницы», я чувствовал: при каждом поцелуе от него к глубинам «сладкой искусительницы» шли афферентные сигналы, заставлявшие ее, стесняясь, вздрагивать испуганно, по коже рассылая возмущение мурашек. Я играл на совершенном виртуозном инструменте под названием: губительная наслажденьем плоть, природой созданная в удовольствие и в рабство поклонения. Лобызанием исследуя запас округлых форм, не обнаружил я глухих участков, не передававших импульсных сигналов благодарного взаимодействия, улавливавшим остроту вибраций, пальцам, захватившим низменную женственность…
   Доигрался: в многозвучии телесного органа нарастало возбуждение. В восторженной руладе извиваясь, словно жаждущая продолжения фантазия, Татьяна, подставляясь, опрокинулась на грудь, и, подобрав колени, тоненьким, по-детски вкрадчивым, молящим голосочком попросила: «Я хочу! Войди в меня… и нежно обласкай. Не бойся: у меня там ампула…»
   Упоительной коснувшись области воображения струн, оголенных бесноватой прихотью, тлетворной, нервных окончаний, указательным перстом я проскользнул в раздолье узенькое, пышущее страстью. Испытывая низменное, проникающее в каждую живую клеточку рассудка, величавое блаженство вседозволенности, и не в силах удержать всклокоченное возбуждение – я выплеснул его наружу…
   Этот холостой оргазм – стал самым тихим и стыдливо-скрытным в практике моей карьерной сексуального мечтателя. Не беря в расчет заслуги указателя, во чреве основной причинности наглядного подспорья, Татьяна выгодной признательности для себя не получила, да и не смогла в свой обольстительный актив внести еще одну победу над упрямой слабостью мужчины.
   Любуясь и поглаживая, я сидел у «заднего фасада» Тани, привлекательной активностью показа клянчившего: «Я хочу еще»; но всплакнувший в одиночестве «мальчонка», подневолия размерной статности лишившись, околачивался с компанейской парочкой в беспомощной стыдливости родных пенат…
   В приоткрытое окно чуть приглушенно, слышалась заутренняя звонкая побудка птиц. Утро наступило. Укутав Таню одеялом и поцеловав взгрустнувший уголочек губ, шепнул: «Поспим…»
   Состояние послеоргазменной безвольности: физическая, умственная апатичность в ощущениях, безликая аморфная подавленность в желаниях, душевной анемией – тяготила, поэтому стремился наступление его притормозить, а если посчастливится – и вовсе избежать. Подобный эгоизм у половой пресыщенной потусторонности взыскательное изумление, а иногда протест досадный вызывал. Желанье секса никогда во мне не вызывало маниакальною потребность порождающую ступор и, безраздельно властвуя, желало бы добиться близости любой ценой. Главным в соприкосновении с угодным полом, в том числе, и в сексе, – ироничный своеволия процесс, навязанный великодушным удовольствием общения. На какие эрогенные узлы желания мозга женского воздействовать флюидами уступок провокации, их оголив развязностью признаний? Игра, в которой обладанье телесностью – награда самобытная шкодливой интеллектуальной разработки, приложенной развязкою к кроватной сцене. Если же объятья сексуальной неразборчивости легкою добычей становились, то у раскрывшей их на продолжение знакомства шанс был минимальный.
Только два у женщин способа приворожить к себе мужчину:
накормить собою досыта, иль вызвать голодом кручину…
Всепоглощающее ожидание: приблизить красоту к губам —
ломает разум воли о желание, бросая все к его ногам…

   Образ Тани не вязался с поведением легкодоступной женщины. И хотя ее концепция свободы в потреблении к себе зовущих удовольствий, и моя лихая провокация, сподвигли Таню к близости, но гордая самодостаточность обязана заскоком выкрутасов о себе напомнить. Так что будущее, несомненно, неожиданным катарсисом припрет еще не раз…
   Она тихонечко спала, посапывая…
   Не отрывая взгляда, любовался я ее точеным детским профилем. Спадавшими на лоб (преданного нешуточного) перышками ветреных волос, и нежным подбородка очертанием, и впадинкой на шее, вызывавшей умиление с желанием коснувшись приласкать губами.
   Поспать бы… Я закрыл глаза, но чувство (с ощущением подноготной тревоги), что нахожусь под чьим-то пристальным, отягощенным заинтересованностью взглядом, не давало утомлению расслабиться. Я, приподнявшись, осмотрел покинутую беспорядочность убранства кубатуры…
   Кого я здесь хотел увидеть, самолично двери запирая от неравнодушия негаданных советчиков?.. Возбуждение, переусердствовав, держало психику на взводе…
Мужья, укрытые скорбящею могилой,
им не забыться в царстве вечных снов…
ниспосланы они божественною силой
стоять на страже безутешных вдов…

   Сна я так и не дождался; скомканная мыслями легкогонимая дремота – все, чем помогала коротать мне время до подъема ночь ужимистая; и как ни старался обесточить восприятие охвата жизни, постоянно находился внешний раздражитель, не дававший сну запропаститься в более глубокой фазе…
   Привычка (не потребность) спозаранок зенки отворять, не связываясь с продолжительностью сна, дневальным заставляла мой биологический настрой часов сверять с ручным.
   Что дальше? – мысль, сверлившая рассудок, убыстряя вихревой поток фантазии, разглядывавшей воплощенье прелести, в покое пребывающее рядом. Телепатического дарования пинка я за собой не замечал, но бодрости рассудочной однонаправленный процесс привел к тому, что Таня стала просыпаться.
   Рукой коснулся я к горячей, пышно дышащей груди. В приветствии Татьяна, кончиками пальцев, поощрением по ней скользнула нежно, а затем, закинув руки вверх, потягиваясь томно, издала зевотный клич. Пробуждение ощупывая оголенности, рукой я сблизился с излучиной раствора ног, где соискатели усердные коснулись шелковистости стеснительного веера. Перевернувшись резко, Таня села на постели, ноги под себя поджав.
   «Ты кто?» – серьезностью обескураживая, прозвучал вопрос.
   Молча, со смирением, я указал на медальон. Захваченный (на этот раз руками) он подвергся всестороннему анализу, особенно метрические данные и группа крови с его обратной стороны. Такой внимательной сосредоточенности я в ее глазах не удостоился. Она фотографировала надпись памятью, в то время как руками я, поглаживая, дефилировал по ботичелевским округлостям…
Руки – десять нежных точек,
жаждой бьющий из души родник;
нервов – осязательный комочек,
чувств – неудержимый проводник.

   Таня, выяснив кто перед ней, коленки спрятав под себя, легла на грудь, и, взяв руками в плен подушку, простонала безнадежно: «Как я спать люблю…»
   Моим же сном была она…
   От исследований, полусонного томления, приподнятою озабоченностью ожидая единения, наглядно пробудилась, спозаранок, прихотливая эрекция. Крадучись, проходчики ретивые, исследуя, приблизились к прелюбной «заспанной красавице».
Податливая затаенность раскрывала нежные уста,
и, через несколько минут, прикормленная близостью желания,
отзывчивости теплотою доверительного смакования,
слезою оросила ненаглядную – позыва страстности мечта…

   Не открывая глаз, Татьяна, лик приблизив неразбуженный, искала уст моих дыхание, а ощутив его, накрыла возбудитель растревоженным и пахнущим желаньем телом. Обе пары губ ее держали крепкими объятьями меня, настаивая дать им удовлетворенье. Насладившись вкусом верхних воздыхателей, она решила ознакомиться, кого лобзали нижние ее уста. Бесстыдным интересом любопытства, извиваясь, устремилась в вниз Татьяна, поцелуй дыхания перенося все ближе, ближе… И остановилась… у преграды, подбородком встретившись с нешуточным упорством «Аппетитного стояльца», настроением готового угодничеством на контакт. Она коснулась пальчиком его… и я увидел: восхищеньем, удивленный взгляд… «Какая Няма – Няма», – сказала со слащавостью она ему.
   Впервые «Друга неизменного» назвали женской кличкою.
Для Тани – пол одноименный,
бесспорно, в дружбе был верней,
а комплиментом одаренный,
мой «верный» стал еще родней.

   …Таня попыталась спрятать «Отпрыска» в ладонях, куда упрямством горделивым, отказался поместиться Он. Тогда, поглядывая на меня, и как бы спрашивая разрешения, наивною невинностью, она его попробовала на прикус… Я потерял «Приятеля» из вида – не надолго, рассудив приятность по достоинству, она решила, что «Сластолюбивого» нежнее обласкает в чреслах затаившаяся, «скромность губ», и, без излишних церемоний дозволения, себя надела на него. И вновь я гладил маленького «лягушонка», любовавшегося прелестями сочленения и, по мановению волшебной «Палочки», отрадой превращавшегося в дивную, парящую в оргазме, птицу…
   Для Татьяны главным в сексе было ощутить надежный плен связующей опоры (мужского рода); далее она все делала сама. Мои попытки робкие перехватить инициативу, оставались без внимания: она хранила верность независимости и в руках мужчины. Кто позволял ей над собою властвовать, беспрекословным становясь орудием ее желаний? Надеюсь, в будущем, – мы поменяемся ролями. Используя возможность данную и ситуацию, напористостью контролируя, она, своим умением владея превосходно, знала на какие точки и в какой момент воздействовать для достижения результата. Татьяна отрешенно погружалась в буйство ощущений, и партнер, как возбудитель на конечной фазе представления, ее не занимал. Подобная
Ухватистость шаблонной концентрации желания
возникает у сверхстрастных женщин;
воспользовавшись шансом силового удержания —
путь к оргазму самообеспечен…

   Что означало: «слой» мужчин, которым «отдавалась» Таня, секса длительной отдачей красоту не баловал.
   Постараться подсадить Татьяну под зависимость, ей навязав свою манеру: черпать удовольствие не только от оргазма, а от процесса длительного, чувственного секса. А для этого необходимо отношения продолжить…
Проникновенностью взаимного мелькания,
доверительностью страсти к вдохновенному нутру,
преподнести телесный запах смакования
искушением плодами счастья на мирском ветру…
А пока пусть над «властностью» по своевольничает…

   Нескрываемое лестью удовольствие – наслаждалось, возвращая Таню к жизни после темпераментного «птичьего» улета. Поцелуями и легкими укусами перемещался я по телу эротических меридианов, проверяя их чувствительность: опаской вздрагивавших, извивавшихся и ускользающих от нежного, узорчатостью броского рисунка ласки. «Я не люблю секс утренний…», – шептала Таня, не в состоянии умерить прыть назойливого и дразнящего разгулом раздражителя. Накормленное тело выбирало: сызнова ль предаться наслаждений энергичной встряске или окунуться в томную расслабленность крадущегося сна, и этой благодатью – распоряжался я. Урывками, меняя позы и стараясь не нарваться, заигравшись с «логовом», на финишный оргазм, я ускользал, дразня Татьяну и себя, но не давая зацепиться ощущениям за сладостность концовки. Возбуждение волнами нарастало, распаляя аппетит и увлекая за собою страсть.
   Какой там сон! Забыв о нем, дрожа всем телом от перевозбуждения, Татьяна в поисках «Пронырливого беглеца» металась…
Испить призыв одним глотком
из чаши наслаждения,
себя спалив живым огнем
на счастье воскрешения…

   Приподняв Татьяне ноги, также как в тантрической попытке памятной вечерний сессии, я положил себе на бедра их. Не дожидаясь помощи, Татьяна усадила ласковость пульсирующей нетерпением «девчонки», на «Вожделенного трудягу». Я ощутил, как сжалась вся она, в оцепенении дыхание прервав, в неведомую сущность словно погружаясь и… обжигающими струйками слезинок благодатных, омывая моего достойного «Соперника», на бренность наслаждение таинственное снизошло…
   Без конвульсивных судорог, в расслаблении свободного парения, она достигла глубочайшего телесного восторга – чувств бездонной эйфории, данной женщине в интимно-сексуальном столкновении природных противоположностей…
   Укротив эгоистический позыв заклятой стойкости, переполнявшейся желанием, я уложил Татьяну на постель и вышел из телесной теплоты расслабленной, упившийся услугой трепетной дыхания позыва жизни. Заботливостью пальцев Таня провожала «Бескорыстного умельца», родничок ощупывая, где нерукотворное он чудо сотворил. С испугом изумления глаз, Таня руку поднеся к лицу, с вопросом: «Что это было?» – попытавшись уловить ответом аромат.
   Я приложил ее ладонь к своим губам, вдохнув вкус приторного секса…
Наполнив упоением мгновения,
соткать из них живое полотно,
им обернуться в радость наслаждения,
в безвременье, смакуя вечности вино…

   Укрыв Татьяну одеялом, я поцеловал губ вкусовую благодарность. Так, душа, должно быть, ощущает рай – покой и умиротворенность. Время и пространство перестали бытностью существовать. Сон, от сновидений жизни утомившись, спохватился, что не получил в ночи покоя, наверстать решил потерю…

29 апреля

Нет на кладбище ни молодых, ни старых
любовью память уровняла их…
В жизни нет любви – большой и малой —
услуга таинства – век на двоих.

   Сорок дней душа усопшего познает загробный мир перед Судом Господним, участь окончательно определяющим ее.
Любовь. Любовь?.. Ее ждет испытание…
Я буду ожидать развязки сорок дней.
Блаженства рая, ада наказание?
Разлука, продолжение, а что больней?

Что так еще ласкает взгляд тщеславия,
как вид роскошный удовлетворенной женщины,
мечтой напоенной за страсти здравие,
с которой красота и жизнь судьбой повенчаны…

   Восторгает, как и прежде, тела безграничная способность – удовольствие аккумулировать в себе. Скольких благ лишаем жизни, не умея распорядиться восхитительною щедростью природы…
   Определенно, Таня чувствовала мысль, смотрящую нацеленной фокусировкой на нее. Приоткрыв глаза и потянувшись, разгоняя сон, она рывком отбросила ногами одеяло и села на постели.
   «Кто ты?» – не дожидаясь встречного вопроса, нагловато я спросил.
   Ноги подобрав и разведя коленки, Таня предъявила лик «прелестницы» и указала на нее золотоносным пальцем, а затем, перст поднеся к губам, зубами прикусила ноготь. Замечательная пантомима: изумлением Марсо бы завистью расцвел.
   Освобождая пальчик, и в награду за показ, я преподнес губам почищенного апельсина дольку. «Няма – Няма» – сказал я им. Мы поняли друг друга, и фрукт ушел по назначению.
   «Вставай, пойдем на море, искупаем «рыбок».
   Фруктовый завтрак, с соком и вином; и через полчаса на дышащем просторе нам открылась, расстилавшаяся до горизонта цветовыми бликами, играющая в солнечных лучах, равнина моря с освежающей прохладой и безлюдной окаймовкой пляжа.
   Взбодрившее с утра вино сухое, и ласкающим уютом застланная общая постель, подталкивали любопытством расторможенным на провокации душевный разговор.
Подтверждая жизни старое поверье:
скрытностью, обманом – не упрячешь ложь.
Откровенностью, сжигая недоверие,
честь-гордыню правдой стережешь.

   С убеждением, что девственность покинула нас не вчера, и у каждого на сексуальном поприще есть не один партнер – об этом стоило поговорить. Эмоциональное желание, с которым Таня предавалась грешности телесного соития, не позволяло бы ей долго, в отдалении, скрываться от мужчин. А та неудержимость, демонстрационная, напавшая на доказательство – я женщина, – подсказывала: она нуждалась в подтверждении предписанного удовольствия, и я, Татьяне угодив, пришелся очень к месту.
   – Таня, ты давненько не участвовала в сексе?
   – Почему ты так решил?
   – Твое изнеженное тело изнывало от желания. У тебя оно – сплошная зона эрогенная? Губами я коснулся оголенности на шеи, зная то местечко приворотное, в котором отзовется возбуждение.
   Вопрос Татьяну удивил.
   – Нет. Вообще, я толстокожая…
   Ответ взывал к недоумению:
Увидев эту темпераментную толстокожесть,
те, которых страсти удостоила мою постель,
горючей завистью признали бы свою убогость,
с буйством водопада сравнивая хладную капель…

   Каким бесчувствием Татьяна пытается себя оговорить? Закрытой обособленностью, равнодушием эмоциональной глухоты, упрямо не воспринимающей трагичность чуждой боли? Состояние психогении, возникающее у людей, судьбою переживших тяжелейших потрясений ад, и для которых слезы не являются мерилом горечи страданий…
   Мама в блокадном Ленинграде потеряла всех своих родных и близких ей людей. Эта боль ее сопровождает неотступно; и по сравненью с этим – хлопотность невзгод житейских – ей казалась сущей пустяковой блажью.
   …А что же у Татьяны? Ее вдовство, с закоренелым одиночеством, жестокой неуступчивостью тормозит слащавость сопереживаний?
А секс – эгоистично-остроумная уловка:
снять напряжение чертовки, оседлав мужчину,
доказывая: есть у красоты еще сноровка:
захомутать, свободы чувства не отдав вершину…

   – Что ты подумала, когда я предложил ночлег, совместный?
   – Ты угадал шалящих мыслей шепот.
   – Хотелось бы и дальше шалость поощрять, чтоб от безделья мысли не шалили. Ответь, ты, будучи со мной, кому-то изменила?..
   – Да!..
Груз прошлого отправив в никуда,
подрезав памяти язык,
чувств обезвоженный родник
зарыть в безвестности года…

   Сколько раз, впоследствии, я вспоминал угодливое – «Да»…
   Назойливо обхаживать расспросами: зачем и почему – бессмысленно. Это «Да» на отношеньях с тем, кто заслужил измену, – ставит точку. Иначе простодушие ответило бы по-другому. Предупредив о толстокожести гротеском демонстрации, явила подтверждение, не озаботившись, как я к признательному акту отнесусь. Вино еще играло легкомысленной бравадою воображения, и в тот момент решил, что появление мое на горизонте жизни Тани стало соблазнительной причиною измены.
   Но не ошиблась ли Татьяна, так легко расставшись с прошлым, сделав ставку на меня? Что мог я предложить роскошной женщине – наемную постель? а судя по словам Татьяны об эмоциональной изоляции, в ее приоритетах жизненной необходимости не значившейся. Прагматизм уютной толстокожести, – в публичном обиходе, и раскрепощенная неудержимость – в таинстве интима – противоречие порока, сжившееся с нею, с которым ей приходится (внутри себя) бороться.
   Дамский «средний» возраст, как первооснову выдвигает жировой успех комфорта жизненного постоянства, а не сексуальных злоключений прокарменовские дрязги. Если Таня изменила прошлому, то значит, предлагавшаяся жизнь стабильность лоска ей не обещала, а для пафосного феномена женской рассудительности – это главное.
   Стабильность? Рассуждаю как…
   – Надеюсь… ты, по дружбе, ознакомишь с выводами Таню, подводя итоги умственной загвоздки?
   – Он требует вернуть ее в гостиницу.
   – Чем ты так натужно думал?
   Указующий знакомый жест золотоносного перста – недвусмысленно направлен был в то место, чем мужчины, как казалось Тане, напрягаясь «думают», мятежно пялясь на ее симметрию.
   – Ошибаешься. Тем не равнодушным местом «властности», в которое ты метила вчера прицельною отвагой кружевною принадлежностью, я, к сожалению разумности, не научился думать, возможно, в нем бы здравый смысл возобладал. Но я догадываюсь, что беспечный мой «Соратник» нашептал тебе в интимной стычке. Убежден, проказнице – зацепка шалостью пришлась, как видно, по нутру… А ты всегда с собою носишь противозачаточный букет?
   – А вдруг, нежданно, мужичок случится!.. – внимательно отслеживая реплику, смеясь, ответила Татьяна. – Да и девочкам, бывает, срочно требуется по нутру…
– Опасаются воздушно-капельной агрессии,
без санкции, с налета,
и просочившуюся шалость танцевальной
версии абстракции приплода?

   После танцев, иногда, необходимость возникает, мужчины так нетерпеливы… А какую рыбку ты собрался искупать?
   – У меня их три. Двух медальонных, золотых, твоя интимная «слащена» на купание ночное соблазнила, а вот этой не грешно попробовать морской водицы, – блеснул я, в сторону Татьяны, безымянным пальцем с перстнем, – это копия уменьшенная медальона.
   – Красивый перстень, обращает на себя внимание; только почему на правой он руке?
   – На правой – чтобы род свой помнил.
Вся ювелирка, что разнашиваю на себе
символикою, – плод моей фантазии, —
отполирована событий вехами в судьбе,
и память бережет от автоназии…

   – И много накопил?
   – Я родился в год «Дракона», а он страдает непомерной тягой ко всему, что ценно и блестит, приходиться родного данью, ублажать.
   – А где же третья рыбка?
– Проказница ажурная, резвясь,
тебя покусывала в «заводи» раскрывшейся,
желая возбудить живую снасть
на благо сладострастной парочке случившейся…

   – Там что их – две?
   – Взгляни-ка: пасть зубастая пытается схватить рыбешку?
   Таня, приподняв очки, играющий на солнце медальон приблизила к глазам, подвергнув вновь его детальной проработке пониманием.
   Медальон был выполнен из белого и розового золота, в форме полусферы эллипсоида, обрамленного чешуйками, со вставленной по внутреннему контуру зубастой пастью, а на переднем плане, от преследованья ускользая, трепыхалась рыбка с изумрудным глазом и сияньем бриллианта в плавнике…
Бессилен даже талисман
от кровожадности и бессердечия,
души неизлечимого увечия,
с физическою болью ран…

   – Хочешь, расскажу тебе историю зубастой безделушки?
   Много лет тому обратно, в ювелирном магазине, я залюбовался золотой подвеской в виде капельки с игристым бриллиантиком, и рук сдержать не смог, желая ощутить вещественную ценность. При сближении с фантазией художника, повернутая набок капелька напоминала стилизованную рыбку, но без глаза, плывущую в тончайшем мастерстве искусства ювелирного…
   На тот момент не обладал я никакими знаниями в области зодиакальных знаков в астрологии, и то, что значусь месяцем рождения в созвездии стихии водной – «Рыб», узнал намного позже. Рыбку с кличкой «Капелька» хранил, как талисман, вдали от глаз чужих.
   На один из юбилеев застарелого супружества, я приобрел в подарок пару золотых колец, с инкрустацией, в накладке бриллиантов. Поносить символику, объединяющую брака, так и не случилось: отношения в семье разладились, кольцо осталось в неудел. И мне пришла идея: изготовить из подарка атрибут счастливого супружеского рабства, и ее участников – расчетливо-прожорливую пасть с кормежкой, жаждущей свободы…
   – Так, вот кто искусал меня сегодня ночью, – съязвила Таня.
   – Медальон? Он лишь свидетель молчаливый, нежданно талисманом заявивший о себе. Надеюсь, что тебя его зубастость кровожадная задиристостью скрытой не коснется.
   …Изготовленный по моему эскизу медальон цепочки подходящей дожидался. О намерении развестись я супругу известил, но подачу заявленья в суд – откладывал, предполагая разойтись по обоюдному согласию, не перенося конфликты в зал судебных препирательств, драмою корежащих лицо от ссадин озлобления. Ведя раздельное хозяйство, мы продолжали жить в одной квартире…
   Однажды, неожиданно домой вернувшись, я застал супругу за инспекцией моих вещей – старая привычка покоя не давала. Контрацептивы в этот раз ее не волновали, медальон – затмил благоразумие. Я попросил ее вернуть его на место, откуда он был взят. В ответ с усмешкой, спрятав руки за спиной, для опознания два сжатых кулака мне предъявила – догадайся, мол, в каком «зубастый» притаился.
   С оскаленным вниманием следили за полемикой еще два глаза, и с не шуточной зубастой пастью – «душа на ножках», так я называл французского бульдога Макса. Печальными огромными глазами он влез мне в душу, а затем за пазуху, когда однажды, проходя в рядах, торгующих живьем, собачников, я заприметил это существо беспомощное. Пять лет прошло, как он обрел свой дом, и, наблюдая за эксцессом, перед ним стоял вопрос: кого в конфликте поощрять.
   Выбор невелик, собаке же нейтралитет – не по зубам. Неутешительный жестокий жребий пал бедою на меня – кобель взял под защиту с…
   Я угадал кулак со спрятанным в нем медальоном, и в тот момент, когда я ликовал возвратом талисмана, мои ступни подверглись нападению… А «нареченная» взахлеб смеялась, наблюдая, как словами отбиваюсь я, от в раж пришедшего защитника, спасаясь от укусов…
   Четыре дня провел я дома, голодом зализывая раны: из-за травм не мог дойти до магазина. А первое, что сделал, поступь обретя: оповестил судебные инстанции решеньем выстраданным о разводе.
Судьба под браком подвела черту,
и чувству придало – обратный знак.
Все двадцать лет, в зависимом поту,
семейных уз, и вот, – провальный мрак.

   – Страшная вещица – глядя на меня сквозь медальон, обозначила услышанное Таня.
   – Не так уж все печально, жизнь не повторяясь – продолжается; став преткновением раздора, мой амулет помог нам встретиться и разделить сегодня ночью удовольствие…
   – Меня кусая?
   – Нет, меня…
   …В этой окровавленной истории поражало поведенье Макса. Все четыре дня домашнего поста, он также ничего не ел и, глаз не отводя от жертвы, неотступно следовал за ней. Что переживало это существо, запачкавшись в крови? Прощения вымаливало? Вероятно, стресс, им пережитый, – был равносилен моему. В дальнейшем избалованный характер Макса резко изменился: часами он сидел в ногах, но стоило лишь руку протянуть его погладить, он отвечал враждебным скрежетом зубов. Собаки обладают предельно развитою интуицией, им позволяющей угрозу обостренно чувствовать. Практическим умом жизнь Макса опиралась на мое благополучие; а раз так, то зная вкус и запах крови, не способен он чутьем, предупреждая об опасности меня, стоять на страже собственных завоеваний?
   После инцидента, перед выходом из дома, я обязал себя присматриваться к поведенью Макса, фиксируя в нем отклонения, и если замечаю необычное, то, возможно, – это знак грозящих неприятностей. Предположенье не безосновательно: однажды за рулем автомобиля, на оживленной трассе, я с аварией буквально чудом разминулся; в этот день, перед моим уходом, сидя возле двери, Макс скулил надрывно. Теперь он стал барометром удачи, предрекающим ненастье климатического разнообразия событий на моем пути…
   – У меня была овчарка… Он подчинялся только мне.
   – Власть над грозным зверем помогала в жизни самоутверждаться? Я наблюдал за женщинами, исподволь дрессировавших рядом находившихся мужчин, как собственного пса, подстраивая под себя; и чем крупнее выбиралась ими псина, тем непримиримее и жестче меры устрашения хозяйка применяла к подопечным…
   После этих слов, задумчиво остановившись, Таня устремила взгляд на линию лазоревого горизонта безоблачного моря, и тихо, как бы у себя, спросила: «Ты меня боишься?..»
   Непредсказуемо-порывистая и смешливостью – восторженная, замкнуто-задумчивая и горделиво-неприступная с безбрежным холодом печали; с первого момента дня знакомства я пытался выявить определяющие поведение черты характера, проясняющие: кто она по знаку зодиака. Сделать этого не удалось, настолько противоречивым мне казалось типовое совмещение повадок.
   – Да, опасаюсь – признался без бравады я…
   Это то, как мне казалось, что хотела Таня услыхать. И душою я не покривил.
Увлекшись безрассудною игрой,
в расставленных запутавшись сетях,
эмоциям сдав разум под контроль,
к возникшим чувствам обретаю страх…

   – Володя, ты сказал, что не имел два года с женщиной интимной связи… Почему же ты со мной не кончил?..
   Вопрос не шуточный, и взволновав необъяснимым фактом за живое, женскую самолюбивую угодливость задел, упомянув впервые в обращении с немедицинским термином знакомое мне имя.
   Отложив рассказ, заумный, о даосах на перспективу, я, приблизив Таню, прошептал: «Я зачерпнул такую бездну завороженного удовольствия… своим хотением, исчезнув в памяти, лишающей спокойствия. Эта – несуразная и страждущая блажь тебя тревожить не должна. Да, и к тому же: ты оставила неизгладимый след на взлетной для посадки полосе, стонущей воспоминаниями о заоблачных улетах в мир страстей, предпринятых тобой». Наглядностью указывая место ощутимое, я приложил миниатюрных пальцев шелест на лобковый выступ, с непривычки ноющий от «танца» сексапильного.
   – В следующий раз подумать надо бы и о тебе», – ощупывая «корневое основание» притихшего разлукой соучастника эпического сговора, с сочувственным смешком сказала Таня.
С какою легкостью меня определили в будущее,
бесцеремонно обозначив продолжение в постели…
натурность платы возымев за любованье зрелищем,
в извечной тяге исповедаться душистости камели…
Но, с укоризной вспомнив
указующий прожектор электрички
и впопыхах резонных,
рандеву, назначенное по привычке,

   молвил: «Освещая фарами свечей дорогу!»
   – Понравилось?
– Незабываемо в ночи сверкнуло
возмутительностью любопытства,
расстрельным наваждением разгула,
окрыленного гостеприимства…

   Мы поднимались по пологости песчаной дюны, я шел чуть впереди, когда услышал возгласа пинок, капризно требующий: «Дай же руку!»
   Навязывать угоду блажью – манера, уж совсем не свойственная Тане; я улыбнулся образу: двух женщин, набивавшихся на свадьбу, как свидетели, и, глядя на ее протянутую руку, на какие-то секунды с помощью замешкался… Затем сказал: «Сними-ка с ручника», – и подал…
   Поздно! Татьяна, обгоняя нерешительность, на дюну поднялась.
   «Мне надо ехать», – прошептала, глядя в сторону, она.
   «Хамелеоны» затемняли ей глаза, не позволяя оценить серьезности произошедшего,
Но появившееся в облике упрямство
доминантой настроения ушло из-под опеки,
замкнуло на себе доступности пространство,
взглядом эгоизма разломав расставленные вехи…

   – Выпьем кофе, здесь неподалеку приличное кафе.
   – Нет, я поеду.
   Настойчивое раздражение звучало в нотках голоса. Скачок столь резкий настроения – обескураживал. Переменился, стиль наглядный поведения: движения скупые скованные, будто Таня сжалась, концентрируя в себе энергию; почти физически я ощутил, как удаляется она от мира внешнего в себя, в глушь эгоизма запираясь.
   Не припомню, чтоб подобное со мной происходило.
Чужими стали мы одномоментно.
Как выигравший и проигравший, как досада и мечта,
высокомерием живущая беспечно,
духовным уровнем не зная, что такое беднота…

   Отчего внезапный перепад, акцентов настроения каприза внутреннего недовольства Тани, так задел меня исходных мотиваций раздражением и заблокировал потребность остротой противодействия случившемуся воспрепятствовать? Воздвигнутая Таней неприступности стена – казалась беспричинной, но безучастности затмение самодовольства мужика, снести ее мешала…
   – Таня, кто ты по гороскопу? – прервал я бедственную паузу.
   – «Близнецы», – с духовным безразличием ответила она…
   Провожая до машины, я держал послушную и мягкую в покорности, лишенную каких-либо эмоций, руку Тани, потерявшую способность ретранслировать взаимопонимание желаний и находящуюся в нерешительности у порога выбора.
   – Я поеду… Вас подвезти?
   – Спасибо. Я, мечтая встретить Вас! в субботу, – погуляю.
   – Может и случится, – задумчиво, садясь за руль, сказала Таня.
   Руку положив на внутреннюю часть бедра Татьяне между ног, я скромностью поцеловал ей ямочку, на шее, возле уха… Телесность равнодушная не возмутилась: толстокожесть неприступною бронею перекрыла доступ внешним раздражителям. Полной грудью я вдохнул позывы ароматного звучания: сквозящий холод с привкусом солоноватости морской… Выдохом, замедленным, я попытался обогреть ее закрытость… Дернувшись, Татьяна грустною улыбкой отстранилась от горячего напоминания.
   Машина отъезжала нерешительно, как бы раздумывая, собираясь с мыслями, и выбирая направление… А, определившись – резко скорость набрала.
   Вот и спроси себя: «Ты кто?» Ответ Татьяна увезла с собой.
Печаль – задернет лик вуалью,
зажмет от недосказанности строк;
и мысль, прикованная далью,
несется в безвозвратный мир тревог.

   Что она оставила тебе? Уверенность, что ты еще мужчина при способностях подвигнуть женщину на удовольствие, идя на поводу ее желаний? А веди она себя пассивно – ты расшевелил бы залежалое свое либидо на утеху ей? Подброшенное случаем, решительное изъявлением хотений чудо, с темпераментным радушием уступчивого оформления, но для чего? Сколько раз, на протяжении мирянской жизни задавался я вопросом: «Женщины, вы для чего возникнув, завладев эмоциями и рассудком, в безответном прошлом исчезаете?» Брак, на прорву лет, прервал азарт изматывающего приключения. Но во мне всегда стремление не угасало: покорившись женщине, судьбы наброском подчинить ее зависимостью от себя, опять же задаваясь смыслом: «Для чего?..» Мчаться опрометью, безоглядно, к чувствам наказанию… соприкоснуться с разочарованием, в депрессии отбыть свой срок… Одарить себя новинкою часов разлучных… Выдумать всепоглощающее хобби, духовно им обогатиться, очищением свободы для тягот душераздирающих, приятных «новизною» испытаний…
   Женщины, они всегда желали большего, чем я для них готов был поступиться. И не в плане искренней духовности, запросов секса, или материальной состоятельности. Они, без выражения прямого недовольства, – уходили. Иногда напоминаниями возвращались, искореженную душу грешника опустошением тревожа.
Сжигая вдохновение этапом,
проторенному богом страсти,
прелестной нежности сатрапом,
любовью жизнь делил на части.

   Таня… В одной из предварительно-прогулочных бесед я бережно ее окликнул: «Танечка»…
   Незамедлительно, одернув, среагировала: «Таня».
   Во всем ее благополучном, поразительно цветастом женском облике престижа все-таки не доставало черт, присущих только своевольности красотных див. Что – суровая действительность свой отпечаток наложила, или недополученное в детском возрасте – промашка воспитательно-организующей опеки? Интересно было б лицезреть ее живую «матрицу» из поколенья предыдущего…
   Неосуществимо, как и спрогнозировать Татьяну в будущем.
   К чему себя готовить в отношениях с ней? Она не юная беспечная особа, падкая на комплименты личностного обаяния. Готова ли Татьяна чувством алчущим, сорваться в пропасть безрассудной страсти, поступившись жизненными принципами, с устоявшимся мировоззреньем? – сомневаюсь. Наверняка, идя на личностный контакт, перспективной цели очертания Татьяной, в основном, прописаны. И не я укладывал ее в постель, она меня… Жаждет ли духовного она общения, физической разрядки или акта прагматично-узаконенных услуг – оставалось непонятно.
   Семья…
   Таня вдовствует с двумя детьми. Дочь недавно вышла замуж. Сын и молодые трудятся на фирме, где хозяйничает Таня. Живут все вместе и достаточно самостоятельны, и без назидательной опеки новоявленного отчима. Войти мне в эту вдовую семью довольно сложно, учитывая собственных проблем «кольцо». Добавить к этому пространство, не абстрактное, нас разделяющее, уплотнять которое для встречи приходилось, – ставило их регулярность под сомнение.
Вездесущая мобильность связи,
незваным доставая гостем,
приближала полигон фантазий,
но встреч не обещала с тостом.
Связь без визуального контакта – молчанкой предрекала пытку,
паузами за сценою тираня воображения наживку.
Не желал я становиться глоткой закадрового перезвона,
вспоминая опыт многотомный страдальческого пустозвона.

   И дополнительной проблемой были выходные, не совпадавшие у нас: у меня – суббота, воскресение, у Татьяны – понедельник. Мой оплаченный на фирме отпуск в бесконечности не мог остановиться, а пользоваться мной, как иждивенцем, подрядив на роль угодливого жигало, – Татьяна вряд ли согласится; как и себе в убыток день рабочий на свидания транжирить.
   Ее измена…
   Самой измены акт – не разумеет факт отказа связи с прежним ухажером. В угоду мне, пойдет ли Таня на разрыв полнейший отношений с ним? Не станет ли наш приключенческий спектакль одноактной пробой сил прелюбодейных, продиктованных причинным самоутверждением, и вызванных напругой обстоятельств, прояснять которые никто не будет?
   Мысли разгулялись… Удовлетворенный как мужчина, я, как личность, – ущемленность преодолевал.
   Запустив на территорию свою, женщина во всей красе предстала… да и только. Не станет ли Татьяна, «толстокожесть» демонстрируя, использовать парадный секс, как аукционную приманку, выдрессировывая претендента лакомым тиранством?
С кокетством – грациозное упрямство,
капризов трепетный букет!
Да! хитрость, любопытство и коварство —
жеманной нежности портрет.

   Леденящее прощание – не шаг ли первый беспризорность поэтическую обуздать? Свой влюбчивый характер подтверждая, желаю я сидеть на поводке у соблазнительной постели? Отдавшись внутренним позывам, без условностей и колебаний, как партнерша, – Таня идеальна. Заразить ее стремлением к любовной близости и подчинить себе зависимостью – где мы и схлестнемся в битве друг за друга. Ставка на расхристанную провокацию задобрила ее уступчивость. Действуя таким же образом и в будущем, подсказки независимым редактором вторгаться в клеопатровские планы, а то, что к их осуществлению Татьяна приступила – я не сомневался. Прямота, звучащая в ее рассказах о себе, предупреждала о серьезной хватке при подходе к нашему знакомству.
   Подбирая красочную гамму, мозг еще с тональностью сюжета не определился, а от этого зависела картина очертаний будущего…
   Почему вдруг Таня проявилась в трепете досужем мыслей будущего? Одиночество и неустроенность в желания попыткой сблизиться с прямым и независимым от общности условностей и тягот личностью, с которой откровенно можно поделиться наболевшим? Распахивая душу женщине, хотелось заслужить ее надежность в уважении и дружбе. А этого добиться нужно, не бравируя достигнутым, и не вынося на обсуждение масс вседозволенность постельную.
   Наложил ли возраст след на либеральность взгляда на узурпаторских созданий прелести, самовлюбленностью холеных? Пример Татьяны убеждал, что – нет. Я тот же: влюбчиво-доверчивый романтик, практикой суровою подкованный негативизма, но убежденный: опыт отношений с независимою фемининностью трюкачеств – преимуществ не дает.
Вооружившись безрассудством,
гоняться с опытом за чувством? —
как и в аду, крестясь, разжиться правом,
или с природой состязаться нравом.

   Как обустроить отношения с Таней?
   Грусть, слишком глубоко засевшую в ее сознанье, да, и причину, порождающую толстокожесть, – победить, секс мудрость навязав баталий? – не получится. Отвлекшись убежать от одиночества в самой себе, быть на виду, – концерты, танцы, секс – вот перечень ее влечений. Этим можно жизнь ее заполнить, если бы при расставании, мерилом влюбчивого притяжения, не возникала пропасть расстояния, объединяющего страждущих, на нейтральной полосе.
Пассивным оставаться наблюдателем,
влечение пустив на самотек?
Охотливость протестным соискателем
цепляется за похоти чертог.
Опрометью броситься в горнило,
зовущей удобоваримой страсти?
Райская для гордости могила —
заупокой амбициозной снасти…

   Интерес (разгонный) личностью Татьяны с необычным, для красотной разношерстности наличием приписанных мужчинам качеств, и блеклыми, с натягом, дамскими инстинктами, без устали воображение насиловал.
Я чувств ее желал стыдливых,
тормошащих власти нервы,
безумия любви приливов,
благосклонность королевы.
Но как бы сильно не томило душу вожделение,
без обозначенных приоритетов преклонения,
мечте вверяясь непреложно,
завоевать их невозможно…

   Это – цель для среднесрочной перспективы; на ближайшее же время равнодушие Татьяны одолеть и внутренне раскрепостить мыслительный ее процесс, включил меня в насущную потребность. Будет ли зависимость взлелеяна на сексе или на партнерстве танцев угощения – значенья не имело. Заставить Таню распрощаться с прошлым, с упрямством ностальгических провалов, тормозящих будущность, застывшую на гране перемен.
   Какую кругозора многовариантность пропустил я через мозг, анализируя кромешность ситуации, живучую разыскивая версии, приемлемой для нашей отдаленной жизни, понимая, что завишу, целиком, от прихотей и волеизъявления Татьяны…
   Один лишь способ положение такое изменить – исчезнуть… И если не совсем, то до момента удручающей необходимости, задавшейся вопросом: где пропал?.. и почему? с переключением с времен былого на недавние переживания, приятно связанные перекличкою со мной. Вот когда включаются неподконтрольные эмоции тревоги, подавляя въедливую логику запретных мотиваций. Нет, я не хотел ее динамить, но подвергнуть заскорузлость толстокожести дублению разлукой с чувствами, придав фактуре шелковистость нежности добросердечной, – жаждал.
   Характер независимый сформировал у Тани саркастически-бесцеремонный взгляд (без наглости стервозы) на добронравие мужчин. Супруг был идеалом для нее, к которому и близко, никому не подступиться; а конкуренты выставляются, лишь жалкой имитацией подобия? Потеря мужа стала для нее невосполнимой. И ей не посчастливилось впоследствии увлечь себя глубоким чувством, и не встряской легковесной физиологических услуг нуждающейся плоти, а непокорной, всеобъемлющей любовью.
   Сарказм Татьяны, балансируя на грани с оскорблением, поддевкой задевая самолюбие мужчин, взывал досадой – укротить его, но безуспешно; и, чувствуя свое бессилие, униженные награждались новой порцией насмешек. А если:
Мягкотелостью подставиться под дрессировку,
мужским достоинством бряцая лишь в постели,
в жизни пса безропотного нацепив рисовку,
хозяйку послушанием ретивым радуя на деле?

   Как Таня распорядится язвенным сарказмом?
   Чем отличается домашнее животное от человека? Четвероногое любить себя зловредно не мешает!
   Эта – мизерная толика чернорабочих мыслей, сопровождавших ожидание субботы, а дождавшись, я решил переиначить, ослепленные зарницами натужных умозаключений, планы, и, втихую танцы посетив, понаблюдать со стороны…
Единственный ли я докучный претендент,
посягнувший на завоеванье сердца Тани?
И не напрасно ль строю планов постамент,
в желании любви – не коротки ли длани?

   И если выявится, что бытуют конкуренты про запас, то в игру сыграв: «Встречались мы в недавнем прошлом с Вами…» – распрощаться.
   Суть игры: возникнув, где меня не ждали, испытать разоблачительное отвращение, за «удовольствием» участвующих наблюдая. Без эмоций и позерских разбирательств, бессердечием, присутствуя статистом, радовать нежданным появлением растерянного персонажа.
   Не прибегая к слежке унизительной, чутье подсказывало, где приятельская встреча ожидает информацией; и если подтверждалась гнусная неверности «нечистоплотность», то навсегда я исчезал из жизненных хлопот подруги.
   Ревность и желание измене отомстить, объяснения причины выслушать, и, наконец, – простить, – все это было, но наедине, с собой. Подобное случалось крайне редко, а возникающую пустоту зевоты чувства заполнял сюжетный лабиринт последующих увлечений…
   Мыслительный процесс, организованный Татьяной, строился на радужных сомнениях, погрязших неуверенности:
Слишком уж легко заполучил я праздник
вдохновляющего обновления волнений,
верностью хранящих образцов запасник
вех рукопожатий, с красотою сбережений…

   Ни в коей мере я не принижал задатки собственных достоинств: неуверенность произрастала от не понимания причин, позволивших столь сильному характеру прельститься на измену; и не возникнет ли у Тани чувство запоздалое вины… что сделает, в дальнейшем, невозможным наш контакт?
   Со смутным настроением, в субботу, я отправился на взморье навстречу продолжению, решив себя подвергнуть воле случая…
   Я повторил весь путь, мной пройденный неделей ранее, и в восьмом часу приблизился к танцующему очагу культуры. Отсутствие машины, Таниной, – насторожило. С безрадостным успехом я осмотрел соседние стоянки. Сердце убыстренно возмущалось, уличив себя в провальности расчетов, угнетающих дальнейший разворот событий. Неужели, объективно понимая, что я жажду продолжения, она позволила себе циничной неопределенностью угрозы «натянуть мне нос»? Неожиданные обстоятельства конечно, помешать могли, и, тем не менее, желание сберечь знакомство всегда найдет возможность их преодолеть…
   Чтобы в неуверенности не блуждать и убедиться: мне отказано в свидании, я посещением удостоверил танцы.
   Зал встретил постоянством персонального состава и отсутствием достойнейшего украшения, не соизволившего в этот раз своим присутствием его облагородить…
Клубок сомнений превратился в ком
по просеке зачитанных романов,
задев упреками, пустил на слом
фундамент из надежд и планов.

   Удивительно, но юбочно-разнокалиберный «красотный» контингент конкурентной барской благосклонностью проявил к моей персоне показушный интерес: танцы дамские, с которыми седой ди-джей вдруг зачастил, гонялись пристально за мной по залу. Во взгляде я, по-видимому, потерял надменность дерзкую свободы превосходства «Чужака», а появилась, недругом, растерянно-слащавая покорность «Свояка», что враз сигналом послужило матриаршему составу к наступлению. Глаза, прочесывая зал, ее искали… Но напрасно, Таня в обществе греховности не появилась… Как только мысль цеплялась за Татьяну, состояние мое из-под разумного контроля ускользало: взбалмошность подростка, учащением ритма сердца, било дрожью по рукам; не иначе, угораздило разжиться романтической влюбленность. Образ Тани неотступною улыбкой следовал за мною, посягая на свободу личности. Принимая самовольность, покусившуюся на пустующую нишу, отведенную под чувства к женщине, не ожидал, что это грянет так внезапно, лишая, как Адама, полностью какого-либо выбора.
   Это – проходяще, успокаивал я трезвомыслием себя. Время, погруженность в суетную круговерть блудливый разум просветлят, развеют непомерность тягостной чувствительности к Тане…
   Прошла неделя.
Воображение готовилось сравнить желаемое с явью…
Но томилось ожидание напрасно.
Прошение издевкою смешинки, показало власть бесправию,
незначительностью объявив негласно…

   Внимательно подвергнув изучению начинку зала танцевального с растерянным неудовольствием покинул я его, потребностью в успокоении душевном приобщиться к ободряющей природе…
   Неужели я стал жертвой динамистки, бросившей меня со сладостью переживаний шкодной ночи? Не хотелось становиться «дятлом», отдаленным пустотой от слухового восприятия и обреченно долбящим втихую ангажированный сонм воспоминаний. Но как привлечь к себе внимание, нарушив тишину обидной паузы? – мрак полнейший ситуационной безыдейности.
   Неожиданно к направленности мыслей подключилась Таня! – знакомая, позволившая в спаринности тёсок загадать желание. Появление ее и в этот раз душевную удачу обещало.
   С приветствием, я сожаление печально высказал по поводу отсутствия Татьяны. Ответ промямлил безразличием. На просьбу предоставить номер телефона Тани – дал отказ. И, тем не менее, цепляясь за возможность пообщаться, попросил ее связаться с Таней, и если та вдруг пожелает – выразить ей пару слов симпатии.
   Процесс переговорный занял несколько минут; народная примета чуткостью сработала повторно, и предоставленная связь была великолепной,
Желанием раскрасить чувства вновь,
заслон снести душевного покоя,
адреналином поджигая кровь,
отбросить страх любовного застоя…

   Спокойный голос, без эмоций, скупостью бесстрастного расчета время отлистнул назад к моменту холодности вялого прощания. Татьяна потчевалась… Представив трапезу, воображение перенеслось в семейного уюта стойло с запахом еды, позволившим без затруднений передать изголодавшийся накал эмоций, и невзрачной тучной сытости, звучащей из провинции – преподнести десерт задорного курорта.
   Не расспрашивая о причинах показушного отсутствия, я легкой озабоченностью выразил согласие на дружескую встречу. Стратегией вильнув уклончиво, Татьяна согласилась.
   Уверен – телефонный позывной устроил обе стороны: я дал понять, что не согласен равнодушием мириться с Таниным отсутствием; она почувствовала, что нетерпеливостью волнения в эмоциональную зависимость я попадая, чему на самом деле, всячески противился и полагал: еще неделя, и погоня чувств иррационального томления, – сойдет на нет… А если взятой паузой она стремилась вывести мой мир из равновесия? – то удалось ей это в полной мере. Я на нее запал…
   Охлаждая рвущийся из-под контроля пыл, я погрузился с головой в наемную работу; свободное же время отдавал физическим нагрузкам, дни считая и прошедшим радуясь. Жизни поступь без труда минует сколь угодно длительные расстояния, и плановая, календарная суббота – наступила, сократив до минимума временной барьер, визуальный предлагая самому преодолеть, что я и сделал, оказавшись вечером на взморье.
   Радость ощущая неподдельную свидания со старым другом, я отметил на парковочной стоянке серую «Volkswagen»-а монументальную размерность; и даже дождь, накрапывавший умиления слезою, не портил настроения.
Душа, напоминанием, курлыкала под нос,
перекликаясь с музыкальным автоматом,
решающим сердечной беспокойности вопрос, —
как свету хорошо любовным всеохватом…

   Остановившись у кафе, через окно увидел улыбающийся оживленному общению, в компании двух незнакомых дам, блондинистый задор Татьяны. Подхватив ее улыбку, встречи предвкушением, дорожку проложил ей в зал танцующий.
   Deja vu…. Все это было, здесь, – неизгладимый первый раз: на вход предчувственное ожидание устремлено… И горделивое явление походки, взгляд, мой палец на часах…
   Но, на встречное сближение уж не рассчитывая, через зал, под музыкальный аккомпанемент, на танец нес я приглашение.
   Ни на шаг, она не сократила расстояние и только шествие мое сопровождавший скепсиса серьезный взгляд, мне скромно позволял надеяться: опознан я, и удивлением разыгранным, она не ошарашит в лоб вопросом: «Ты кто?» – оставив ухажера «с носом»…
   Соединяя, мелодичным ритмом, танец, пальцев рук переплетением, соприкасавшимся движением, телесно-благодарственную память пробуждал, замкнувшую в кольцо энергетические ожидания.
   – Что в воспоминаниях запечатлелось с нашей прошлой встречи? – в ушко, шепотом, внедрился я.
   – Как ты не подал руку мне, – без колебания раздумий, среагировала Таня…
   Отрезвляющий озноб холодного прощания и три недели неизвестности… Это что? За невнимательность беспечную к жеманной прихоти, подброшенной капризом, – хлыст предупреждения?
   Гордая, в себе уверенная женщина, в душе Татьяна оставалась взбалмошным, ранимым и обидчивым ребенком.
Там, в ностальгической глуши,
есть запах детства дорогой,
зовущий праздником души,
щемящий вечною тоской.

   К губам запястье Танино приблизив, я поцеловал его слегка; другой рукой, придерживавшей талию, по гибкой стройности спины скользнул наверх, к упрямству шеи, ласкою незваной пальцев захватив игривости пушок.
   – Я постараюсь непременно искупить оплошности просчет, а впредь самокритично обещаю быть рукастообходительным…
   – А знаешь, что запало в память мне?..» – вопрос повиснул в разорявшемся эмоциями воздухе танцующего зала…
   Она молчала…
Ночь дивная – букет воспоминаний…
С ароматом знойного восторга,
сближения разбуженных желаний —
страсти жизни утренняя зорька?

   Стреляющие, хулиганистые, трусики!..
   Удивлением взглянув на «извращенца», Таня прыснула весельем. Танцующий ритмически рисунок тела, пребывавшего в моих объятьях, дополнялся неудержимым отголоском разлившегося по нему раскатистого смеха. Под струйностью горячей выплеска эмоций растаял холод разобщенности, а вместе с ним и схлынули мои сомнения, корыстною свободой доморощенные…
   Мы танцевали… Зал, окружая плотностью кольца раскрепощенности, подбадривал рукоположенное безрассудство, увлекшееся прелестями близлежащими; но если только притязания грешили слишком откровенно, Таня, отстраняясь, становилась в оппозицию распущенности ласк. Реагируя в живую на благоухающую женственность, танцующую рядам, либидной расторопности не требовалось рыскать по воспоминаниям; резвясь, она выпячивалась шалостью и напрягала, задевая Таню, восклицающую удивлением, плотнее прижимавшемуся бедрами, «Его» «угомонить» стараясь.
Исчез осадок отрешенности безликой расставания
с томящей недосказанностью ощущений.
Возникло всеобъемлющее чувство одного дыхания,
приникшего к богатству страстных искушений…

   Фантазия, шагая по проторенной дорожке, беспокойством, мысль подталкивая к завтрашнему дню: как я мог еще свою вину загладить? – лишь свиданием с обиженной. Хотелось очень испытать угрозу Тани: «В следующий раз подумать обо мне…»
   Вечер превратился в танец упоительного воодушевления, то полыхавший темпераментной открытостью, то замедлявшийся сентиментальною минорной сдержанностью. Менялась музыка и ритм, но неизменным оставалось тяготение, соприкасаясь, находиться рядом…
   …За три прошедшие недели я поднял всю доступную литературу, собирая информацию о «Близнецах» и совместимости их с «Рыбами». Делать это, поначалу, не намеривался, понимая, что закладываю в подсознание план будущих взаимоотношений с Таней, который может опосредованно повлиять на выбор взгляда на поступки, и действовать вне связи с мотивацией; но любопытство и желание приблизившись, рассудком к пониманию Татьяны, разобраться – перевесило.
Духовностью судьбы характер окрыляя,
рождением благословленная Творцом —
стихия, не зодиакальная – земная,
соединила страстью «Рыбу» с «Близнецом»…

   Ознакомившись с астрологическим прогнозом, я обидой пожалел, что прикоснулся к таинству небесному… При благоприятно-выгодном раскладе и взаимоверностной любви, союз «Близняшек» с «Рыбами» – имеет долгосрочную перспективу. Однако, «Рыбы», будучи в партнерстве идеальным вариантом, в интеллектуальном плане и в аспекте сексуальных увлечений не смогут подавить спонтанное стремление «Близнецов» к публичной жизни. Предназначение их основное – как у фрески живописной:
Красуясь гордо на виду
блеском эстетическим,
облагораживать среду
оком каноническим…

   В итоге – «Рыбам» это надоест, и расставания не избежать.
   Для мудрой, непутевой «Рыбы», занятой благоустройством внутреннего мира, легкость с противоречивостью неуправляемого поведения, непредсказуемость, порывистость в поступках «Близнецов», – контрастностью мотивов будут постоянным раздражителем. Зависимость от настроения внезапно может изменить приоритеты их. Медлительность, задумчивость, прострации подавленность, сменяется – подъемом необузданной неудержимостью эмоциональной; она подобна океану дышащему, диктовать которому манерность обхождения не по силам даже самой крупной из рыбех.
   Нестабильность психики определяет образ жизни: вечное движение и тяга к перемене мест. Неустроенность и всевозможные случайности, сопровождающие «Близнецов», особо не затрагивают их, и позволяют, без потерь, им миновать пороги потрясений, извлекая выгоду при этом. Чрезмерно любознательны, имеют склонность к дерзостным экспериментам и фантазиям, но приземленным и легко осуществимым. Отменно восприимчивы прекрасно развитыми органами чувств. На безуспешные конфликты не идут, но не выносят критикующих нравоучений притеснением, свободолюбие и независимость их подавляющих …
   Штрихами обозначенными, портрет не вырисовывался полностью, наметив лишь бесцветный схематизма лик, расцвечивали очертания которого – год, дата, время появления на свет – дорога, остававшаяся неизвестной.
   Характер Тани, сопоставленный с предначертаниями заготовки гороскопа, неоспоримо выявлял и расхождения, не ускользнувшие от скоротечности знакомства. Интуиция меня не подвела, принарядив манерой поведенья. Но смогу ли я, закрыв глаза, не обращать внимания на легкомысленность, пускай и безобидную, контактных выкрутасов Тани? Ущемляющее гордость – чувство ревности, если вдруг такое возникало, подавлялось резкой переменой поведения… молчанием поступков, приводившим к полному разрыву отношений. Скандалов, грубости, упреков с поиском причин виновности, – не требовалось; холод равнодушия закрытости, парализующий подвижность информационного пристрастия, итог – награда для пренебрежения беспечности.
   …Напичкав массовость участников многообразием ритмического горлопанного звучания мелодий, вечер подходил к концу. Станцевавшаяся публика (попарно) покидала, утомленно дышащий испариной нескромный развлекательный застенок…
   – Завтра вечером, с пяти часов, я буду обязательно свободен, и мы могли бы встретиться.
Хотелось бы порадовать тебя
ответными желаниями – искуплением вины,
доверием, – полетная стезя,
в пространстве впечатлительных эмоций
искренней мечты…

   Таня удивленно хмыкнула.
   Повернув ее к себе, я прикоснулся губ позывностью к ее губам, сквозь смех, вопросом отозвавшихся:
   – Сколько лет тебе?
   – Глазами и зубами ты ощупывала «рыбью метрику», на мне представленную…
   – Поэтому, и спрашиваю…
   Поведение – порывисто-публичное, пренебрегающее цензом возрастным, двуличью ханжества уж непременно показалось бы предосудительным; однако, воздержанием интриги накаленная энергичная нежность требовала выхода, и на порока пафосной зависимости подавление – сил морали не хватало. А Татьяна, ускользая и заигрывая, пуще раззадоривала блажь ее.
Плененный жаждой пробуждения,
открылся страстью лучезарной
цветочек, чтоб благоговения
мечтой расцвел в глазах желанной…

   Указующий, смотрящий светом «перст» последний электрички сигналом дальнозорким возвестил об окончании потехи, и, с прощальным поцелуем искренним, я прошептал:
   – Ждать, буду завтра.
   Губы Тани заинтересованностью подтвердили сходность взглядов на любовное мероприятие, и что надежды тешил не напрасно я…
   За время, проведенное в простое вынужденной изоляции, я подыскал недорогой, по нашим меркам, комфортабельный отель круглогодичный, в отличие от предыдущего, сезонного. Закупив необходимое, я навестил гостиницу, облагородил номер, и отправился на встречу…
   Посвященная в намеченные планы вразумительность ободрилась приветственным горячим поцелуем долгожданным…
   Решимостью желаний – встреча состоялась.
   Наблюдая за Татьяной, показалось: в поведении ее, приветственном, как будто затаилась нерешительность, словами ищущая выхода, но в скромности сомнений увязавшая.
   Беспрекословно, подчиняясь штурману, машина без задержки подкатила к запустелости беззвёздного отеля.
   – Сегодня почивать мы будем здесь.
   – Ты будешь каждый раз менять гостиницу? Постель по росту подбираешь?
– По широте тобой обещанных желаний,
их предвкушая выполнение.
Постель – лишь часть тех ожидаемых терзаний,
удобств и неудобств волнения…

   Таня не выказывала заинтересованностью нетерпения, волнующих эмоций, одобрительные искорки бесстрастную пассивность выражали. Мы переступили номера порог… Хотелось, очень, на лице Татьяны удивление заснять и ощутить раскованности жест, напоминающий смущенность благодушия – нежданности проявленного мной внимания заботой и предусмотрительностью.
Глухота – в безмолвии объятий
радости, симпатии единства.
Уголочек скромной благодати
скукой забавлялся атавизма…

   Перед Таней, на столе стояла свежесть темно-красного великолепия – пахучесть роз. Всегда, цветов коснувшись взглядом, я не мог сдержаться не приблизив:
Трепетность творения природной красоты,
вдохнув дурманящий и нежный чувства аромат,
воображением цепляя творчества бразды,
воздвигнуть изумлением – искусства вечный град…

   Прекрасный пол облагорожен развитым ассоциативно-образным мышлением объектой памяти, им позволяющей, в отличие от визуальных изворотов, лучше сохранять расцветку вкусового разнообразия пахучести, поэтому, вдыхая опьяняющую свежесть, женщины лаская, нежат щеки, губы лепестками бархата цветов…
   Ничего подобного я не увидел. Таня наслаждалась шоколадной густотой горчащего «Бальзама», взглядом равнодушия скользя по розовому натюрморту. Реакция отнюдь не женская, но, вне сомнений, – предо мной была Она!
   Желание интимной близости клокочущим, неотвратимым приближением, блокируя дурманом мысль, подстегивала к хороводу действий. Томная медлительность понурой поступи Татьяны совершенно не вязалась с соблазнительной открытостью, зовущей и игривой, исповеданной вчера. Cкромные попытки изловчиться помощью в разоблачении мешающего гардероба – Таня встретила в штыки, и со словами: «Я сама», – уединилась в ванной…
Мгновение – и вспышка!
Татьяна появилась обнаженной,
лишь завлекательною белизной, обтягивая бедра,
рисунок кружевной нескромный
античность правильности форм сопровождал походкой гордо.

   На лице – заставка незнакомая: плаксивость нерешительной смущенности, оправдывающейся, что не может огласить в открытую весь список прелестей представленных.
   – Месячные у меня, – сказала Таня, резанув рукой пространство, сабельным уничтожающим ударом, означавшим: «Ну, достали!»
   Приблизив недовольство, я с улыбкой заключил застенчивого оформленья белизну в объятья.
   – Что ты улыбаешься? Думаешь: «Во дура, у нее «критические дни», она же – белые трусы напялила».
   – Кружавчики! Подхватив смущение жеманное, я уложил его в постель и начал раздеваться…
   До очков добраться мне, опять не удалось…
   Противопоставившись кружавчикам, я полностью предал оголению. Большие серые глаза, растерянно и затаенностью недоумения тревоги обсуждали заговорческую участь настоящего…
Целомудренности благородство,
прикосновение желаний грез,
поцелуев обожания господство,
воспоминаний сексуальный лоск.
Нежностью пропитанные формы,
гармонии и чуткости каскад,
грациозны, ласковы и непокорны,
загадочностью увлекающие в ад.

   Время тормозить не приходилось; глядя с завистью на нас, оно само, невольно замерло, зависнув нетерпением развязки.
Наслаждению подвергнув изумительность творения,
нежной вольностью тревожа красоту покоев,
природность теплоты телесного свечения
жадностью ощупывал заглотом поцелуев…

   Телосложение Татьяны являло подтверждение противоречивой двойственности емкого характера, присущей «Близнецам». Прекрасно развитый, как у пловчихи пояс плечевой со слепленными помужски рельефными руками, могуче противостоял миниатюре узких, с беззащитной привлекательностью балерины, – бедер и восхитительной подтянутости формой, – попы, со стройной утонченностью ножных конечностей, воспитанных гимнастикой движения. Грудная парочка, со вздернутостью вверх смотрящей сдобы и округлостью венерности Милосской, завораживала наглым беспокойством взгляд, привлекала руки, губы, преподносивших ей признательное поклонение. Укрытое отливом ровным золотисто-персиковой загорелости, окраса знойности мулатки, гладкая, упругая телесность вместе с тем имела мягкую и нежную податливость, а внутримышечный корсет, поддерживавший форму соблазнительной породной женственности, говорил о скрытой силе и сверхэнергичной непомерности запросов. Покров, обтянутый незримой импульсивной паутиной нервов, жил своими предпочтениями и непредсказуемостью ощущений выдавал хозяйке удивлявшие ее эмоции. Трудно, очень трудно сдерживаться, находясь во власти и сиянии подобной сочной комплектации.
Горделивость лона открывает взору
балет округлостей вальяжных белизну,
доверяя фантазийному простору
инстинктами резвиться в сладостном плену…

   Ласку губ особо привлекали – садистско-хирургическая рваная отметина, оставшийся после удаления аппендицита «профессионалом-мясником» поселкового масштаба, и, чуть больше спичечной головки, выпуклая родинка на животе с противоположной стороны от шва.
   Поле действия, к себе располагавшим Таню, не меньше было, чем ее. Окружающее сфокусировав внимание, тотемно возвышался надо мной «Соблазн», цеплявшийся повышенным размерным интересом, возбуждая, прелести Татьяны, с не меньшей силой, чем она его. Обхаживая стройность «Гордеца», она пыталась механически, прямолинейно подавить в нем донжуановскую спесь, чему моя застенчивость бессовестно сопротивлялась. Не желал я провести остаток вечера под «целлофаном» созерцания инертного. Цель была другая: попытаться повторить загадочную затаенность внутреннего спазма, судорожным приливом рванувшегося на свободу в день знакомства танцевального. К этому подстегивал и запах, источаемый угодливостью Таниного тела:
Дерзостный, жеманный и блудливый,
ворожащий вкусом похоти дурмана,
возбуждения мечты ретивой
возвеличивая почитанием угара…

   Реагировать на женcкие чудачества в критические дни, старался отрешенно-сдержанным терпением серьезности безмолвия, предполагая: слезность девичья, отстаивая непричастностью любых высказываний шуточный намек, итогом обратит его в обиду. Самоутверждаясь слабый пол эмоциональным произволом, в период гормональных потрясений, недовольства и брезгливости не вызывал. Нервозность и неуравновешенность события – активизировали интерес, психофизиологический; но страстности лекарством приобщиться к месячным, ознакомлением с виновницей поста, презрительностью отвергались.
   …Наши сущности физические в танце страсти и раскованности упоительнейших ласк, резвясь, держались крепко друг за друга…
   – Кто наградил такою пыткой женщин? – прижав меня к постели ласками, шептала Таня…
   – Ваше прекраснейшее тело!
Перед докучливостью чудных прелестей
обожающий себя настырно грубоватый пол —
ощущать обязан страх умелости,
достижения амбиций страсти выложив на стол…

   Я перевернулся, Таню уложив на спину. Стойкостный «Тиран», зажатый ею между ее ног, тоскливо лобызал кружавчики напрягом. Дыханием горячим согревая, языком я щекотал витиеватость ушка; пальцы наших рук, сцепившись, нежились переплетением объятий, силой сжатия передавая внутренний накал желаний. Поочередно парочку грудастую целуя, я слегка покусывал сосочки. Сбивчивым дыханием шептала Таня: «Еще-еще разочек прикуси…». Вырвавшись из теплоты объятий, пальцы Танины экстазом впились в плечевые ответвления, от них, стремительным раскатом изумления, меж нами, пронеслась тревожность судороги.
Сладостный эмоциональный разогрев
излился темпераментом на тело…
Страсти выброс, завершающий распев
аккорда станцевала хабанера…

   Таня попыталась встать на «мостик», помогая страстному прогибу, я держа кружавчики в объятьях, ощущал под ними мышечную твердь.
   Несколько секунд еще, прощаясь с клокотавшей в ощущениях феерией, Татьяна вздрагивала… а затем расслабилась в успокоительном довольствии захвата неги…
Мечтой непредсказуемою созданный
неуловимый ощущений ураган,
неуправляемый, умом не познанный —
телесной страсти безграничный океан…

   Лето на скончании вошло во вкус погодный, наделив сентябрь глубиной безмерною небесной синевы и лучезарным блеском солнечного ореола теплого заката. Ветерок, ласкающий морскую гладь, лениво оживляя вид, покачивал у берега галдящих чаек стайку белогрудую. Настроение ласкалось в безмятежности задумчивой спокойствия, подобно морю, цветовыми бликами играющего солнцем до слияния с призывом горизонта…
   Раскрыв объятья, мы стояли у колышущейся водной кромки.
   – Ты привезла сегодня грусть, случилось что?
   – Кружавчики…
   – Невесть откуда запорхнувшие? Но не всегда же… мужикам случаться.
   – В календарь забыла заглянуть…
   Забыть о гормональном самочувствии, цикличной детородностью под пристальным контролем опекающей? Поразительная чуткость беззаботности – доступная не многим!
   – От тебя исходит потрясающий воображение духовный аромат, – глазами Таня издала испуг.
   – Да ты что?
   – Аромат соблазна, с головокружительною сдобой женственности. Был ли у тебя оргазм сегодня?
   – Нет, другое, незнакомое. Удивительно, как ты влияешь…
– Я лишь дуновение шального ветерка,
раскрыться помогающего страстному цветку;
бережная восхищения любви рука —
доверенности чувством вдохновенья игроку…

   Спроси себя…
   – Она молчит… Я спрашивала.
   – Не сказал бы, что она страдает бесполезной скрытностью затворницы.
   – Да, она – «предательница»…
   Значение эпитета-подсказки я уяснил гораздо позже.
   – Твоя зазноба – «Нямочка»!
   Неожиданно родившееся нарицательное прозвище проказницы развеселило Таню, и изобразив ее губами, как бы примеряя имечко по назначению, она с ехиденкой, расхлябанною интонацией, причмокивая, повторила: «Ня-ма, ня…мочка…»
   Зачерпнув закатной свежести пейзажа, мы возвратились к постоялому отелю. День следующий для Татьяны – выходной, меня – ждала работа; и своевременно к ней приступить, необходимо было отправляться в 6 утра. Неспешность столования, позволила с постелью воссоединиться только полдвенадцатого. «Кружавчики», мелькая, украшали белизной неимовернейшую сексуальность скрытого, и, заговорчески влияли на неподконтрольные метания услуги бессознательного, ей расслабиться не позволяя – очевидностью размеров «Неудовлетворенного». Но перед сновидениями насыщать энергией без обоюдовыгодной разрядки ложе – не хотелось, и я как мог, изображал зевотную пассивность, отстраняясь от сочувственных задумок Тани: «Обо мне подумать», возбуждающие прелести которой захватило мануальное желание: вне надобности «Кроткий» атрибут мужчины довести до сытного недомоганья…
Без шефства девичьего, в подворотне,
под руководством просвещенной сводни,
овладевал теорией распутства,
интимом забавляясь рукаблудства.
Однако бойкая подкованность юнца —
стыдливо краску не могла согнать с лица,
впервые, взглядом полоснув призывность,
беспомощностью предъявив невинность…

   Помнишь, как расстался с девственностью?..
   «Пионерский лагерь, аллергия, медсанчасть, и тихий час… В палате я один, затертого листаю «Робинзона Крузо»… Входит молодая, белокурая в авторитетном, возраста лишающим халате медицинском – «сестричка», и с порога ставит надзирательский диагноз: «Так, значит, чешемся?..» И подойдя к постели, без стеснения отбрасывает одеяло… Оцепенение ждало ее под ним: эрегированный шелудивой трепкой, смущенный девственник предстал, красуясь, величаво. Ее улыбка памятью навечно завладела. Так улыбается Татьяна… (сейчас она сосредоточенно, упрямо, мужскую силу проверяет на излом) когда вхожу в «пещеру яхонтовую» – обнаженной женственности алчущей. Лицо Татьяны становится подобным шелковой наитончайшей ткани, следящей эластичностью улыбчивой подвижности за колыханием блаженствующих дуновений чувств…
   Не сохранил я имени той первой, улыбкой и прикосновением руки раскрывшей таинство «мужского тела», на волю выплеснув белесой густоты блаженство – это незабвенно память сберегла…
   Ей обязан я еще одним инициативно-судьбоносным впечатлением. Случилось это – поздним вечером:
Горны пионерские – отбой уж протрубили
в чехлах смиренно ожидая утренней побудки…
Умиротворенно в перебирали стили,
играющие поцелуем духовым минутки…

   Она вошла с вопросом: «Ты не спишь?..» Ночник включила, погасила верхний свет… Присев на краешек постели, на грудь себе мою податливую руку положила, приласкав своей. «Чувствуешь, как бьется?..» Что я ощущал тогда? Да тоже, что сейчас – расслабленную теплоту полета зачарованного…
   Рукой, запущенной под одеяло, она взяла знакомый ей мальчишеский невинный, не скрывающий энергетической направленностью тяги к наставлению, взметнувшийся придаток…
И истинное указав предназначение,
презентуя властью, с чистого листа, —
приблизила к отсчету див, с благословения —
обольщеньем, Богом данного «Перста»…
Произошло все это – буднично,
отказа или просьбы —
слиянье плоти – безрассудочно…
Вопрос – зашел к ответу в гости…

   Ощущение движения и жара всеохват под маскировочною драпировкой медхалата; руки на моей груди; улыбка, на мгновение вдруг исказившаяся затаенным стона всхлипом…
   Уходя, она поцеловала мне висок, шепнув: «Ты…» – фантазией бездной наделив, цепляющей девичий пол, доступностью которого – я озадачился. Но помыслам гулять пришлось вокруг и около, не воплощаясь в теле очаровательной оформленности непомерно долго…
Укутанная сладостью мистерия —
дерзания неопытностью чувственных высот…
Поток распахнутого вседоверия
упрямой благосклонности артачась, но – сойдет…»

   – Может, ты поделишься не только стихотворными итогами?
   – Непременно, в мемуарах.
   – Уже слагаешь?
   – В такой-то обстановке?..
   «Медицина» все мои сомнения, переживания развеяла касательно исходной внешности, размера, да и прочих недостатков умственного и физического самочувствия, растолковав: дамских прелестей гремучий наворот, выставляется для достижения различных целей, и главное отличие их ропотных носительниц от нас – мужчин:
Они все могут, даже если не хотят,
и изменяют точку зрения в процессе…
на суд бросая удовлетворенный взгляд,
растроганный признанием органной мессы…»

   – Это понял ты тогда?
   – Меня наивность до сих пор не покидает…
   Трудновато приходилось Тане без участия законодательной инициативы недееспособного универсально-предназначенного для любовных «стычек» органа. Демонстрируя завидное упрямство, «Молодец» не уступал настырной жажде, близости орально-мунуального приволья хвата, поделиться драгоценным фондом семенным. Неопытность в интимном управлении молодцевато-сексапильным агрегатом гордости – понятна: слишком лакомым «кусочком» представлялась Таня для мужчин и для ее рукоприкладства им недоставало стойкости энергетической. Мне, следящему за молодецким духом и кондицией упорства «многоженца» в годы незаслуженного вагинального забвения, периода супружнего бойкота, вынужденно, с прелестей Татьяны, перекинутся на самолюбование поверхностное, и, с удовольствием, секретом поделиться навыка работы со «Спесивцем». Вне сомнений, что порочная самообслуга зрелищностью уступала Таниным «улетам», но в эмоциональном плане – мог я с нею посоперничать. Признаюсь, что до слезности рыданий доводить себя не удавалось, не посчастливилось и наблюдательнице, слез растроганность увидеть.
Неволен пред красою искуситель,
застенчивостью выплеснув маразм
смущенный от самолюбивой прыти,
мужской продемонстрировал оргазм…

   Таня спит. Лицо ее в расслабленности умиротворения становилось, воистину, умильно детским. Резко в жизнь мою ворвавшись, сразу заняла в ней слишком много места. Странная, непрошеная дива, импульсивно-озорная, по-мальчишески неудержимая в словах, поступках… Неужели этим, на степенность средневозрастную действуя, она оказывает ловкую услугу чувству.
Коридорным, бесполезным ночником,
я охраняю фантазерство снов ее,
мыслями указывая им тайком,
где клад любовный завлекая, ждет…

   Обстановки новизна и думы, перескакивая и переплетаясь, рвутся в настоящее из прошлого ассоциаций бездною, подобно корешкам давно прочитанных и пребывающих в забвении на полке книг под взглядом, не давая сну вступить в права забвения…
   Полшестого я легонько обнял спящую телесность. Таня приоткрыв глаза и убедившись, «кто» позволил покуситься на ее покой, вновь без вопросов усыпила их.
   – Я поеду, отдыхай…
   – Поеду тоже, – прошептала Таня, зрение не оголяя…
   Из ванной выйдя, я увидел: Таня не укрывшись спит в своей любимой позе – «Сторожевая, дремлющая на посту собака»: лежа на груди со спрятанными под себя конечностями, вверх «кружавчиками».
   Подхватив с цветами вазу, я присел на краешек постели, рядом с почивавшей Таней, и рукой провел по гладкости ее изогнутой спины. Приподняв, спросонья, голову, она увидела холеность роз…
   И расцвела добросердечием улыбки…
Несравненный лепестков букет
ароматной бархатной волною,
пробуждая чувственный рассвет
к сердцу прикоснулся красотою…

   Одевалась Таня также быстро, как и обнажалась: без придирок и фасонного выпячивания умильностей, не утомляясь лишним обсуждением движений, и без стеснения смущенной приближенности, крадущейся подглядками за ней. Ее косметики автопортретный гардероб услугой ограничивался крема и губной помадой бледно-розового цвета – контурной подкраски; а глубинному спокойствию ума – лучистой сероглазой выразительности, броский боевой чумазости раскрас – не требовался: привлекательность к себе взывала и из-за витриности услужливой очков.
   Характеру присущая компактность деловая – рациональною мобильностью, Татьяну аккуратно к цели двигала, и без задержки, «остроту углов» срезая непочтительным вниманием, и отстраняя от всего ненужного; дорога есть – вперед и без оглядки…
   – Удивляешься тому, что не смущаюсь?..
   Таня, обладает (ею неосознанным) телепатическим умом.
– Я отвык от грациозности подобного показа.
Заводной фантазии – губительная метастаза…
А ты не комплексуешь, предъявляя внешность
на суд бесстыжих впечатлений…
Скульптурной красоты – достойная небрежность —
искусство окрыляет мнений…

   – Почему ты так решил?
   – По количеству слоев наштукатуренной косметики.
   – Знаешь, я не позволяла даже мужу за собою наблюдать, но тебя я не стесняюсь совершенно.
– Я воспринимаю полотно,
природой созданное, как художник:
творчества пьянящее вино —
доброжелательности чувств источник…

   Я не критикан, с цинично привередливой стандартной узостью уразумения, не проникающий в эгоистичный замысел Творца, охраняющего вечность жизни ролью мудреца.
   – Во взгляде у тебя есть что-то подкупающе-загадочное, а перед ним – потребность есть раскрыться и узнать, что ты скрываешь.
   Необходимость скрытничать основывалась на закоренелой неопределенности, с отсутствием наметок плана на дальнейшую укладность жизни; и если в профессиональном круге у меня – порядок, то в личном гнездовании – неразбериха подавляла.
   Но в той игре, затеянной с Татьяной, загадочность приобретала романтический налет…
   – Мы вместе – это главное. А скрытничаю – удовольствие застенчивое, пафосом не сглазить…
Неукоснительный предвестник расставаний —
гудком отметил верность расписанию…
Дорога – спутница извечных колебаний:
покинутое – встретишь на свидание?..

   Задернутый грустинки шторкой поцелуй прощальный, но с надеждою, глядящей верностью вперед, – все, что оставила Татьяна, увезя мой растревоженный покой с букетом дивным молчаливых соучастников, украсивших пахучестью любовной нашу встречу…

30 апреля

Безбрежен океан чувствительности проявлений,
преподнося погодную стихию жизненному удивлению,
перерождаясь в достоверность судьбоносных мнений
фарватера надежд, проложенного к душ общению.

   Активность хаотичная, а временами ступор настроенческого пессимизма Тани, укорачивали руки планам отношений с нею. Пропасть факторов в ее неосязаемом миропространстве, возникавших неожиданно, влиянием на поведение Татьяны, делали его непредсказуемым, возможности лишая на него оказывать воздействие. Оставалось ждать, что вскоре доверительность сближения наградой приведет к устойчивой взаимосвязи с долгосрочною перспективой… Обусловленное внутренней охотою, общение с Татьяной исключало проявление эгоистичной вольности, влекущей негативные последствия и риск разрыва. Ублажая – предугадывать желания? Но за время встреч, не удалось мне на поверхность вызволить ее мечтательность приоритетов. Семья, работа?.. Однако скрытая неудовлетворенность постоянной подзаводкой напрягала Таню, вырваться из повседневности размеренной текучки. Поиски энергетической отдушины или нескончаемое бегство от испуга одиночества? Чем увлечь ее, чтоб блиц затворный парного общения захватило притягательно-волнующее содержание, а не только ослепляющее секса ликование. Переживаниями поделиться, болью сотрясавшей прошлое, Татьяну сделав соучастным персонажем, ожидая выплеска встречных откровений? Россказни «бывалого»? Рановато – беспричинность сватовства, разбором обольстительных заслуг, безвозвратно может оттолкнуть ее.
Без сожаления прощаясь с настоящим,
не провожая грезами вчерашний день,
лишь зачерпнув воспоминаний в уходящем,
их бережем от безвозвратного провала в тень…

   Хотелось, видеть Таню, как партнершу, удовлетворявшую разнообразие интимных и житейских притязаний.
   Откровенность дерзкая высказываний иногда граничила с заносчивостью оскорбления, но правдою она разоблачала молниеносную сознания работу. Внимательный и чуткий собеседник, обладающий подвижным, проницательным, фотографическим умом, блок информации охватывавшим сразу, а отснятое в словесный снимок обличавшим. Фраза, – «Я – девушка простая, у тебя же – все организованно, по полочкам распихано», – лишь камуфляжное прикрытие ее богатства сложного духовного эмоциями мироощущения, куда я заглянул всего лишь через скважину замочную лихаческого секса.
   Знала бы она,
Кто узурпаторски царит в бездонной голове…
И кто навел стихийный там порядок,
заслонку попустительства любви открыв мечте
дорогой счастья, чрез маршрут загадок…

   Субботу наступившую я встретил без натуги ожидания глубокомысленности планов. Неопределенность, заполнявшая стиль отдыха Татьяны, – интриговала, но конкретизацию порядка гласности событий – исключала.
   К павильону танцевальному я подошел в восьмом часу; машина Танина отсутствовала. Ситуация назойливостью всесомнений и окраскою переживаний – повторялась. Пару месяцев назад сказал бы кто, что в здравии ума, на пережитках прошлого натасканный:
Торчком, мозоля антураж,
глаза все прогляжу, нетерпеливой резью
готовя чувствам эпатаж
добросердечности униженною спесью…

   решил бы, выражаясь мягко: недоразумением меня с романтиком мальчишкой перепутали; и тем не менее – я ждал… И не напрасно: две Татьяны осчастливили терпение патетикой прибытия.
Иллюзий смок попал в ловушку,
спонтанно пляшущих фантазий,
где, в круговерти, обаяв
друг дружку, пробили брешь однообразий…

   Приземленность безразличия высокомерного Татьяны возвратила мне благоразумное спокойствие самоуверенности. Уважением прикрывшись дружелюбно-платоническим, мы окружению отказывали в праве позволять себе скабрезные намеки. Эту, Тани, установку я, негласно, чувствовал, со скрытностью преподнося скупые колкости интима ей. И все ж, танцуя в полуосвещенном, дышащем седой раскованностью зале, в нарушение, сквозь стоны мелодичности, я позволял стихийно вольность сексуальностей, движением касаясь элегантности неудержимой, ревностно себя оберегавшей, отстраняясь, с выговором изумленных глаз. И в этом – разноликость норова «Близняшек» им не изменяла…
   Танцзал переполнялся задушевной пылкостью, выискивавшей чувств взаимосвязи. У Тани появился новый запах задушевности, с духами: сладковатый, романтично-ветреный, с играющими нотками воздушной, освежающей прохлады, – пылкий аромат.
   – Благоуханием с тобою «Бабье лето» поделилось?..
   Гордым удовлетворением Татьяна воссоздала сказанное. Наши вкусы обоняния совпали, благосклонностью скрепленные.
   – Что, ты запомнил с прошлой нашей встречи?
   По-видимому, секс тантрический, неделю будоражил Танино воображение, покоя не давал, раз она перехватила у меня инициативу веховую. После предыдущего свидания, я обзавелся персональным календариком, отметив в нем событие: явление к Татьяне духа гормонального.
   – Запечатлелось? «Кружавчики» и запах возбуждения.
   Таня, непричастно отведя глаза, стыдливостью поморщилась. А я улыбкою ответил:
   – Надеюсь их еще увидеть.
   – Регулярно. А мне запомнилось: рассвета пробуждение с букетом роз…
   – Роз ароматом регулярно баловать не обещаю, но один цветочек, к пробуждению, дразня Татьяну наслаждением, по-богатырски утром чувством расцветет.
   Мне показалось, поначалу, к цветам ты совершенно равнодушна.
   – Почему?..
   Вопрос был задан ей, самой себе, и тут же, улыбнувшись, без смущения сказала:
   – Тот, что ты пообещал, меня уж точно равнодушной не оставит…
   – Пойдем, подышим уходящим летом.
   Мы окунулись в зелень парка, ландшафтом украшающего павильон, где надлежало публике достопочтенной пыл дуэтный остужать, партнера лицезрея, при разоблачительности «Света Божьего».
   Неожиданно, Татьяна обронила: «Я сейчас», – и направилась стоявшему неподалеку одинокому к мужчине…
   На чем завязаны их отношения, подсказывали лишь догадки, наблюдавшие за непосредственной радушностью общения. Говорила Таня в основном; эмоционально и улыбчивой жестикуляцией задабривая сказанное. Мужчина, из моей греховной группы возрастной, вначале выражал к беседе интерес, но постепенно это становилось ему в тягость; и он, зевками, стал в рассеянности озираться, изредка бросая реплики пинками. Мне казалось, Таню захватил круговорот воспоминаний, но ни разу взглядом, не коснувшийся меня…
   К былым привязанностям женщин относился равнодушно я, но если оные, попытками возобладать претензиями, – не вторгались представительством в интимный круг завоеваний…
Хладнокровия мне годы не добавили,
и бездушием соперничества взгляд не наделили,
искушений возрастные аномалии
от разгула ревности беспечностью не излечили…

   Состояние мое, следящее за ускользающей победой на тщеславия аукционе, называлось не иначе, как душительной нервозностью.
   Пытаясь защититься от оскала конкуренции, прессующей увиденное в сгусток желчи, я придумывал различные отмазки, но воображение противилось, упершись «рогом» чести в примирительную импотенцию. Пять минут еще, и я бы навсегда покинул зону наблюдения, но мысль – курс послушания издевкой начался – остановила, охладив меня; характер же замыслил мщения ответ, вступив в полемику с приспособленчеством, дерзание игры крамолы отгонявшим:
Раскрепостившись радостью свободы,
лавину грез вплеснуть в сознанье,
мечтами собирая страсти всходы,
мелькнувшее схватить желанье…

   Возвратившуюся Таню распростертая улыбка встретила, держащая в одной руке досады маску раздражения, в другой – радушной мести возбуждение; на что, явившаяся лучезарность, глазками играючи, щебечуще спросила: «Ты обиделся?» В вопросе прозвучал отмщения руки неподанной урок с благодеянием наивностного удивления, сошедшего на терпеливость…
– Общение со свежим воздухом – незабываемо…
Аж дух у гордости перехватило
от радости: Эрида – чувств гроза – непотопляема…
ума лишая – созидательная сила…

   Я взял Татьяну за руку и в зал увлек.
   Молчаливый танец легкомысленности, вставшей вдруг на цыпочки, и гордости карающей натужности моралитета…
   Воображения неугомонность напрягая, заставлял ее наглеть наружными размерами, снимая с Тани белизну «кружавчиков». Руки, повинуясь предложению запальчивому, зримым образом подпиткою, содействовали, осязательно поставленной задаче. Поддавшись искушению, осанка модуляциями танца рассылала близким формам почестью охальные сигналы. Такой заинтригованности, беспардонно-сексуальной, к беззащитности партнерши танцевальной, я еще не проявлял. Заигрывая с темпераментною одержимостью, Татьяну не желал я доводить до всплеска судорожного, хотелось, взбудораженности гневное услышать, как в постели: «Это все?..»
   Закончившийся танец оборвал бесстыжее занятие бунтующего, плутовски, либидо; но, не унимаясь, в следующем туре, баловство продолжило охотничью замаскированную пляску обольщения…
   Всей ловкостью мне данных чувств-рецепторов, я обратился в датчик, чутко реагирующий на сигналы подопечного объекта, контролируя его дыхание, биенье сердца, влажность тела, глаз переживания.
   Раза три, как мне казалось, Таня близко подбиралась к танцевально-эротической развязке, непривычной формой проявления неподвластной даже ей самой; но, на финальной стадии, я, причастно отстраняясь, не давал вкусить ей сладостность спонтанного забвения. В завершении очередной попытки, только внутреннее возбуждение сквозь кофточку горячностью наружу просочилось, а я, с безжалостною планомерностью, аскетно самоустранился, Таня с удивлением, растерянно спросила:
   – Ты что со мною делаешь?
Зачем случать затертые слова
взведенному неудержимостью желанию?
Натянутое – словно тетива,
оно рванулось откровением к признанию.

   Безразличием рассудочным инспекции контрольной приговором, я поинтересовался:
Ампульная заградительная медицина,
для непрошеных случайностей любви игрой,
проникающих хвостанной страстью гильотина,
берегущая ментальность, у тебя с собой?

   Танец продолжал упрямить тело Тани, а мозговой фото-компьютер, выпустив из-под контроля внешнее изображение процесса, негатив заснятой информации поспешно проявлял. С азартом восхищенного творца, я наблюдал «Близняшек» перебранку, перебивающих аргументацией друг дружку, отстаивая право окончательный провозгласить вердикт; гримасными морщинками – борьба за это отражалась на Татьянином лице.
   Музыка закончилась, а мы, под аккомпанемент одноименных мыслей, продолжали танцевать…
   – А как же Таня?..
   Ужимка неуступчивой соперницы цеплялась за последний аргумент, но танцем сдобным лакомка обласканная, в споре родственной вражды «близняшек» – побеждала.
   – «Ты не представляешь, как нетерпеливы мужики», – цитаткой сравнодушничал, пожав плечами я…
   Сквозь танцующих я наблюдал, как тезки хают мужиков, и Таня тратит время драгоценное со скорбью на лице, вымаливая извинение за необузданный и жадный похотливостью мужицкий пол.
   Решался там не только мщения прожект – какой сценарий вечер изберет; а думаю – судьба дальнейших наших отношений. Это не презент за панибратскую беседу с демонстрацией бестактной независимости: пренебрежительное отношение ко мне потребовало показать характер. Соглашаясь на манерносную дрессировку, я оставался вспыльчивым «Драконом» с правом скалиться и пламя изрыгать. А месть – она уж состоялась в рамках пляшущей незавершенки…
Соперничая в рвении с судьбою
и компромиссами не укрощая след,
в самодостаточности, встав стеною,
не прячу за спиною гордости портрет…

   Через четверть часа мы подъехали к гостинице…
   Сентябрь – «Бабье лето»… Время утонченного, расслабленного, романтического, с ангельским поскуливанием, секса…
   Приблизительно такой сценарий заготовило воображение, поглядывая на медлительность степенности господской, щепетильно отозвавшейся услугой дерзостному приглашению. Что творилось в Таниной душе, какой ответ она готовила? Интимный ракурс наших отношений представился подруге гласностью, пикантность добавляя, не предвещавшую в итоге прогнозируемый результат.
   Осторожничая, пессимизм ошибся.
   Как только мы перешагнули номера порог, Татьяна, с ловкостью трюкачки, на меня запрыгнув, оплетя руками и ногами, остротой желания вонзилась в губы…
   Свечи, стол, общение – все будет, но чуть позже.
Секс – «кошачий», майский, яростный и дерзкий,
с когтистой прямотой и хрипами восторга,
запер страсть в объятьях наградной поддержки
чувств на постели иждивенческого торга…

   «Няма» фанатично отыгралась за устроенное прошлым разом физиологическое изуверство, и за штурм «кружавчиков» – «Тараном», и за пыточную недосказанность импровизации на танцевальном полигоне. Казалось, Таня прежней «скромностью» открытости прикрас уже продемонстрировало все, на что способно жаждущее тело, и в этом, к счастью, я ошибся. К фейерверку страстности, прильнули чувств раскаты «грома», переливавшиеся молнией фантазий. Где воображение ее плутало, упиваясь эротизмом волшебства? – не знаю, я присутствовал, усердно потакая власти царствующих побуждений. Глаза Татьяны, пока она творила наслаждение, скрывая отражение души, за плотною завесой сжатых век, смотрели вглубь неведомого мира, поклоняясь ей одной доступному видению. По впечатлительной игре лица я мог судить: происходящее – «Близнящечкам» по вкусу. Аромат духов, обогащенный секса привкусом, дал фантастическую смесь насыщенного спектра возбуждения, которое с трудом мне удавалось сдерживать, меняя ритм и позы равноправного соития… Сухим я вышел из корыстной битвы удовольствий, сберегая полнокровность энергичного желания, телесно предвкушая следующих серий паритет постельный.
   После потрясающей разрядки первые слова, произнесенные Татьяной, поразили смехом… Она, смущением оправдываясь, прошептала:
   – Ампулы оставила в машине. Как ты без них?
   – Вот так!
   Изобразив понуростью «Мыслителя» раденовского, локтем я облокотился на «Безумственный» инстинкт… Сомневаюсь, что изобразительная память Тани, сверившись с натурой, изваяла образ названной скульптуры, но поза ей, величием опоры, – приглянулась.
   Наблюдая за Татьяной, поражался я: с какою артистизма легкостью дается ей сменяемость психофизического амплуа. Два персонажа, подменяющих друг друга настроением инициативой ситуации, руководили ею. Напряжение с отдачей полной взрывчатых эмоций, с лихо обнажившимся сарказмом, сменялось заводью успокоительного расслабления с меланхолической задумчивостью грусти. Открытый собеседник на общечеловеческие темы, Таня запиралась несерьезностью уклончивого флирта в откровениях симпатий чувств, о которых, не стесняясь, с искренней бесхитростностью «Идиота», я бескорыстно распекался, выставив на обозрение, усмешку вызывая недоверия с растерянностью лестной изумленья. Тело отдавая полностью в безудержную власть взаимности,
Татьяна сдержанной словесной паузой,
устранялась от терзанья красноречия…
Картина чувств законченным показом
запечатлела б красок долголетие…

   Задушевная застольная, насытившись, постельный предпочла режим. Благостный настрой гостеприимной «нямочки», готовой к трепетному диалогу с «Энергоемким возбудителем», до удивления Татьяну возмущал.
   – Почему моя телесность подчиняется тебе?
   – Это потому, что заждалась…
   В своем ухоженном великолепии, она, действительно, декоративной пестроты внимания и терпеливой обожательности знаков нежности уж заждалась…
   Мартовский, беспрецедентный страстный секс, минуя фазу летнюю, осенним плодоносным смакованием, раскрыл расслабленность волнообразного прелюбодействия… где наши пики сладострастия совпали воедино эмоциональным взрывом – это чудо.
Транжиря неуемное богатство,
преподнесенное природой мудрой,
отдались ощущениями в рабство
наследия – завета Камасутры…

   – Теперь и умереть – завидно, – обнимая Таню, прошептал я отрешенно.
   – Ты что? Не говори так никогда.
   Интонаций голоса ее коснулась скрытая тревога.
– …в раю душа пригрелась поднебесья,
пофилософствовав картинно
сжила все суетное мракобесия…

   Удовлетворение Татьяны окунулось в сон, мое в бессоннице, порожней плутало ожиданием. С закрытыми глазами наблюдал, как нескончаемо, в сознании, кричащим клипом несется цепь бессвязных впечатлений. Находясь в одной постели с Таней, я погружался в состояние трансфертной подчиненности со скрытой, непонятной энергетикой томительного возбуждения проекцией, направленною на нее, и неустанным напряжением, державшим, как на взводе «стартового» пистолета. Будто чья-то воля, оперевшись на меня, недополученное Таней в прежней жизни наверстать стремится. В беспомощной растерянности, я не знал, печалиться иль радоваться этой силовой обязанности похотливою направленностью и отливом новизны дразнящей, поглощающей, изматывающей безоговорочной распущенностью…
   Утра я дождался первым, не позволив сотовому телефонному будиле застать врасплох расцветшего ретивой статью «Полуночника». Взяв руку Тани, я вручил обещанный и ожидавший пробуждения владычицы, наполненный фаллической энергией «Росточек», подхвативший «нямочку» в сплетении любовном рук и губ, вознесший наслажденьем маленького «лягушонка» в восторженные небеса…
   Традиционное прощание.
   Татьяна вынужденно отправлялась на работу; мой путь лежал к заслуженному накоплению сил. Улыбка притаившейся печали провожала мой открытый взгляд, пытавшийся найти на свежести лица прикосновение угрюмой тени утомления от массы запасенной удовольствия, с такой охотой поглощенной…
Глоток благоуханья воздыхателя
румянцем свежести укрыл чело;
энергии, почувствовав объятия,
омоложенье стати снизошло…

   Извинением смущенное за раннее отбытие: «Спасибо», – услышал я в ответ на лаконично-сдержанный прощальный поцелуй. Сияющие лучезарностью глаза и буйственный налет мурашек подтвердили искреннюю благодарность.
   «До субботы, – сказал и удивился наглости заботы, обозначившейся тусклой нерешительностью, ожидающей согласия… Но, преодолев ее, добавил, – буду ждать. Удачи…»
   Происходящее (после знакомства с Таней) не вписывалось в рамки понимания осознаваемых реалий, преимущественным правом подминавших неподвластной обреченностью сопротивление поступкам безрассудности. И что же нового? Да ничего. Схема, до банальности, стара и неизменностью – верна привычкам мира.
Предметная задача: глаз, взглянув, сказал: «Ага» —
спектакль новизны переживаний
с бравадою сольется для единого рывка
любви ассоциативных смакований…

   Случайное знакомство… Она гротеском отражает представления твои о красоте; особенно себя ведет, имеет «нестандартный» образ мыслей и вдохновенным стимулом, раскрепощая, будоражит созидательную мощь фантазий; угождая ей, теряешь независимость, придатком становясь у генератора эмоций…
   Ты поражен любовью взгляда первого? Стоит ли, в который раз, вопросом задаваться – убеждаясь: вот она, в свои права законные вступила, ускоряясь чувств сумбуром в жизненных процессах…
   Образ Тани прелестями завлекал, и, возбуждая мысли нетерпения, преследовал – бред юнца, впервые таинство познавшего интима.
   Изнуряющей альтернативой необходимо разрядиться и отвлечь изнеможенное воображение… Подарок?
   Распорядок календарный жизни временем ближайшим значимости дат застольных – не припас, и все же захотелось похотливую неадекватность сублимировать в восторга материально-ценностный приход, Татьяну зацепив игрою: «Отношение к подаркам». Желание вручить вещицу вызывающую символическим значением воспоминаний трогательный зуд о наших встречах, – закрутило помыслов шматок…
   Обзорную открытость тела Таня украшала скромностью, как в наслоениях косметики, так и драпировкой самоутверждающего благосостоятельного блеска драгоценной атрибутикой. Кроме кольца (на самом умном пальце) подчеркивая стройность, шею обвивала цепочка – тонюсенькая, золотая, с подвеской в виде дырявого бочонка, со стекляшными глазницами, и не броский, на руке, браслетик. Миниатюрный завиточек ушек покусывали простенькие клипсы. Рациональная немногословность стиля сказывалась и на этом; и вторгаться в область ювелирки было рановато. Подношением дорогостоящим шикуя – требовало и в дальнейшем взятую обременительную планку не снижать.
   Бриллиант преподнести, а следом – плюшевого зайца…
   Наверняка, неудовольствия воспрянут мысли ревностью угроз: «Мужицкое отродье – жмоты. А предназначенные мне щедроты, направились в иное устьице, и на другой повисли».
   Нас объединяла: танцевальная риторика, обласканная радугой постельных впечатлений; деяния красноречивой виртуозности похожего порядка, совмещенные пассажами чувственности и желания. Как выразить их в осязательную форму дарственного подношения?
   Я топтал подмостки магазинов в поисках упрятанной идеи, «Поле Чудес» разыгрывая сам с собой, пока не натолкнулся на экзотику восточно-безделушных регалий-украшений – кладезь удивления фантазий для улыбки неленивого затейника…
Наполнив счастья излучением глаза,
в душе открыть желаний дверцу,
вселяя восхищенье – разомкнуть уста,
сюрпризом прикоснувшись к сердцу…

   «Он» ожидал субботней презентации с не меньшим нетерпением, чем имидж, подряжаясь на дебютное свидание. Церемония навязчиво твердила об интимной обстановке, сговором не закрепив желание. Роль экспромтной группировки сохла нетерпением признания…
   Таня привезла удачу: без одноименной, подсадной, пожаловав нагрузки. А значит, исключался принудительный процесс переговоров о ее возврате к месту дислокации.
   Зал обнял нас многозначительной таинственностью полумрака. Мы танцевали… Изредка ловил я на себе взгляд, вопрошавший, – «Что ты на этот раз придумал?» – атмосфера зала выдавала, отражаясь на моем лице.
   – В воскресенье, прошлое, уж очень тяжко мне работалось.
   – Ты увезла с собой натруженное возбуждение?
   – Цветочек утренний стоял перед глазами.
   – «Цветку» природою положено стоять, но не пред взором на работе. Ему в нефритовом чувствительности гроте, стеснительность интима ростом ублажать.
   – Его росточек… глубине… покоя не давал…
   – А мне запомнилось счастливое лицо, ведущее переговоры с тезкой…
   Не вздумай повторить его, а то засомневаюсь в их успешном завершении, необоснованными уговорами самой себя.
   В знак благодарности мной приготовлен для тебя подарок.
   За руку вывел я Татьяну в разноцветье золотисто-радостное буйного осеннего дыхания природы.
   Из кармана бережно извлек пакетик, ярко-красный, с золотом, на тоненьких витых тесемочках: «Угадай, что там?»
   Игра в угадывание с самолюбивостью не получилась: сорвалось оно и закружилось в экзотическом пчелином танце около цветка, пахучестью нектара сладости зовущего к себе. Нетерпеливость в чувствах поз, руках, глазах – такою откровенною порывистостью Таня выражалась лишь в постели.
   – Отгадывать не хочешь… Хорошо, приближу я разгадку, – и достал из красного, переливающийся лоском черный бархатный мешочек, раздразнив Татьяну пуще …
Эмоций – брачная попойка.
А под венец мы не хотим?
Врученье состоится, только
призвав в свидетели – интим!

   «Благодушно» предоставив залу завлекать других таинственностью, мы, нетерпением загадочным, заполнили пустующих гостиничных хором знакомый интерьер.
   Впервые удостоился я чести красоты разоблачать покровы, сам с интересом наблюдая, как возбужденная трясучка торопливостью рукам мешала отвоевывать одежды у смеющейся фигуристой бесстыдности. Но победив, я уложил роскошный, обнаженный стан на игровое ложе и, по бархатистому ландшафту, пляшущими кончиками пальцев стал медленно, кругами выводить терпения узор, при этом руки баловали осязанием, выискивая вдалеке от приложения другой различность достопримечательностей. Примеряясь к мягкости «Когтистостью пантеры», «отзеркаливая», по обеспокоенности тела, кончики ногтей движением охотника сквозь дебри пробирались нервных джунглей. Шумя листвою восхищения, «Капли свежести дождя с сырого дерева» игольчатыми точечками падали на чувственную раскаленность кожи. Парочка, «змеиная», замысловатыми зигзагами обводы лучезарности жеманного узора, щекотанием ластящихся чешуек, ленточкой оглаживала нежности…
   Рукотворный эротический массаж с жадной визуальной, проникающей поддержкой встретил затаенную улыбку, но оценкою войдя во вкус и выражая удовлетворение всем телом, Таня отдала раздолье «персика» лучистым страстным проискам «ухватов».
Раскроются желанием объятья,
непокоренные падут вершины,
насытятся роскошные долины
в счастливом сне телесного распятья…

   Переворачиваясь, то вставая на колени, Таня ожидала вольности распутного прикосновения, и вздрагивала трепетно от неожиданного места пиццикато. К массажу подключились губы, намечая сладостную цель: раздольною прогулкой по изнанке бедер, вышли к плодоносной «розочке». Раскрывшаяся, алая, своими лепестками плакала она слезами оголившегося возбуждения:
Услугу вечного вина
испить глоточком разрешения.
Сладчайшим поцелуем, допьяна,
остановив мечты мгновение…

   Настало время для вручения подарка, леденцом пригревшись у меня во рту, он участи завидной, ожидал. Раздвинув складочки растроганной «предательницы» и нащупав «сокровенного гостеприимства» лаз, язык легонько пропихнул в него сюрпризного избранника.
Он проскользнул в распахнутую пасти
наслаждения плоть,
что наделил восторгом жизни власти,
открестясь, Господь.

   Поцелуем Тане в губы я выдохнул вопрос, интимный: «Центром мироздания ты чувствуешь подарок? Он внутри тебя».
   Таня сжала бедер створ, прислушавшись по внутренней экстазной связи к импульсному шепоту презентного вложения…
   – Теплое, твердое и шевелится.
   – Прильнув к душевному началу, он зашевелился?..
   Не может быть?! Дай глянуть. – И снова к яшмовому расслоению «девчонки» оплодотворенной я прильнул губами и объял ее глотками нежности, усладой доведя до пламени неистовства.
   Несдержанности буйство прилегавших форм зажало мой мыслительно-обзорный аппарат в тиски, да с безысходностью, так, что, украшавшие лицо открытостью надменной, вопиющие глаза наружу попросились с мест насиженных, чему я воспрепятствовал, захлопнув выход веками.
   По мостику телесному, воздвигнутому в сказочную неизвестность, перенеслась Татьяна страстностью в загадочную область счастья, под названием – оргазм. Припав губами к облюбованному удовлетворения источнику, я дожидался выплеска экстазного.
И в таинстве улетного забвения,
в фривольных муках сладострастного греха
явился плод блудливого творения —
смешок фантазии – художника мазка.
Губами подхватил я долгожданного,
приникнув к жизненным вратам,
детеныша сюрпризно-лучезарного —
поднес к Татьяниным устам…
Увлекшись дарственной разгадкой
таинственного восклицания,
улыбкой искреннею, сладкой,
губам воздал глоток мечтания.

   Вручение произошло!
   Отпрянув, Таня руку приложила к створке губ и предъявила обозрению горячее свидетельство пронесшегося ураганного экстаза. Красуясь на ладошке, перекатывалось черное нефритовое, в точь размерчиком с перепелиное, яйцо, переливавшееся и сияющее цветовым парадом золотящихся вкраплений. Не в силах взгляда оторвать от гипнотического блеска, им любуясь, в изумлении, второй рукой она ощупывала место отторжения природного шедевра. О, если б удивлением оцепеневшую фигурку лицезрел Роден, то изваял бы на века…
   Яичко Таня в кулачке зажала, как достояние искусства органического синтеза, и мне не суждено его увидеть впредь…
   – Предлагаю окунуть глаза в манящий кобальт синевы пространства водного, – сказал я Тане одаренной.
   Мой ненасытностью блуждавший взгляд, вторжением Татьяну одевал – бесспорно, облачения процесс намного шел быстрее, чем у распоясавшихся дланей обнажать ее.
   – Рук прикосновение твоих впечатляет на раздетом теле…
   – Не ощупывая нервы, раздевая? – комплимент пришелся «ладушкам» по вкусу, и в сторонке отсидеться, сдерживаясь от контакта с чувствительностью оголенной, не успевшей под одеждой скрыться, не смогли, – «захватчики».
   – Помнишь, как на танцах ты взяла под управление бесцеремонной жесткой сцепкой возбуждение мое?
   – Понравилось? Только это не проделывай сейчас со мной, иначе руки не дадут глазам пощупать море…
   Пустынный пляж в лучах закатной розовости солнца; всхлипы сонного прибоя с хрустом под ногами вечности песчаной, и рук сплетение взаимное – воспоминаний навивали грусть.
   – Расскажи мне, что-нибудь. Я чувствую, ты накопил богатство жизненного опыта, – шепнула Таня.
   – Богатство опыта ты ощутила телом?
   – И не только…
   Была ли это провокация расчета или Таня продолжала мыслей чтение, сопровождавшим неотступно прошлое, гулявшее со мной по взморью?.. Призыв я, по-простецки, подхватил…
По судьбе в воспоминаниях пройтись печалью,
листая многотомность горестей минувших лет,
верности любовных чувств, закрученных спиралью,
поочередно украшавших жизни постамент…

   Видишь эти выступы фундамента на берегу? Когда-то здесь располагался комплекс отдыха с прокатом пляжных принадлежностей. Бушующее временами море и неудержимый времени поток строением нещадно распорядились, лишь зарубки в памяти о платонической любви оставив… Алла.
   Стройная брюнетка, лет на … старше, с проницательной задумчивостью карих глаз, сидела за соседним столиком кафе. «Нет у Вас пятикопеечной монеты? Музыку хочу поставить», – зацепила подстрекательством к общению она…
   Для поднятия культуры в общепита, повсеместно, устанавливались автоматы музыкальные, крутившие пластинки с утвержденным, «свыше» списочным репертуаром.
Незнакомке повезло:
Она озвучила кофейный интерьер.
Радушная подсказка случая:
казною дернуть за чувствительности нерв,
умом играя полнозвучия…

   Помню… Утесовская – «Сердце, тебе не хочется покоя…», в исполнении певички зарубежной… Широкая натура, щедрости беспечностью, подсев за столик к даме, два коктейля винных поднесла, не соразмерив стоимость с разгулом аппетита побуждений.
Изощряясь, и гламурностью ума,
выворачивая мысли наизнанку,
возводил фантасмагорий терема
исключительности, выпятив осанку…

   Разговоры о духовном, с легким головокружением от инициативности бравадного поступка и коктейля – разом прервала незвано подошедшая подруга, лишившая меня бесцеремонно собеседницы…
   Счет увидев за хмельное подношение и посчитав наличность скудную, я понял: расплатиться мне сегодня не удастся. Официантка сердобольная, под честностью обещанное слово и часов наручных добродетельный залог, все ж соизволила мне с нею распрощаться…
   На следующий день, я посетил кафе и рассчитался с долгом. А передо мной предстал все тот же интерьер и карих глаз задумчивая глубина – причина обаятельная мотовства – со вкусом кофе, пачкой сигарет и на ребро поставленной монеткой на столе.
   Назначать свидание необходимости не возникало: каждый день в одно и то же время, с пятаком, входя в кафе, я заводил знакомую мелодию на автомате, которую за столиком ждала загадочная Алла. Общение флиртующих симпатий длилась часа полтора, затем с друзьями Алла уходила в ресторан, располагавшийся напротив. Амбициозностью вторгаться в праздность ресторанной жизни, с ресурсными возможностями бедного студента – грозило крахом остальным статьям его бюджета. Я шел на пляж и впитывал в себя накопленную за день морем теплоту и, одухотворенный, уезжал домой. Мои попытки сблизиться с ней в отношениях, таинственной надменною улыбкой отвергались; а фраза: «Муж меня всецело удовлетворяет», – приговором обрекала…
   Встречи продолжались больше месяца. Без карих глаз, смотрящих в зачарованную синь лавандную моих, и всхлипов вкрадчивого смеха обходиться я уже не мог, настолько Алла, сдержанностью обаяния монашки недоступной, в душу мне запала.
   Интуиция, с ее неоспоримой вездесущностью, подсказывала:
Случай притаившийся развязкой
победит терпение оцепенелого застоя,
тропки неожиданной подсказкой —
в пропасть сбросит застоялость равновесия покоя…

   В один из дней, стремление на взморье побыстрей уехать – привело к ошибке: с расписанием не сверившись, я оказался в поезде, решившим прогулять меня по незнакомому маршруту. Безрассудное упрямство юноши толкнуло на отчаянный поступок – я спрыгнул с поезда. Спортивная закалка помогла без травм серьезных обойтись. С ушибленным коленом, чуть прихрамывая, я не опоздал.
   Искрящаяся радость карих глаз ждала меня, но, выведав причину хромоты самоуверенной, лик Аллы украшением улыбчивым, в тот вечер, более не озарялся. Беспрецедентный шаг – откликнуться ее заставил чувством, дружеские отношения переоценив…
   Вечером она не променяла общество мое на ресторанную компанию. Мы засиделись допоздна в уединении уютного междусобойчика, а напоследок Алла попросила проводить ее. Вот тогда передо мной предстало раскладушечно-матрасное убежище пляжно-сервисных услуг, где Алла комнату снимала, отдыхая на курорте.
   Безмолвие усыпанного блеском звезд нескончаемого мрака, нарушаемого беспрестанным гомоном и плеском волн, несущих на песчаный берег, с морского горизонта, свежесть… К природным проявлениям – контрастом – знойные объятья Аллы. Таких горячих поцелуев нежности, струящихся с губ ослепляющего воплощения желанной красоты, не приходилось мне еще испробовать. Растревоженная полюбовными позывами, непокорностью характера, напоминающая о себе эрекция рвалась упругостью наружу, привлекая ласковость сидевшей на моих коленях Аллы.
Дерзостью явив из заточения похотливую неугомонность;
пылкими устами выражая прямодушность,
с радостью пленения обволакивая явь страстями —
творчества языкового вдохновения, властью
царственного вожделения – спеси усмирила непокорность.

   Тому растроганному эротическому «изречению» «Он» верность до сих пор хранил.
   Благодарствуя за несказанность дышащего новизною утешительного подношения, я сблагородничал и искусительницу на руках вознес, как символ одухотворенных побуждений; но поврежденному колену чужд высокопарный распорядок романтичного полета, и вместе с воспарившим идеалом, я упал на мягкое песочное береговое покрывало.
   – Теперь ты видишь, – с грустью прошептала Алла, – тяжелая я ноша для тебя…
   Мы расстались. Я отправился, хромая, на вокзал… где встретил утренний рассвет и оклик первой электрички…
Взгрустнув, смахнул слой иллюзорной пыли,
навязчивой припудренности пустоцвет,
глаза, что интуиции затмили —
растроганностью доверительных бесед.

   В следующий раз я посетил в кафе спустя недели три. Столик наш – приветливый свидетель выпитого кофе откровений – пустовал.
   Пробыв там больше часа, я собирался, памятный уют кофейного «сентиментального пристанища», приветливый, покинуть
А на прощание призывным кличем огласил
привычность мелодичного послания…
Кивни же реверансом в сторону растраты сил,
упрямства поволоки обожания…

   «Сердце, тебе не хочется покоя…».
   Впервые в жизни к чуду прикоснулся: Алла – появилась. Воспринимая музыку, в растерянном оцепенении она оглядывала зал, – он пуст; Я стоял у барной стойки, за спиной ее.
   – «Сердце…» – остынь, меня не беспокоя…
   – Где ты провел ту ночь? – на голос обернувшись, задала она вопрос…
   Я не ответил. Из сумочки она достала небольшой пакетик; «Я, к сожалению, должна идти. Мы встретимся… Это – для тебя», – Алла протянула мне пакет и попрощалась поцелуем в мочку уха.
   Коробочка с прекрасной, дорогой, такой же, как и у нее, роскошной зажигалкой «Ronson», с гравировкою на ней: «Другу милому»!
   А ней записка с адресом и телефоном…
   Сколько времени прошло, а море и песок – все те же…
Да, трепетная зыбь воспоминаний
волнуется, накатывая грустью,
сердечной непогодой завываний,
бродящей одиноко в захолустье…

   Чувства? Какие чувства может вечность пробуждать…
   Возможность предоставив прикоснуться к неизведанной и взбалмошной причуде, под названьем: «Романтическая, робкая привязанность…», – Алла навсегда исчезла…
   – Сильный мальчик, – молчание нарушив, вымолвила Таня.
   – Нет, совсем не сильный.
Остался памятный осадок – незавершенки беспорядок,
ласковой тлетворности сомнений, колебаний сытых убеждений,
разъедающих основу непорочности покоев
ржавчиной, податливости в страсти волевых устоев…

   А в этом сил подпитку с радостью не черпают.
   – Главное – поступок. А почему ты приберег «цветочек» свой для Тани?
   – Об этом я когда-нибудь поведаю…
   Расставшись с Аллою, я подарил себе часы в награду за поступок, противоречащий угодливому, упрощенному желанию мной повелевать. Жизнь, своею мудростью открывшись, отвратила от порожней муки. Пляжной выходкою Алла, покорив мою доступность, сладостью взаимности не расплатилась. Она ошиблась, и за ошибку «покарать» меня решила адресной привязкою, чему я воспротивился инстинктом внутренней свободы.
Покусывают, то ласкают, снова, снова,
ушедших чувств – цепные псы.
Нащупывая пульс счастливого былого,
сжимают сердце мне наручные часы…

   В неведении я Таню оставил о печальной вехе, отмеряющей эпоху расставания; кто знает, как в дальнейшем сложатся судьба. А память бережно еще хранила два десятка, отвоеванных у жизни, приключений, о которых знала лишь одна душа… Диана.
   Нагулявшись, мы отправились в гостиницу. Праздник наступил и для меня, прелестной теплотою обнажившись.
В старании Татьяна:
Обворожительным распутством
отблагодарив за подношение,
утехи нежным опекунством
приумножила, но без плодоношения…

   Пластики интуитивная синхронность танца, переносясь в интимное касание, гармонизировала ощущения взаимности в желании и понимании достигнуть удовлетворения. Но в единстве побуждений притаилась и опасность:
Под слепящей красочностью чувственных оваций,
вдохновенным блеском отзвучав, премьерный трепет
в суетливой западне речистых аберраций
умалит судьбы сценарий – в пресыщенья лепет…

   Таня в сексе опиралась на стереотипный применением, испытанный подход налички арсенала средств, как в поз нагрузке, так и в лакомстве движения, не изменяя им, боясь остаться без благоухания итогового транса, в пустотелом разочаровании. Зуд ненасытности не выпускал Татьяну из объятий ослепления оргазмом, и только после третьего «улета» наступало время томного, дразнящего отвязною игривостью, непредсказуемого секса.
   – Как ты можешь? – вопрошала Таня, удивляясь всяческим оттяжкам чувственной слезности кончины «Мальчугана».
   – Наслаждение мое в тебе, и чем сильней эмоциональная волна, тем красочнее зазвучит успеха заключительный аккорд…
   У Тани понимание себя захлебывалось в сласти, счастья результата, и необходимо терпеливо ждать, когда откроет в ней: неизведанная обморочность алчного настоя томительности бесконечной смакования процесса…
   В преддверии ожидавшего Татьяну неминуемого, трудового будня отказать себе, еще разочек, прикоснуться «обонятельным соблазном» к распустившемуся по утру «Цветку», она была не в силах…
   Расстались мы, договорившись не препятствовать потоку нежности, прихода будущего ожидавшего. Татьяна уезжала с распростертою улыбкой, пресыщения и с черным бархатным мешочком – эксклюзива выделки искусства, наделенным чудотворным образом остросюжетной страсти…
   Я увозил – неудовлетворенность хищную стремления великодушного охотника за пропастью оргазмов, страстно вожделенной мною женщины. Тело возбужденное утихомирить не могло соперничества неучтивого эмоциональной и физической структуры плоти, раздираемой дележкой власти. Домой вернувшись и на пару часиков укладываясь отдохнуть, призрев мои попытки, даже вопреки бессонной ночи, расслабление найти пристанища, в среде бушующих навязанных флюидов, не могло. Не спадало напряжение и у энергичного «Дружка». Лишенный утренней разрядки, он сохранял в себе, укор – безукоризненную стойкость… только душ прохладный после «изнурительных» попыток совладать с неодобрительной торчковой несговорчивостью «Спутника», отток бравады вызывал.
   Что, кроме танцев, секса, заострило бы внимание Татьяны? Думая об этом, я пытался опереться на какой-то скромный речевой намек, но тишина в отличие от выброса эмоций, необузданности при взаимодействии телесном, со словами Таня расставалась очень скупо. Вопроcы откровенные, с попыткой оголить задел ее желаний, получали приглушенную загадочность улыбки. Мы жили атмосферой праздника, дарящего возможность отрешенно наслаждаться им, и лишенным мракобесия условностей надзора и закоснелости обязанностей быта. Но, как любой досужий праздник, длиться вечно он не мог, как и разгульные эмоции его переполнявшие…
   Тем словесного общения с Татьяной у меня хватило бы на жизнь, а вот интима ипостась нуждалась в инновациях поддержки, хлесткими сюрпризами подогревать амурный интерес к дальнейшим воздаяниям.
Обняв душою радость чувства,
теряя разум в опьянении,
в глубинах страстного безумства
не захлебнуться б в насыщении.

   Бесчисленное множество развернутых пособий и трактатов, философских измышлений, неувядающих повальным спросом дум, написано о сексе. Его позывов плоть, неугасающей законодательной душой и движущей основой устремлений в жизни и искусстве, – волнующая тема, не теряющая актуальность. Как беспредельна ширь познаний окружающего мира, также несоизмерима пышность внутренних душевных ощущений человека, со стремлением достигнуть совершенства в сексе, завлекающего темпераментной непредсказуемостью и загадочностью личностного разнообразия. По мере возмужания, расцветка восприятия его меняется, обогащаясь эстетической палитрой ассоциативных образов, не говоря уже о видимой неисчислимости партнерш и расточительной невиданности разнообразия, им уготовленного чувства. Спонтанный, наделенный юношеской безрассудностью желания: поболее и побыстрее, – секс в осенней возрастной риторике, лениво проникается глубиною чувственностью созерцания с неповторимой, всесторонней радостью услужливого обладания…
   В общем, я решил упрочить завлекательную базу сексуальной подготовки. Путешествуя по дебрям экзотических советов, уяснил, в какие джунгли плотоядной опытности угодил, и как далек от совершенства, если в этом увлекательном и изнурительном занятии оно бытует; не упоминая мудрости, собою знаменующей венчание с позором импотенции.
   «Ключ» мой, родовой, стал беспощадной опекунской хватки достоянием, и демонстрировал прижимисто-завидную напористость, и без позорности «осечек» увядания, замок заветной дверцы открывая наслаждения. Но, притираясь эксплуатацией к капризной скважине, он проявлял усталостные признаки морального износа пресыщения. Да и «замочек», каверзный, секретничал, артачась, степенями сложности фантазий неповиновения, мешавших гарантированно отпирать
Услугу механизма запуска:
слияния в клубок, либидного психоза,
спрессованного страстью натиска,
в пылу эякуляционного наркоза… (не выговорить сразу?)

   Неделя, проведенная в инертном отдалении, гостеприимством порождала чувство новизны, призывной, провоцируя острастку ощущений предстоящей близостью…
   Мы танцевали… Зал наполнялся одухотворенною радушностью «Дунайских волн». Татьяна, напускной загадочностью, затаилась…
   Вид делая, что этого не замечаю, я шутками подогревал ее желание открытой «скромности», запасом образности комплиментов растекаясь по заслугам «изваяния», в награду получившего экстазное яичко. Татьяна вспоминала оплодотворенное, подаркосодержащее лицо дарителя.
   – Я приготовила тебе сюрприз, – с учтивостью серьезной заявила Таня.
   – «Кружавчики»?
   – А ты их ждешь? – смешком ответила она.
– С боязнью прозевать, когда узлом вязать.
И, с верностью, шипов букет пахучий,
вручить, на недоступность глядя тучей…

   А для сюрпризности необходим интим?
   – Обойдемся. Он уже произошел…
   – Произошел? Так все-таки зевнул?..
Нельзя ли для развязных ощущений взора,
углубленного интимного повтора,
не лавируя в среде танцующих обзора?..
Ведь советами затопчут ласк раздора.

   – Пойдем, раз дорожишь, стесняясь не оттоптанною непорочностью сексимиджа.
   – Им? Да! И только для тебя; но больше, все ж, – тобой, предвидя секс разбой…
   Обоюдное стремление нас вынесло на улицу. Неожиданно и резко, будто оступившись, как подкошенная, Таня опрокинулась назад… С трудом, но удалось ее мне подхватить, смех приземления опередив.
   – Такой бесстыдно-экстремальной позы мы еще не пробовали! Это твой сюрприз?
   – Он там, – сказала Таня, показав зажатый кулачок. – Угадай, что это?..
   Но нетерпение попытку пересилило, меня вопросом в тупике словесном запереть. Не дожидаясь плясовой мольбы, она разжала пальцы…
   Я предполагал, что плодовитость завихрений необузданных ее фантазий – не беднее моих, хотя и более закрыта в проявлениях публичных, не бравируя словами; но увиденное, неожиданностью – поразило, тронув.
   – Вот, вылупился! – выпалила Таня, – с озорством наивного задора показного достижения.
   На ее ладошке, головасто скорчившись готовностью к прыжку, сидел нефритовый малюсенький, потешный лягушонок…
   Я пригубил ладошку «мамочки» и обаяшку-изваяние пригрел в бороздке «жизни» линии своей, любовью охватив его руки.
   – Ты не Леда?… Поздравляю! – мы уже семья! А он не одержим наследственностью мании полета?
   – Ты не Зевс… И шкурку не пытайся снять с него…
   – В ожидании чудес? Но чудеса же ты творишь.
   – Оно уже произошло!
Игра ума, фантазии с сарказмом,
раздев причудной добротой,
улыбкой, растворясь в прекрасном, —
обогатила красотой…

   И чтобы насладиться ею в полной мере – интим радушно нам объятия открыл.
   Восседая на почетном месте, молчаливый лягушачий «выродок», окрасом изумрудным отражая всполохи свечей, лояльно наблюдал дебют внедрения вновь обретенных базовых познаний в обнаженную, практически, действительность.
   Экстерьером – мощен и сутул, в речах – заносчиво немногословен, привычней – мимикою и на кулаках. Желание и разновидность женской особи значения не представляет, подходит все, что расстояние руки перекрывает. Лоб с точностью определим на ощупь: он ниже места, где вросла щетина. Подавляющий и основной рефлекс – хватательно-держательный. Не расстается, пропитавшись, с запахом дубленки…
   Под напором оголенного и измененного одномоментно имиджа Татьяна ошарашено обмякла. Однако, нехотя, интуитивно сориентировавшись, танцевальными изгибами податливости, предоставила себя экспериментам узурпаторскому хаму – «вепрю однорогому», напористо-угрюмому и подавлявшему с трудом в себе желание: окрестную «чащобу» огласить надсадно характерным звуковым подпевом: сопением и сладострастным хрюканьем…
   Вхождение в зловредный образ осложнялось несоответствием ни внутренним, ни внешним под, обозначившийся тип брутального кабанчика, описанного выше, но примеряя на себя шкурень упорного маньяка, я получил взамен болтанку впечатлений с сопряженной стороны, что представлялось доблестно заманчивым.
   Долго и ритмично…
   После испытательного разогрева на спине, Таня, доброй волею, была задействована ракурсом заявленному «Факту», встретившего – неприкрытость удовольствия «фасада заднего», и воспринявшего очарованием, нещадно-неминуемый звериный натиск иступленного инстинктом власти тупорылого животного.
   Явно, не справляясь с ролью – угождать «по стойки смирно», – мягкие, ластящиеся форменные половинки всячески противодействовали радостью общения в бесстрашном соприкосновении с остервенелостью зоологического типа. В первом акте торжества, стремительного тупостного искушения, Татьяна таяла в восторге… После второго излияния признательной голосовой отрадности подопытная попыталась прекратить животный прессинг – безуспешно. Когда же у нее случился третий выплеск… она взмолилась интонацией невинности фальцетом, на этот раз с желанием обратным: приостановить мытарством затянувшуюся вязку.
   – Там все живенько, ну, дай передохнуть. У тебя что, секса не было давно?
   – Дремучестью повадок стойкости решил покрасоваться перед лягушачьим отпрыском.
   – Теперь желаешь, чтоб я борова зачала?
   – Дракона…
   Не в силах более стоически держаться в позе исповедно-ритуальной, колено преклоненная Татьяна опустилась в раскоряченном бессилии, но вепренность неугомонная, удерживая под контролем ход секундной стрелки, продолжала властвовать, над самостийности лишившимся объектом добровольной сладостной агрессии.
   Когда в четвертый раз Татьяна содроганием оповестила о приходе неудержимо-стонообразуещего пика… для пущей схожести, самодовольно хрюкнув, бескопытный подражатель отделился от подвергшейся чащобным стилем испытуемой интимом «крохотули», и косматым рыльцем тыкаться стал в тело загнанной хозяйки. Обойдя владения и убедившись в их животрепещущей, непритупляемой чувствительности, для острастки зоной занялся – уступчивость которой не испытывала рук моих досужий интерес. Незатейливое рукоблудство, проверяющее стойкость у опорно-ходовой чувствительности, встретило истошность бесконтрольного отпора с выплеском эмоций, посоперничать решившим с пыткою оральным изысканием истоков в «нямочки» владениях. Методы, практиковавшиеся на других частях доступности, – укусы, поцелуи по наглядности воздействия разнились от ручной работы на скоплении нервоза этой зоны также, как погонный хлыст – от перышка лебяжьего. Пытаясь скрыться от бесившего до невменяемости говорка манипуляций, Таня, принуждением, брыкалась и металась до тех пор, пока не придавила парною окружностью секрет чрезвычайной возбудимости своих ступней, мытарства прекратив, но оголила доступ к «сладостнице», чем не преминули, с наглостью, воспользоваться пальцы заскучавшие без осязания. Это спровоцировало Таню обратить внимание на «скромность Работяги», дожидавшегося благодарственного снисхождения. Пленив его руками, а владельца на лопатки опрокинув, трепетностью поклонения ретиво должное воздала…
   Такого лестного набора одобрительных эпитетов, отпущенных в его красотный адрес, мне от нее, пожалуй, не дождаться… Знакомство близкое ль с «кабанчика» задором, или с Аллой – мимолетное, заочное, толкнуло в беспредельной нежной обходительности выразить себя? В финале же, раскрыв объятия «сладчайшей», стиснув ноги, все ж заставила «Обласканного» и растроганного излияниями – сладостью проплакаться, склонить натруженную дикими экспериментами «головку».
Восторгом растворяя тело,
из ощущений сказочный, плетя узор,
все нервы оголились до предела,
сливаясь чувством в сладострастный хор…

   Фантастический оргазм…
   Увлекшись, в самоотречении, зоологическими типажами до прогулки мы не добрались; и вечер, расслабляя и дезорганизуя темнотою, плавно поглотила ночь…
   Таня доверительно спала, меня оставив под надзором сказочно-безропотного, очевидца земноводного…
   Сказочка – «Царевна лягушачья»?..
   А во всем ли Таня распрекрасная царевна? В сексе – несомненно. Ну, а в остальном? Лишенная дразнящей сексуальной шкурки, порадовать-то сможет чем? Заманчивою праздничною зрелищностью ностальгического танца? Жизнь – длительное изнуряющее упражнение; одной угодливою пляской взаимопонимания поз – не разживешься; секс – всего лишь плод прожорливой игры воображения, а настоящие межчеловеческие отношения – осмысленная уникальная реальность.
   Скептицизм обычный после насыщения…
   «Если я о чем-то, долго думаю, у меня боль головная начинается», – признательное откровение Татьяны. Не это ли причина молниеносности реакции, разящего простецким остроумием прорыва дерзостного речевого шквала? Прекрасная, не замутненная многообразием бессвязных впечатлений и зубрешкою белиберды образовательной системы, не изношенная многочтеньем – сообразительная память делает ее опасной проницательной и восприимчивой отзывчивостью собеседницей. Никакой двусмысленной корысти и надменности неискренних обходов, ввязываясь наобум в рискованные темы, с ней допускать нельзя. Таня не страдает въедливостью любопытства и не копается в подробностях ненужных «грязного белья»; интуиция и наблюдательность – вот верные ее помощники…
   На шевеление зевоты под соседним одеялом откликаясь, мой помощничек интимный любопытством среагировал, угодливо приободряясь, – подсознания работа! Мы спали каждый под своим укрытием! Пришлось отвоевать себе пространство для маневра бодрости бессонными ночами, выслушав от Тани пару замечаний «лестных», вдовою обидою пропитанных.
Но чуткая нервозность, охраняющая сон,
с наматыванием на себя постельных неудобств,
от бесконечности кручения, и мыслей тон,
проекциями устилали отдыха помост…

   Да и неусыпная мужская возбудимость беспринципностью «родительского дара», заявлявшим о себе нуждою в нем красотной ауры, бодрым беспокойством габаритных пожеланий, спать не позволяла и не только мне. Характер поведения партнерского, в постели, принято считать моделью проходной взаимоотношений в жизни. Внебрачная действительность у нас происходила в мягком ложе секс даров – когда мы бодрствовали, а сновидений послеактовых потребность – разделяла нас, как и публичность маеты за стенами гостиницы, которая у каждого была своя. А если заговор бессонницы добавить, цербером следящей за спокойным сном «сожительницы», то образчик данный сосуществования устраивал лишь выспавшуюся половину.
   Руки Тани даже под опекой сна держать себя под одеялом не могли и в жажде, бессознательной, ощупывая окружение на стойкую взаимность, бороздили сном попутную окрестность. И не безуспешно: «интерес» манил любовной целеустремленностью, желавшей утро продуктивностью хотения зачать для плодотворной «нямочки».
   Крадучись, с закрытыми глазами, вспорхнула Таня на угодливый наследный «ключик», готовый отпереть экспрессию заветной дверцы гаммы цветовой оргазма, и, взяв его объятия угодницы, позволила глазам картинку зрительности ощутить…
   Неожиданно, оцепенев и пригвождено охнув, «лягушонок» шкурку сбросил, и нарядно окрылиться не успев, конечности дрожащие раскинул, обречено плюхнувшись на подлежащий торс.
   «Не хочу так быстро. Что ты там нажал?» – плаксиво простонала Таня… Какие припасла она еще сюрпризы на удивление самой себя?
   Настала очередь моя, фантазией перемещаясь, по ее дворцовому атласному великолепию найти «запоры» новых ощущений…
   «Коронная» позиция, познанием поз этикета, предъявляла раздвоение «фасада заднего» наглядность испытателю, заканчивая церемонию терзаний утреннего пробуждения. Работа на «фасаде», для привыкшего с утра поститься «Труженика» неугомонного, была предельным испытанием, настолько соблазнительно-чарующе-нескромным представлялся вид архитектуры. Гротескно приноравливаясь хваткостью, в противоход стараниям партнера, Таня стоном правила моей рукой, лежавшей на лобковой шерстке и, кончиками пальцев забавлявшихся укромной «кнопкой» пуска механизма окрыления.… Несколько движений в бархатистом напряженном «своде», и подшефная спина изгибом поднялась и резко провалилась: рук растерянною дрожью попытавшись, воздух ухватить… Птичка – упорхнула. И я вознесся вместе с ней, низвергнув лаву из вулкана наслаждений…
   Машина тормознула возле станции…
   Прощаясь, отдалялись мы нежнейшей преданностью взгляда, страстью рук и поцелуев. Я увозил желание пресыщенное и обласканное благодарною признательностью страстной и далекой женщины, удобной недоступной толстокожестью, похожей на нефритовое земноводное, пригретое душой. Татьяна, как мне показалось, покидала близость с затаенной грустью расставания…
Полыхая в нежном обаянии, сердце,
словно чуткий дирижер
жаждой отзываясь на прощание,
в будущее устремляет взор…

   Ожидание субботнего свидания, навязчивым мечтательным пристрастием, вписалось в планы повседневной жизни; испытаний завистью не омраченная – сказка продолжалась. Свободные, не связанные долговыми обязательствами, мы наслаждались праздником беспечной жизни, отвечавшим широте взаимных блудных помыслов.
   Танцевальная разминка стала имиджевым инструментом – предваряющим прелюдию игры дальнейшей, в обстановке камерной влечений. Зал, наполненный мельканием суждений, завлекал, как многоликая витрина, где, не стесняясь, выставляли показухой отношения. Мне было все равно, о чем судачат, прыская бесплодной завистью, поглядывая вслед, завсегдатаи вечеринок скороспелой дружбы. Таня, свыкшаяся с беспорядком вольностей, навязанных брожением экстазной зыби, гулявшей под ее одеждой, и заслугами моими по ее ласкательному усмирению, вела себя достаточно раскованно.
   С барской фамильярностью, очерчивая круг своих владений, Таня, снизойдя, представила меня подругам. Подчеркивая холодностью безразличие к знакомству, взамен мне возвратился озадачивший, приблудный, не формальный интерес. Однако та лоснящаяся беспринципностью свобода, при наличии контрацептивов под рукой, стоящих подпаркетно на охране танцевальных нравов, из русла общей озабоченности одиночеством не выбивалась.
   Сложившиеся впечатление о двуликом отношении подруг ко мне, осмеянное вскользь, у Тани вызвало нервозную задумчивость, и доверительный контакт на танцах с ними прекратился.
   Желание собой украсить интерьер общения живого, в центре находясь внимания – наклонность, неотъемлемая у «близняшек», продолжала благодушием присутствовать; но отлучек на беседу – по «душам», с мужским расположением, под моим надзорным оком, показательным нравоучением, – Татьяна впредь себе не дозволяла. А если с кем-то и вступала в разговор «за жизнь», то опираясь разрешением на ласковость моей руку.
   Возникали нагловатые попытки, позаимствовав Татьяну, подменив ей танцевального партнера. Пару раз понаблюдав за шармом залихватским, с которым Таня отдается танцу, и на возбужденную охотливость ведущей стороны, уступчивые опыты ревнивца прекратить пришлось. И ни один мужчина, с той поры, в моем присутствии, не удостаивался чести обольщаться ею…
На удивление сумятицы прогнозов,
погода теплотой, под это время года,
обняв прогулкой красоты, звала угодой,
палитрой сочной буйства осени курьезов.

   Расслабляя память, я рассказывал о поражающей ее забывчивости, подвергаясь, одновременно, уклону опекунской дрессировки: в любой момент Татьяну настигала блажь «падучей», проверяющей безжалостно реакцию оберегающей заботы окружения. Держать опеку в изнуряющем надсаде – своеволия забава, страстности страхуемой, распространявшаяся темпераментом не только на постель.
   Мысль о том, как отучить капризную потребность от замашек цирковых – меня на прочность проверять – пришла, разглядывая профиль тем прогулочных бесед. К Татьяне повернулся я лицом, возможность предоставив глазу, третьему, прокладывать дорогу. Пустые улицы курорта и песчаная равнина пляжа позволяли двигаться мне вспять, вручив Татьяне функцию «впередсмотрящего» и охраняющего ока безопасности… Расчетливо ронять себя в мои объятья после этого – Татьяна продолжала, только ощутив комфорт постели…
   Радуя участников безоблачностью отношений, действо – продолжалось, и сегодня танцы ждали нас…
   Таня прикатила на призывность встречи в длинном кожаном плаще. Вид ошеломляющий, открывшийся услугой гардеробной, перечеркнул наметки планов предстоящей вечеринки, предложив сыграть роль пылкого и нежного юнца.
   То, как Таня одевалась, – сюжет отдельного повествования. Щепетильный безупречный вкус, на генном уровне привитый, бодрость стиля в выборе цветастости фасона; хорошо подогнанная по фигуре праздничность одежды, взглядом завладев, вводили откликом в смущение его наглядной откровенности мимических желаний…
   С бархатным отливом, платье черное, с коротким рукавом, открытой спинкой, декольтированное до пупка… и с вызывающей длинной к показу предъявляло к композиции: опорной формы притягательность ажура черной стройности – безумство кружевных чулок, на шпильках лаковых. А как она благоухала –
Осеннего угара аромат цветочный,
кружащий голову, распутно от бессилия:
желанием, его приблизив, – слиться очно,
вкусив разнузданную пряность изобилия…

   От увиденного, потрясающего антуража, юноша растаял, млея. Соблазнительность фигурки Тани, ставшая «повесткой дня», влечение накопленное за неделю тормоша, настойчивостью требовало слово предоставить. Образ (страстностью обуреваемого юноши), угодный мне по духу чувств, терзал жестоким искушением, подбадривая низменных позывов громадье. А мнительность, обязанная их усердно подавить, посмеиваясь отошла в сторонку.
Не жди у время оправданий
мечтой утешившись, беспечно —
неудержимостью желаний
остаться в юности навечно…

   Трогательность романтической влюбленности: когда прикосновение любое – сердца замиранием врезается навечно в душу откровением и с угрожающей реакцией порока, в нижней части тела; с нехваткой слов, от угловатого смущения, с желанием неописуемым сомнения тревог, запутавшихся в бесконечности неразрешимых тем, и, наконец, – слепой и скоротечный, долгожданный первый секс…
   Мы танцевали. Зал застыл от провокации наглядной, в помыслах восторга нагловатость затаив, нетерпеливо выжидая…
   Никаких объятий – подавляющая завороженная отстраненность, робостная скованность движений и потупленность застенчивого взора. Всполохи, короткие, без концентрации острастки взгляда, на округлых прелестях фасона соблазнительной партнерши…
   Разительная перемена в поведении, разыгранная мною, не могла не зацепить недоумением активность расторможенности, завлекательной, Татьяны; а окаменелость нерешительности вызывала у нее обратные позывы. Разрывая «пионерскую» дистанцию, она буквально повисала на «невинности» открытостью кокетливых посулов, оповещая о своих желаниях. Устроенною пыткой я делился с окружением, посылы хищные перебирая окопавшихся на танцевальных рубежах, слюной завистливой захлебывавшихся, престарелых ловеласов, следящих неотрывно за движением резвящейся ажурной стройности, на шпильках. Таня, думая, что внешний вид ее сковал объятий шоком, погрустнев, спросила, – «Ты стесняешься меня?»
   Накрыть Татьяну водопадом комплиментов, затмив подобострастных взглядов суетливость, – равносильно было выходу из принятого на сегодня имиджа, но и пассивным истуканом отстраниться от соблазнительностью дышащего облика – грешно…
   – Я тебя хочу, – шепнул я ей, губами прикоснувшись к ушку.
   – И не приближаешься, боясь сорваться прямо здесь?..
   – Этого не позволяет платья твоего длина.
   – А я подумала – застенчивость.
   Скрыть истинный портрет завесой нерешительности мне не удалось.
   – Считаешь: я искоренил в себе застенчивость?..
   У меня она всеобщей скромностью запугана.
   Посрамлена добропорядочностью… поругана…
   Стыдиться показаться в обществе развенчанном…
   – И где ее ты прячешь? Что ей нужно, чтобы проявить себя?
Застенчивость с невинностью витали в снах,
раздором преграждая гордости дорогу,
а пробудившись – разругались в пух и прах,
постельной мнительности схоронив тревогу.

   Придерживая талию, страховкою уверенный, что шпильки могут оказаться слабенькой опорой равновесию от сказанного мной, шепнул: «Интим».
Таню основательно качнуло вихревым потоком смеха,
окрыленного разгула, счастья, жадного успеха…
не пощадив пристыжено «юнца» —
застенчивого прошлого гонца…

   Хотелось покраснеть, потупившись смущением, от наглости, дерзнувшей предложением, но не давал неусмиримый внутренний, соперничавший с наблюдаемым и заставлявший дергаться низину живота смех судорожный.
   – Я для тебя не тяжела, как ноша?
   – Предполагается ночевка, внекроватная, на станции?
   Смех разом оборвался. Язвительность роль робкого юнца оставила заслугам прошлого; но вот одним сюрпризом с Таней, возвращающим в волнительную юность, я готов был поделиться – в обстановке подобающей…
   Разгадать ход мыслей, зарождавшихся в блондинистой головке, мне не удавалось, даже направляя их. И то, что выходило в результате неожиданностью проявления сценарной смуты, удивляло восклицанием раскрытых широтою глаз и автора, и режиссера.
   Соединяя, танец нас разъединял. Я, предельно отдалившись, был предусмотрительно галантен. Ни полунамеком не касаясь антуражем интригующей тематики, не откровенничая тем, чьим откровением не распоряжался, в нижней части тела. С такою скрытностью незримых, скованных обледенением морали сил, кружащих в роли айсберга вблизи доступной роскоши порочности «Титаника», я никогда еще не танцевал, стараясь, правда, до поры, крушащим волеизъявлением не врезаться в купающийся в восхищении оплот заманчивого шика…
   

комментариев нет  

Отпишись
Ваш лимит — 2000 букв

Включите отображение картинок в браузере  →